Читать онлайн "Игра в стиле баттерфляй", книга 2 бесплатно

Глава 1

Ничто так быстро не заканчивается, как последняя неделя летних каникул. Проверял неоднократно. Школьные годы вспоминались как череда испытаний, связанных как с учёбой, так и с общением со сверстниками. В этот раз мысли о возвращении в школу не вызывали во мне внутреннего напряжения. В этот раз будет немного иначе. Мне даже требовались новые впечатления и смена декораций. Каково это, в шестьдесят пять лет, пойти снова в десятый класс?

Городская школа № 10 имела репутацию престижной, и поступление в неё включало предварительное собеседование с директором и его заместителем-завучем. Помню, как меня зачислили в пятый класс без особого энтузиазма, несмотря на хорошие оценки в табеле из прежней школы за предыдущий год. Решающим фактором, вероятно, стала наша новая прописка в непосредственной близости от школы. Классы были переполнены, но отказать в приёме мне не посмели. Сорок четыре ученика в 5-В классе, и парт не хватало. Администрацию спасала постоянная ротация заболевших.

Осенью следующего учебного года всех "лишних" школьников Рубцовска из шестых классов объединили в отдельную группу, и наша школа получила дополнительный шестой класс. К моему удивлению, я тоже оказался среди этих "избранных". Отучившись здесь целый год, я по-прежнему оставался чужаком и оказался зачислен в 6-Г класс, собранный из ребят, считавшихся проблемными. Это событие сильно меня покоробило и оставило неприятный осадок на всю жизнь.

Примечательно, что, заканчивая пятый класс, я вошёл в десятку лучших учеников класса. Среди мальчишек входил в первую тройку. По окончании восьмого класса подавляющее большинство моих экс-одноклассников распрощались с учёбой, отправившись на вольные хлеба, тогда как я перешёл в девятый «Б». Теперь же меня ждёт финальный аккорд — последний учебный год.

Было глупо тащить за собой своё прошлое, поэтому я собирался его оставить там, где оно и должно быть, и начать с чистого листа, используя свой нынешний багаж. Зачем ворошить старые обиды и возвращаться к психологическим проблемам? Буду жить настоящим и копить новое. Очевидно, что в жизни мне необходимы цели, эмоции, и их нужно где-то взять. Спорт, женщины, финансы и влияние — вот что всегда важно для здорового мужчины. Деньги и власть — это опасные категории, способные подчинить любого. С ними нужно быть крайне осторожным и осмотрительным. Жизнь в комфорте и вкусная еда тоже важны, но это второстепенные, мягкие факторы, взращивающие лень, которые лучше держать под контролем. А вот спорт и женское внимание — это проверенный источник жизненной энергии, вполне испытанный и безопасный для меня. К тому же очень актуальный в этом возрасте.

Мой 10-Б класс в прошлой реальности не оставил ярких впечатлений. В чём причина, я не анализировал. Возможно, всё шло от классной руководительницы, которая не ставила своей целью сплачивать коллектив, сплошь состоящий из индивидуалистов. Девочки из класса, снисходительно поглядывая на парней, большей частью были о себе какого-то заоблачного мнения. Три наши отличницы не особо ладили между собой, да к тому же не обладали достаточными внешними данными, чтобы создавать хоть какой-нибудь полюс притяжения. Ребята, не имевшие здоровых интересов, кроме как причинить какую-нибудь пакость ближнему, кучковались на переменах, гогоча как жеребцы, при случае прессуя слабых особей. Среди парней в нашем классе, кроме меня, спортом на серьёзном уровне никто не занимался, кроме упомянутого Митьковского. Да и тот уже год как бросил хоккей навсегда. Так что никаких общих интересов с одноклассниками не предполагалось.

Утро первого сентября порадовало солнцем, день обещал быть погожим. Перед школьным крыльцом, на асфальтированной площадке, традиционно бурлил людской муравейник. Эта публика прибывала пёстрым потоком, заполняя пространство вместительного двора. Ныне редкий день в году, когда настежь распахнуты широкие кованые ворота, впускающие на школьную территорию учащихся и их родителей. В остальное время на воротах висел амбарный замок, и детвора пользовалась боковой калиткой или несколькими проломами в бетонной ограде в разных местах периметра школьной территории.

Здание школы, сталинской постройки, в четыре этажа, сверкало чистыми стёклами высоких окон. Монументальное каменное крыльцо, широкое, с большими оштукатуренными шарами по краям, рождало трепет в душе каждого ученика, подсознательно символизируя собой гранит науки. Места хватало с трудом. Дети и их родители теснились друг к другу, освобождая пространство для ежегодного мероприятия — торжественной встречи педагогов и школьников, заканчивающейся ритуальным звонком для первоклашек. Гладиолусы, георгины, пионы, астры и даже ромашки сегодня были не только на двух больших клумбах в школьной ограде, но и в руках почти у каждого третьего ученика, застывшего перед директором школы, начавшим своё выступление.

Весь педагогический состав учебного заведения, торжественно взирая на происходящее, разместился двумя рядами на ступенях крыльца за спиной директора. Виктор Александрович, возвышаясь над прибывшими, произносил пафосную речь. Учитель истории, он и сам был фигурой вполне монументальной, с внушительной мощью боксёра-тяжеловеса, ростом под стать героям древних мифов и лицом, достойным руки скульптора. Высокий лоб, отмеченный печатью времени в виде залысин, и величественная манера говорить, поджимая губы, вызывали ассоциации с Цицероном или другим оратором античности. Склонив голову набок и устремив взор в голубую даль, он, казалось, искал и находил там вдохновение для прочувствованной речи.

С этим человеком у меня сложились непростые отношения. Зная историю на пять с плюсом, я получал на его уроках сплошь одни четвёрки, как бы ни лез из кожи вон, в то время как другим ученикам он щедро ставил высокие отметки. Даже когда я был уверен, что ответил идеально, после урока в журнале находил лишь четвёрку. Вычислить день, когда историк вызовет меня отвечать, было нереально, как бы я ни старался. Ко мне он испытывал неприязнь. Среди учителей школы были и такие, кто поступал со мной подобным образом. Я не заморачивался особо, но про себя фиксировал вопиющую несправедливость. Обида копилась.

В девятом классе я решил ответить директору своим единственным ресурсом, отказавшись играть за школьную хоккейную команду в городском чемпионате. Тренируясь в юношеском составе при рубцовском “Торпедо”, я был очень неплох как вратарь и даже собирался пойти по стопам Владислава Третьяка. По большому счёту, я был школьной спортивной звездой, так как после очередного первенства края по хоккею получил приз лучшего вратаря соревнований. На мне никак не отразилось полученное достижение ни в поведении, ни в отношении ко мне соучеников и педагогов школы. Мой успех упомянули в городской газете, отметили на местном радио, но руководство школы, в лице директора, промолчало, продолжая упорно ставить четвёрки по истории. Ничтожность моего достижения в глазах школьной администрации невольно резанула моё самолюбие.

“Ну что ж, вам всё равно, и мне будет всё равно, когда подойдут следующие соревнования”, — мысленно апеллируя к руководству школы, я решил встать стеной в защиту собственных интересов.

Игры между школьными командами проходили по воскресеньям и растянулись на два зимних месяца. Ребят из нашей команды я предупредил сразу, чтобы не обижались и нашли мне замену. После первой пропущенной игры директор вызвал меня к себе в кабинет. Разговор был непростым и чреватым последствиями. Он сидел за своим огромным столом, заваленным бумагами, и смотрел на меня поверх очков. Взгляд был тяжёлый и как будто буравил насквозь.

— Говорят, ты отказываешься играть за школу? — спросил он, не отрывая взгляда.

Я молча кивнул. Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе и выдержал паузу, глядя в потолок.

— И чем вызвано такое решение? — наконец спросил он, покачивая головой.

Я пожал плечами:

— Не хочу, — ответил я.

Директор нахмурился.

— Это безответственно по отношению к школе и к товарищам по команде, — сказал он. — Мы рассчитывали на тебя.

Я молчал. Мне не хотелось вдаваться в объяснения, рассказывать о своих обидах и претензиях. Просто не хотел и всё.

— Ты понимаешь, что подводишь нас? — настаивал директор.

— Понимаю, — ответил я.

Он ещё несколько минут пытался убедить меня передумать, говорил о чести школы, о командном духе, о том, что я должен быть примером для других. Но я был непреклонен. В конце концов он махнул рукой и сказал:

— Делай как знаешь, но помни, что твоё решение может иметь последствия.

Последствия не заставили себя долго ждать. Четвёрки по истории стали чередоваться с тройками, а отношение других учителей, казалось, немного изменилось. В воздухе чувствовалось некое напряжение, как будто я совершил что-то непростительное. Но мне было всё равно. Я чувствовал себя свободным от обязательств и ожиданий. Я сделал то, что считал нужным, и это приносило мне удовлетворение. Команда, конечно, без меня выступила хуже, чем могла бы, и проиграла в финальном матче за первое место. Я же занимался тем, что мне действительно было интересно: больше времени уделял своим увлечениям, читал книги, тренировался в городской команде. Мир не рухнул, школа не развалилась. Просто один вратарь отказался играть в хоккей за свою школу. И это, как ни странно, стало важным уроком в моей жизни, научило отстаивать свои интересы.

В понедельник, на следующий день после хоккейного фиаско школьной команды, на уроке истории меня поднял директор и стал гонять по домашнему заданию. Я особо не готовился, потому что отвечал на предыдущем уроке. Поставив в журнал жирный кол, наш Сократ пламенной речью заклеймил меня последними словами за предательство интересов школы, за эгоизм и прочие смертные грехи, коими может быть запятнан юный отрок, воспитанный в стенах этого богоугодного заведения. Монологи директора, как правило, отличались витиеватостью и занудностью, но в этот раз присутствовала неподдельная ярость. Я стоял, опустив голову, и чувствовал себя последним мерзавцем, хотя в глубине души понимал, что имею право на собственные решения.

Вечером, возвращаясь домой, я размышлял над всем произошедшим. Слова директора и мои умозрительные ответы переплетались в голове, образуя запутанный клубок противоречий. С одной стороны, я чувствовал вину за то, что подвёл команду, с другой — не мог предать собственные интересы. В тот момент я осознал, что жизнь — это постоянный выбор между "надо" и "хочу", и каждый раз приходится искать компромисс, чтобы сохранить гармонию с собой и окружающим миром. Теперь я бы нашёл, что ответить директору, но тогда случилась игра в одни ворота: он “напихал” мне при всём классе всё, что только мог. Но моя вратарская психика легко справилась с этим стрессом, и через неделю всё было мной благополучно забыто.

Стоя сейчас на торжественной линейке и вспоминая историю наших непростых взаимоотношений, я тихо произнёс:

— Дядя Витя, ты хуёвый педагог!

Парни, стоящие рядом, вытаращили на меня глаза и сдавленно заржали, как лошади на водопое. Понимание того, что предварительное желание — не ворошить старые обиды, не возвращаться к психологическим проблемам, жить настоящим и судить о событиях, опираясь на накопленный опыт — не всегда выполнимо, стало очевидным…

С интересом рассматривая школьных педагогов, стоявших в “президиуме”, я отметил сексапильную учительницу географии. Надежда Петровна жила в моей памяти, как и “англичанка”, стоявшая неподалёку, — женщиной, от которой у старшеклассников текли слюнки. Шатенка с кукольным личиком, с немного лишними пятью килограммами в нужных местах, обладала невероятным женским магнетизмом. Среднего роста, чуть за двадцать пять, всегда на высоких каблуках, передвигаясь между рядов в классе, она сводила нас с ума своей немаленькой грудью и красивой попой. Когда она подходила к моей парте, чтобы, наклоняясь, наградить моё обоняние чарующим запахом своих духов и забрать листок с ответами, я, жутко смущаясь своих желаний, мечтал задохнуться в её декольте… Повернувшись ко мне спиной и двигаясь на каблуках, она демонстрировала игру аппетитных ягодиц нереальной притягательности. Законы физики в отношении этих полушарий отказывались работать… Её в меру широкие бёдра, переходящие в тонкую талию и изящные контуры слегка покатых плеч, подчеркивали природную красоту и гармонию и воспринимались моим подсознанием как символ плодородия и здоровья. Видимо, этот образ, неосознанно запечатлевшись в глубинах моего сознания, когда-то сформировал мои сексуальные предпочтения на всю жизнь.

Надежда Петровна в начале своей карьеры проявляла немного легкомысленный, или, точнее сказать, наивный характер. Ученики этим пользовались: ставили учительницу в неловкое положение своими вопросами или же подшучивали над ней, вставляя сальные намёки в свои ответы. Поначалу она не осознавала происходящего, но со временем, набравшись опыта, научилась распознавать ядовитые стрелы подтекста и краснела, но уже не велась на провокации. Много позже Надежда Петровна научилась сохранять невозмутимость, отвечая на выходки недорослей с терпеливой улыбкой и толикой снисходительного юмора.

Вспоминая эти моменты, я невольно улыбнулся. Школа, юность, гормоны — всё это было таким ярким и беззаботным, а Надежда Петровна была частью этой картины, символом чего-то запретного и манящего. Вот так, именно она, сама того не подозревая, разбудила во мне интерес к зрелым женщинам.

Улыбка сползла с моего лица, когда взгляд заметил отсутствие обручального кольца на правой руке Надежды Петровны.

“Ну-ка, ну-ка! Как интересно и перспективно!”

За это лето, обожаемая учительница похорошела — загар ей к лицу; приобрела лоск и уверенность, но в глазах читалась заметная тревожность. Наверное, школьные годы кажутся раем лишь ученикам. Интересно, как сложилась её личная жизнь за прошедшие месяцы? Помнит ли она тех мальчишек, смущённых женской красотой, которые мучили её своими глупыми выходками в прошлые годы?

В какой-то момент наши взгляды встретились. Надежда Петровна слегка нахмурилась, пытаясь вспомнить, кто я. Потом её лицо озарила улыбка узнавания. Она кивнула, я в ответ. Этот мимолётный контакт вернул меня в те беззаботные дни, когда мир казался простым и понятным, а учителя — небожителями. После торжественной части, пользуясь всеобщей сумятицей, я решил подойти к ней.

— Надежда Петровна, здравствуйте! Прекрасно выглядите! Помните меня? Я Николай Котов… — начал я, чувствуя лёгкое волнение.

Она улыбнулась:

— Конечно, помню! Как можно забыть таких учеников? Вы, кажется, всегда сидели на последней парте и мечтали о дальних странах? Ты заметно вытянулся, я тебя поначалу даже не узнала… — незаметно перейдя на “ты”, ответила шатенка.

"Сказал бы я тебе о своих мечтах, но место не то, да и время не соответствует…" — промелькнуло в моей голове.

— Да-а! Ваш предмет больше всего располагает к романтике в этой школе! — мечтательно проговорил я. — Как жаль, что мы больше не услышим ваш чарующий голос на уроках, и географии у нас не будет, Надежда Петровна!

— Ах ты, льстец, Котов! Но могу тебя порадовать — в этом году я буду вести у десятых классов обществоведение. Так что будем видеться согласно расписанию…

Мы коротко поговорили о школе, о жизни. Она рассказала, что по-прежнему будет преподавать географию в младших классах, что любит свою работу, несмотря на все трудности. Я по-новому смотрел в её карие глаза, оценивал манящие губы, здоровый румянец на круглом лице с пухлыми щёчками и пикантными ямочками. Хотелось надкусить эти щёчки, как спелое яблочко… Съел бы всю, чего уж мелочиться…

Глава 2

Пока слушали речи общественности и напутствия других учителей, накатывали воспоминания. В прошлой взрослой жизни я совсем не поддерживал отношений с одноклассниками. Единственный вечер встречи, который я посетил за все годы, произошёл, когда нам всем уже стукнуло по пятьдесят два. Тогда, на той встрече, я испытал ощущения, близкие к шоку. Но не буду о грустном…

Рассматривая по-новому наших десятиклассниц, не обнаружил ничего сверхъестественного, всё в рамках обычного, кроме одной из отличниц.

Оля Пустовая выделялась своей фигурой и сравнительно высоким ростом. Впечатление несколько смазывали толстые линзы очков, скрывавшие близорукость серых глаз, суженных в едва уловимой полуусмешке. Русые волосы, сплетённые в тугую косу, лежали на упругой двоечке, обещавшей в недалёком будущем вырасти в нечто большее. Трудно было уловить её взгляд и понять, куда она смотрит, но моя чуйка подсказывала, что некоторой частью её внимание направлено в мою сторону. Красавицей Олю назвать было нельзя. Бледный цвет лица, небольшой, маловыразительный нос и острый подбородок могли компенсировать только хороший рост и фигура с длинными ногами, набирающая объём в нужных местах. Девушка была очень высокого мнения о своих достоинствах. Высокомерие сквозило в каждом её слове: в манере держаться, в ироничных замечаниях, в прищуре близоруких глаз. Одним словом, она была себе на уме и существовала, ни в ком не нуждаясь. Впрочем, как и я.

Скучать в школе не входило в мои планы, а изображать из себя серую мышь, как в прошлой жизни, — тем более! Вполне можно было замутить дружбу с подходящей кандидатурой и бурлением общественных масс. Заводить отношения с легкомысленными троечницами меня не прельщало, а хорошистки были слишком блёклыми. Отличницы — надменные и совершенно неинтересные — не за что зацепиться моему глазу. В параллельном классе дела обстояли не лучше. Неудачный год мне попался…

За время учебы мне довелось посидеть за партой плечом к плечу с самыми разными сверстницами. И даже в выпускном классе редкая соседка источала тонкий, приятный аромат. Чаще же воздух наполняли нотки жареной картошки, котлет, пропахшая горелым утюгом школьная форма или терпкий запах девичьего пота. Почему-то эти воспоминания остались со мной и не выветрились за долгие годы.

Рядом со мной на линейке стоял мой школьный друг, Женька Горбачёв. Три года мы отучились с ним в одном классе, но в девятом, из-за поведения, нас специально развели по разным буквам. За прошедшее лето я догнал его в росте, от чего он, как и все стоящие рядом, какое-то время пребывал в удивлении. Друг был плотнее меня, тяжелее. Евгений не обладал особой ловкостью, но был очень спортивным, поэтому те команды, за которые играла наша пара, всегда побеждали.

Май фрэнд был намного решительнее меня, и в нашей паре слыл первым номером. Мне, из-за своего малого роста, приходилось находиться в его тени. Дружбан пользовался большим успехом у девочек школы, но совершенно не умел строить отношения с прекрасным полом. Часто бывал грубоват и непоследователен. С ним было трудно дружить, и поэтому в его сторону нимфетки только грустно вздыхали. В прошлом учебном году наша дружба ослабла и развивалась по синусоиде, так как жили мы далековато друг от друга, а учились в параллельных классах. Жэка часто исчезал из моего поля зрения, и мы как бы на время забывали о существовании друг друга. При срочной надобности я мог его найти, посетив его дом или сделав телефонный звонок.

Женя жил с матерью и младшим братом в просторной двухкомнатной квартире. Родители были в разводе и жили раздельно. Отец базировался где-то в Тольятти. Мать одна воспитывала двух сыновей, работая инженером в строительном тресте. Она занимала достаточно высокую должность, что позволяло им иметь полногабаритную квартиру. Как я заметил, в их семье у всех были непростые характеры. Будучи у них в гостях, я слышал постоянные упрёки в адрес сына. Тот отвечал тем же — бесконечным “бу-бу-бу”! Меня тогда такая манера общения ставила в тупик. С возрастом я осознал, в чём обычно кроется причина женского недовольства.

После окончания школы наши пути разошлись: я уехал в Новосибирск, а Евгений — в Кемерово, поступать в автомобильно-дорожный институт. Не проучившись и года, друг попал в какую-то неприглядную историю и был отчислен. Затем его ждала служба в армии и два года в дисциплинарном батальоне в жарком Душанбе.

После его возвращения в Рубцовск это был уже совсем другой человек. Встретив его случайно на улице во время моего очередного приезда к родителям и посидев с ним за стаканом портвейна у нас дома, я убедился в том, как жизнь может навсегда разлучить закадычных друзей. Эта дружба служила мне опорой в школьные годы, помогая избежать многих неприятностей. Я перенимал у Евгения умение быть более прямолинейным, смелым в своих поступках, более резким и авантюрным. Тогда, в родительском доме, за нехитрым угощением, его взгляд, прежде искрящийся озорством, казался потухшим, потерявшим фокус. Армия, а тем более дисбат, оставили неизгладимый отпечаток в его характере. Он, как будто, был дезориентирован, потеряв прежний задор и приобретя взамен тяжкий груз новых знаний. С каждой минутой нашего разговора я всё отчётливее осознавал, что между нами образовалась пропасть, которую не одолеть даже общими воспоминаниями. За пять лет жизнь развела нас не просто географически, но и духовно. Его опыт, его переживания сделали его другим человеком, с иным взглядом на мир и другими ценностями. Я понял, что вернуть прежнего Евгения уже невозможно… Это была наша последняя встреча.

Стоя на торжественной линейке рядом с другом и слушая очередного оратора, я вспомнил, что Женя переболел паротитом в десятом классе, и, быть может, это наложило свой отпечаток на его судьбу? Ведь бесплодие, как последствие этой инфекции, многих лишает смысла существования. О таких фактах тогда я не мог знать, а если бы и знал, то не смог бы оценить всю тяжесть этого несчастья.

Дела шли к завершению — наконец, Витя Кононенко поднял на плечо первоклашку, звонящую в колокольчик, и мы все двинулись в гостеприимно распахнутые двери школы под слова нестареющей песни: «Учат в школе, учат в школе…»

Первыми организованно взошли на высокое крыльцо самые младшие. Постепенно пространство перед школой опустело, пришёл наш черёд, и шестьдесят учеников десятых классов замкнули шествие. Поднявшись на третий этаж и зайдя в аудиторию одним из последних, я встретил удивлённые взгляды однокашников.

— Ну ты, Котяра, и вырос! — послышался с галёрки чей-то возглас, в числе других, трудно понимаемых выражений.

В прошлой реальности я бы пропустил эти неуважительные реплики в свой адрес без последствий: нервы были как канаты, а память надолго не держала обиды на подобные высказывания. Теперь я в другой весовой категории, в прямом и переносном смысле, и отныне буду устанавливать собственные красные линии. Всмотревшись в угол, откуда прозвучали слова в мой адрес, я увидел записного задиру — Витю Литовченко с товарищами. Это ребята больше зубоскалы, чем хулиганы. Их профиль — психологическое давление, моральное угнетение несогласных.

После восьмого класса из школы ушли в ПТУ основные “силовики”, которые кулаками могли аргументировать свою позицию. Витя и его команда были злобной надстройкой на том базисе, которого не стало. Их оружие — слово, яд, шёпот за спиной. Но если есть возможность ударить или пнуть исподтишка, то они воспользуются ею без лишних колебаний. Гнилые ребята, шакалы школьной фауны, которые по инерции продолжали доминировать в школьном социуме. Быковать я не стал, ведь сегодня торжественный день, хоть кулаки и чешутся. Надо для себя определить уровень допустимой борзости в свой адрес. Но, думаю, всё решится само собой в раздевалке спортзала на ближайшем уроке физкультуры.

Первый учебный день был короток, всего четыре урока, но по главным предметам, чтобы школьники без раскачки втянулись в учебный процесс. Нам выдали странное расписание: первые три недели выходим в первую смену, а с двадцатого сентября и до Нового года — учимся во вторую смену. Восьмые и девятые классы в сентябре будут помогать подшефному совхозу копать картошку и собирать прочие корнеплоды. Мы же будем учиться вместо них в первую смену.

Второго сентября четвертым уроком, перед большим перерывом на обед, в расписании стояла физкультура. Ребята собрались в раздевалке для мальчиков, где можно было переодеться и даже принять душ после занятий. Витя Литовченко, в своей обычной манере, чмырил кого-то из наших ботанов, раскидывая по углам раздевалки изношенные кеды неудачника. Я спокойно переодевался, слушая, как донимали одноклассника, и обдумывал свои действия. Надо было решаться, а не рассуждать о дальнейших раскладах. Тут, словесно, прошлись и по моей персоне, как-то вскользь.

Я только набрал побольше воздуха в лёгкие, как в этот момент в раздевалку зашёл Георгий Константинович, наш физрук и одновременно учитель НВП (начальной военной подготовки), ставя на паузу мои действия. Капитан запаса, в возрасте чуть за пятьдесят, пользовался большим авторитетом у учеников нашей школы. Он имел выдержанный характер, никогда не суетился, умел контролировать ситуацию в коллективе. Позитивный отставник, тянул своей выправкой на полковника. Капитанские погоны ему были явно мелковаты, но не суть. Физрук объявил пятиминутную готовность к построению на школьном стадионе и вышел из помещения. Времени для разборок оставалось мало, и я решил форсировать события, обращаясь к задиристому однокласснику.

— Витя! Если ты в мою сторону ещё что-нибудь тявкнешь или косо посмотришь — я тебе табло начищу! — твёрдым и уверенным голосом проговорил я, смотря в глаза своему оппоненту.

Все пацаны в раздевалке застыли в разных позах от услышанного. Глазки Литовченко забегали от удивления, он явно не ожидал от меня прямой словесной атаки. Витька всегда предпочитал действовать исподтишка, плести интриги за спиной, а тут – вот оно, лицом к лицу надо отвечать без подготовки. Вся его самоуверенность, обычно бьющая ключом, куда-то испарилась.

— Слушай, чувачок! За такой базар я ведь могу и спросить! — пафосно стал забалтывать ситуацию мой соперник.

Я не стал затягивать, в три шага подошел к Литовченко, всем своим видом демонстрируя серьезность намерений, и коротким резким движением с лева, прописал кулаком в печень. Соперник с выдохом сложился под лавку, погрузившись в болевой шок. Он был пониже меня теперешнего и не обладал лишним весом. Хоть я и бил не во всю силу, но этого товарищу хватило. Потерпевший, закатив глаза, катался по полу и сдавленно хрипел. Хотелось продолжить разговор в том же ключе с остальными представителями стаи, но я понимал, что нельзя перегибать палку, иначе последствия могут оказаться непредсказуемыми. Нужно было четко обозначить границы, чтобы Литовченко со товарищи знали, где их настоящее место, что я и сделал.

Напряжение в раздевалке материализовалось настолько, что его можно было резать ножом. Все оставались на местах, ожидая, чем закончится этот внезапный конфликт. Кто-то украдкой поглядывал на нас, кто-то делал вид, что занят своими вещами, но каждый, без сомнения, прислушивался к происходящему.

Литовченко что-то невнятно пробормотал, приходя в себя. Видя, что ответа не последует, я продолжил:

— Если захочешь помахаться после уроков, дай знать. Я с удовольствием тебя урою на глазах всей школы. Если соберешь свою шоблу, чтобы по-шакальи отомстить, то вспомни, из какого района я переехал, и какие будут вас ожидать последствия.

Этого было достаточно. Свою цель я достиг, и больше не собирался тратить время на пустые угрозы. «Взял и клюнул Таракана — вот и нету великана!»

Развернувшись, я направился к выходу из раздевалки, оставив пострадавшего переваривать случившееся. В голове пульсировала мысль о том, что теперь нужно быть вдвойне осторожным. Литовченко вряд ли забудет это унижение и наверняка будет ждать момента, чтобы отомстить. Возможно, я не решил проблему, а лишь её отсрочил…

На школьном стадионе нас построили по росту. Приятно стоять в числе первых и видеть реакцию окружающих. Почти весь адреналин мой организм уже переработал, и я сделал лицо попроще. Георгий Константинович поздравил нас с началом учебного года, коротко коснулся общих философских тем и напомнил, что за текущий год нам предстоит сдать нормы ГТО, что является важным этапом в нашем гражданском развитии. Затем разделил нас на несколько групп и нарезал задачи. Мы толкали ядро, бегали в парах на время, кидали гранату и прыгали в длину в секторе с песком.

Трёх отличниц физрук обеспечил всем необходимым, чтобы замерять и фиксировать наши показатели на бумаге. Оля Пустовая с тканевой рулеткой отвечала за сектор толкания ядра. Выполнив все дисциплины, я направился к ней, чтобы помочь с замерами, сменив одну из её помощниц. В белой маечке и в чёрном трико, обтягивающем фигуру ниже пояса, Оля выглядела весьма аппетитно. Мне особенно понравились удачно подобранный лифчик под майкой и рельефные икры — изящно сформированные и цепляющие глаз ценителя.

Хотелось Олю немного растормошить, расшевелить её омут и разгадать тайну, скрытую за маской сосредоточенности. Мои усилия оказались напрасны, девушка не реагировала от слова совсем. Разделив обязанности, мы принялись следить за полётом ядер и фиксировать результаты. Я снимал показания с рулетки, выкрикивая цифры, а Оля, прищурившись сквозь стёкла очков, педантично заносила их в таблицу.

“Она как снулая рыба, — подумал я, глядя на неё вблизи. — Ну её на хрен! Не мой типаж!” — сделал я неутешительный вывод к концу занятий.

Так исчез хоть какой-то вариант замутить отношения со сверстницей из моего класса. Хотя если смотреть на неё только сзади…то не всё ещё потеряно! “Не буду так категоричен!”

Перебирая воспоминания единственного вечера встречи выпускников с моим участием, отметил для себя примечательный факт: из всех бывших одноклассниц я тогда смог выделить лишь одну, сохранившую внешнюю привлекательность, вопреки солидному возрасту. Она была из категории незаметных девочек-троечниц, которой никто не уделял особого внимания в школьные годы. Я с трудом вспомнил только её лицо, а вот имя с фамилией совсем истерлось в памяти. Незаметно осматривая класс с задней парты, оценивал заново своих сверстников. Увидел и рассмотрел ту Люду Салтыкову, которая расцветёт к своим пятидесяти годам. “Какая же она сейчас неуверенная в себе школьница…”

Этот случай заставил задуматься о грустном. Как часто мы судим о людях поверхностно, основываясь исключительно на внешней привлекательности или школьных успехах? Сколько интересных судеб проходит мимо нашего взгляда, потому что мы ведёмся на ярлыки? Судьба нередко любит пошутить над нашими юношескими иллюзиями: красивые девочки становятся совершенно обычными бабами и быстро сходят с дистанции, умники-тихони превращаются в лузеров, ухари и возмутители спокойствия гибнут в перестрелках. А вот тихие серые мышки неожиданно расцветают в положенный им срок и становятся центром притяжения окружающих. ...И вот стоишь перед бывшей однокашницей, понимаешь, насколько ошибочно были распределены роли в прошлом, когда красота казалась синонимом счастья, а оценки отражали потенциал человека.