Читать онлайн Пуля от Ван Гога бесплатно

Художественное оформление серии В. Щербакова

Иллюстрация на обложке И. Варавина

© Макеев А. В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Пуля от Ван Гога

Глава 1

На подобные письма Льву Гурову полагалось отвечать строгой рекомендацией обратиться с заявлением в полицию – ни больше ни меньше. Это не отмашка, не отписка, как нетрудно подумать. На самом деле за такой рекомендацией стоит здравый смысл. Наивный человек думает, будто решит любые наисложнейшие проблемы, просто обратившись к старшему оперуполномоченному уголовного розыска. Как же, такая солидная должность! Да еще и звание полковника в придачу! На самом же деле для решения проблем требуется запустить шестеренки огромного механизма, в котором участвуют сотни работников ОВД, и из этих сотен несколько десятков будут заниматься непосредственно жалобой заявителя. «Одинокий герой», хоть бы и полковник, не добудет решения на блюдечке.

И все же в письме упоминалось оружие. Оставлять без внимания этот факт нельзя: ружье, единожды стрелявшее, непременно выстрелит снова. Гуров повторно пробежал глазами по дисплею ноутбука, вникая в строчки имейла.

«Глубокоуважаемый Лев Иванович!

Вас беспокоит Олег Тимофеевич Святский, художник. Мне в руки попал револьвер, с которым может быть связано одно старое убийство. Он интересует многих людей, и, как мне кажется, его на днях пытались выкрасть. Я беспокоюсь за оружие и, признаться, за себя тоже, поэтому хотел бы встретиться с вами и услышать ваш совет. Чтобы я не таскал револьвер по городу, прошу вас зайти ко мне в галерею “Пост-Москва” (адрес прилагается), например, в ваш ближайший выходной.

Премного благодарен за внимание к моему письму и надеюсь, что вы отыщете время для встречи.

Примите мои заверения и проч.

Святский О. Т., куратор галереи “Пост-Москва”».

Подумать только, какая точность! Художник написал не «пистолет», а «револьвер». Большинство путает эти понятия. Факт, что автор письма сколько-то разбирается в оружии, заставил задуматься. Вряд ли этот текст является плодом фантазий больного или трусливого человека.

Лев Иванович ввел в поисковую строку браузера имя художника. Интернет подтвердил, что названное лицо существует, причем в верхней выдаче поиска оказался как раз сайт картинной галереи «Пост-Москва». Полковник перешел по ссылке, попав на персональную страничку художника.

Первым делом Гуров пристально рассмотрел фотографию. Густые седеющие усы, еще более седая бородка, неаккуратная, растущая сама по себе, без присмотра стилиста. Растущая залысина зрительно увеличивает размер лба, изрезанного глубокими морщинами. Брови изогнуты крутыми дугами, не слишком кустистые, но достаточно густые. Взгляд пронзительный, и в то же время в нем не читалось вызова или агрессии, наоборот, любопытство, словно человек разглядывает тебя в желании уловить каждое твое движение. Крупный нос, немного приплюснутый, крупные уши слегка топорщатся, но все в меру, не чересчур, какой-то баланс в его внешности, отчего в целом лицо приятное. Впалые щеки сильно старят, словно мужчине близится к семидесяти, хотя это не так.

Годом рождения указан 1968-й, дата – 15 октября, следовательно, сейчас художнику неполных пятьдесят семь лет.

Что еще пишут? Родом из Чебоксар. В 1990 году окончил Чебоксарское художественное училище, затем продолжил образование в Московском государственном академическом художественном институте имени В. И. Сурикова. Первая выставка состоялась в 1993 году. Наиболее известные живописные произведения входят в циклы «Городской портрет» и «Улицы Чебоксар». Написал пять книг по истории и теории живописи.

Коллеги по цеху характеризуют Святского как талантливого живописца-портретиста, известного искусствоведа, одного из ведущих российских специалистов по Ван Гогу. В штате галереи «Пост-Москва» Олег Тимофеевич числится куратором и старшим экспертом.

Название организации Гурову ничего не сообщало, поэтому он перешел на страничку «О нас», где обнаружил, что в галерее сосредоточена одна из крупнейших в стране коллекций постимпрессионистской живописи, главным образом сформированная шедеврами российских мастеров, хотя имеется и несколько работ зарубежных живописцев, включая классиков – Винсента Ван Гога, Поля Гогена и Поля Сезанна. Кроме того, последний месяц галерея реализует особый проект «Ван Гоген», сильно распиаренный в соцсетях, блогах и лентах новостных порталов. Проект представляет собой выставку работ Ван Гога и Гогена, одолженных на время питерским Эрмитажем и нашим, московским Пушкинским музеем. Такой концентрации шедевров постимпрессионизма под одной крышей столица еще не знала.

Площадка работает шесть дней в неделю, кроме вторника, поэтому Святский не ошибся: наилучшая дата для встречи – седьмое сентября, ближайшее воскресенье.

Но нет, прежде чем куда-то идти, Гуров намерен созвониться с художником. Как-никак сегодня только четверг, до воскресенья может произойти много чего плохого. Необходимо убедить Святского, что ему требуется обратиться в полицию, сдать оружие и ответить на вопросы, поделившись своими подозрениями и опасениями.

Лев Иванович вернулся на персональную страничку художника проверить контакты и, найдя номер телефона, потянулся за смартфоном. В трубке раздались гудки, затем послышался мужской голос.

– Олег Тимофеевич? Добрый вечер, я полковник Гуров. Предлагаю поговорить.

– Неожиданно, очень неожиданно… Простите, я не ответил на ваше приветствие. И вам добрый вечер.

– Вы сейчас в безопасности? Можете говорить свободно?

– Да-да, не пугайтесь! Видимо, я сгущаю краски. Просто столько событий и впечатлений за последнее время, что я переволновался и захотел немного подстраховаться.

– Вы дома?

– Да, я с сегодняшнего дня дома, в галерее покажусь только в воскресенье, чтобы встретиться с вами.

– Олег Тимофеевич, встречи не будет, – непреклонным тоном заявил полковник. – Завтра же утром вы пойдете в отделение полиции по вашему адресу и заявите о находке огнестрельного оружия. Револьвер брать с собой не стоит. Пусть лежит у вас дома. Вы же храните его дома?

– Нет, в сейфе на работе. Так надежнее.

– Отлично! Разумное решение. Тогда после дачи показаний проедете с сотрудниками органов на работу, откроете сейф и передадите им оружие, заполните необходимые акты. Уверяю, что проблем у вас не возникнет. Даже если револьвер попал к вам не совсем законно, в полиции учтут ваше добровольное сотрудничество. При необходимости я лично могу вступиться за вас.

– Оружие у меня вполне законно. Оно из музейной коллекции, я привез его в Москву для экспертизы, оформив все необходимые документы.

Гурова немного удивило, что револьвером из музейной коллекции ранее совершено убийство, однако полковник не стал заострять на этой детали внимание. В музеи попадают вещи с богатой историей, порой эта история довольно кровавая, хотя публика о том редко задумывается. Раз Святский – искусствовед, он, видимо, каким-то образом выяснил, что музейное оружие могло применяться при каком-нибудь нашумевшем похищении картины или другого предмета искусства. Но эти подробности не имеют ни малейшего значения в настоящий момент. Гораздо важнее обезопасить человека и сохранить улику.

– Мы договорились?

– Нет, нет и еще раз нет! – заартачился Святский. – Я никуда не пойду, пока не посоветуюсь с вами. Оружие, о котором идет речь, очень необычно, как необычно и преступление, вероятно, совершенное с его помощью.

– Вероятно? – переспросил Лев Иванович. Полковник недоумевал: то есть художник не знает наверняка, стреляли в кого-то из злосчастного револьвера или нет?

– Требуется экспертиза, чтобы узнать правду. Это во-первых.

– Что во-вторых? – Гуров старался скрыть недовольство.

Его неприятно поражала склонность людей вредить себе, портить свою жизнь, идти на неоправданный риск. Некоторые поступали так из бесшабашности, из удали, от недостатка осторожности. Другие же, вроде Святского, вредили себе из чрезмерной осторожности, совали голову в петлю из желания перестраховаться. И тем и другим следовало бы включить мозги и поразмыслить здраво, но нет!

– Во-вторых, я могу заблуждаться в своих подозрениях, – робко ответил Олег Тимофеевич. – Полагаю, мне известен человек, пытавшийся похитить револьвер, однако у меня нет прямых улик. Бросать тень на невиновного мне не хочется. Вдобавок этот человек играет важную роль в моей жизни, понимаете? Мне важен этот человек.

Весьма уклончиво, мотивы объяснены невнятно. Гурова это категорически не устраивало, но он решил не давить. Пускай художник изложит подозрения на допросе, а сейчас есть смысл разузнать больше о загадочном револьвере.

– При каких обстоятельствах у вас пытались похитить оружие и как вы узнали о попытке похищения?

– Расскажу по порядку…

Художник перевел дыхание и сообщил, как в прошлую пятницу, двадцать девятого августа, в ходе своего исторического исследования обнаружил, что в крохотном краеведческом музее поселка Елховка, под Калачом-на-Дону, хранится подозрительный экспонат, которым может оказаться револьвер системы Нагана, замешанный в давнем преступлении. Обрадованный открытием Святский договорился с директором Елховского музея о встрече и организовал поездку. Художник выехал из Москвы уже в понедельник, первого сентября, на место прибыл вечером следующего дня. Заночевал в домике директора, а на другой день осмотрел музей и оружие.

Догадка Святского подтвердилась, и он договорился с директором, что заберет револьвер на экспертизу. Таким образом, третьего сентября, в среду, Олег Тимофеевич поехал обратно в Москву с револьвером в багаже. Стоило Святскому покинуть купе и пойти за кипятком, как в его вещах кто-то покопался, оставив наличные деньги, смартфон, документы и запасную одежду нетронутыми. Очевидно, что неизвестный вор искал револьвер. Сосед ничего не видел, потому что в тот момент был в тамбуре, и Святский в его словах не сомневается. Купе пустовало, то есть туда мог пробраться кто угодно. Однако неизвестный не был «кем угодно», этот кто-то смог разведать о поездке Святского в Елховку и проследить за ним.

Олег Тимофеевич начал тревожиться, и Гуров его прекрасно понимал. Неудачливый вор знаком с художником, посвящен в его исследования, следит за перемещениями, даже сумел сесть на тот же поезд и выжидать, когда опустеет купе Святского. Есть повод для беспокойства.

– Я еще раз требую, чтобы вы не колеблясь обратились в полицию, и как можно скорее, – приказал Гуров. – Вы только что сами изложили мне, насколько серьезна ситуация с этим револьвером. Кстати, вы до сих пор не сказали, кто из него убит.

– Подробности при встрече. Заверяю вас, дело очень непростое. Это оружие представляет собой не только улику, но и предмет колоссальной исторической ценности. Причем когда я говорю о ценности, то подразумеваю не абстрактную значимость в глазах историков искусства. Нет, я говорю о цене, о конкретной сумме порядка трехсот тысяч евро.

«Ничего себе наган! В нем что, серебряные пули, а убитый был графом Дракулой?» – обомлел Гуров, не ожидавший такого поворота в беседе с необычным художником. Дело рисовалось все более запутанным, а мотивы все более сложными, поэтому полковник согласился потратить свой выходной.

– Ваша взяла, я приду в воскресенье, осмотрю вашу находку, и вы расскажете мне, чем так примечателен этот наган и кто может быть заинтересован в его похищении. Прошу вас придерживаться намеченного плана, то есть не показываться на работе до воскресенья. И вообще, лишний раз старайтесь не высовываться из дома, заказывайте доставку еды, ограничьте круг общения. Так как револьвер не у вас дома, я сомневаюсь, что кто-либо вломится к вам в квартиру, но, если случится попытка проникновения, немедленно звоните в полицию и оповестите консьержа. В вашем доме есть консьерж или охрана?

– У меня квартира в охраняемом комплексе, – подтвердил Святский, отчего Гуров почувствовал некоторое облегчение.

– Обязательно обращайтесь в полицию, если кто-то созвонится с вами и попытается уговорами или тем более угрозами выманить вас из дома. Завтра и послезавтра я буду звонить вам в это же время вечером, чтобы убедиться, что вы целы-здоровы. Вам ясно?

– Я вам чрезвычайно признателен! Большое спасибо за заботу.

Святский был скорее растроган, чем взволнован. Он оказался натурой на редкость беспечной, несмотря на интеллект, о наличии которого свидетельствовали не только записи на персональной страничке в интернете, но и личные впечатления от беседы с этим человеком. Рассудительность, логичность, навыки дедукции, богатый словарный запас. И вместе с тем феноменальные непоследовательность и упрямство в том, что касалось личной безопасности.

Каждое человеческое существо соткано из разительных противоречий, в беспрестанной борьбе которых рождается либо самосовершенствование, либо саморазрушение.

* * *

В воскресенье, седьмого сентября, Гуров явился в «Пост-Москву», как условлено, к открытию, то есть в десять утра. Святский поджидал визитера на посту охраны. Живая встреча дополнила образ. Мужчина был страшно худ, среднего роста, одет просто и практично, с отголосками стиля преппи: рубашка с ярко-синим клетчатым принтом, темно-синий клубный пиджак и хлопковые бермуды цвета темный беж. Одежда чистая, но поношенная и слегка замятая, что особенно заметно по рубашке с «жеваным» воротником, хотя явно побывавшей в стиральной машинке. Парадоксальная смесь чистоты и небрежности. Да, это определенно нечто иное, чем банальная неаккуратность: он по-своему аккуратен, любит чистую одежду, но невнимателен к внешнему виду. О том говорят хотя бы две незастегнутые верхние пуговицы.

– Благодарю, что согласились прийти. – Святский с жаром стиснул руку Гурова обеими своими, словно боялся выпустить полковника, как если бы тот мог передумать и убежать. – И благодарю за ваши вечерние звонки. Искренне признателен. Степан Васильевич, это ко мне… – Он обратился к дородному лысому мужчине в костюме охранника, который молча кивнул. Затем художник вновь повернулся к гостю. – Прошу заходить. Сейчас мне требуется ответить на важный звонок. Сказалось мое недельное отсутствие, сразу накопились дела. Требуется подтвердить директору одного музея наше согласие на временное экспонирование нескольких картин. Это займет максимум десять минут. Вы успеете прогуляться по галерее и хотя бы немного насладиться живописью. Вы у нас бывали раньше?

– Виноват, не доводилось. Ходил в Третьяковку, в Пушкинский.

– У нас сейчас экспонируется кое-что из Пушкинского, вы сразу же узнаете. Что ж, еще раз приношу извинения. Я побежал.

С этими словами Святский развернулся, стремительно пересек фойе и исчез из поля зрения.

– Прямо вход в главный зал, оттуда пройдете в тематические, – пробасил охранник, заставив Гурова вздрогнуть от неожиданности. – А вот эти боковые проходы ведут в туалет и раздевалку, но она до октября закрыта.

– Спасибо, – кивнул Лев Иванович и направился к главному залу.

Посетителей пока пришло немного, человек восемь в главном зале и еще несколько в дальних, на малых выставках, чье присутствие угадывалось по шагам и покашливанию. От глаз Гурова не скрылось, что одно из дальних помещений пустовало, поэтому он, заинтригованный, решительно шагнул туда. Поначалу Лев Иванович подумал, что публика правильно делает, не задерживаясь в этой комнатке. Уж очень скучные здесь работы. «Винсент Ван Гог. “Воспоминание о саде в Эттене”, год 1888-й, выставляется по соглашению с Государственным Эрмитажем, Санкт-Петербург», – лениво прочел полковник на интерактивном дисплее. Далее его взгляд перенесся на «Сирень», написанную, согласно справке на дисплее, тем же художником год спустя, в 1889-м. Вторая картина еще более диковинная. То ли натюрморт, то ли пейзаж, словом, какое-то странно воспринимаемое ограниченное пространство.

Гуров упрекнул себя в том, что не разбирается в живописи, что, однако, не отменило простого факта: оба полотна оставили его равнодушным. Зато приворожило следующее. Вот это точно пейзаж, обширный и просторный, прямо дух захватывает! От картины исходила огромная сила. «Красные виноградники в Арле», – прочел Лев Иванович, когда услышал позади себя цоканье каблучков.

– Я заметила, вас провел Святский? – Ударившая его в спину фраза прозвучала скорее вопросительно.

Полковник обернулся. Ему приветливо и чуть насмешливо улыбалась невысокая, хорошо сложенная женщина лет сорока. Очень привлекательная, во всей внешности сквозит аристократизм и утонченность. Выражение правильного овального лица горделивое, слегка снисходительное, причем улыбка тонких губ лишь усиливает эту снисходительность, добавляя глазам сверкающую хитринку. Производит впечатление человека, знающего себе цену. Небольшой носик, милый, без вздернутости. Тонкие брови бегут плавной волной, образуя легкий изгиб и с середины сужаясь в черточку.

Одета в строгий деловой костюм стиля офисной леди. Отложной английский воротник, широкий рукав, свободный силуэт. Брючки спускаются чуть выше щиколотки. Цвет серый, но женщина чувствует себя комфортно, не боится показаться серостью, напротив, костюм ей к лицу, гармонирует со светло-кофейными волосами, которые пострижены в многослойное каре до плеч. На шее играет бликами серебристый лариат; его подвески, выполненные в виде гроздьев с расцветкой под серый мрамор, застенчиво спускаются в неглубокий V-образный вырез на блузке. Сережки-гвоздики из желтого золота, по две в каждом ухе, едва заметны.

– Я здесь по приглашению Олега Тимофеевича, – ответил Гуров, догадавшись, что перед ним либо сотрудник галереи, либо приглашенный специалист, хорошо знакомый со Святским.

– И, конечно же, он направил вас к этой картине.

– Отнюдь, я сам ее нашел. А почему вы подумали на Олега Тимофеевича?

– О, это его любимое полотно. Олег говорит, что он целиком здесь, всеми эмоциями и мыслями. Знаете, что это? – Не дожидаясь ответа, леди приблизилась и сообщила: – «Красные виноградники в Арле». Написаны Винсентом Ван Гогом в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году в сельской долине Кро, это на юго-востоке Прованса. Сюда художник выезжал на этюды из Арля, где проживал в то время. Время высшего творческого подъема. Ван Гог тогда писал с невероятным упоением, создавал удивительно яркие вещи и непременно в сочных цветах. Посмотрите только на эти насыщенные виноградники, а это солнце, которое обжигает своей желтизной! Ван Гог обожал желтый цвет, и вот такая интенсивность выдает манеру арльского периода.

Она сделала шаг назад, как живописец перед мольбертом, оценивающий очередной мазок. Затем, коротким резким движением откинув голову, протянула Гурову узенькую кисть с тонкими, нежными пальцами.

– Ольга Дементьева, менеджер проектов.

– Лев Гуров, консультант по безопасности.

Гуров не торопился представляться и тем более не горел желанием выбалтывать чужие секреты. Вряд ли Святский распространялся о планах встретиться с сотрудником угрозыска. Холодные женские пальцы моментально покинули мужскую ладонь. Ольга поняла, что посетитель не готов раскрываться. Слегка склонив голову набок, она насмешливо протянула, почти пропела:

– Ого, нечасто слышу это имя! Что ж, Лев, не хочу мешать вам постигать живопись.

И, цокая каблучками, удалилась.

Весьма проницательная и наблюдательная особа, умеет читать людей, делать выводы. Каким-то образом проследила за встречей Святского и Гурова в фойе, хотя, кроме лысого охранника, там никого другого вроде не было. Затем протестировала таинственного посетителя и раскусила его ложь, которая вообще-то наполовину являлась правдой, так как художник на самом деле пригласил полковника для консультирования по вопросам безопасности.

Гуров удивленно смотрел вслед менеджеру Ольге, затем покачал головой и вернулся к картинам. Он вновь остался один, другие посетители не торопились проведать зал с «Красными виноградниками».

Время текло неспешно. Святский, обещавший завершить разговор за десять минут, не торопился. Полковник проверил часы, они показывали 10:18. Со вздохом Гуров продолжил созерцать пейзажи, но в этот момент по галерее прокатился оглушительный звук, который оперативник узнал моментально.

Впрочем, узнали и другие посетители.

– Выстрел! – раздался испуганный мужской возглас.

– Выстрел? Серьезно?

– Это террористы! Это захват заложников!

– Скорее бежать отсюда!

Крики, вопли, топот ног… Акустика галереи не позволяла понять, откуда донесся звук, поэтому Гуров побежал к максимальному скоплению людей, чтобы защитить их и по возможности усмирить разгоревшуюся панику. А люди стекались в фойе, к выходу.

– Стой! – зарокотал густой бас. – Ни с места!

Гуров в три прыжка пересек опустевший главный зал, чтобы увидеть, как дородный охранник, точно мячик, сверкая лысиной, выкатился из дверей вместе с толпой и устремился за каким-то мужчиной, разглядеть которого мешала вывеска на окне. Стрелявший? Видимо, так, иначе какой смысл его преследовать?

«Да что это за мерзкий звук?» – поморщился Гуров. Реденькая толпа, которую и толпой-то не назовешь, разве что с большой натяжкой, почти полностью покинула галерею, голоса стихли, и стал хорошо различим неприятный гул, сопровождаемый металлическим лязгом, словно где-то работал заедающий механизм.

Последней к выходу подбегала девушка лет двадцати с длинными русыми волосами, среди которых мелькали фиолетовые пряди. За пару шагов до дверей девушка резко затормозила и оглушительно взвизгнула, устремив взгляд куда-то под потолок. Гуров тоже посмотрел вверх и понял, что является источником неприятного гула. Заработал механизм охранной системы, и на дверь медленно спускалась толстая металлическая решетка. Такие же решетки с небольшой задержкой начали опускаться на окна. Сварено чисто, красиво, издали напоминает жалюзи, и только вблизи видно, насколько это прочная и надежная конструкция.

Скорость решеток не назовешь большой, Гуров легко бы смог проскочить под ними и припустить по улице вслед за охранником и подозреваемым. Но Льву Ивановичу хотелось остаться в галерее, чтобы отыскать место, где прозвучал выстрел, и осмотреть повреждения. Странно, однако, что девушка не рискнула юркнуть в проход. Надо полагать, суровый вид металлических перекладин, опускающихся с негромким, но грозным гудением, перепугал ее и она просто побоялась, что система безопасности ее покалечит.

Интересно, эта девушка здесь одна? Вряд ли, из дальних выставочных залов не все успели бы достичь дверей так быстро. И точно, приближается топот ног и шум голосов. Позади Гурова в фойе столпилось еще несколько человек: уже знакомая полковнику Ольга; плечистый мужчина с бородкой, больше смахивавшей на недельную щетину, молодой, лет тридцати; тучная дама в очках, походившая на школьную учительницу; кучерявый парень в худи; молодая женщина в синем платье.

Гул прекратился. Семеро человек остались взаперти.

* * *

Гуров еще раз мысленно похвалил себя за инстинктивно принятое решение остаться, поскольку теперь добавилось новое занятие – присматривать за посетителями, позаботиться о них до прибытия помощи.

– Не волнуйтесь, не случилось ничего страшного! – Он развернулся к девушке, застывшей с растопыренными руками и широко раскрытыми глазами. Говорил он достаточно громко, чтобы остальные тоже его слышали. – Скоро прибудет служба безопасности, они отопрут решетки, и мы сможем разойтись по домам.

Он мельком взглянул на растерявшуюся Ольгу. Вряд ли она знает, как разблокировать охранную систему.

– Правда стреляли? Я слышал выстрел, – взволнованно заговорил небритый мужчина.

– Да, это был вандал, вероятно, – торопливо ответил Гуров, желая предупредить панику. – Я видел, как за ним погнался охранник.

– Ужас какой! – прижала ладони к щекам Дементьева. – Он же мог что-нибудь повредить! Мне надо срочно проверить состояние экспонатов.

Но с места не сдвинулась, беспомощно оглядываясь вокруг. Похоже, она не могла сообразить, с чего начать осмотр, или же боялась того, что ее ждет. Наверняка одна из картин изуродована. Огнестрельным оружием вандалы пользуются редко, предпочитая ножи, кирпичи или банки с краской, и тем не менее прецеденты имеются. Достаточно вспомнить, как в 1987 году в Лондонской национальной галерее психически больной человек стрелял в рисунок Леонардо да Винчи, изображавший Деву Марию и святую Анну с младенцами Христом и Иоанном Крестителем. На восстановление полотна, если память Гурову не изменяла, ушло более года.

Выставки постимпрессионистов тоже притягивали разных безумцев и политических активистов. В полотна Ван Гога вроде бы никто не стрелял, но их совсем недавно, в две тысячи двадцать втором и две тысячи двадцать четвертом годах, поливали томатным супом активисты экологической группы «Остановите нефть!». Причем оба раза пострадали картины из легендарного цикла «Подсолнухи». Гуров неважно разбирался в творчестве постимпрессионистов, ему ближе были пейзажи Ивана Шишкина, однако «Подсолнухи» хорошо знал, так как много раз видел репродукции картины. Написанная просто, без ботанических подробностей, зато с обилием согревающей солнечно-желтой краски, ударявшей в глаза. Удивительное зрелище!

«Надо спросить, есть ли на выставке “Подсолнухи”, благо Дементьева никуда не убежала», – подумал Гуров, как вдруг его мысли переключились на цель визита.

Почему нигде не видно Святского? Куда он запропастился? По идее, давно уже должен был выйти в фойе. Убежал с остальными? Тогда бы Гуров, скорее всего, заметил художника. Да и вряд ли подобное возможно. Дементьева, как сотрудник галереи, осталась. Не мог старший эксперт, такой ответственный и серьезный человек, пуститься наутек, бросив работу, важный телефонный разговор и запланированную встречу по поводу нагана.

Наган. Мысль о револьвере пробуждала неприятное предчувствие.

– Ольга, где кабинет Святского? – Гуров не сумел скрыть волнения в голосе.

– У него нет своего кабинета, он работает в общей комнате для кураторов, рядом с офисом директора. Сейчас я вас проведу.

Они вошли в главный зал, откуда свернули в боковой коридор и обогнули дополнительные выставки. Здесь проход раздваивался; первая ветка вела в сторону туалетов и кладовки для уборщиц; вторая тянулась к реставраторской, с которой соседствовали дирекция, бухгалтерия и кабинет кураторов. Все помещения во второй ветке были заперты, кроме кабинета, распахнутого настежь.

– Подождите здесь! – велел Гуров, остановив Ольгу жестом, и подошел к открытой двери, заранее предполагая, что там увидит.

Предчувствие «опера» не обмануло. К сожалению.

Олег Святский лежал на спине, раскинув руки, словно взмахивал дирижерской палочкой. Рубашка в ярко-синюю клетку обильно залита кровью. Пулевое ранение в грудь говорит, что никакого сумасшедшего не было, в музей проник убийца.

Взгляд Гурова заскользил по кураторской. В стене чернеет провал открытого сейфа. Внутри только бумаги; револьвер, о котором рассказывал покойный, пропал. Видимо, именно этим оружием воспользовался стрелявший, после забрав наган с собой.

Гуров осторожно шагнул вперед, наклонился над телом и приложил пальцы к шее. Напрасно надеяться, пульса нет.

– Господи! – ойкнула позади Ольга.

– Не входите! Мы ему уже не поможем. Я вызываю полицию. – Он извлек из кармана удостоверение, которое Дементьева принялась жадно разглядывать, с силой прикусив мизинец.

Гуров еще раз окинул комнату взглядом. Ясно, почему сработала охранная система. Пуля прошла навылет и застряла в щитке системы, прямо в реле, управляющем решетками. Щиток висит на стене рядом с распределительным. Получил объяснение и странный звук, издаваемый решетками. Поврежденное реле недолго сбоило, то запуская механизм, то отключая его. Поэтому решетки не опустились сразу же после выстрела, но лишь через две-три минуты.

Лев Иванович деликатно взял Ольгу за руку и неспешно отвел подальше от кабинета. В коридоре, вдоль стены, кто-то поставил два пуфика, которые вообще-то предназначались для выставочных залов, чтобы любой посетитель мог любоваться картинами сидя. Эти «забытые» пуфики, вероятно, завхоз посчитал лишними или запасными или и впрямь бросил здесь по забывчивости. Гуров подвел Дементьеву к одному из них и жестом предложил присесть. Женщина, такая стройная и легкая, опустилась на сиденье грузно, неуклюже, словно весила полтонны, и тотчас вцепилась в коленки. Стало ясно, что ноги ее не слушаются.

– Мне очень жаль. – Гуров присел рядом на корточки, заглянул ей в лицо. – Хотите воды? Здесь где-то есть успокоительное? Может, в вашем офисе?

Она мотнула головой и благодарно улыбнулась глазами.

– Я в порядке, – наконец произнесла она, – в полном порядке. Просто три года проработали вместе… Забавный такой старикан был… и очень талантливый.

Любопытная характеристика покойнику: «забавный старикан». И неожиданная из уст сорокалетней женщины, вдобавок интеллигентной. Если бы так про него сказала развязная двадцатилетняя девчонка, это прозвучало бы естественно. В состоянии шока Ольга не смогла подобрать красивых, высоких слов, приличествующих случаю, отчего говорила просто и искренне, выдала первое, что пришло в голову. Потому-то ее слова, пожалуй, более ценны для понимания личности жертвы, чем все, что она сообщит о нем впоследствии, когда возьмет себя в руки и приведет мысли в порядок.

– Вы знаете контакты службы безопасности? Требуется вызвать мастеров, чтобы подняли решетки. У посетителей случится истерика, если надолго оставить их рядом с трупом.

Ей не помешает заняться чем-нибудь полезным, чтобы отвлечься и прийти в себя.

– Сейчас же найду, – зачем-то прошептала женщина, – они должны быть у меня в смартфоне. Одну минуточку!

– А еще ключ от кураторской поищите, будьте добры. Ее нельзя оставлять незапертой, чтобы улики не пострадали.

– Конечно. Он здесь. – Менеджер извлекла ключ из кармашка жакета. – Дубликаты у директора и у кураторов.

– Спасибо, – поблагодарил Гуров и запер дверь.

Пока что увиденное говорило о том, что выстрел вряд ли был случайным, произошедшим по неосторожности. Нет, убийство совершено намеренно. Будь оно случайным, револьвер наверняка наскоро обтерли бы и бросили на месте преступления, забирать оружие не понадобилось бы. То есть убийца пришел сюда похитить ценный наган, заведомо зная, что предстоит вступить в борьбу со Святским, и был готов пойти на крайние меры в стремлении заполучить желаемое.

Пока Ольга искала контакты службы безопасности, водя указательным пальцем по вспыхнувшему экрану, Гуров набрал Станислава Крячко, своего доброго друга и коллегу из угрозыска.

– Стас! Слушай внимательно, произошла чрезвычайная ситуация.

Лев Иванович обрисовал случившееся, запросил группу криминалистов и велел срочно разыскать охранника, удумавшего сыграть в героя и пустившегося догонять подозреваемого. Требовалось поторопиться. Человек, совершивший одно убийство, запросто совершит второе, например, легко откроет стрельбу прямо на улице, чтобы ликвидировать бегущего по пятам Степана Васильевича. Нового убийства допустить нельзя ни при каких обстоятельствах. В том числе и потому, что недалекий охранник – единственный, кто хорошо разглядел стрелявшего и сумеет его описать и опознать.

Кстати, хороший вопрос: одно ли убийство на совести похитившего револьвер? Святский сообщил, что наган когда-то использовался для совершения преступления. Отсюда возникают закономерные сомнения в мотивах похитителя. Либо художник прав в своей гипотезе и оружие выкрали, потому что оно стоит бешеных денег. Либо кража совершена в целях скрыть старое убийство, так как револьвер изобличает виновного.

Второе Гурову представлялось более правдоподобным, чем версия с дорогущим револьвером. Чем должен так прославиться наган, чтобы за него пожелали заплатить триста тысяч евро? Из этого ствола стреляли в президента какой-нибудь страны? Нет, Святский заблуждался, придавал излишнюю важность своей находке, что порой случается с исследователями, склонными переоценивать свои открытия.

Лев Иванович не спешил строить гипотезы, дальнейшее расследование расставит части головоломки по полочкам и лавочкам. Пока же Гурова в большей степени волновал предстоящий разговор с посетителями. Они пережили жутчайший стресс: слышали выстрел, не успели выбежать из галереи, попали в ловушку, которая неизвестно когда откроется. А теперь еще к бедолагам явится строгий дядечка с удостоверением и известит, что в соседней комнате лежит бездыханное тело.

Дементьева, глубоко вздохнув, поднялась с пуфика, поправила штанины брюк.

– Я дозвонилась, бригада скоро будет, где-то через четверть часа максимум, но ремонтные работы затянутся надолго. Мы здесь примерно на полтора часа, плюс-минус.

– Мне предстоит объявить о смерти Олега Тимофеевича.

– Да, понимаю. Это непросто. Я пойду с вами.

– Хорошо. Сейчас никому не стоит оставаться одному, такое потрясение лучше переживать сообща.

Гуров шел первым, Ольга держалась позади с опущенной головой. Они миновали коридор и задержались у входа в главный зал. Оттуда не доносилось ни звука, кроме редких шагов – кто-то переминался с ноги на ногу. Трудный момент. Полковник ощутил непривычное напряжение внутри. Он покосился на свою спутницу, распрямил плечи и решительно шагнул вперед.

* * *

Стоял и переминался с ноги на ногу тот спортивный, атлетически сложенный красавчик с щетиной на подбородке. Остальные сидели. Женщина в синем подвинула пуфик к окну и с отсутствующим видом выглядывала на улицу, явно не пытаясь там рассмотреть что-либо определенное. Тучная дама, похожая на учительницу, восседала напротив картины с двумя обнаженными таитянками, но смотрела не на них, а на свои руки, нервно теребившие носовой платочек. Девица с фиолетовыми прядями, закрыв глаза, лежала на мягкой скамье, обтянутой тем же материалом, что и пуфики. Длины скамьи хватало, чтобы девушка помещалась там целиком, кроме ног, которые она вытянула, упираясь каблучками в пол. Кудрявый паренек в худи сидел на полу, обхватив колени и спрятав лицо. Людей разделяло значительное пространство, каждый искал уединения, но боялся покинуть главный зал. Они, точно молекулы газа в броуновском движении, разбежались по разным углам помещения и так окаменели.

– Прошу вашего внимания! – объявил Гуров, заходя в главный зал и поднимая удостоверение над головой. – Разрешите представиться. Старший оперуполномоченный уголовного розыска, полковник Гуров Лев Иванович. У меня для вас важное сообщение.

Никто не смотрел на него. Пять пар глаз метались по помещению, посетители настороженно заглядывали в лица друг другу, словно ждали объяснений не от оперативника, а от соседа.

– Выстрелом, который вы слышали, был смертельно ранен куратор галереи Святский Олег Тимофеевич. Мои соболезнования тем, кто его знал.

Над казенным языком смеются, бюрократизмы вызывают раздражение. Но до чего они выручают в подобных ситуациях! «Убили вашего Святского» – так, что ли, сказать перепуганным людям, подняв новую волну паники, которая неизвестно чем закончится? Словесный уродец «смертельно ранен» звучит обтекаемо и потому менее жестоко, не бьет по нервам. Человеку необходимо какое-то время, чтобы сообразить, что рядом у кого-то отняли жизнь.

– Олег Тимофеевич… – нарушил тишину «атлет» с щетиной. Известие его не шокировало, но, судя по голосу, сильно расстроило. – Горе-то какое… Оля, мне так жаль.

Он подошел к менеджеру, стоявшей позади Гурова и державшей руки скрещенными на груди, и легонько прикоснулся своей широченной ладонью к острому женскому локтю в знак поддержки.

– Спасибо, Алекс, спасибо, – опять прошептала Дементьева.

Двое из присутствующих знакомы, это немного упрощает задачу держать ситуацию под контролем и не допустить массовой истерии.

– Хорошая новость в том, что охранник галереи видел стрелявшего и в настоящий момент преследует его, – продолжал полковник официальным тоном. – Преступник обязательно будет задержан. Вторая хорошая новость – ремонтная бригада уже в пути. Где-то часа через полтора максимум запирающий механизм будет разблокирован. Конечно, если кому-то нехорошо и срочно требуется скорая, мы вызовем сварщика, чтобы разрезать решетки на входе. Это займет полчаса. Что скажете? Согласны подождать?

– Какого черта! Срезать их! – закричал кудрявый, поднявшись с пола.

– Вам плохо? – поспешил спросить Гуров. – Нужен врач?

– Нет, но… – стушевался парень, застеснявшись своей вспышки.

На помощь подоспела обладательница фиолетовых прядей, на тот момент поднявшаяся с импровизированной лежанки. Девушка внезапно позеленела и с силой прижала ладонь ко рту.

– Ща блевану, – еле-еле пробубнила она.

– Ольга! – позвал Гуров менеджера.

Дементьева моментально сообразила, что от нее требуется, подскочила к девушке, обняла ее одной рукой и повела из главного зала в уборную.

Внимание всех переключилось, новых требований срезать решетку не последовало. Тучная дама опустила глаза и тихонько причитала. Женщина в синем вновь уставилась в окно, будто ничего не слышала. Кудрявый нервно осмотрелся и опять занял облюбованное место на полу. Алекс продолжил топтаться как неприкаянный.

Гуров не знал, хорошо это или плохо – удерживать шестерых взволнованных людей под замком. Быть может, имеет смысл разрезать решетки и поскорее выпустить нечаянных пленников? Или не выпускать их, рискуя тем, что обстановка в любой момент накалится? Дементьева, представляющая интересы галереи, станет возражать, разумеется. Возможно, Алекс ее поддержит из солидарности. Кудрявый, напротив, однозначно примется настаивать на вызове сварщика. И есть три женщины, поведение которых в настоящий момент не предсказать.

Лично для Гурова вызов сварщика представлялся оптимальным вариантом. На разрезание решеток уйдет полчаса. За это время сюда успеет подтянуться полиция, криминалисты, у присутствующих снимут свидетельские показания. Но инстинкт убеждал хитрого «опера» не торопиться и понаблюдать за этой группой. В мозгу полковника зрела гипотеза, которая нуждалась в проверке, поскольку могла пролить свет на убийство художника.

– Кому-то нужна вода или успокоительное? – громко спросил Лев Иванович.

– Если что, у меня есть таблетки с валерианой и пустырником, – оживилась «училка» и похлопала по небольшой дамской сумочке, приютившейся рядом с ее пуфиком. – Могу поделиться.

– А воду найдете в кулере в фойе, – добавил Гуров.

Ни вода, ни таблетки никому не понадобились, кроме вернувшейся из туалета девушки, которая внезапно захотела пить. Ольга вызвалась проводить ее до кулера, и девушка почему-то согласилась, видимо, все еще нуждалась в поддержке после приступа тошноты.

Когда обе вернулись, полковник сделал новое объявление.

– Мне не хочется, чтобы полиция задерживала вас с пустыми расспросами после того, как поднимут решетки. Вы тогда просидите в галерее еще час с лишком. Поэтому, поскольку я уже здесь, предлагаю снять свидетельские показания прямо сейчас. Я опрошу вас по очереди, вы подробно расскажете мне, что видели и слышали. К тому моменту, как галерею откроют, вы все будете свободны.

– Какие еще показания? Что за дела? – Кучерявый опять полез на рожон. – Я на это не подписывался. Я ничего не видел, отвалите от меня все!

– Вот отстой! – простонала девушка. – А давайте без всей этой фигни, ага?

– Это и правда так необходимо? – встрял Алекс.

Здоровый, а бестолковый. Ладно бы начала возмущаться непослушная детвора, не научившаяся пока делить пространство внутри социума. Возраст призывает их к анархии и неповиновению взрослым, в первую очередь к представителям власти, а старший оперуполномоченный в глазах молодежи прямо-таки олицетворял «тоталитарный режим» с колючей проволокой, «вертухаями», свирепыми псами и прочей лагерной атрибутикой. Но от тридцатилетнего мужика, который явно занимается спортом, а значит, приучен к самодисциплине и регулярной порции нагоняя от строгого тренера, никак не ждешь подросткового бунта.

– Алекс, иногда ты меня разочаровываешь, ей-богу! – высокомерно и с укоризной произнесла Ольга. – Нам всем сейчас нужно себя занять. Неужели просто будем сидеть и думать о плохом? У нас же нервы не выдержат. Показания? Отлично! Хоть какое-то полезное дело! – И она нетерпеливо обратилась к Гурову: – Давайте побыстрее начнем, а то я скоро ногти до локтей сгрызу. Так и быть, я первая. Где проведем допрос? Ведите меня!

Нет, ногти она не грызла и вообще прекрасно нашла бы, чем себя занять хоть на полтора часа, хоть на два. Гуров питал уверенность, что хваткий менеджер уже планирует ряд важных звонков. Одни разговоры с директором, меценатами, а также донаторами из Эрмитажа и Пушкинского займут вечность. Но Дементьева предпочла подыграть полковнику, потому что, как и он, осознавала: допрос свидетелей – хороший способ отвлечь людей на целый час, чтобы они не предавались тревожным или глупым мыслям. Истерика в галерее пугала Ольгу больше, чем труп в соседней комнате, ведь охваченные паникой люди могли попортить ценные экспонаты.

Но у Гурова имелся и другой мотив, о котором, как он надеялся, эта умная женщина не подозревает. Изучить посетителей «Пост-Москвы», понять их психологию, выяснить причины визита в галерею, установить, знаком ли кто-то из них с покойным Святским, – такие цели ставил перед собой полковник уголовного розыска.

Потому что, возвращаясь из кураторской в главный зал, Гуров сделал тревожное открытие. Преступник не успел бы добежать до фойе с того места, где лежит труп Святского. За кем же погнался лысый охранник? Да кто ж его знает! Мимо него ошалело неслись к выходу человек восемь-десять, среди них наверняка затесался кто-то подозрительный. Не исключено, что странный тип в толчее попытался что-нибудь стибрить, и Степан Васильевич это заметил. Как бы там ни было, этот беглец не ходил к офисам и ни в кого не стрелял, иначе сейчас оказался бы взаперти.

То есть убийца остался в галерее, он – один из шестерых.

Глава 2

Огласить во всеуслышание, что в галерее заперт убийца, означало вынести смертный приговор всем присутствующим. Преступник забеспокоится, выхватит оружие и откроет огонь. Револьвер легко поместится под жакет менеджера, в сумочке «училки», под худи парня. Либо убийца – человек иного склада, не головорез и поэтому, опасаясь возможного обыска, спрятал наган в одном из залов, чтобы забрать позже. Но и в этом случае говорить правду нельзя ни в коем случае, ведь все равно поднимется паника: и убийца и остальные могут наделать глупостей, кто-то пострадает. Скажем, толпа захочет схватить преступника и, несомненно, заподозрит невиновного. Толпа всегда ведет себя только так и никак иначе – в ужасе набрасывается на всех подряд во имя того, что считает правосудием.

Вот почему нужно молчать. Пусть пленники считают, что убийца сбежал. Полковник мысленно поблагодарил оставившего пост Степана Васильевича, хоть лысый охранник и поступил опрометчиво.

Прежде чем покинуть главный зал и приступить к допросу, Гуров спросил имена присутствующих и занес информацию в блокнотик, предусмотрительно взятый для беседы со Святским. Выяснилось, что спортивного бородача зовут Александр Аркадьевич Новиков, кудрявого паренька – Павел Иванович Гордеев, женщину в синем платье – Елена Владимировна Рябова, девушку с разноцветной прической – Полина Дмитриевна Аверина, тучную даму – Ирина Васильевна Павловская.

Завершив «инвентаризацию» невольных пленников галереи, Гуров пригласил Дементьеву в тот зал, где они познакомились. К женщине вернулась былая уверенность. Ольга прошествовала по галерее с гордо поднятой головой и надменной усмешкой на губах, остановилась у пуфика под «Красными виноградниками» и резко приземлилась на него, закинув ногу на ногу. Спина прямая, во взгляде полно решимости.

– Дементьева Ольга Борисовна, тысяча девятьсот восемьдесят пятого года рождения, – торжественно отчеканила менеджер, не дожидаясь вопросов Гурова, и вместо паспорта протянула смартфон с открытым профилем на «Госуслугах», а после продолжила вещать: – По образованию искусствовед. Сотрудница галереи с две тысячи двадцать первого года. Мои обязанности включают организацию мероприятий, переговоры с экспонентами, коллекционерами и аукционными домами… Словом, я делаю выставки. Благодаря мне это помещение не превратилось в банальную бетонную коробку.

Полковник тщательно записал услышанное, сверяясь с данными из профиля.

– Как мне к вам обращаться? – полюбопытствовала Ольга, пока Гуров покрывал листочки мелким бисером букв. – Вряд ли теперь мне стоит называть вас по имени, просто Лев. Товарищ полковник или товарищ Гуров? Право же, мне не к лицу говорить «гражданин начальник», ведь у меня нет судимостей.

Она заулыбалась, довольная своим остроумием.

– Можно Гуровым, меня многие так зовут, – ответил Лев Иванович и продолжил допрос: – Итак, Ольга Борисовна, где вы находились в момент выстрела?

Она втянула голову в плечи и потупила взгляд, то ли от стыда, то ли не находила подходящих слов. Наконец, облизнув губы, произнесла:

– Я покинула бухгалтерию и пошла поговорить с Алексом, передать ему кое-какие бумаги. Как раз зашла в зал современных московских постимпрессионистов, и тут бабах! И я… В общем, когда раздался выстрел, я упала в обморок.

Она опять облизнулась и поджала губы, выжидающе уставившись на Гурова. Женщину интересовала реакция оперативника. Видимо, она опасалась, что он посмеется над кисейной барышней. Глаза заблестели еще ярче, их хозяйка готовилась к контратаке, но зря, Лев Иванович не смеялся, его это известие потрясло.

– Вы сильно ушиблись? Не пострадали? – обеспокоился он.

Она энергично замотала головой, сопровождая это движение взмахом ладоней, и расплылась в улыбке. Собеседник оказался джентльменом.

– Когда вы очнулись, что происходило вокруг?

– Алекс тряс меня, помог подняться, усадил на стульчик и осмотрел мне затылок. Как выяснилось, черепушка у меня из титанового сплава. – Дементьева хихикнула.

– Алекс Новиков, который сейчас в главном зале?

– Он самый. Очень известный блогер, кстати. Пишет о событиях в мире искусства, о выставках, о музейной работе. Мы с ним частенько общаемся, когда возникает необходимость в проведении пиар-кампании.

– Вы друзья?

– Нет, не друзья, просто знакомые, – поджала губы Ольга, пытаясь найти подходящее определение. – Нас даже коллегами не назовешь. Нам случается вместе работать периодически, над отдельными проектами. По-хорошему, нам следовало бы обращаться друг к другу по имени-отчеству, но Алекс предпочитает неформальный стиль общения, а я как-то не против.

– Как я понял, с Олегом Тимофеевичем вы знакомы с первого года работы здесь? – вернулся к главной линии допроса Лев Иванович.

– Так и есть.

– До того как устроиться в «Пост-Москву», вы знали Святского? Быть может, пересекались или слыхали о нем?

– Читала о нем, разумеется. Есть одна его книжка в моей домашней библиотеке. Он же знаменитый портретист и крупный ученый… в своей области. Так что заочно его все искусствоведы страны знают, включая меня. Но до две тысячи двадцать первого года мы не пересекались и не контактировали.

– А могли бы вы назвать врагов Святского? Кто-то желал ему зла?

– Считаете, убийство было преднамеренным? – ахнула Ольга. – Это не вандал и не грабитель?

– На начальном этапе расследования необходимо рассмотреть все версии, – ответил полковник, скрывая подлинные намерения за шаблонной формулировкой.

– Ах, ну да, конечно, – понимающим тоном протянула Дементьева и сморщилась в задумчивости. – Нет, таких врагов не было. Противники Святского норовили уколоть его остро заточенным карандашиком, и только. Бесконечно спорили по теории искусства.

– Вы тесно общались с покойным? Были в курсе его исследований?

– Нет. Мы общались исключительно по организационным вопросам. Изредка говорили о художниках и картинах. – Она втянула щеки и сделала секундную паузу. – Мы… мы слишком разные, чтобы общение доставляло нам удовольствие. Да, он, конечно, умен и талантлив, громкое имя и все такое. При деньгах. Не скажу, что богат. К богатству Олег никогда не стремился. Знаете, бессребреник. Но картины принесли ему неплохой доход тем не менее. Словом, кому-то с ним было бы интересно. Но не мне.

– Что так?

Она закатила глаза под лоб и склонила голову набок. Мимика Ольги ни на секунду не оставалась в покое. До чего живое лицо!

– Простите, если задаю чересчур личный вопрос, но мне хочется понять покойного, – пояснил Гуров. – Хочется узнать, каким человеком он был.

– Как художник не восхищал. Как человек был глубоко безразличен. Постный, скучный, безынициативный, примитивный. Здесь, в «Пост-Москве», его ценили, считали первоклассным экспертом, но… В нем не было честолюбия и амбиций. Человек, особенно мужчина, должен к чему-то стремиться, знаете. К чему-то большему, чем найти новый, двухтысячный способ передать на холсте чью-то физиономию. Все достижения Олега лежали в сфере искусства, социум его не трогал. А ведь Олег имел возможность подняться, занять видное место в Союзе художников. Мог возглавить эту галерею на худой конец. И конечно, почему бы не построить состояние, если деньги сами плывут в руки. Честные, заслуженные деньги. Этот человек презирал возможности, которые перед ним открывались и о которых другие люди, ничуть не менее трудолюбивые и способные, и мечтать не смеют. Нельзя отворачиваться от фортуны, я считаю.

– Особенно мужчинам? – переспросил Гуров.

– В первую очередь мужчинам! – Ольга подалась вперед всем телом, и ее лицо оживилось еще больше, а глаза превратились в ослепительные фары. – В мужчине должны быть агрессия, напористость, потребность в статусе, в положении. Понимаете? О да, вы понимаете! Вы так молоды, еще далеко до пятидесяти, а уже в звании полковника. Это хорошо и правильно, одобряю.

Несколько неожиданно услышать подобное от кого-то связанного с искусством, но она, очевидно, равнодушна к таланту и невысоко ставит экспертность, у Ольги другие критерии профессионализма. В целом эта женщина нуждается в зримых и желательно материальных доказательствах того, что человек обладает умом и дарованиями: деньги, высокая должность и громкая слава – святая троица, на которую молится Дементьева.

Гурову не хотелось, чтобы его считали карьеристом, как раз напротив, он недолюбливал людей, которые приходят в органы за звездочками. По службе он видел разных коллег, и карьеристы всегда скатывались по наклонной. «Плох солдат, который не хочет стать генералом», – шутка, не отвечающая действительности.

Если какой-то сержантик ставит перед собой единственную цель – во что бы то ни стало подняться до генерала (и желательно поскорее), то превращается в монстра, деградирует и как специалист и как личность. Настоящий мужчина растет и уверенно набирает силы, опыт, знания, двигаясь к одной цели: отвечать высочайшим стандартам профессионализма для своего уровня. Затем жизнь сама поднимает перед таким планку. И в какой-то момент мужчина понимает, что генеральский мундир ему придется впору, потому надевает его охотно, принимает звание как должное, потому что по достижении пределов мастерства на прежнем уровне ему открываются новые горизонты и новые цели. Генеральские цели.

Так и Гуров стал полковником не потому, что жаждал этого звания, а потому, что пришло время это звание принять: он настолько вырос и окреп в своем ремесле, что захотел другого масштаба, почувствовал себя готовым к более серьезной и трудной работе. Карьерист же не становится профессионалом, он хитрит, плутует, топит людей, губит чужие судьбы, окружает себя лизоблюдами и продажными шкурами, сам подхалимничает, продает и предает. Вдобавок карьерист не изучает своей профессии, остается неграмотным в элементарных вопросах, ибо посвящает себя целиком интригам и подковерной возне. Да, он может по костям влезть в генеральское кресло, но командовать как настоящий генерал такой прохвост не сумеет никогда.

Впрочем, не время и не место объяснять свою позицию Дементьевой, да и вряд ли Ольга его поймет.

– Очевидно, что сами вы амбициозны?

– Да, и не стыжусь этого. – Она опять выпрямилась на пуфике. – Могу поделиться с вами планами. Я поставила перед собой цель дорасти до замдиректора «Пост-Москвы».

– Прекрасная цель. Что-то мне подсказывает, что вы сумеете позаботиться об этом месте.

– Мой девиз «carpe diem!» – горделиво изрекла она.

– «Карпэ диэм»? – не понял Гуров. Он не сразу вспомнил, что означает это крылатое выражение, хотя определенно слышал его или где-то читал. – Простите, подзабыл латынь.

– В дословном переводе «лови день!», – разъяснила Ольга. – Соответствует по смыслу русской фразе «лови момент!» Слепого везения нет, вера в шанс пуста. Везет тому, кто успевает ухватить свое – то, что причитается. Само слово «успех» происходит от глагола «успеть». Успешность приходит к тем, кто успевает. Кто не успел, тот опоздал. – Тут она самоуверенно улыбнулась, убежденная в том, что везде и всегда успеет с ее деловой хваткой.

* * *

– Вам нравится эта картина? – неожиданно спросил Гуров, посмотрев на «Красные виноградники в Арле».

– Не особо, – честно сказала Дементьева. – Впечатляющая сочность красок, признаю, но в остальном… Я сейчас вас шокирую, но я вообще не люблю Ван Гога. Посмотрите на соседнее полотно. Оно называется «Человеческие горести», вот оно-то мне как раз ближе, хотя обе эти картины – «близнецы», если угодно. Вы помните, что я рассказывала вам про арльский период?

– Апогей в творчестве Ван Гога, – подтвердил Лев Иванович, немало заинтригованный этой исповедью.

– Апогей, да. Но только по той причине, что художник тогда творил очень много, с упоением, самозабвением даже, я бы сказала. Однако в том, что касается тематики и стиля, на мой взгляд, это худший этап в биографии Ван Гога, – парировала Ольга с прежней категоричностью. – Мастер превратился в несмышленого ребенка и пустился писать всевозможные благоглупости, наивно умиляться цветочкам и солнышку, идеализировать окружающих, изображать их такими, какими они на деле не являлись.

«Интересно, как так получилось, что допрос обернулся лекцией по живописи?» – задался вопросом Лев Иванович, хотя не собирался прерывать собеседницу, так как чувствовал, что в разговоре о мастерах и картинах эта женщина, разгорячившись, выложит о себе много больше.

Слушая критику Ольги, Гуров прочел на дисплее подпись к соседней картине, на которую обратила его внимание Дементьева. «Человеческие горести» созданы в том же 1888 году, но уже другим мастером – Гогеном. К чему такое странное соседство?

Ольга проследила за взглядом Гурова.

– Я настояла, чтобы оба полотна разместили рядом. Оригинал Ван Гога и вот эту копию Гогена. Поль Гоген остановился в городке Арль в то же время, когда там трудился Ван Гог. Оба они писали одни и те же пейзажи, одни и те же характеры. Но каждый смотрел на мир по-своему. Пока Винсент благодушествовал и вырисовывал наивные сказочки, в которых только розовых единорогов не хватало, Поль показывал людей и жизнь без прикрас. Картина «Человеческие горести» изображает все те же виноградники в долине Кро.

Ничего подобного Гуров никогда бы не подумал, совершенно другая работа. Хотя теперь, когда его ткнули носом, понял, что цветовая гамма обоих полотен местами почти идентична. Гоген действительно написал те же виноградники, которые восхитили Ван Гога, вот только отнюдь не любовался дивным пейзажем под желтым солнцем. Холст занимают фигуры бретонских крестьянок, лишенные женственности и грации под влиянием многолетнего тяжелого труда. Центр композиции захватила молодая еще, но уже непривлекательная, огрубевшая женщина с отсутствующим видом. Ее лицо немного пустое, немного диковатое, взгляд отрешенно вперился в никуда.

– Глядит прямо перед собой и ничего не видит, одинокая «Брошенная нищенка», как ее назвали, – комментировала Ольга. – Она отдалилась от остальных, погружена в свои горести. Вокруг нее нет прелестного ландшафта, есть страдания, отпечатавшиеся на ее лице. Гоген увидел тоску этой несчастной, а Ван Гог… он разглядел лишь милую игру света и цвета. Вот вам и арльский период… – Дементьева перевела дыхание, поправила волосы и деловито добавила: – Искусствоведы бы меня сейчас порвали на мелкие кусочки за такую интерпретацию «великих».

– Зато я вам признателен, – с твердой искренностью произнес Гуров и посмотрел Ольге в глаза, где затухал прежний пожар. Женщина выговорилась, пламя внутри нее угасало, строгий внутренний менеджер брал контроль над пылкой натурой. Лев Иванович не понимал, как относиться к ней. Дементьева говорила подчас неприятные и неумные вещи, возможно, ради позерства, но сейчас была столь откровенна, что заслуживала благодарности. – Меня поразила ваша честность. А кроме того, я не люблю, когда заставляют рукоплескать «великим». У Святского свои вкусы, у вас свои.

– О, скажу я вам, он сходил с ума от сумасшедшего, – усмехнулась она, затем сжала ротик в узенький кружочек и принялась вращать глазами, изобразив безумие. Под сумасшедшим понимался Ван Гог, конец жизни которого, насколько было известно Гурову, омрачило психическое расстройство.

– И вы правильно придумали повесить обе картины рядышком, чтобы посетитель смог сравнить, – похвалил Лев Иванович. – Смелая новация.

– Ох, надо же! Спасибо! – Она зарделась и опустила ресницы. – Знаете, я бы всю выставку спланировала таким образом, чтобы их парные работы, то есть картины Ван Гога и антикартины Гогена, и здесь, в пространстве галереи, тоже размещались симметрично. Дело в том, что таких пар несколько, и зритель должен их видеть именно как пары. Ван Гог писал наивный лубок, Гоген отвечал суровой фотографией. Однако не вышло, дизайнер экспозиции меня не понял. Сказал, что вещество и антивещество вместе аннигилируют.

– Обидно, когда физики вмешиваются в работу лириков, – поддакнул Гуров и полюбопытствовал: – Надо полагать, «Человеческие горести» – ваша любимая из всех картин в галерее?

– Отнюдь, – возразила Ольга. – Я лишь сказала, что она мне нравится больше «Красных виноградников». На самом же деле я обожаю совсем другое полотно. «Жену короля», автор Поль Гоген. Вы ее увидите здесь, в главном зале. Временно передана нам из Пушкинского музея.

«Непременно надо будет посмотреть», – решил для себя Лев Иванович. Дементьева словно прочитала его мысли.

– Если допрос закончен, я вас провожу и покажу эту работу, – предложила она и поднялась с пуфика.

Гуров остался недоволен результатами, на допросе он услышал слишком мало от женщины, которая могла бы сообщить о своем коллеге больше, чем любой другой из запертых в этом здании.

– У меня еще вопрос. Последний, – сказал Лев Иванович. – Как мне найти рабочие записи и дневники Олега Тимофеевича?

– В рабочем столе. Ящики запираются, но ключ вы найдете…

Она провела тонкими пальцами по левой стороне жакета. Судя по всему, покойный держал ключ от ящиков стола в левом внутреннем кармане пиджака, но Дементьевой не хватило духу сказать: «Ключ вы найдете на теле». Что ж, закономерная реакция.

Гуров понимающе кивнул и указал жестом на выход. Ольга в задумчивости сделала шажок, затем круто развернулась.

– Я тут подумала и должна сказать кое-что. Боюсь, записи в столе не дадут вам много ценной информации. Там повседневная рутина, которой заняты все кураторы, ничего примечательного. Вместо этого советую заглянуть в ноутбук Святского. – Глаза женщины забегали, она облизала губы и, вскинув брови как можно выше, проговорила: – У Олега имелись видеодневники.

Со слов Ольги, Святский завел привычку по завершении рабочего дня задерживаться в кабинете и записывать на камеру идеи, планы, мысли, реакцию на разные события и все такое. Дементьева полагала, что из этих записей получится узнать немало подробностей о его исследованиях, интересовавших Гурова. Впрочем, сама Ольга в те дневники не заглядывала, поэтому не представляла, насколько они информативны. Лишь случайно как-то раз она поздно вернулась в галерею за одним документом и услышала, как Олег с кем-то говорит о предстоящем сотрудничестве с Ираклием Чанишвили, большим московским художником, стремительно набирающим популярность. Сначала Дементьева посчитала, что Олега задержал в офисе поздний телефонный звонок, но потом, проходя мимо, увидела экран компьютера. Вовсю шла запись видео.

Очень полезный совет, Гуров полностью согласился с менеджером в том, что дневники принесут больше пользы, чем обычные офисные бумажки, хотя в интересах следствия нельзя игнорировать ни один листочек. Лев Иванович поблагодарил Ольгу, и они вошли в главный зал. Алекс неторопливо направился им навстречу, но Дементьева едва заметным жестом остановила приятеля, и бородач уселся на первый попавшийся пуфик.

Пленники «Пост-Москвы» больше не жались по разным углам. Фаза разобщенности и «атомизации» истекла, теперь отходящие от потрясения люди искали общения. Павел и Полина, кудрявый и девушка с фиолетовыми прядями, стояли близко друг к другу, о чем-то говорили; он повернулся к ней всем корпусом, тогда как она стояла боком к нему, обратив лицо к картинам. Елена, женщина в синем, подсела к Ирине Васильевне, которая рылась в сумочке; в руках «училки» был виден блистер с таблетками, похоже, она предложила их своей собеседнице.

– Сашенька! – тихо обратилась к бородачу тучная дама. – Будьте добры, принесите воды из кулера, Леночке что-то нехорошо.

– Обычный стресс, – прошептала Рябова. – Трясет всю.

– А я вам говорю, прилягте! – строго велела ей Павловская. – Видели, как лежала Поля? Умничка-девочка. И вы так могли бы.

Елена упрямо замотала головой. Алекс вернулся с водой, женщина взяла стаканчик дрожащими руками и быстро осушила, хоть и пила мелкими глоточками.

Ольга, гордо цокая на весь зал, повела Гурова к картине на таитянскую тематику. Лев Иванович знал о Поле Гогене, что этот живописец, человек непоседливый, вечно испытывал тягу к странствиям. Жизнь во Франции ему претила, он возненавидел местных художников, рассорился даже с Ван Гогом, с которым поначалу недурно поладил за время пребывания в Арле. Что произошло между двумя столпами постимпрессионизма, нам никогда не узнать; поговаривают, их бурная ссора закончилась тем, что Ван Гог угрожал приятелю бритвой, а позже, оставшись вечером дома один, доведенный до неистовства, отрезал себе этой бритвой мочку уха. Нервный срыв привел к тому, что Ван Гога упрятали в психлечебницу, после которой он недолго прожил, покончив с собой пулей в грудь.

«Я бы тоже распсиховался, если бы за мной по пятам ходил патологический пессимист, который на каждую мою светлую картину писал мрачную антикартину», – подумалось Гурову.

Дату суицида полковник в силу профессиональной привычки запомнил – 1890 год. Засело в памяти и то, что Гоген после случившегося не смог оставаться в стране, видимо, винил себя в смерти приятеля, отчего в марте следующего года отплыл в Полинезию. «Побег на Таити», о котором без умолку судачила парижская богема, стал для художника следующей и последней ступенькой на лестнице творческих достижений. На райском острове, чтобы эмоционально ярче и полнее отразить быт таитян, Гоген изобрел тот «первобытный стиль», в котором созданы его самые знаменитые работы.

* * *

«Первобытному стилю» дизайнер галереи целиком посвятил главный зал; полотна Гогена – оригиналы и копии – заполняли стены, чередуясь с фотографиями и картами, рассказывающими о Таити 1890-х годов. Прозрачные стенды посреди зала, разграничивавшие пространство экспозиции, несли в себе раскрытые книги, письма, этнографические артефакты и другие дополнительные материалы, полнее раскрывавшие таитянскую тематику и биографию художника.

Ольга подошла вплотную к большому полотну, не обладавшему такой цветовой экспрессией, как прочие, зато занимавшему максимально выгодное положение и, несомненно, являвшемуся ведущим экспонатом. Вот она, «Жена короля», год написания 1896-й. Обнаженная таитянка полулежа отдыхает на темно-зеленой траве с красным веером в руках, похожим на декоративные японские. Вокруг рассыпаны спелые манго. На заднем плане собирает плоды другая девушка и бегает здоровенный черный пес.

– Она мне поразительно что-то напоминает, – задумчиво произнес Гуров, – только там лежала девушка с белой кожей.

– Разумеется, напоминает, – убежденно произнесла Ольга и нажала пальцем на иконку предпросмотра на сенсорном дисплее, после чего бот-экскурсовод развернул на весь экран две репродукции с похожими изображениями восхитительных обнаженных девушек.

Композиционно обе репродукции имели много общего с картиной Гогена, за тем исключением, что красавицы не являлись таитянками. Подписи гласили, что ранняя из работ, датированная 1538-м, – «Венера Урбинская» кисти Тициана, поздняя, написанная в 1863-м, – «Олимпия» Эдуарда Мане.

– Подумайте только, между ними разница в три столетия, но у обоих шедевров общий посыл и единство композиции, – продолжала Дементьева, вытянув губы, словно пробуя холст на вкус. Ее мимика заиграла как никогда активно. – Девушка лежит, взирая на зрителя в вызывающей наготе. Бросается в глаза доминирование во взгляде и в позе. Рядом непременная служанка, она подчеркивает власть своей госпожи. Тициан пытался переосмыслить «Спящую Венеру» своего учителя Джорджоне, но если тот изобразил целомудренную богиню, то Тициан показал куртизанку, которая не спит, а смотрит с холста, причем смотрит призывно, с заигрыванием. Куртизанка Мане смотрит с прохладным равнодушием.

– То есть Гоген перенял эстафету? – догадался Лев Иванович. – И та девушка в роще, собирающая манго, – служанка, как на полотнах Тициана и Мане?

– Именно, перенял и многое повторил, например, поместил на задний план служанку, вы верно подметили, – подтвердила Ольга, звучно причмокнув. – Но выбрал не куртизанку, а супругу вождя, хотя это не факт. – И она, несколько раз подряд приподняв и опустив брови, многозначительно приложила палец к губам с намеком на некий секрет.

– В смысле?

– Красный японский веер в руке дамы может символизировать принадлежность к семье вождя, но может и служить аллегорией соблазна. Потому-то некоторые осторожные искусствоведы не спешат «выдавать замуж» эту леди и называют картину нейтрально: «Женщина с плодами манго» или «Женщина под манговым деревом».

– Стало быть, три картины объединяет мотив доминирования нагой дамы-искусительницы, – пришел к выводу Гуров.

Ольга не откликнулась, она пожирала работу Гогена взглядом. Женщина, стремящаяся к положению в обществе и грезящая карьерным ростом, бесхитростно избрала любимой картиной «Жену короля».

Гуров извинился и отошел, достав телефон. Требовалось повторно связаться со Станиславом Крячко, чтобы переслать информацию о пленниках «Пост-Москвы» – имена и украдкой сделанные фотографии, – а также дать указания айтишникам касательно ноутбука жертвы, наверняка запароленного. Лев Иванович направился к выходу из главного зала, чтобы вновь посетить место преступления и включить лэптоп Святского. Заодно нужно отыскать ключ от рабочего стола и изъять смартфон покойного. После этого можно со спокойной душой вернуться к допросу свидетелей. Уходя, полковник пробежал глазами по их лицам.

Ирина Васильевна утешала Елену, женщину в синем платье, обняв ее за плечи; та беззвучно плакала, мелко вздрагивая и глотая подступающий к горлу комок. Алекс подошел к Ольге, вросшей в пол рядом с полотном Гогена, и принялся что-то бубнить ей на ухо. Менеджер покосилась на Новикова, подняла бровь, однако позы не поменяла. Молодежь негромко, но оживленно что-то обсуждала; до Гурова доносились обрывки разговора.

– Прям твоя картина? Тут? – поражалась девушка.

– Прикинь, да? Вывесят в понедельник, то есть завтра, – соловьем заливался Павел, хвастаясь своим успехом. – Но не в этом зале, а в «московском», то есть там, где работы московских постимпрессионистов.

«Малый, оказывается, художник. Ну-ну», – отметил про себя Гуров.

– Не, ну ты красава, конечно, зачетный! – выдала оценку Полина. – Фотка есть? Ну-ка, покажь! Хочу узнать твою картину, когда второй раз сюда приду.

Счастливый парень достал смартфон и нашел на нем фотографию своей работы.

– Могу вживую показать, – с намеком предложил Павел, рассчитывавший покорить обладательницу фиолетовых прядей талантом, если таковой вообще имелся. – Заглянешь ко мне в мастерскую, ага?

– Тормозни, патлатый! – отшила девушка, во все глаза рассматривая снимок на экране. Она не производила впечатления натуры, влюбленной в искусство, скорее завсегдатай бутиков, чем музеев. Откуда же такой интерес к живописи?

Лев Иванович не стал слушать продолжение разговора, содержание которого и без того предсказать было несложно. Начинающий художник, окрыленный вниманием девушки, покажет ей все свои картины и, возможно, организует импровизированную экскурсию по галерее в надежде договориться о свидании. Получится у него или нет – время покажет. Шансы реальны, если у Полины нет бойфренда. И вовсе не потому, что Аверину восхитят внешние данные или таланты Гордеева, а главным образом потому, что в стрессовой ситуации мужчина и женщина, попав в зависимость от общения друг с другом, быстрее сближаются.

И вот вновь кабинет кураторов. Гуров аккуратно проверил карманы пиджака на трупе. Ольга не подвела, ключ оказался в точности там, где она сказала. Во втором, правом, внутреннем, кармане лежал мобильник. Его айтишникам тоже предстоит взломать.

Лев Иванович задумался. Дементьева в шутку обронила, что Святский «сходил с ума от сумасшедшего». Это может быть полезной подсказкой. Полковнику захотелось проверить гипотезу. Он положил смартфон покойника на стол и достал собственный, набрал в поисковой строке браузера: «день-рождения-ван гога». Что, если год, когда появился на свет один художник, дает те четыре цифры, которые разблокируют телефон другого художника? Есть резон проверить.

Интернет назвал дату «1853», и она сработала. Хакерство проще, чем Гурову представлялось. Исполнившись азарта, Лев Иванович попробовал ввести тот же год в ноутбуке, но выяснилось, что Святский знаком с базовыми правилами информационной безопасности, отчего поставил разные пароли на телефон и лэптоп. Ладно, пусть ноутбуком займутся головастые ребята из айти.

Гуров повторно связался с Крячко.

– Стас, что с охранником и тем подозрительным беглецом?

– Охранник его догнал и произвел гражданский арест, но, получается, зря. Просто запаниковавший человек. Мы сейчас тщательно проверяем обоих, однако вряд ли всплывет нечто новое. А у тебя что?

Лев Иванович поделился находками и соображениями.

– Кого подозреваешь? – спросил Крячко без лишних слов.

– Два идеальных кандидата – Дементьева и Новиков, поскольку они тесно связаны с работой галереи и единственные могли разузнать о поездке Святского в Елховку. Впрочем, Гордеев, молодой художник, с понедельника выставляет свою работу в галерее. Это означает, что у него тоже могли быть контакты с куратором. Девушка меня смущает. Понимаешь, ей не место в музеях, довольно примитивная особа. Зачем она сюда явилась? Каковы ее настоящие цели? Ее визит очень подозрителен, на мой взгляд. К Рябовой я еще не присмотрелся, но она какая-то чересчур запуганная. Чего боится? Словом, менее всего я сейчас подозреваю только Павловскую.

– С чего бы?

– Она страдает от лишнего веса и неповоротлива, так что вряд ли пошла бы на похищение нагана в поезде. А если бы и решилась, то ее взяли бы с поличным. Быстро обыскать временно опустевшее купе и не попасться никому на глаза не по силам немолодой тучной женщине.

– Быть может, она тайком занимается калистеникой и умеет вытворять такие трюки, от которых в отпаде норвежский гигант Сондре Берг? – добродушно подтрунил над другом Крячко.

– Надеюсь, нет, иначе у меня прибавится подозреваемых, – невесело усмехнулся в ответ Гуров. – Проверь эти имена по базе и по соцсетям. Всю стоящую информацию сразу же шли мне на смартфон. Буду разбираться. И обязательно предупреди, как только компьютерщики взломают ноутбук Святского. Очень хочу заглянуть в его дневники.

Оба пожелали друг другу удачи и вернулись к своим делам. Лев Иванович отпер стол, порылся в бумагах и скрепя сердце признал правоту Ольги. Сплошная унылая рутина. Стало быть, правильное решение сейчас – вернуться к допросам.

* * *

Вторым номером в списке допрашиваемых шел тот молодой мужчина с бородкой, похожей на небритость, Александр Аркадьевич Новиков.

– Алекс, – поправил он, – можно просто Алекс.

Высокий, атлетически сложенный. Пышная шевелюра, темно-каштановые волосы, красивые, богатые, зачесаны назад в стиле слик бэк. Кареглазый; в его постоянном прищуре читаются то веселость, то задор, то жажда деятельности, то азарт, то вопрос. Правильные черты лица, в котором преобладают прямые линии: прямой нос, прямые брови, будто бы две аккуратные ровные полосы пересеклись буквой «Т», а ниже – твердый прямой рот. Одет в пижамный костюм светло-серого цвета в белую полоску. Из украшений скромное обручальное кольцо и довольно простой стальной браслет, тоже на левой руке.

– Год рождения?

– Тысяча девятьсот девяносто четвертый.

– Род занятий?

– Блогер-предприниматель, веду канал о громких событиях в мировом искусстве. Можно сказать, моя профессия – вечный поиск сенсаций и уникальных историй.

– В чем заключается ваше сотрудничество с «Пост-Москвой»?

– Как и с любыми другими галереями и музеями: информационное сопровождение и анализ проектов, разработка и внедрение контент-стратегий для каждого проекта, точная настройка кампаний по таргетированной и контекстной рекламе, прочие прибамбасы в том же роде. Откровенно говоря, услуги таргетирования и контент-менеджмента приносят мне львиную долю доходов. Хотя лично я позиционирую себя как блогер, это повышает мне самооценку.