Читать онлайн Три похищенных солнца. Расследования механического сыщика бесплатно

Иллюстрации на переплете и нахзаце Юлии Конопаткиной

Иллюстрация на форзаце Тимура Суворкина

Оформление серии Екатерины Петровой

Редактор серии Анастасия Осминина

© Суворкин Т.Е., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог

За выбитыми окнами сыскного отделения поднималось багровое зарево. Языки пламени выхватывали из темноты искореженные остовы локомобилей, за которыми укрылся враг. Первый штурм отбили, однако было понятно – скоро сюда подкатят орудия, и тогда за нас возьмутся всерьез.

Я не терял времени, спешно отдавая приказы. На этажах стоял грохот: шкафы, тумбы, столы, сейфы – защитники тащили все, чем можно было перегородить коридоры.

Обойдя этажи и проверив, как оборудуются позиции, я вернулся в свой кабинет. Близилась полночь, комната была темна. Единственное пятно света – стол, освещенный дрожащими свечами. На нем лежала большая, исчерченная моей рукой карта столицы. За последние часы я успел сделать немало пометок. Капонирный остров – захвачен. Форты – молчат. Связь с Золотым селом – прервана. Адмиралтейство пока держится, Петропавловская крепость тоже, однако все вокзалы уже взяты, Крюковские и Углемильские казармы сдались. С каждой минутой, с каждым новым докладом вернувшихся из города разведчиков ситуация становилась все хуже.

Стук металлических каблуков отвлек меня от мрачных размышлений. В кабинет вошла Ариадна, и сгустившаяся темнота чуть отступила, столкнувшись с синим светом ее глаз. Я шагнул навстречу напарнице. Прекрасное биофарфоровое лицо сыскной машины покрывала копоть, мундир был изорван, лезвия, все еще выпущенные из пальцев, черны от крови. Однако она была цела, а все остальное не имело значения.

– Как на улице? – аккуратно спросил я.

– Ветрено и прохладно. Осадков не наблюдается.

– Ариадна… – Я устало посмотрел на свою напарницу.

Она опустила голову.

– Враг всюду. Весь центр в их руках. Адмиралтейство пало. Петропавловская крепость еще сражается, но добраться туда я не смогла. На улицах слишком много отрядов. Простите.

Ариадна отвернулась. Я мягко коснулся ее холодной руки и подал свой платок. Напарница, чуть помедлив, принялась очищать лезвия. Батист потемнел от крови. Я меж тем подошел к карте, чтобы сделать новую пометку. С потерей адмиралтейства кольцо вокруг нас сомкнулось окончательно. Подмоги можно не ждать. Я устало потер виски.

– Виктор, – негромко окликнула меня Ариадна. – Я была на Парадном проспекте.

– И как там?

– Как и везде – очень плохо. Но я кое-что вам принесла.

Ариадна взяла со стола свечу, зажгла ее и аккуратно поставила передо мной. Затем достала из кармана мундира что-то плоское, бережно завернутое в обрывок оберточной бумаги.

Я развернул сверток. В моих руках лежала помятая коробка из ярко раскрашенной жести.

– Что это? – спросил я.

– Шоколад. Вы, люди, любите шоколад.

– Что? Зачем? – Я непонимающе посмотрел на нее.

– Виктор, полночь миновала. Уже две минуты как двадцать первое июля. С днем рождения. Простите, я знаю, что в прошлом году мой подарок был лучше, но город разрушен… Это все, что я смогла найти.

Я обессиленно улыбнулся, коснулся ее опаленного, изорванного мундира и обнял напарницу. Обнял и невольно вспомнил свой прошлый день рождения. А ведь его я тоже провел вместе с коллегами, только было это не здесь, а в моих чудесных меблированных комнатах на Васильевом острове. Я вспомнил взрывы смеха и выстрелы пробок новомальтийского шампанского, густой дым сигар и пламя в камине, внезапно наступившую темноту и вспыхнувшие свечи на торте, вспомнил Бедова, пролившего себе на манишку целый бокал красного вина, и догорающий за окном мирный летний вечер.

Хорошее было время. В ту пору мы с Ариадной расследовали загадочное ритуальное убийство под зелеными небесами Юргута, раскрывали громкую кражу в Верхнем городе, ловили жуткого Потрошителя, орудовавшего на Черном проспекте, и громили банду самого Тучерезова.

Я невольно усмехнулся: сибирские черти меня задери, какими же беззаботными были тогда наши дни.

Часть первая

Страна зеленых туч

0001

«Не выдавая себя фонарями, полагаясь лишь на багровый свет луны, мы входим в усадьбу князя Азарецкого. Сыщики за моей спиной сжимают винтовки и револьверы, я же выставляю перед собой дробовик. Мы готовы ко всему, однако старинный дом встречает нас тишиной.

На первом этаже нет ни души, но в кабинете все еще потрескивает камин. На столах лежат раскрытые фолианты, сплошь исписанные пометками князя, рядом с книгами – костяные амулеты и множество астрономических таблиц. Стены комнаты покрыты рисунками многолучевых звезд и тех жутких созданий, что живут за рекой Обь.

Время уходит – полночь все ближе. Я разделяю сыщиков на группы. Первая отправляется проверять подвалы, вторая – чердак. Я же вместе с оставшимися людьми выхожу в иссохший, удушенный фабричным дымом сад. Впереди уходит вдаль единственная тропинка, туда, где за деревьями, словно жаждущая поглотить все живое пропасть, чернеет отравленная вода Мертвого залива.

Держа оружие наготове, мы быстро идем по узкой, неровной дорожке. Наконец сад расступается, открывая берег.

Похищенная князем Азарецким девушка находится здесь. Она совершенно обнажена и в беспамятстве лежит в центре многолучевой звезды, вычерченной на грязном песке. Вокруг роем полыхают огни – весь берег уставлен плошками с горящим жиром.

Князь Азарецкий тоже здесь. Мертвенно-бледный, закутанный в черную рясу, он стоит на коленях и орудует костяным ножом, выводя вокруг многолучевой звезды те ужасающие, богомерзкие символы, что используют в своих ритуалах лишь племена, живущие по ту сторону страшной реки Обь.

Князь не замечает нас. Он чертит знаки и произносит какие-то слова на странном, неизвестном мне языке. Азарецкий читает их нараспев, точно молитву, и с каждой секундой голос его становится все громче. Меня невольно пробирает дрожь. Душу наполняет жуткое предчувствие. Я буквально ощущаю, как что-то мерзостное, запредельно страшное и чуждое нашему миру вслушивается в зов князя.

Крепче сжав дробовик, я делаю шаг к Азарецкому. Между тем голос князя смолкает, и на берег опускается пугающая, давящая тишина.

– Сыскное отделение! Бросить оружие! Руки за голову! – я выкрикиваю приказы, но мои слова буквально тонут в воцарившемся безмолвии. Огоньки плошек перестают разгонять мрак.

Азарецкий усмехается.

– Двадцать лет я шел к этому моменту, – глухо произносит князь. – Двадцать долгих лет я ждал, когда Марс сойдется с Полынь-Звездой, а Луна окажется в Черном кресте. Двадцать долгих лет я искал ту девушку, что была отмечена знаком Плеяд. И теперь вы приказываете мне остановиться? Мошки. Тленная пыль под ногами моего господина. – Князь смеется. Его глаза полнятся безумием. – Узрите же! Сегодня он придет в наш мир!

Азарецкий вскидывает ритуальный нож. Я наконец замечаю длинный порез, идущий по бедру девушки, и темную кровь на костяном лезвии, вознесенном в самые небеса.

Я бросаюсь на князя. Увы, мне не хватает всего лишь пары секунд. Я уже целюсь прикладом в голову безумца, но в этот момент Азарецкий произносит какие-то рокочущие, не предназначенные для людской гортани слова и одним резким движением чертит на песке последний из символов.

Все замирает. Смолкает ветер. Смолкают волны. Смолкает, кажется, весь наш мир, а затем беззвучно воды Мертвого залива разверзаются, и из их глубин начинает подниматься что-то абсолютно неописуемое в своем ужасе. Многометровая тварь, тысячеглазая, тысячеротая, сплетенная из дергающихся склизких щупалец, исходящая ихором, черная, словно все людские горести…»

– Парослав Симеонович, – строго произнес я и отложил в сторону мемуары своего шефа.

– Что? – Начальник сыскного отделения Петрополиса недоуменно поглядел на меня.

– Какая еще тысячеглазая тварь? Какой ихор? Какие щупальца? Вы вообще о чем? Господи, я же вместе с вами на задержание выезжал. Вы же с Азарецким не разговаривали даже, сразу прикладом по зубам дали и крутить начали, на этом весь его ритуал и кончился. Ведь так дело было? – Я пристально посмотрел на шефа.

– Ну в целом, может, и так, – осторожно и явно без особой охоты согласился Парослав Симеонович.

– Тогда ответьте мне, зачем, ну зачем вы в эту историю тварь многометровую дописать решили?

Шеф с некоторым непониманием посмотрел на меня.

– Ну, Виктор, как зачем, это же называется допущение.

– Какое еще допущение?

– Художественное. Ну согласись, в таком виде эта история звучит куда лучше. Человек ведь старался, в конце концов, сам же слышал: двадцать лет к ритуалу готовился, девушку искал, положения планет дожидался, книги запретные изучал, к шаманам за реку Обь ездил, сколько всего обдумал-передумал, а тут мы в последнюю минуту приезжаем, прикладом ему в зубы стучим, что кулаком в калиточку, да в сумасшедший дом тащим. Знаешь, если так подумать, в этом даже какое-то неуважение просматривается. Так что я решил чуть-чуть дописать. Да ты не беспокойся, ты дальше читай, там в конце сносочка будет, а в сносочке той – мое авторское пояснение, что после нашей над князем победы тварь та сама собой рассосалась, оставив лишь запах разверзшейся могилы.

Я застонал и обхватил голову руками.

– Парослав Симеонович, ну какой еще могилы?

– Разверзшейся. Я же сказал. Ты что, не слушаешь меня? Какой-то ты сегодня, Виктор, рассеянный.

Шеф зарядил в трубку новую ампулу табачной настойки, с наслаждением закурил и вновь обратился ко мне:

– Ну чего ты на меня смотришь, как коммунар на врага государственного? Ну ты пойми: это уже третий том моих мемуаров. Нужно же читателю что-то новенькое дать? А то все у меня одно: то маньяки, то интриганы, то интриганы, то маньяки. А тут, ты смотри, какое дело: и монстр многометровый, и ритуалы сибирские, и дева обнаженная – ну все есть! Это ж такая смаковка! Ты подумай: рассказ же повкуснее выйдет, чем кулебяка со стерлядочкой! Виктор, а ну не вздыхай. Не вздыхай, я тебе говорю! Ты лучше дальше читай, я там такую сцену придумал, в Фаусте такой и то не было! Представь, мы, значит, стоим, из дробовиков по жути этой палим, а тут тварь тебя щупальцем исподтишка как оплетет, как потащит в пасть! Я тебя в последний момент хватаю, конечно, и тянуть к себе начинаю, да только понимаем мы: сил-то моих недостаточно. И ты такой: «Бросьте меня, Парослав Симеонович!» А я такой: «Нет, Виктор, не брошу я тебя!» И тварь такая: «Ы-ы-ы-ы-ы!» – и ихором, ихором брызжет во все стороны! А? Как тебе?

Я выдохнул, посмотрел в сияющее лицо шефа и наконец решительно отчеканил:

– Парослав Симеонович, при всем моем к вам бесконечном уважении, но я в сем литературном произведении участвовать категорически отказываюсь. Вы меня простите, но какие, к чертям сибирским, монстры?

В трактире, где мы обедали, звякнули стекла: с Петропавловской крепости ударила пушка. Затем еще одна, и еще. Вскоре одиночные выстрелы превратились в оглушительную канонаду десятков орудий. Видно, одна из тварей, что приходят в Мертвый залив из Северного Ядовитого океана, все же добралась до реки, и сейчас ее добивал крепостной гарнизон, не давая пробиться в город. Когда через пару минут пальба за окнами стихла, мы вернулись к разговору.

– Ну ладно, монстры – это, конечно, само собой, – был вынужден переформулировать я. – Но поймите: все это колдовство, оккультизм, призыв тварей – это все там, за рекой Обь, ну в крайнем случае на Альбионе Туманном, а здесь же у нас Петрополис, промышленная столица, мастерская мира. Здесь прогресс технологический, и ничего больше. Да и вообще, вы же детективные мемуары пишете, а в детективе все рационально должно быть и без всякого колдовства, иначе не детектив выйдет, а, прости господи, фантастика.

Парослав Симеонович хотел возразить, однако был вынужден прервать спор. Большие часы, висящие на стене, уже показывали без пяти два – наш обеденный перерыв стремительно заканчивался.

Отставив тарелку с остатками рыбной кулебяки, шеф бережно отер руки льняной салфеткой и с великой осторожностью убрал в портфель рукопись очередного тома своих бессмертных мемуаров. Я же в это время быстро допил стакан вкуснейшего малинового чая и подцепил вилкой последний кусочек пирога с угрем.

Мы расплатились. Я бросил на стол пару новеньких, блестящих серебром двугривенных, шеф отсчитал столько же, после чего прибавил два медных пятака на чай. Кивнув трактирщику, мы поднялись из-за стола и вышли на улицу.

В Петрополисе царило лето. Мальвы и лилии, розы и акации – рисунки цветов украсили легкие, летнего кроя респираторы горожанок. Впрочем, и для живых растений на улицах тоже нашлось место: между чугунными плитами, которыми были вымощены тротуары, пробились пучки ядовитой травы, ощетинились шипами растущие вдоль локомобильных путей чертокольчики, болецвет потянул свои клейкие лозы с веток мертвых, удушенных смогом деревьев, а рядом с угольными кучами раскрыл свои черные цветы антрацитник великолепный.

В общем, город приятно ожил, однако лето в столице имело и свои минусы. Вечно застилающий улицы непроглядный фабричный дым стал еще удушливее, чем обычно: к нему примешались запахи мусорных куч, свалок и ям с нечистотами. Вдобавок солнце прокалило наш каменный город до основания, поэтому уже через минуту все лицо под респиратором было в поту.

С другой стороны, справедливости ради стоило отметить, что сегодня хотя бы не было обычных для лета пыльных бурь, а потому наша дорога до сыскного отделения была сравнительно комфортной.

Миновав обнесенные строительными лесами дома на Большой Подьячной улице, мы вышли на набережную Екатерининского канала, заполненную десятками рабочих. Лето в столице было временем строек, и с ночи до утра отовсюду звучал бесконечный стук и скрежет.

Я вздохнул: прекрасные комнаты, что я снимал на Васильевом острове, располагались на двадцать первом этаже и имели отличнейшие прусские окна, а потому там звук стройки мне почти не мешал, а вот в сыскном отделении работать порой становилось попросту невозможно. И это учитывая, что дел у нас с Ариадной было столько, хоть в гроб заколачивайся.

После того как нами было раскрыто убийство князя Трубецкого, приказом императрицы и с одобрения Промышленного совета жандармский корпус был полностью расформирован, а его функции распределили между другими имперскими ведомствами, включая и наше. Внезапно на плечи сыскного отделения рухнула борьба с заговорами и политическим террором. Но и обычные преступники тоже не прекратили своих злодеяний: банды Фабричной стороны наводили ужас на богатых горожан; Детолов так и не был пойман; на Черном проспекте объявился Потрошитель, нападающий на припозднившихся мужчин; Механический пророк и его последователи жгли цеха и заводы; а некий самозванец, представлявшийся публике как батюшка Галактион, провернул в столице самую крупную аферу за последнее десятилетие. К этому всему прибавлялись рядовые убийства и ограбления и, конечно же, готовящийся мятеж Промышленного совета. Будто и того мало, начали ходить слухи о всеимперской стачке, которую якобы собирались в следующем году устроить революционеры.

В общем, работы было донельзя много, а ведь в моей жизни не так давно случились ощутимые перемены, изрядно теперь отвлекавшие меня от расследований…

Пройдя Львиный мост, на чугунных постаментах которого лежали изнывающие от жары паровые автоматоны, мы с шефом пересекли улицу и вошли в холодный полумрак сыскного отделения.

Я поднялся в кабинет. Моя напарница была там. Легкими движениями напильника сыскная машина меланхолично оттачивала лезвия на своих пальцах. Ее биофарфоровое лицо выглядело обманчиво отстраненным, однако, судя по быстрому стрекоту механизмов в ее голове, сейчас Ариадна была всецело погружена в обдумывание наших расследований.

Кивнув мне, напарница указала на стоящие у стен коробки с бумагами, что были доставлены из расформированного жандармского корпуса.

– Обработка переданных нам документов закончена на тридцать два процента, – сообщила Ариадна.

В дверь нерешительно постучались, и в кабинет проникла Мицелия Фаршмачкина, служащая в отделении младшим бумаговодителем. Краснея, бледнея и спотыкаясь, девушка втащила новые коробки, украшенные гербом жандармского корпуса.

– Там еще полный локомобиль с ними подъхал, – пискнула Фаршмачкина и мгновенно исчезла, увидев, как полыхнули глаза Ариадны.

Напарница повернулась ко мне:

– Виктор, напомните мне, пожалуйста, остановить вас, когда вы снова попытаетесь распутывать какой-нибудь заговор. Работать теперь просто невозможно.

– Я могу помочь, – предложил я, шагнув к одной из коробок.

– Благодарю, Виктор, это очень любезно с вашей стороны, однако, если бы я хотела, чтобы моя работа продлилась дольше, я непременно позвала бы вас присоединиться. – Напарница почти по-человечески фыркнула.

Я не понял было, с чем связано ее внезапное раздражение, но Ариадна не замедлила все прояснить:

– Заходила ваша Грезецкая. Спрашивала, как вы. Приглашала завтра отужинать у нее в усадьбе.

При упоминании Ники Грезецкой я непроизвольно заулыбался, чувствуя тепло в груди. Впрочем, я не мог сказать, было ли оно вызвано услышанной новостью или вперившимся в меня прожигающим взглядом Ариадны.

– Что-нибудь еще случилось? – решил я быстренько переменить тему.

Ариадна указала на лежащую перед ней газету:

– Ознакомьтесь. Сегодняшний номер «Трезвона». Считаю, что нам требуется перепроверить агентов, работающих на гелиографическом посту.

Я взглянул на желтую газетенку и раздраженно выдохнул: только вчера в сыскное отделение прислали шифрованную гелиограмму из Юргута, сообщая о жутком убийстве, произошедшем на берегах Оби, а сегодня все ее содержание уже было на первой полосе. Похоже, кто-то из наших агентов и правда решил подработать на стороне.

Я вчитался в текст. Не стесняясь самых багровых тонов, смакуя каждую деталь, столичные щелкоперы во всех подробностях расписывали произошедшее злодеяние. Впрочем, винить их я не мог – убийство действительно было из ряда вон. За городом, на одном из холмов, нашли тело местного нефтепромышленника Дымида Прокоповича Зыбова. Мужчина, заколотый ударом в сердце, лежал в центре многолучевой звезды, вокруг которой кровью были выписаны знаки богов, живущих за рекой Обь.

Дочитав статью, я раздраженно смял газету.

– Да что ж такое, месяц прошел, как императрица цензуру ослабила, и что началось! – Я швырнул скомканный номер «Трезвона» в мусорную корзину и направился на верхний этаж сыскного отделения, где находился гелиографический пост.

Штабс-капитан Всполохов, начальствующий над этими местами, выслушал меня, кивнул и пообещал разобраться, однако было видно, насколько ему не до этого, – сыскному отделению перешла от жандармов система голосового городского оповещения, и теперь на посту связи кипела работа. Десятки инженеров тянули кабели, устанавливали микрофоны и панели управления. Царящую суету усугубляли снующие туда-сюда технодиаконы, громко намаливающие оборудование и протирающие контакты святой водой.

Оставив коллегу самостоятельно разбираться с утечкой информации, я вернулся к себе и продолжил работу.

В следующий раз речь о ритуальных убийствах зашла два дня спустя.

Двадцать первого июля я отмечал день рождения. Мне исполнялся тридцать один год. Праздновали у меня на квартире. Добрая половина сыскного отделения была приглашена. Служанка уже дважды переменила блюда, воздух заполнили клубы табачного дыма, слышался смех, пенилось новомальтийское шампанское. Гости шутили, играли в карты, болтали между собой. На столике в углу лежала гора подарков.

Ариадна вручила мне изящнейший серебряный нагрудный фонарик, с изумительного качества рефлектором. Подарок был дорогим, однако ныне Ариадна могла позволить себе такие траты. Неделю назад поручик Бедов, неизвестно с какой целью, попытался научить сыскную машину играть в вист, в результате чего теперь Ариадна, а не Бедов располагала месячным жалованием поручика.

Собственно, наверное, именно поэтому Бедов подарил мне тяжелый разводной ключ, кинув при этом очень красноречивый взгляд на мою напарницу.

Еще на столике лежала кокетливого вида коробочка с набором бронзовых кастетов на все случаи жизни – подарок от Парослава Симеоновича – и множество других прекрасных вещиц, что вручили мне коллеги. Шкатулки для документов, платки, посуда, книги. Столик был буквально завален, на нем не было подарка лишь от одного человека.

Ожил звонок. Несмотря на выпитое шампанское, я почувствовал, что волнуюсь. Служанка пошла открывать, но я остановил ее и попросил продолжить разносить напитки, а сам пошел в прихожую.

С сильно бьющимся сердцем я отпер замки. Ника стояла на пороге. Вместо платья на ней был форменный свинцово-серый мундир Сибирской коллегии. Она выглядела сильно уставшей, но все равно показалась мне прекрасной как никогда. Я обнял ее и улыбнулся – от нее пахло серой, реактивами и жасминовыми духами.

– Прости, я так сильно опоздала… Опыт совсем не по плану пошел, шеф потребовал…

Я остановил ее. Мы улыбнулись друг другу. Выглянув из-за моего плеча, девушка кинула взгляд в комнату.

– Сколько людей… – Черные глаза Ники широко распахнулись. – Я там никого не знаю.

– Почему никого? Ариадна там. Шеф. Все нормально. Не беспокойся. Со всеми познакомлю. Отличные люди. Пойдем.

Я сделал шаг, но она остановила меня и передала удивительно тяжелый мешочек из черного бархата.

– Это тебе, – произнесла Ника тихо и тут же потупилась.

Я достал подарок и охнул. Блеск зеленого золота. В мою ладонь легли массивные новенькие карманные часы. Изумительно сделанные, с вечным календарем, репетиром, фазами луны и зодиакальным кругом. В часах я разбирался и ясно представлял, сколько стоило то, что находилось у меня на ладони.

Ника, видимо, как-то не так поняла мое молчание.

– Ариадна сказала мне, что бандиты твои часы разбили, я подумала, хорошо выйдет, они ударопрочные, надежные, испанские…

Голос ее дрогнул. Я не стал ничего говорить – просто притянул ее к себе и крепко обнял, чувствуя, как под мундиром сильно бьется ее сердце.

Вскоре мы уже были за столом. Я видел, что в компании незнакомых ей мужчин Ника чувствовала себя неуверенно, но всячески пыталась этого не показывать. Между тем шампанское вновь полилось по бокалам, и разговоры продолжились с новой силой.

Конечно же, учитывая, что служила Ника в Сибирской коллегии, занимавшейся ужасами за рекой Обь, очень скоро кто-то из сыщиков спросил девушку о том, что, по ее мнению, приключилось в Юргуте.

Ника неуверенно посмотрела на сыщиков:

– Там ясности нет. У нас целый отдел сейчас головы ломает. – Ника помолчала, но затем все же продолжила: – Скорее всего, это было жертвоприношение…

– Скорее всего? – Сидящий подле нас поручик Бедов не выдержал. – Там человека в центре десятиконечной звезды зарезали.

– Во-первых, девятиконечной, – строго уточнила Ника. – А во-вторых, не зарезали, а закололи. Это же технически совершенно разные вещи.

Мгновенно забыв о былой робости, оседлавшая любимого конька ученая подхватила столовый нож и принялась объяснять:

– Вот смотрите, режут – это когда по горлу. Такое характерно для культов Оргон-Урга, имеющего прозвище Костяное солнце, а также культа Якутона. Нож, вонзенный в сердце, – работа иных сектантов, тех, кто хочет, чтобы жертву принял двуликий бог ТотоТ, или Невыразимая, она же Ткачиха туч. Однако меня смущает другое – время для ритуала непонятное.

– А с ним-то что? – переспросил Бедов.

Ника даже всплеснула руками:

– Как понять «что»? Убили Зыбова когда? Восемнадцатого июля.

Ника замолчала, ничего не поясняя, точно и так все было очевидно. Лишь заметив наши недоуменные взгляды, она продолжила:

– Но тут же ясно все. Восемнадцатого июля у нас что было? Марс с Полынь-Звездой сблизился, Венера в Малом Бесе, а Лилит, вообще смешно сказать, в Грешнице. Ну вы мне скажите как образованные люди, зачем совершать жертвоприношение при таком раскладе небесных тел? Это же антинаучно! Вы же со мной согласны?

Ника обвела нас взглядом, кажется, искренне ожидая поддержки. Честно говоря, я ничего не понял, но, учитывая уровень ее квалификации, был вынужден покивать.

Третья перемена блюд отвлекла нас от обсуждения убийства. Гости, поев и покурив сигар, начали понемногу расходиться.

Я подошел к окну, туда, где стояла Ариадна. Было ветрено, фабричный дым ушел к заливу, и моя напарница пристально смотрела на зажигающиеся вдалеке звезды.

– Что думаете о смерти Зыбова? – спросила она, увидев мое отражение в стекле.

Я пожал плечами:

– Подозрительное убийство. Все-таки крупный промышленник. Не характерная жертва для ритуала. Но в любом случае утром новая гелиограмма из Юргута была. Полицмейстер пишет, что расследование почти закончено.

– Очень хорошо, если так, – кивнула Ариадна, кинув быстрый взгляд на Парослава Симеоновича.

Опасения ее были мне понятны. Убийство вышло громким и резонансным. Если бы расследование в Юргуте зашло в тупик, Парославу Симеоновичу пришлось бы направить кого-то из столицы на помощь местным властям. Ну а после оболоцкого дела мы с напарницей считались в отделении лучшими специалистами по сектантам. Такая командировка стала бы настоящей катастрофой, учитывая, сколько дел висело на нас в столице.

Впрочем, судя по утренней гелиограмме, виновные уже были найдены, и теперь их оставалось лишь арестовать. Так что благодаря грамотным действиям местного полицмейстера мы с Ариадной, судя по всему, и дальше могли методично заниматься делом Потрошителя с Черного проспекта, искать Механического пророка и, конечно, собирать информацию о готовящемся мятеже Промышленного совета.

Именно в таких светлых заблуждениях я и пребывал до следующего утра.

0010

Телефон в моем кабинете зазвонил ровно в девять. Из трубки донесся мелодичный голос Серафима Морокова – всесильного главы Инженерной коллегии и по совместительству моего покровителя.

– Виктор, как вы там? Все ли у вас хорошо? – осведомился граф и тут же, даже не попытавшись дождаться моего ответа, продолжил говорить: – Через час я буду в Сибирской коллегии. Присоединяйтесь, будьте любезны. И возьмите с собой Ариадну.

Я посмотрел на кипы бумаг по делу Потрошителя с Черного проспекта и на раскрытый ежедневник, в котором значилось, что на десять утра у меня уже стояла встреча с одним из свидетелей по делу Механического пророка.

– Конечно, Серафим Мирославович. Будем, – смирившись, кивнул я.

Отказаться был невозможно. За последний год Мороков слишком много для меня сделал. Этому человеку я был обязан не только карьерой, но и спасением Ариадны после оболоцкого дела. Я был у Морокова в долгу, и мы оба это знали.

Ехать было недалеко. Сибирская коллегия находилась всего в нескольких минутах от сыскного отделения. Гигантское, увенчанное золотыми шпилями здание в духе петровского необарокко высилось в районе Серомостья. Вокруг него стояли десятки церквей. Конечно, вряд ли они могли помочь сдержать все то, что обитало в укрытых свинцом подвалах Сибирской коллегии, но для спокойствия властей и граждан храмы рядом с этим зданием были необходимы.

Роскошно отделанный холл встретил нас гигантским, занимающим всю дальнюю стену мозаичным панно, изображавшим карту империи. На ней было всего три цвета. Серым были выложены государства, граничащие с нашей страной; золотой сверкающей смальтой была показана империя, а черный цвет отмечал сибирские земли, искаженные Великой кометой, павшей возле реки Лена в 1667 году.

Я задержал на ней взгляд. Карта была очень старой – шестиглавый орел с мальтийским крестом на груди говорил о том, что выложили мозаику в царствование государя-рыцаря Павла Первого. В ту пору граница искажения находилась подле Енисея, угрожая Братскому острогу. Теперь же, столетие спустя, вся имперская мощь уходила на то, чтобы удержать левый берег реки Обь. Я как нельзя более ясно ощутил, насколько быстро мы сдаем позиции.

Я посмотрел на десяток лифтов у дальней стены. Ника рассказывала, что под зданием – целый подземный город. Лаборатории, хранилища, катакомбы, уходящие на сотни метров вглубь. Там, в свинцовых камерах, ученые Сибирской коллегии изучали доставленные из-за реки Обь образцы враждебного мира.

– Господин Остроумов?

Голос подошедшего дежурного отвлек меня от любования холлом. Подтянутый, в броневом жилете, с револьвером и саблей на поясе, он учтиво посмотрел на меня:

– Вас ждут.

Вскоре мы уже входили в просторную приемную. Спрашивать у секретаря, прибыл ли Серафим Мороков, нам было не нужно. У дверей, ведущих в кабинет главы Сибирской коллегии, неподвижно застыл высоченный, закованный в белые керамические доспехи робот. Это был боевой Арес, самой последней модификации. С обманчивой неторопливостью механизм повернул к нам бесстрастное биофарфоровое лицо, скопированное с античной статуи бога войны. Окинув нас взглядом пронзительно синих глаз, боевой робот отступил на шаг от двери. Похоже, после недавних убийств, случившихся в городе, Мороков решил подойти к своей охране со всей ответственностью.

Мы вошли в огромный кабинет. Серафим Мирославович сидел в глубоком кресле и просматривал какие-то документы. Рядом с ним расположился глава Сибирской коллегии. Я невольно поежился. Болезненно бледная, практически белая кожа, бесцветные глаза, укрытые очками с дымчато-серыми стеклами, свинцового цвета мундир и темные волосы, тронутые ранней сединой, – все создавало неприятное впечатление, будто передо мной был не живой человек, а аккуратно вырезанный черно-белый снимок. Абсолютная неподвижность сидящего лишь усиливала пугающее ощущение.

В повисшей тишине послышался быстрый, сбивчивый стрекот шестеренок. Я обернулся. Замершая на пороге Ариадна, забыв обо всем, напряженно вглядывалась в лицо главы Сибирской коллегии. Ритм работы ее вычислительной машины, обычно ровный и монотонный, стал прерывистым, рваным. Глаза напарницы то и дело меняли фокусировку, руки неуверенно дрожали.

Так прошло несколько секунд, а затем звук работы ее вычислительной машины вновь пришел в норму, и Ариадна, тряхнув головой, шагнула к столу. Все стало как обычно, однако от меня не укрылся ни хищный интерес в глазах главы Сибирской коллегии, ни то, что охраняющая Морокова боевая машина все это время простояла за нашими спинами и только теперь прошла в кабинет, заняв место неподалеку от стола, за которым сидели чиновники.

– Виктор, друг мой, рад вас видеть, что же вы стоите? Присаживайтесь! – Мороков первым нарушил тишину. Ослепительно улыбнувшись, Серафим Мирославович указал на главу Сибирской коллегии: – Знакомьтесь, Фосфор Даниилович Осветов. Мой близкий друг и не менее близкий соратник. А это… – Мороков указал Осветову на нас, но чиновник его прервал.

– Это девятнадцатая машина из серии Ариадна. Верно? – осведомился Осветов. Увидев кивок Морокова, чиновник растянул губы в тонкой улыбке, после чего поднялся из-за стола и, точно не замечая моего присутствия, шагнул к Ариадне, почти что приник к ее глазам. Он смотрел долго, пытливо, будто пытаясь разглядеть то, что скрывалось за механическими сенсорами моей напарницы.

Наконец Осветов отступил. Улыбка на его лице стала еще шире.

– Хорошая машина, Серафим Мирославович. Очень славная.

– Других и не держим. – Мороков улыбнулся в ответ, а затем кивнул на меня: – Ну а это Виктор Остроумов. Вы о нем, думаю, наслышаны. Прекраснейший специалист. Просто изумительный.

Осветов неспешно повернулся ко мне.

– Серафим Мирославович рекомендовал вас. Для меня это очень многое значит. – Глава Сибирской коллегии помолчал, а затем пристально посмотрел на меня: – В Сибири вы уже бывали, верно?

– Трижды проходил там летнюю практику. Сперва певчим в храме Левонтия Заобьского, это в Березове, затем работал в грозноярских судоремонтных мастерских, а перед выпуском трудился в вычислительном монастыре Троицкого острога.

– Троицкий вычислительный монастырь? Весьма неплохо. Туда очень редко допускают практикантов. Что ж, значит, Сибирь вам знакома. Она не вызывает у вас ужаса?

– Конечно же нет, место как место, – слегка покривил душой я, а затем пожал плечами. – Люди же там живут.

– Вот и отлично. – Взгляд Осветова на миг потеплел, но через секунду глава Сибирской коллегии вновь стал холоден и собран. – Насчет ритуального убийства в Юргуте вы, конечно, в курсе?

– Естественно. Я слышал, что полицмейстер вышел на след преступников.

Осветов поморщился.

– Юргутский полицмейстер – абсолютно непригодный к службе болван. Я знал его лично – это ограниченный солдафон и ничего больше. – Осветов внимательно посмотрел на меня. – Что вы сами думаете про это убийство?

– Имею слишком мало данных. Однако, если говорить честно, меня несколько напрягает выбор жертвы. Я редко сталкивался с ритуальными убийствами, но обычно сектанты предпочитают убивать молодых девушек, а здесь погиб пятидесятилетний мужчина, да еще и промышленник. Звучит несколько странно. Да и опять же, мне говорили, что ритуал произошел в нетипичное время.

Осветов удивленно поднял брови:

– Надо же, не думал, что вы про это знаете. Что ж, неплохо. Убийство странное. Крайне нехарактерное для местных сект, однако, к сожалению, полицмейстер всю вину пытается свалить именно на них.

Я пожал плечами.

– Признаться, и такая версия тоже имеет право на жизнь, – аккуратно произнес я.

– Не имеет, – резко отрубил Осветов, разом потеряв все свое самообладание. – Ни в коем случае не имеет! Проклятье, Виктор, вы понимаете, что происходит?

Мороков не разделил нервозности чиновника и спокойно посмотрел на меня.

– Виктор, дело крайне деликатное, – мягко произнес Серафим Мирославович. – Вы знаете, что за поклонение сибирским богам у нас в империи полагается очень строгое наказание. Однако Сибирская коллегия… вынуждена идти на компромиссы.

Я нахмурился:

– Компромиссы?

– Мы сотрудничаем с сектантами, – откровенно признался Осветов. – Они снабжают нас информацией и некоторыми, скажем так… материалами из-за реки Обь. Ну а мы в ответ смягчаем последствия для их общин. Неофициально, разумеется.

Я медленно кивнул, понимая, к чему он клонит.

– Убийство сверхрезонансное, – продолжил Осветов. – Весь Петрополис только о нем и говорит. В Промышленном совете собираются особую комиссию составить по его рассмотрению. И теперь, представьте, полицмейстер проводит аресты сектантов, а они начинают давать показания.

Осветов умолк, и вместо него заговорил Мороков:

– Вы знаете, как церковь и Промышленный совет относятся к сектантам. Если все всплывет, разразится такой скандал, что Фосфор Даниилович рискует лишиться поста. – Посмотрев на меня, Серафим Мирославович чуть помолчал и продолжил: – Трон императрицы шаток как никогда. Если ее не будет поддерживать Сибирская коллегия, то грядущий переворот Промышленного совета почти наверняка окончится поражением монархии.

Я сжал челюсти. Ситуация была хуже, чем я думал.

– Зыбов – богатый промышленник, нефтеторговец, – добавил Осветов. – У него было немало знакомых в Промышленном совете. Огласка и рассмотрение дела особой комиссией – все это уже неизбежно. Но мы еще можем что-то предпринять.

Мороков положил передо мной солидного вида документ, украшенный императорской печатью и изящным росчерком Екатерины Третьей:

– Держите. Бумага подтверждает ваши чрезвычайные полномочия. Вы поедете в Юргут и найдете виновных. Если это сектанты – доставите их сюда. Мы… – Мороков сделал паузу, – все уладим. Если же сектанты здесь ни при чем – действуйте по обстановке. Главное – чтобы ничто не угрожало Сибирской коллегии.

Я прищурился:

– «Все уладим» – это как?

– А это уже не наша забота, – отрезал Серафим Мирославович.

Я замер на секунду. С одной стороны, Мороков был моим покровителем, человеком, которому я был обязан очень многим. Он часто помогал мне. Отказаться – значило не просто проявить неблагодарность, но и поставить под удар все, что он пытался сделать для империи.

С другой стороны, методы графа я знал прекрасно, а потому так просто пойти на подобное не мог. Во-первых, я был сыщиком, а во-вторых, человеком.

– Серафим Мирославович, – начал я, осторожно подбирая слова, – если там действительно виноваты сектанты, их все равно должны судить по закону. Нельзя просто «убрать» проблему.

Мороков мягко улыбнулся:

– Зачем существует закон? Закон существует для порядка. А если соблюдение закона приведет к хаосу – что же тогда?

Я промолчал. Мороков тем не менее был прав в одном: если Сибирская коллегия падет, последствия для императрицы могут стать катастрофическими.

Вздохнув, я снова чуть помолчал и наконец произнес:

– Хорошо, я посмотрю, что там можно сделать.

Мороков улыбнулся:

– Не сомневаюсь в вас.

– Единственное, нам потребуется время, чтобы передать дела, – начал было я.

– Следующий рейс в Юргут завтра. Так что поторопитесь, – только и ответил граф. – И да, Парославу Симеоновичу я сейчас позвоню, улажу вопрос о вашей командировке. Мы с ним уже успели стать добрыми друзьями – будьте спокойны, он вас отпустит. Итак, сегодняшний день вам на сборы, завтра – вылет. Перетряхните хоть весь Юргут, но решите нашу проблему. Вам все ясно? Вы понимаете важность ситуации?

Я снова кивнул, уже без возражений.

0011

По-видимому, на звонок Морокова Парослав Симеонович отреагировал в характерном для него духе – крайне эмоционально и очень громко. По крайней мере, это было единственным для меня объяснением, почему уже совсем скоро все сыскное отделение прознало, что нас с Ариадной собираются отправить в Сибирь.

Первым в кабинет заявился мой коллега Могилевский-Майский и вроде бы деликатно, а вроде бы и весьма настойчиво попросил меня вернуть пятьдесят рублей, что я был должен ему в карты. Получив требуемое, сыщик откланялся, на прощание попросив поберечь себя.

Затем зашел секунд-майор Скрежетов, похлопал меня по плечу, тоже попросил быть осторожнее в Сибири, после чего невзначай забрал одолженные мне четыре справочника.

Потом появился наш интендант Алексей Петрович Курощупов-Савойский, сперва вручивший мне амулет из птичьих костей, а затем быстро прошедшийся по кабинету с журналом инвентаризации. Проверив все числящиеся на мне вещи и заставив за них расписаться, он еще раз пожелал мне удачи и ушел, на прощание кинув на меня донельзя сочувственный взгляд.

Следующей гостьей была агент Зинаида Серебрянская со старой иконой новгородского письма в руках. Затем на пороге возник наш старший дворник с бутылью святой воды. Потом зашла симпатизирующая мне машинистка, вручившая блестящий позолотой молитвенник. Вздыхая, не желая обидеть людей, я убирал все это в стол, который вскоре забился настолько, что в кабинете было впору открывать небольшую церковную лавку.

– Почему они так беспокоятся? – спросила Ариадна, непонимающе разглядывая платок с горстью земли из Града Соловецкого, что был только что вручен ей Мицелией Фаршмачкиной. – Согласно заложенным в меня данным, Юргут – это вполне безопасный город на окраине империи. Верно же?

Я лишь махнул рукой.

– Тут в отделении я единственный, кто духовно-механическое училище оканчивал. Остальные гуманитарии, что с них взять? Верят всем слухам. Думают, что в Юргуте так же опасно, как, скажем, на Енисее. Глупости и суеверия.

Стук в дверь. В кабинет ворвался поручик Бедов. На лице моего друга была неподдельная тревога.

– Виктор! Я только что вернулся, и тут мне такое говорят! Господи! Соболезную! – Он шагнул вперед, и тревога на его лице сменилась недоумением. – Почему ты такой спокойный? Тебя же в Сибирь отправляют!

Я тяжело вздохнул:

– Ну отправляют, и что? Нас же не к Ленским столпам посылают и даже не на Енисей, всего лишь командируют на реку Обь. Все там нормально. Меньше слухам верь.

– Нормально? – Бедов переменился в лице. – А кровавый снег? Кровавый снег, который кожу разъедает, это нормально?

Я устало посмотрел на друга:

– Бедов. Какой еще, к чертям, кровавый снег? Ты вообще о чем? Июль на дворе. Мы там до снегопадов не задержимся.

– А боги? Там же боги сибирские!

Я мученически поднял глаза к потолку:

– Ну какие еще сибирские боги? Ты географию учил в гимназии? Они же на правой стороне реки Обь, а Юргут на левой. И вообще, их-то что бояться? Бояться людей надо – на них молитвы не действуют.

– Ну а дикари? Они же на левый берег постоянно рвутся.

– И что? Мы же в городе будем. Там штаб броненосной флотилии стоит и дирижабли базируются. А вдоль берега команды пулеметные ездят.

– Пулеметные команды. – Бедов аж выдохнул. – Одного-двух дикарей они, может, и отгонят, а если их десяток через реку Обь полезет? А если два десятка? Что им будет-то? Там у команд этих три-четыре пулемета, и все.

– Ну если два десятка переправится, команда тревогу поднять успеет, перед тем как погибнет, и по душу дикарей броненосные дирижабли прибудут.

Мои возражения только еще больше распалили Бедова.

– Ну хорошо, а хищные кедры? А медведи ложные? Об этом ты что скажешь?

Я не стал отвечать и вместо этого сам перешел в атаку:

– Ты мне другое лучше объясни, почему, когда к нам Ариадну доставили, которая трех человек до этого убила, никто обо мне не беспокоился, а сейчас в кабинет очередь стоит?

Бедов изменился в лице и обернулся к моей напарнице.

– Ну ты, Виктор, даешь, Ариадна что, максимум тебя располосовать могла. А тут Сибирь. Небо. Звезды. Боги чужие.

Я в очередной раз махнул рукой и, заверив друга, что все будет нормально, выставил его из кабинета. Одно меня радовало – Парослав Симеонович, который сам за время службы не раз бывал в Сибири, не появился у меня на пороге с актами совершенно ненужной заботы.

Оставшееся время мы с Ариадной готовили свои расследования к передаче коллегам, стараясь максимально привести в порядок дела перед отлетом. Сколько продлится наше путешествие – сказать было невозможно. В глубине души я надеялся, что оно займет не меньше недели. День пребывания на реке Обь оплачивался как пять дней работы в Петрополисе, и мне очень хотелось подзаработать немного денег, чтобы купить что-нибудь славное в подарок Нике.

Я знал, что от меня она будет рада и безделушке, но все равно хотелось вручить ей что-то серьезное. Сделать же это было непросто – после визита Могилевского-Майского денег у меня практически не осталось, да и за квартиру я успел задолжать изрядно, как, впрочем, и за новый мундир, а также новое платье для Ариадны. Признаться, никогда не умел управляться с финансами. Во-первых, сложно управляться с тем, чего нет, а во-вторых, считать деньги – дело мещанское, а я, в конце концов, происходил из благородного рода Остроумовых, ведущего свою историю еще с тех времен, когда Небесный град Архангельск стоял на земле.

Часы на камине меж тем мелодично отбили семь и тем отвлекли меня от нерадостных раздумий. Рабочий день закончился, а вот рабочие бумаги – нет. Вздохнув, я продолжил оформление дел. От этого отвлекся я лишь через полчаса, когда внезапно резко распахнулась входная дверь и в кабинет буквально ворвалась крайне взволнованная Ника.

– Виктор, я так спешила! Только полчаса назад узнала! Господи, как я боялась, что не застану тебя!

Я немного смутился:

– Да, вечером тебе позвонить собирался.

– Позвонить? Виктор, вы завтра летите в Сибирь!

– Ну это на пару дней. И не в Сибирь, всего лишь в Юргут.

Черные глаза Ники широко распахнулись.

– «Пару дней»? «Всего лишь в Юргут»? Виктор, как можно быть таким легкомысленным! – Ника шагнула к моему столу и, поставив на него сумочку, начала спешно пытаться справиться с ее застежкой. – Вот, я собрала тебе в дорогу.

Наконец сумочка, щелкнув, раскрылась, и я с изумлением увидел, что она была набита блестящими маслом патронами: винтовочными, пулеметными, револьверными – всех калибров, какие только были приняты в империи, они заполняли ее чуть ли не доверху.

– Это тебе. Виктор, прости меня, я в оружии вообще не разбираюсь, не знаю, какие к твоему револьверу подходят, поэтому я все взяла. Бери, пожалуйста. Это из арсенала коллегии. С золотыми сердечниками. Все в Граде Соловецком намолены.

– Ника, да ты вообще… Ты знаешь, сколько стоят патроны из Града Соловецкого?

– Бери, глава оружейного отдела – мой друг. Он все пообещал списать. Да бери же!

Немного смутившись, но искренне тронутый ее заботой, я, порывшись в сумочке, достал десяток тупоносых одиннадцатимиллиметровых патронов, подходящих к моему револьверу. Непроизвольно я залюбовался подарком. Тупоносые пули блестели сусальным золотом, а поверх него тончайшей кистью и битумными красками были выписаны кресты и номера псалмов. На начищенных гильзах стояло небольшое узнаваемое клеймо патронного завода Града Соловецкого.

– Вот и еще это. Свинцовое стекло, самое лучшее, – добавила Ника, протягивая мне тяжелые рубиново-алые очки.

– Да у меня где-то свои валялись, со студенчества, – попытался я отмахнуться.

– Виктор! – Ника до смешного строго посмотрела на меня.

Я улыбнулся и принял очки.

– Спасибо, конечно, но ты уж слишком переживаешь. Ты бы еще сюда фонарик, заряженный небесным электричеством, принесла.

Ника чуть покраснела, и только сейчас я понял, что именно оттягивает карман ее мундира.

Девушка потупилась:

– Прости. Просто это так внезапно.

Ника прижалась ко мне, однако прошло мгновение, и она, вспомнив, что мы не одни, резко отстранилась и посмотрела на мою невозмутимо сидящую за документами напарницу.

– Ариадна, я могу попросить вас выйти? – тихо спросила Ника.

– Конечно, можете, – ответила Ариадна, даже не думая при этом отрываться от печатной машинки. – Какой странный вопрос. Голосовые связки, как я слышу, у вас работают, речевые центры тоже функционируют. Мышление в порядке. Следовательно, да, вы можете сформулировать и произнести означенную просьбу.

– Ариадна, тебя не о том спрашивают, – перебил я поток слов напарницы. – Ты можешь выйти?

– Конечно, Виктор. Вы же сами видите, что дверь кабинета не заперта и на пути к ней не имеется предметов, блокирующих мне проход. Естественно, я могу выйти. Почему вы с Никой начали задавать мне такие странные вопросы? Это какой-то тест? Я люблю тесты. Конечно, если они не проводятся в Инженерной коллегии. Тесты – это занимательно и забавно. Я их люблю меньше, чем словари и телефонные справочники, но все равно они доставляют мне большое удовольствие. Знаете, мне очень приятно, что вы с Никой решили меня так порадовать. Итак, какой ваш следующий вопрос? Задавайте. Я жду.

Напарница выжидательно посмотрела на нас и пощелкала глазами.

– Ариадна, выйди, пожалуйста, – только и произнес я.

– Хорошо, – вдруг откликнулась напарница и, чуть улыбнувшись, покинула кабинет.

0100

На следующее утро к моему дому был подан служебный локомобиль. Поприветствовав Ариадну и сидящего за рулем дежурного агента, я велел ехать к Свято-Михайловскому воздушному вокзалу.

Было семь утра, а потому, откинувшись на кожаную обивку сиденья, я предпочел подремать, лишь изредка кидая взгляд в темный дым за окном.

Мелькнули и исчезли в дыму громады цехов патронного завода, отделенные от нас набережной реки Смолец, простукали колеса по Никольскому мосту, и вскоре мы выехали на застроенный фабриками Большой Каменноугольный проспект. Сквозь утренний смог показался закопченный силуэт Зеленого подъемника, стоящего на тонущем в клубах химического дыма Аптечном острове, на котором разместились почти все медицинские фабрики Петрополиса.

Наконец и Аптечный, и Каменноугольный острова остались позади. Мы выехали на окраину города, застроенную фабричными бараками и небольшими, не выше трех этажей, заводами. Дым стал реже, а кое-где по обочинам даже появились мелкие, усеянные шипами кустарники.

Еще двадцать минут поездки – и мы оказались на месте.

По сравнению с Северно-Западным воздушным вокзалом, откуда мы с Ариадной когда-то отправлялись в Оболоцк, Свято-Михайловский был значительно больше. Возле главного здания стояло множество локомобилей. Свободных тупиковых путей, где можно было запарковать машину, не было, поэтому выпрыгивать пришлось чуть ли не на ходу, рванув чемоданы из салона. Локомобиль мы оставили на попечение привезшего нас дежурного агента. Площадь перед зданием пестрела разноцветьем толпы. Приказчики и разночинцы, офицеры и торговцы, священники и чиновники – все спешили по своим делам в самых разных уголках империи.

В центре охватившего площадь людского водоворота высилась статуя святого Михаила, покровителя имперской науки. Суровый, одетый в вериги старец возносил золоченый крест к дымным небесам. Под босой пятой святого корчился многоглавый чугунный змей, символизирующий людское невежество.

Пройдя через площадь, мы вошли в высокие витражные двери и оказались в главном зале вокзала. В пять этажей высотой, освещенный электрическим светом и освященный сенью часовенки, размещенной под самой крышей, он встретил нас шумом и гулом.

Сверившись с расписанием и осознав, что до вылета остается еще полтора часа, я предложил Ариадне сдать чемоданы и пройтись по зданию.

Первым делом мы, естественно, отправились осматривать Восточный посадочный зал, где находились огромные панно, написанные самим Врубецким, одним из любимейших моих художников.

Картин было восемь, и изображали они житие святого Михаила.

На первом панно была суровая северная осень. На дальнем плане стояло нарядное село с множеством деревянных церквей, а на переднем спускался с серых небес шестикрылый серафим, дающий наказ узревшему его отроку.

На втором была зима. Тот же отрок, босой, в одной рубашонке, прижимая к груди лампадку с освященной нефтью, шел через снег и метель позади идущего к Москве Огнеглавой рыбного обоза.

Третья работа была посвящена учению в монастыре, где повзрослевший юноша постигал тайны небесной механики.

Четвертая – написанию святым Михаилом трактатов «Об объяснении природы небес сибирских» и «О залежах легких металлов».

Пятое панно – наблюдению святым Михаилом атмосферы у Венеры и Марса.

Шестое – посрамлению святым Михаилом дьявола.

Седьмое – созданию телескопа со свинцовыми стеклами и золотыми зеркалами, что позволил астрономам подолгу рассматривать сибирские звезды и сохранять при этом здравый рассудок.

И наконец, восьмое панно – постройке Святой аэродинамической машины, кардинально улучшившей маневренность Небесного града Архангельска.

Я был в восхищении от увиденного. Меня завораживало все: непередаваемый взгляд поверженного дьявола и усыпавшие его крылья павлиньи перья, бесконечная тоска в глазах святого Михаила, первым осознавшего, что Марс и Венера больше не принадлежат нашему миру, и колоссальный вид Святой аэродинамической машины. В этих работах Врубецкий превзошел самого себя. После черно-серого, смазанного дымом Петрополиса эти ярчайшие, граненые образы казались чем-то совершенно неземным. Я просто не мог оторвать от них взгляд.