Читать онлайн Прозрение бесплатно

Тира, седьмое саира

Наставляемая Лин

Странный сон мне нынче приснился. Как будто я старше, чуть ли не возраста выбора профессии, и занимаюсь в какой-то особенной школе. Это ставит меня в тупик, потому что там совершенно все незнакомо. Сам сон, конечно, удивительный, ведь в нем учат искусству врачевания. Ну, по крайней мере, насколько я понимаю, потому что наука о перевязках может быть только врачевательной. И вроде бы ничего необычного, но в нем были созревающие обоих полов, что запрещено, потому как может привести к животному пути, когда разум отключается. А неразумному животному место в лесу, где выжить вообще невозможно.

Разбуженная резким звоном будильника, я резко подскакиваю, начав с зарядки. Я должна быть здоровой, чтобы не подвести моих воспитующих. За мою болезнь их могут наказать, что будет совершенно недостойно разумного существа. Я уже не «начинающий цикл» и не «росток», чтобы не понимать таких простых вещей, поэтому стараюсь выполнять очень простые требования: зарядка, омовение, посещение столовой.

Условия проживания у нас индивидуальные, ведь для занятий и уроков нужна тишина. К тому же каждому из нас необходимо личное пространство. Так говорит Совет Света, значит, так правильно. Вот я и занимаюсь сейчас, раздумывая о своем сне. Кажется мне, что он исторический, то есть демонстрирует то, что до Последней Войны было принято. Как говорит история, в то время животное поведение было нормой, что чуть не привело ко всеобщему уничтожению, но мы успели обрести разум и только поэтому выжили.

Вода в душе холодная, чтобы пробудить тело и голову, а еще – не дать болезням овладеть моим идеальным телом. Каждый ребенок идеален, ведь им занимаются лучшие воспитатели. На этапе ростка зачастую приходится лечить лень и капризы, когда не действуют слова, этим заняты врачеватели. Каким именно образом, я не знаю, ведь я всегда следовала Заветам, с самого раннего детства, но вот у противоположного пола, по слухам, все иначе.

Мы с ними почти не встречаемся. На этапе ростка бывает, что учимся вместе, но наставляемые и созревающие уже нет, потому что это важные этапы становления личности, разумного существа, а наличие противоположного пола, сейчас отделенного от нас глухой серой стеной, может пробудить животные желания.

Я выскакиваю из жилого корпуса, радуясь яркому светилу на зелено-голубом небе. Оба ночных уже спрятались, и день вступает в свои права. Я чувствую себя счастливой и готовой трудиться во благо разумных. В таком настроении и вбегаю в столовую, чтобы поздороваться с подругами.

– Ви, привет! – сокращает мое имя зеленоглазая Киа. – Готова ли ты к труду?

– Всегда! – радостно улыбаюсь я ей. – Ростки еще не набежали?

– Еще нет, – качает она головой. – Скоро распределение, знаешь?

Вот это для меня сюрприз. Распределение означает, что каждая из нас получит по ростку, чтобы воспитывать их и помогать в этом наставникам. Значит, стоит ожидать инструктажа, рассказа о каждом, и о некоторых правилах воспитания. Странно, я совсем не помню, чтобы у меня была такая воспитующая, да и вообще детство вспоминается как в тумане. Впрочем, спрашивать я не спешу, ведь существуют и совершенно лишние вопросы.

– Не слышала… – медленно отвечаю я ей, но в этот момент перед нами оказываются тарелки с белесой массой, избавляя меня от необходимости объяснять собственное незнание.

Эта масса содержит все необходимые витамины и минералы, в то же время имея нейтральный вкус, чтобы не отвлекать от наслаждения завтраком. Вот вечером ужин уже имеет свои оттенки – фруктовые, если работала хорошо, или горький, если нет. Два горьких ужина означают воспитательный разговор с наставником наедине, чего боятся все, хоть и не могут объяснить почему.

Наставники – они святые и животных желаний иметь не могут по сути своей, поэтому, наверное, они часто парами встречаются, а мы еще недостаточно готовы к жизни вне наставлений. Объяснение единственно возможное, и другого просто не существует. Поэтому я ем завтрак, припоминая, все ли приготовила с вечера. После завтрака будет необходимо влезть в форму, знаменующую труд во благо разума, хотя обычно в ней необходимости нет.

Одежда вне учебы представляет собой короткое платье, не мешающее бегать и заниматься ежедневными делами. Бегать нужно много, потому что здоровье – это движение, а ребенок обязан быть здоровым. Любая болезнь – серьезный проступок, а если у наставника несколько заболевших, то им занимается Контроль, ведь дети превыше всего.

– Пошли скорее, – торопит меня подруга. – Три ис до гудка.

– Ой… – реагирую я, съедая последнюю ложку массы. – Бежим!

Опоздание на урок – все равно что опоздание на работу, ведь привычка к порядку у разумного должна быть с детства. Именно поэтому опоздание недопустимо. Да и не опаздывает никто, ведь нарушительница считается больной, а это значит, что, пока врачеватель не скажет, что теперь она здорова, не будет уроков, а следовательно, и знаний, что автоматически означает горечь за ужином.

Мы бежим сначала в свои комнаты – надо быстро сменить «домашнее» платье на форму, прихватить папку с заданиями и затем уже очень быстро бежать на урок. Эти действия я произвожу просто автоматически, по привычке, заодно вспоминая, что у нас прямо с утра. Насколько я помню, искусство счета, а за ним уже ручной труд, где надо быть внимательной.

Мне, кстати, повезло, ведь я происхожу из «хорошей» линии, и это означает, что мои предки не успели ничем испортить себе личный статус. Именно поэтому мое место в первом ряду, и есть приоритет при ответе на вопросы. Кому больше дано, с того больше спрашивается, вот я и стараюсь не посрамить своих предков, служа нашему обществу в меру своих сил.

Мы называемся женскими особями, а противоположный пол – мужскими. Мужские особи агрессивны, нестабильны и нуждаются в дополнительных часах обучения. А мы нет, наверное, потому что с первого раза все понимаем. По крайней мере, как-то так я объяснения, которые нам каждую десятидневку дают, понимаю.

Учебный корпус внутри и снаружи раскрашен в серый цвет, чтобы ничто не отвлекало нас от учебы. В каждом классе индивидуальные рабочие места, по десять штук, а под потолком вентиляционные отверстия. Перед группой столов, заключенных в кабинки, находится пульт учителя – для контроля и наставления. Вот вроде бы и все…

Сейчас я буду узнавать что-то новое, во славу Разума!

Наставляемый Вик

Резкий звук будильника, похожий на скрежет зубов доисторического животного, вырывает меня из сна. Очень необыкновенного сна, в котором меня называют «курсант». Очень необычное наименование. С трудом заставляю себя подняться, чтобы приступить к обязательной зарядке. Вчера я нарвался на воспитательную беседу, после которой чувствую себя еще не слишком хорошо. Такого страха я до сих пор, пожалуй, никогда не испытывал. Возможно, именно поэтому мне такой сон и приснился.

Занимаясь обязательными упражнениями, вспоминаю необычный сон. С одной стороны, он от школы не отличался, разве что там я был созревающим или даже опорой, при этом меня учили водить космические корабли. Точнее, конкретно сегодня была только теоретическая часть – об устройстве Вселенной. А еще в одном учебном классе присутствовали и мужские и женские особи, что недопустимо. Всем известно, что женские особи могут пробудить животные желания, а если такое случится, то вчерашнее мне игрой покажется. Контроль разума шутить не умеет, а животные не выживают.

Мы живем счастливо в нашем мире, полном заботы о нас, детях. Все на планете устроено для того, чтобы нам было комфортно, в благодарность же мы обязаны хорошо учиться и трудиться во имя разума. Ну а тот, кто не хочет этого делать, рано или поздно исчезает. Поэтому, если я не хочу повторения того, что было, нужно приложить все усилия для исправления ситуации. У меня еще и происхождение…

В моей линии Контроль разума бывал не раз, так что вообще чудо, что я родился, могли и забраковать линию наследования. Но теперь мне нужно отдуваться за всех предков, о чем мне напоминают довольно регулярно. Вот и вчера… напомнили, и я начинаю дрожать, входя в душевую. При этом я совсем не помню, что именно там было, ощущается только всепоглощающий ужас, и все. И спросить некого, разве что во сне…

Иду в столовую, а сам размышляю, что же это за сон такой был. Помню, в нем промелькнуло незнакомое слово, значения которого я не знаю. Может быть, получится его еще раз услышать, тогда хорошо будет – хоть запомню и в библиотеке посмотрю. Вот только что, если это запрещенное слово?

Из-за того, что у меня происхождение подкачало, следят за мной не так внимательно, как за другими. Дети у нас превыше всего, а меня, наверное, забракуют на грани «столпа». Значит, надо подумать, как этого избежать. Пока есть время, пока меня защищают наши законы самого справедливого общества, шансы у меня имеются. Вот и столовая. Серая, как все вокруг, один длинный стол и безвкусная каша. А во сне было совсем иначе… Может быть, это память предков?

– Привет, Вик, – негромко здоровается со мной Алк. – Слышал, что говорят?

– Да откуда… – вздыхаю я, очень осторожно поддерживая беседу, кто-то меня вчера наставнику сдал, кроме Алка кандидатов почти и нет. – Я постоянно с учебой во славу разума.

– Говорят, – он оглядывается по сторонам, – на Виаре начали с ума сходить, агрессию проявлять и вести себя как животные. Только не говори никому!

– Что ты, не скажу, конечно, – с непроницаемым лицом отвечаю я ему.

Вот что он задумал… Хочет меня под Контроль подвести. Такие «слухи» относятся к категории опасных, и ничем, кроме как провокацией, сказанное мне быть не может. Теперь, если я не доложу наставнику, то сразу же окажусь в когтях Контроля разума, а если доложу, то стану ничем не лучше Алка. Но жить мне хочется сильнее, да и есть у меня ощущение, что эту провокацию он с кем-то обсудил. Не может же он на полном серьезе мне такое говорить перед уроками!

Пока ем, обдумываю ситуацию и все больше прихожу к выводу, что выбора у меня нет. Просто никакого нет выбора, совершенно. Поэтому, закончив с завтраком, я отправляюсь в комнату – надеть форму, ведь за завтраком разрешен только минимум одежды, для контроля качества зарядки. И вот теперь у меня проблема. Алк все хорошо рассчитал: у меня не хватит времени и доложить, и не опоздать, но за опоздание меня точно не убьют, а вот за недонесение…

Войдя в свою комнату, длинную и узкую, я нажимаю кнопку срочной связи с наставником. Быстро, чтобы не передумать. В моей комнате только стенной шкаф, узкая койка из цельного камня и стол, тоже каменный. Так положено для закаливания воли мужских особей. Наставник, разумеется, откликается мгновенно.

– Соратник А'Рикаин! – официально обращаюсь я к нему. – Сегодня за завтраком наставляемый Алк допустил распространение потенциально недостоверной информации.

Это я правильно формулирую, ведь я не Контролер, чтобы делать выводы, а предположить право имею. Наставник меня допрашивает, но я вижу – он это без огонька делает, значит, все прекрасно знает. Я не ошибся в отношении Алка, получается. Надо будет это учитывать на будущее, потому что он очень опасен, выходит, именно для меня.

– Вы можете следовать на урок, – после продолжительной паузы решает наставник, и в это самое мгновение раздается пронзительный сигнал тревоги.

Я вижу глаза А'Рикаина. В них удовольствие, что значит – он именно так и планировал. Выходит, сегодня я узнаю, что будет, если опоздать на урок, ведь оправдываться недостойно разумного. От неожиданно накрывшего меня ужаса я на мгновение будто отключаюсь, как автоматическая система, а когда открываю глаза, вокруг меня синева врачевательного учреждения.

– А'Рикаин, так пугать подопечных нельзя, – слышу я жесткий голос откуда-то издали. – Вам назначено десять часов исправительных работ за халатность.

– Повинуюсь, – в ответ ему звучит голос наставника, полный затаенной злобы.

Я понимаю, что следующие месяцы у меня будут очень непростыми, но уже ничего не поделаешь. Надеяться на что-то бессмысленно, поэтому просто стараюсь успокоиться, ведь я так могу сломаться. Неизлечимо больных в космос выбрасывают, поскольку они для дела разума бесполезны. А я не хочу быть бесполезным, я жить хочу – как угодно, только жить!

– Наставляемый Вик, – тот же голос, что отчитывал наставника, звучит теперь где-то совсем рядом, только я его обладателя не вижу, – вы будете лежать до вечера.

– Повинуюсь, – только и отвечаю я.

Я уже не росток, чтобы пытаться спорить. Очень хорошо знаю, что за такое будет, поэтому просто принимаю решение, приговаривающее меня к воспитательной беседе завтра. А беседа будет потому, что я не смогу ответить сегодняшний урок. Только бы это было как вчера, а не при всех, потому что тогда просто затравят. И с этой мыслью я закрываю глаза, ведь ничего сделать нельзя.

Тира, восьмое саира

Наставляемая Лин

Закончив с уроками, устало откидываюсь на стуле. Комната у меня вполне стандартная, в ней помещается кровать средней жесткости, стол, стул и шкаф для одежды и учебных материалов. Больше ничего в личной комнате нет, на то она и личная. На часах у нас сейчас час до отбоя, поэтому можно немного прогуляться и посмотреть в небо, чем я и собираюсь заняться, поднимаясь с места.

День прошел вполне обычно, хотя что-то меня беспокоило. Что-то непонятное, как будто все вокруг мне только кажется и не является реальным. Впрочем, раздумывать об этом я не спешу. Выйдя из комнаты, спокойно иду к лестнице, помня о том, что вечером бегать нельзя, иначе буду плохо спать, а это нарушение Принципа Здоровья. Спускаюсь на этаж и выхожу в приятный вечерний полумрак.

Легкий ветерок слегка холодит ноги, на синей траве ни души. Видимо, я единственная решила прогуляться перед сном, хотя это рекомендовано всем. Репродуктор на стене учебного корпуса негромко играет успокаивающую мелодию под речитатив советника о том, что все у нас устроено во благо ребенка.

Это привычные звуки, а вот небо уже расцвечено звездами. Над защитной стеной, ограждающей Детскую Крепость от опасного внешнего мира, медленно и величаво встает Виара – наша соседка, населенная такими же, как мы, разумными. Мы были на ней во время последней экскурсии. Она выглядит отсюда совсем небольшой, но зрение у меня хорошее, поэтому я даже могу различить облака, прорезаемые молниями гроз. Рядом с планетой видны несколько ярких точек. Наверное, это рейсовые – потому что чем еще они могут быть?

Над головой с шелестом пролетает лифрон Контроля разума, что очень хорошо видно по эмблеме – молния в руке на фоне ребенка, и я опускаю взгляд просто на всякий случай. Ведь возможно, что это не рейсовые, а специальные корабли, а если вдруг сефарны, то и смотреть на них нельзя. Подумав, возвращаюсь обратно в корпус для вечернего омовения, оценки и сна.

За ужином еда имела густой фруктовый вкус, что значит – нечего бояться. «Оценка» перед сном означает контроль здоровья и общего состояния ребенка. После душа нужно прислониться всей спиной к холодной пластине и постоять так, пока индикатор не разрешит отправляться спать. То есть загорится синий огонек. Вот если он вдруг станет желтым, то возможна процедура коррекции. Я ее еще ни разу не проходила, потому и не знаю, что это такое. Да и, честно говоря, знать не хочу.

Отчего-то на мгновение испугавшись, буквально в один прыжок оказываюсь в кровати. Тонкое одеяло, заботящееся о температуре тела, обнимает меня, помогая погрузиться в сон. Мыслей в голове нет, а усталость становится все сильнее, поэтому я еще успеваю услышать отголосок сирены отбоя, но уже погружаюсь глубже в сон. Этот день прошел, я славно поработала во славу разума, отлично сдала элементарный счет по производным и координатный поиск, так что вполне возможно, что к концу ранара полечу в очередную экскурсию, что меня радует.

Новый сон начинается внезапно. В нем я сижу за столом в большом зале, потому что классом это не называется. Стен нет, а рядом со мной обнаруживается мужская особь, но я не пугаюсь, ведь здесь это обычное дело, я точно знаю. Наставник говорит со всеми сидящими в зале, при этом я стараюсь не отвлекаться. Подобное бывает очень редко – когда наставник говорит.

– История любит повторяться, – он явно продолжает свою фразу, что меня пугает: я не помню, о чем он только что говорил, а это может вести к неприятным последствиям. – Поэтому повторение давней трагедии вполне возможно.

– А как ее не допустить, учитель? – интересуется какая-то мужская особь, заставляя меня ощутить к нему мимолетную жалость, но карательных мер почему-то не следует.

– Скорее всего, никак, – вздыхает наставник. – Возможно, мы – вы или ваши потомки столкнутся с большой войной, уничтожающей саму суть нашей расы. Именно поэтому по Тире существует сеть убежищ, имеющих катапульты.

– В космос, – добавляет тот же голос.

– В космос, – кивает наставник. – А пока давайте повторим тему убежищ, раз уж мы о них заговорили.

И он начинает говорить, как-то очень легко вовлекая в опрос всех остальных. Я понимаю, так действительно лучше запоминается, в живом обсуждении. При этом не чувствую никаких животных позывов к мужским особям, хотя по идее должна бы. По крайней мере, так говорят наши наставники, а они не могут ошибаться. Наверное, я крепка в своем разуме и мужские особи бессильны.

Рассказ продолжается, при этом я с удивлением узнаю, что в каждом учебном заведении есть такое убежище, а еще некоторых слов просто не понимаю. Что такое, например, «торговля»? Или «театр»? Этих слов я не знаю, поэтому просто пропускаю их. А наставник тем временем рассказывает о том, как именно надо пользоваться этим самым убежищем. Интересно, а в реальности они есть? Надо будет проверить, только я пока не знаю как.

Проснувшись, некоторое время нахожусь под впечатлением от сна, но затем резко вскакиваю, принявшись заниматься ежедневными делами – зарядка, омовение, столовая. Едва не забыв натянуть платье, выскакиваю из комнаты, направляясь в сторону пункта питания. Так столовая официально называется. Пока иду, все еще раздумываю над увиденным во сне. Дело даже не в убежищах, а в том, что за несколько часов лекции не прозвучало ничего о разумных, разуме и обязанности его сохранить любой ценой. При этом мужские и женские особи отнюдь не вели себя как животные, что странно, по-моему.

В столовой отсутствует моя всегдашняя соседка. В этот раз ее место пусто, что тоже удивляет, ведь обычно она приходит раньше всех. Впрочем, это не мое дело, а вот что мое, так это завтрак. Интересно, распределение будет сегодня или завтра? И кто именно мне попадется, чтобы вместе шагать к вершинам разума? Я-то, конечно, узнаю, но любопытно.

Доев, я встаю, направляясь обратно в свою комнату, и при этом ощущаю, что мое любопытство медленно умирает, будто покрываясь плотной тканью. Раньше я бы не обратила на это внимания, но сейчас чувствую тревогу. Натужную какую-то, будто она продирается сквозь этот покров, но тем не менее. Впрочем, докладывать я не побегу, несмотря на то, что по закону обязана. Не нравится мне то, что я ощущаю, даже очень, но я лучше во сне спрошу, там последствий не будет.

А сейчас надо спешить на уроки, во имя разума!

Наставляемый Вик

Карательных мер тем не менее не последовало, а вот ночь начинается с очень интересного сна. Оказываюсь я в каком-то коридоре, круглом в сечении, отчего идти не очень просто. Освещение имеется, при этом я слышу голоса мужских и женских особей, обнаруживающихся позади меня.

– Вот примерно так выглядит стыковочный узел, – произносит уже знакомый голос наставника, отчего я просто замираю на месте. – Для передвижения он неудобен, его принято пролетать. А это значит что?

– Гравитационное поле на него не распространяется! – гордо рапортует стоящий неподалеку от меня курсант.

– Правильно, – кивает наставник. – Поэтому во время стыковки в галереях никого нет. А сейчас мы с вами пройдем в модуль спасения. Как вы знаете, подобный модуль есть в каждом убежище на планете. А кто мне расскажет, каким образом производится отстрел модуля?

– Гравитационным? – предполагает кто-то, а я задумываюсь о показанном и рассказанном мне.

– Для того, чтобы ответить, нам нужно углубиться в историю, – сообщает называемый учителем наставник. – Во время войны с тиаранами мы ожидали нападения в каждый миг, именно это и подвигло нас…

Я стараюсь держать рот закрытым, потому что всем известно: мы во вселенной единственные разумные. Но вот увиденное мною доказывает, что вселенная довольно плотно в моих снах обитаема. Я задумываюсь об этом, осознавая – есть очень простой способ узнать, существуют ли у нас убежища, и, если да, тогда… Тогда можно будет убежать в случае опасности или хотя бы попробовать. Очень мне после того, что было, хочется именно убежать.

Метод есть, ведь формально я проштрафился, потому могу добровольно вызваться на грязную работу во искупление – чистку коллектора под школой. Грязнее и противнее труда просто не существует, и, если я справлюсь с чисткой, это обнулит все возможные санкции на ближайший месяц. Конечно, выдержать там нелегко, но это единственный способ узнать.

– Учитель, а правду о вирусе говорят? – интересуется стоящая неподалеку от меня женская особь. – Ну, что живые с ума сходят.

– Это не вирус, Кая, – качает головой наставник. – Мы пока еще не знаем, что это такое, но есть вероятность, что просто инопланетная форма жизни.

– Вот как… – задумывается эта особь. – А если…

– Потом, Кая, – обрывает ее старший с такими интонациями, что мне холодно становится. – Пойдем в капсулу и рубку.

– Да, учитель, – кивает она, благоразумно не возражая.

Я же просто слушаю и наблюдаю за происходящим. Нам демонстрируют узкую, как моя комната, рубку, откуда происходит управление спасателем. При этом я начинаю спрашивать о назначении кнопок и рукояток, замирая от страха каждый раз, но наставнику мои вопросы нравятся, поэтому он улыбается. Не предвкушающе, а по-доброму. И я очень хорошо понимаю: нужно проверить, не о нашем ли мире речь.

Проходя мимо пульта, вызываю на экран текущую дату, остановившись, чтобы рассмотреть цифры получше. Так вот, или это просто сон, или я вижу прошлое Тиры, потому что в настоящем такие цифры невозможны. Я подумаю об этом, а пока мне пора просыпаться, чтобы сразу же обратиться к наставнику, пока не начался официальный день.

Открыв глаза, я некоторое время привыкаю к своей комнате, по обыкновению давящей на меня, но тут же вскакиваю и, не одеваясь, спешу к аппарату связи, чтобы нажать кнопку вызова наставника. Формально я имею право на вызов в любой момент, вот и пользуюсь этим.

– Вик? – с интересом взглянув на меня, вопросительными интонациями приглашает к разговору наставник.

– Я подвел вас, наставник, – тщательно контролируя свои эмоции, я опускаю голову. – Во искупление прошу разрешить работы в коллекторе во славу разума.

– Боишься, – констатирует отлично меня знающий А'Рикаин. – Возможно, не зря. Отправляйся сразу после омовения, а затем получишь еду.

– Повинуюсь, – склоняюсь я перед его изображением.

Ну что же, могло быть хуже. Мне надлежит отправиться в коллектор прямо сейчас, вместо уроков, то есть наказание отложено. Но после коллектора оно будет отменено, а поголодать ради этого не так плохо. Чтобы не было больно или страшно, я на многое согласен.

После омовения натягиваю на себя специальный костюм, который не даст Коллектору разъесть мою кожу, и отправляюсь. Для того чтобы попасть в самый ядовитый рукав лабораторной канализации, нужно спускаться на… Около двадцати этажей получается. Сделать это можно двумя маршрутами, но я выбираю тот, что подлиннее: он позволяет мне заглянуть по дороге в различные отведения, где может располагаться убежище.

Вот я считаю ступеньки, один пролет, второй, третий… Пока что в отведениях глухая стена или же технический коридор, соваться в который небезопасно – камеры наблюдения стоят. Но я не теряю надежды, точно зная, что сегодня я узнаю природу моих снов и то, насколько им можно верить. Они ведь могут быть и просто снами, тогда будет очень грустно… Стоп!

На минус седьмом уровне замечаю что-то, чему не место именно в этом месте – прямо посреди пролета в стене небольшой закуток обнаруживается, а вот в нем дверь. В точности такая, как было в моем сне. Подумав несколько мгновений, я решаюсь открыть ее, и именно как во сне она спокойно уходит назад и в сторону. Внутри обнаруживается широкий, но короткий коридор, в точности повторяя мой сон.

А это значит, что снится мне наше прошлое. По крайней мере, по цифре года как раз так и получается. Я подумаю об этом потом, потому что нужно посчитать, сколько лет прошло с тех пор, а сейчас надо идти вниз. Но мое настроение ползет вверх – если что, я смогу сбежать куда-нибудь в космос. Вот только у меня вопрос: если убежище может выстрелить сефарн или что-то аналогичное, почему этим не воспользовались во время Последней Войны? Могли же спастись многие… Наверное, я чего-то не знаю.

Хорошо осознавая, что вряд ли найду ответ на вопрос «почему?», я продолжаю спуск. Интересно, почему эти сны снятся именно мне? Возможно, они всем снятся, а я просто не знаю? Нет, тогда бы уже поползли слухи, причем настоящие, а не то, что мне Алк рассказывал. Узнать, не случилось ли с ним чего, я сегодня не успел, ведь в столовой меня не было, а классы у нас разные. Точнее, потоки в классах разные, но это совсем неважно.

Теперь, имея какую-то гарантию на спасение в случае, если заинтересую Контроль разума, чувствую, что мне намного веселее на душе. Не до песен, но все же. Одно мне все-таки покоя не дает – почему я?

Тира, вечер восьмого саира

Наставляемая Лин

Вот еще один вечер, но настроение у меня минорное. Мне не удалось без ошибок собрать головоломку, что было отмечено штрафными баллами и горечью ужина. Впервые в жизни ощутив ее пронизывающий вкус, я едва не нарываюсь на беседу, но умудряюсь справиться с собой и не сплюнуть еду. Теперь мне ошибаться нельзя совсем, и от этого в душу незримой тенью заползает страх.

Пока я давлюсь вечерней кашей густого черного цвета, вспоминаю практическое задание. Всего-то нужно было собрать экран вещателя, каких-то пять тысяч деталей, но вот две мелкие все никак не находились, поэтому хотя вещатель и работал потом, но… Куда они могли деться? Вот этого я не понимаю, ведь к рабочему месту никто, кроме наставницы, не подходил. Но я не справилась с задачей, и никого не интересует почему – из-за этого и ем сейчас горький ужин. Вот только что-то мне подсказывает – это еще не все.

Я давно заметила, что умею иногда предчувствовать события, касающиеся меня лично, но чего конкретно ждать, ответить могу не всегда. Вот и сейчас есть у меня ощущение, что ничего еще не закончилось. Именно оно заставляет меня погрузиться в воспоминания о том, как другие женские особи реагировали на горькую еду, особенно получив ее не в первый раз. Я заканчиваю ужин и вспоминаю.

Решив прогуляться перед сном, продолжаю напрягать память. Насколько я помню, случаев, когда повторно каша была черной… Стоп, вот оно! В прошлом месяце каша почернела у Илии, она после этого вела себя некоторое время странно, а сегодня смотрела на меня с жалостью. Это что-то должно значить, вот только что? Меня беспокоит сам факт того, как на меня смотрела старшая особь, но я не понимаю, чем это вызвано. Ничего я так просто не узнаю, поэтому возвращаюсь в свою комнату.

Тот факт, что мне страшно заходить в душ, я осознаю сразу же. Просто будто что-то не пускает, но я пересиливаю себя, ведь если пропустить омовение, будет только хуже, а мне и так пока хватит. Пока моюсь, пытаюсь сдержать неведомо откуда взявшуюся дрожь, что пугает еще сильнее. Такого со мной никогда не было. Постаравшись скорее помыться, я на мгновение всего прислоняюсь к пластине, едва не забыв об этом, ведь испытываю почти панику. В этот самый момент все и происходит.

Как будто какая-то сила прижимает меня к прохладной панели, я не могу даже дернуться, а потом… у меня ощущение, что все мышцы разом сокращаются, и это приносит ни с чем не сравнимую боль. Я даже закричать не могу и вдохнуть тоже, отчего чувствую все возрастающую панику. Но боль все длится, она живет внутри меня, при этом привычная поверхность не отпускает меня, я к ней будто приклеена.

Открываю глаза, обнаруживая себя лежащей на полу в душевой. Все тело болит, но не снаружи, как после тренировки, а внутри. Двигаться нет сил, но я знаю – надо добраться до кровати, а не то пожалею. Что это было? Что со мной произошло? Этого я не понимаю, но теперь контролирующую поверхность просто боюсь. Мне страшно так, что я просто дрожу, поэтому из душевой выползаю. Ползком, ползком, подтягиваясь руками и почти не чувствуя ног, я добираюсь до кровати, с трудом забравшись внутрь и расслабившись, насколько это возможно.

Думать я пока не способна, от неожиданности произошедшего со мной меня всю трясет. Что это было? Что? Вот почему, наверное, на меня с жалостью смотрели… Я бы, зная о таком, тоже бы так реагировала, потому что я теперь боюсь. Мысли о разуме, о радости познания – все они улетели куда-то, будучи смытыми моим ужасом. А еще я не могу надышаться, хватая воздух ртом сейчас так, как будто весь день бежала. Поселившиеся внутри эмоции просто не позволяют мне успокоиться, ведь я дрожу всем телом, а руки и ноги еще непроизвольно и очень неприятно подергиваются. Это значит, что через меня пропустили электричество, от него возможны такие эффекты.

Вопрос «за что?» я не задаю, начиная понимать теперь, что именно таким способом очень хорошо можно кому-нибудь отомстить. Может быть, если я потребую расследования, удастся вычислить ту, что со мной так поступила? Надо будет прямо утром обратиться к наставнице, потому что так поступать может только неразумное существо. А пока надо успокоиться и постараться уснуть.

Вот и сон сегодняшний необычен. Он мне говорит о том, что я как-то взаимодействую с тем, что вижу во сне. На этот раз мы собираем скелеты. Да, во сне тоже проверочная работа. И вот, когда скелет уже полностью готов, у меня остается «лишняя» косточка. Она совсем небольшая, но никуда пристроить ее не получается, и тут я воображаю, что со мной будет за вторую ошибку подряд, не помня уже того, что сон и жизнь в разных условиях происходят. От нахлынувшего страха просто сажусь на корточки, будто желая спрятаться, и борюсь со слезами. Ко мне сразу же бросаются мужские особи, проявляющие странные эмоции.

– Что с тобой? Поранилась? Случилось что? – один из них медленно и как-то очень бережно поднимает меня, а затем заключает в объятия, но так, будто я хрупкое что-то.

Это уже животное поведение? Но мне во сне совсем не хочется вести себя как животное – только плакать, а еще спрятаться. Что со мной происходит? А этот… ну, мужская особь, он меня просто очень мягко поглаживает, отчего я постепенно почему-то успокаиваюсь.

– Что там, Вит? – интересуется его коллега по полу.

– Учитель лишнюю кость подкинул, – вздыхает обнимающий меня. – Ну а Маира же отличница, вот и нахлобучило ее.

– Правильно, – слышу я голос наставника, кажущегося сейчас страшным. – О чем это говорит?

– Не нужно сразу реагировать, – мягко и как-то очень необычно произносит названный Витом. – Надо верить в себя, в свои силы, потому что шутка с лишней костью очень древняя.

Значит, наставник мне поставил некорректную задачу, подкинув еще одну кость. Мои мысли уносятся в произошедшее днем – там не хватало двух деталей. Получается, что наставница могла их забрать, ведь она единственная подходила к моему столу. Но для чего?

– А зачем? – не понимаю я.

– Чтобы ты научилась переносить стресс и чувствовать готового прийти на помощь ближнего, – спокойно отвечает мне наставник. – В древние времена подобное делали для того, чтобы подставить под наказание, но мы, конечно, так не поступаем.

Вот эта его фраза становится откровением. Тогда, получается, животное как раз наставница, нанесшая вред ребенку, то есть мне. И еще – в руках этого Вита я начинаю сомневаться в том, что мужская особь делает животным, ведь мне приятно в его объятиях. А что, если это и есть животное поведение?

Наставляемый Вик

Особенно мне странно, что никто меня не контролирует во время работ. Возможно, здесь есть какое-то иное наблюдение? Тем не менее, закончив, я спокойно иду наверх. Я чувствую себя очень уставшим, просто запредельно, но время у меня еще есть. Весь день я без еды и почти без питья занимался тяжелой работой, больше подходящей легендарным роботам, но вот теперь, возвращаясь, хочу использовать время для того, чтобы зайти в убежище.

Пролет следует за пролетом, мне все тяжелее идти. Желудку голодовка не нравится, а желание убежать все сильнее. Внутреннее ощущение говорит, что я нахожусь в опасности, и что с этим делать, не знаю. Поэтому, дойдя до знакомого люка, я, помедлив, ныряю внутрь. Быстро прохожу короткий коридор и оказываюсь в длинном помещении, полном странных предметов, похожих на ящики со скругленными краями. Но мне нужно даже не сюда, а чуть дальше – там должна быть рубка, если мои сны верны.

Небольшое узкое помещение, три больших экрана на стенах, знакомый пульт управления, кресло. Я падаю в него, выдыхая, затем только повернув тумблер активации убежища. Загораются огоньки на пульте, в точности как в том сне, в котором меня учили на практике проверять состояние корабля. Там был немного другой пульт, но и с этим можно разобраться.

Запрашиваю наличие продуктов питания, как-то автоматически включая связь. По идее, ничего слышно быть не должно, ведь убежище спасатель не выстрелило еще, значит, антенны спрятаны. Так я думаю, но тут же реальность удивляет – в системе связи слышны голоса. Я просто замираю, прислушиваясь, потому что одно дело сон…

– Воспитатели группы «ларан» пошли вразнос, – звучит суровый, но какой-то механический голос.

– Уничтожить и заменить, – слышу ответ, неожиданно для себя узнавая голос советника. Мы его регулярно из репродуктора слышим, так что… – Ларанам дать сутки отдыха и…

– Тревога на Виаре! – врывается в разговор голос женской особи. – Нечто неизвестное обращает разумных в животных, просим поддержки.

– Всем силам Контроля… – и еще один неизвестный начинает очень жестко командовать.

Меня отпускает чувство опасности, но при этом я понимаю: на нашей соседке что-то случилось, вопрос только, что? И как это коснется нас? Хорошо бы, чтобы никак не коснулось. Мне же нужно решить очень важный вопрос – остаться здесь, чтобы спрятаться ото всех, или же отправиться обратно? Размышления у меня не очень простые, потому что принять решение я не могу. Мне страшно возвращаться, просто страшно, но если меня не найдут… Что будет тогда?

Я решаю все же отправиться обратно, ведь, случись что, убежать я точно сумею. По крайней мере, мне в это хочется верить. С сожалением деактивирую убежище, направляясь в обратный путь. Сейчас я поем… Это будет хорошей проверкой: если еда окажется горькой, точно вернусь в убежище, и будь что будет. И вот тут до меня доходит сказанное: ларанами называют нас, потому что на древнем языке это слово и означает «наставляемый». Значит, начало общения как-то касалось таких, как я? И спросить-то некого – но, может быть, во сне?

С этими мыслями я с трудом вылезаю на поверхность. Услышав тихий визг, резко оборачиваюсь и вижу лифрон Контроля разума, взлетающий вертикально вверх. Это уже о чем-то говорит, потому что делать им тут совершенно нечего. Я двигаюсь к столовой, внимательно поглядывая по сторонам. Можно сказать, сейчас наступает момент истины, потому что ужин продемонстрирует мне мои планы на ближайшее будущее.

С этими мыслями я захожу в столовую, отметив, что она пуста – просто нет никого, и все. Проверив время, вижу, что сейчас как раз время ужина, но никого нет, и как это объяснить, я не знаю. Нет у меня мыслей, потому что на моей памяти такое происходит впервые. Вздохнув, сажусь на свое место. На столе стоит единственная тарелка, закрытая крышкой, что само по себе тоже необычно, но позволяет мне взять себя в руки.

Подняв крышку, вижу кашу красного, просто кровавого цвета. Ощутив укол страха, берусь за ложку, надеясь только на то, что вкус ее не будет под стать цвету. Ведь я должен был сегодняшней работой «искупить» все будущие наказания. Чуть подрагивающей рукой зачерпываю эту массу, прислушиваясь к внутреннему голосу, который никаких сигналов не подает, и решительно сую ложку в рот.

Едва не задохнувшись от ярких ощущений, с трудом сглатываю кашу с очень сильным фруктовым вкусом, понимая, что в этот раз быстро бежать не придется. Выдохнув, быстро доедаю ужин, затем поднявшись со своего места. Мне нужно в мою комнату, чтобы помыться и просто лечь спать, устал я как-то слишком сильно. Необычная такая усталость, но я справлюсь, только дойти надо.

После еды утомление нарастает скачком. Я едва шевелюсь, но иду уже просто на силе воли, точно зная, что будет, если я упаду по дороге. Наверное, поэтому вся дорога, а затем и помывка проходят как в тумане, ведь я просто ничего не понимаю и не соображаю от всепоглощающей усталости. Но сон тем не менее приходит, и в нем я очень даже бодрый. Наверное, от этого перепада я теряю осторожность, озвучивая свои вопросы.

– С одной стороны, такая вводная может означать… – наставник запинается, чтобы продолжить затем: – какие-то действия, которые с телом производят во сне. Например, что-то отрезают или имплантируют.

– А куда обычно могут имплантировать? – сразу же интересуюсь я.

– Очень хороший вопрос, – улыбается мне он. – Давайте рассмотрим этот вопрос подробнее. Допустим, вы попали к некоей весьма агрессивной расе…

Он даже не лекцию читает, а просто рассказывает, что и как бывает. Наставник приводит пример, объясняя, как им можно противостоять и что делать, если вдруг оказался у них в плену. Мне очень любопытно, особенно изображения космических боев.

– А если вдруг мы на каком-нибудь спасателе, а на нас нападают? – интересуюсь я. Ведь если я убегать стану, мне это еще как понадобится.

– В таком случае можно использовать маршевый двигатель как оружие, – отвечает мне наставник. – Прошу следовать за мной.

И вот теперь начинается учеба. Зацепившись за мой вопрос, он рассказывает и показывает нам, как можно даже без оружия противостоять крейсерам. Отбиться шансов мало, но они есть, а затем он заставляет нас несколько раз повторить ручное маневрирование в таких случаях. Буквально до изнеможения… Я выполняю все команды, потому что уже знаю – это моя жизнь.

Тира, девятое саира

Наставляемая Лин

Проснувшись, я некоторое время прихожу в себя, пытаясь осознать свой сон. При этом ощущаю настолько серьезную слабость, что не могу и пошевелиться. От этого состояния опять становится страшно: ведь если я не смогу сделать зарядку, совершить омовение и пойти на завтрак, то получу штрафные баллы, а это означает… Вот тут страх превращается в ужас, и перед глазами становится темно, как будто отключили свет. Я силюсь открыть глаза – и не могу, при этом появляется ощущение кружения, словно я падаю и все не могу упасть. И лишь затем возникают голоса, будто звучащие издали…

– Болевой импульс высокой интенсивности, – этот голос звучит как звонкая мелодия среди пустоты.

– И было за что? – интересуется другой, отдающийся в голове барабанным боем.

– Она отличница, видимо, это и… – голос отдаляется, и я снова остаюсь одна в своем кружении во тьме.

Мне это в какой-то момент даже нравится… Куда-то вмиг исчезают все заботы, а вера в разум и правильность происходящего уносит сон. Если наставница, существо априори правильное и знающее, что такое настоящий разум, без причины подвергла меня боли, значит, она сама животное. А еще я вспоминаю руки мужской особи, державшие меня так бережно, что плакать хочется и сейчас.

– Без сознания еще, – опять появляется звенящий усталостью голос.

– Я… – с огромным трудом открываю глаза, но перед глазами муть.

– В сознании, – констатирует все тот же голос неизвестной мне особи. – Около девяти ики ей досталось, могла и не выжить.

– Тогда пусть отдыхает, – это, по-моему, третий голос.

Я же действительно погружаюсь в сон, но теперь он выглядит совсем другим. В моих снах больше всего искусства врачевания, но бывают и другие занятия. Вот сейчас, например, меня учат… сортировке. Это тоже наука врачевания, на самом деле, но очень страшная ее часть – сейчас я учусь определять, кому можно помочь, кому нужно помогать экстренно, а кому поздно. И от этой науки плачу просто навзрыд. Как продолжение боли физической эта душевная, но наставник неумолим, и я признаю его правоту.

Он действительно прав. Экстренным нужно помогать в наипервейшую очередь, а то они умрут, а тем, кого спасти нельзя, – им просто не поможешь, зато пока будешь пытаться, умрут те, кому помочь можно было. Я понимаю это, но мне просто больно. Больно это видеть, больно это ощущать, а наставник меня просто гладит по голове, успокаивая.

И сразу же, без перехода, сон меняется. Вот теперь меня действительно врачеванию и уходу за детьми учат. Что им нужно, как правильно расположить, как перевязать, что делать, когда лихорадка… наука очень важная, но материала столько, что голова пухнет. Вслед за теорией следует практика, а потом опять теория, так что к моменту, когда пора просыпаться, я совершенно вымотана.

– У тебя есть доброта, которая очень нужна детскому доктору, – отвечает мне наставник на вопрос, почему дети. И я принимаю этот ответ.

Открыв глаза, я уже хочу подняться, но вспоминаю только что изученное и замираю, стараясь прощупать себя и понять, насколько все плохо. Тело отвечает с легкой задержкой, что говорит об одном – нервы и мышцы еще не восстановились полностью, а поражение напоминает парализатор, выставленный на боевой импульс. Он может вызвать именно такой эффект, потому что я еще ребенок. Значит, была вероятность действительно не выжить. Это очень плохая новость, потому что говорит о враждебности наставницы. А раз она может быть врагом…

– Проснулась, очень хорошо, – женская особь появляется в области зрения. – Не пугаться, тебе надо еще пару дней полежать.

– Что слу-случилось? – заикнувшись, спрашиваю я. Мне интересна официальная версия, потому что правду я уже знаю.

– Контролирующий вышел из строя, – объясняет мне особь. – Поэтому ты получила разряд. Сейчас ты поешь и опять поспишь.

– Хорошо, – киваю я, делая свои выводы.

Мне солгали, а один из принципов гласит, что детям врать нельзя, чтобы и они учились быть правдивыми. Но суть совсем не меняется – мне действительно солгали, а это сразу же отрицает любое доверие с моей стороны. Что же, теперь мне все намного яснее, только выходит, что я среди врагов. Получается, нужно притворяться до тех пор, пока не смогу разобраться, кто друг, а кто нет.

Мне приносят кашу синего цвета. Это означает, что у нее, во-первых, есть вкус, а во-вторых, что я хорошая особь. То есть не наказание, а действительно лечение. Поблагодарив, аккуратно берусь за ложку. И хотя детей в своем сне я кормила с ложечки, тут совсем не сон и помочь мне никто не спешит. Значит, нужно контролировать свои движения, чтобы рука не слишком дрожала.

Сейчас я поем, а затем опять отправлюсь спать. Во сне мне надо спросить, как определить, кто друг, а кто враг, – может быть, наставник знает. Ну или хотя бы хоть что-нибудь подскажет, потому что у меня никаких мыслей на этот счет нет. Вот сейчас я жалею, что рядом нет той мужской особи, что была в моем сне, он бы точно сумел меня защитить. Откуда у меня такие мысли, я не знаю. Может быть, меня обманывают потому, что знают о снах? Нет, тогда бы я не в больничном пункте лежала, а совсем в другом месте, откуда выхода нет.

Каша действительно с мягким сладким вкусом, буквально тает на языке, что означает… Да ничего это не означает, на самом деле. Меня ею просто подкупают – теперь-то, после моих снов, я очень хорошо понимаю это. Видимо, от меня потребуется держать рот закрытым. Ну против этого и я не возражаю, потому что отделять друзей от врагов еще не умею, а враги легко могут меня убить.

Может ли так быть, что разумные оказались порабощены животными и теперь растут в таком месте… А потом нас используют, скажем, в пищу, ведь животные любят мясо. Но если это так, то нам не могут говорить правду о животных, да и о положении вещей. Надо постараться во сне поговорить с наставником на эту тему, ведь я не хочу умирать. Ни от боли, ни в зубах животного… Я хочу жить как можно дольше и все для этого сделаю. Поэтому доедаю и, утрируя свое состояние, откидываюсь на подушку. Тарелку забирают, а мне желают хорошего отдыха.

Странно, что никак не лечат. Я просто лежу. Нет ни медикаментов, как во сне, ни массажа, при таком состоянии желательного, ничего нет. Получается, что не лечат никак, то есть ждут – или выкарабкаюсь сама, или нет. Это очень подозрительно, ведь тогда ситуация идет вразрез с тезисом о том, что дети очень важны. Надо поговорить с наставником во сне.

Наставляемый Вик

Проснувшись, ощущаю мимолетную боль в руке. Ощупываю ее, сразу же обнаружив что-то небольшое под кожей. На капсулу с ядом не похоже – слишком маленькое и слишком близко к верхнему слою. Значит, это маяк, что учитывать, конечно, надо, а пока пора отправляться по привычному пути – зарядка, омовение, завтрак. Размышлять при этом мне никто не запрещает.

Во сне довольно много женских особей, при этом мужские их… К ним очень бережно относятся. Очень вежливо, предупредительно, и это совсем не похоже на животное поведение, вот что странно. Впрочем, в том, что нам говорили, я уже не уверен, потому что сны мне показывают совсем другое. Тут вокруг враги, и маяк в моей руке это только подтверждает. Надо будет его как-нибудь извлечь, но я пока не знаю, как именно.

В то время, когда я в душе, слышу резкий сигнал – это вызов связи, и реагировать на него надо немедленно. Поэтому я выскакиваю мокрым, со всех ног спеша к системе связи. Едва успеваю нажать кнопку приема до начала счета штрафных баллов. Передо мной появляется изображение незнакомой мне мужской особи, но это, по-моему, запись, потому что смотрит он сквозь меня.

– Все уроки отменены, оставайтесь в своих комнатах, – безо всяких интонаций произносит незнакомец, подтверждая мои мысли. И сразу же отключается, что ставит меня в тупик.

Если оставаться в комнатах, значит, нельзя в столовую. Это очень плохо, с моей точки зрения, поэтому я задумываюсь. С одной стороны, убежать можно – сейчас все будут пытаться спросить наставников, можно ли поесть. С другой стороны, зачем-то им нужно, чтобы мы были голодны. А зачем?

Если хорошо поразмыслить, голодный ребенок будет думать только о еде, не задаваясь вопросом, что именно произошло. Если я сейчас попытаюсь связаться с наставником, то, наверное, ничего не добьюсь. Но я не буду пробовать, ведь меня пугает сама идея его видеть. Страшно мне до сих пор. Хорошо, а кроме этого какие еще варианты могут быть? А кроме этого, когда нет еды, нет и необходимости в туалет ходить, по-моему. Тогда если предположить, что мы можем быть просто продуктами питания для неких «животных», то выходит, мы вкуснее? Нет, я себя сейчас до паники запугаю. Надо высунуться в окно и оглядеться, может быть, хоть это даст какую-то долю информации.

Сказано – сделано. Ни на что особо не рассчитывая, высовываюсь в окно. Оказывается, не один я высовываюсь, потому что иллюминация на небе совершенно незнакомая. Как будто две сотни прожекторов мигают очень по-разному, и от этого не по себе становится. Что это означает, я не знаю, и даже мыслей нет, поэтому я пью воду из-под крана, чтобы меньше есть хотелось, и отправляюсь обратно в кровать. Мне очень в сон нужно, чтобы вопросы задать, да и есть у меня ощущение, что происходящее ненормально.

И как будто что-то помогает мне – в сон я проваливаюсь мгновенно, вот только происходящее совсем не похоже на обычные уроки: мигают красные и желтые лампы, по коридору разносится резкий истошный никогда ранее не слышанный мною звук, при этом курсанты куда-то бегут. Подхваченный общим потоком, я бегу со всеми. Никто не разговаривает, да и невозможно говорить, когда изо всех сил бежишь.

Коридор открывается в большой зал, в котором уже много курсантов – и женских особей, и мужских, они выстроены в ряды. Я вместе со всеми встраиваюсь в общий строй, а в зал всё вбегают разные особи. На лице у них тревога и непонимание, отчего я сильно нервничаю, стараясь, впрочем, этого не показывать. Что происходит, что?

Наконец строй застывает, гаснет иллюминация, да и резкий звук будто обрывается, а прямо перед нами обнаруживаются «столпы», среди которых я вижу и наставника. Они переглядываются, осматривают нас; их лица суровы, но при этом я вижу и уверенность, отчего на душе спокойнее становится. Тишина кажется вязкой, будто обволакивая каждого из нас, она намекает – сейчас жизнь разделяется на «до» и «после».

– Курсанты! – обращается к нам стоящий рядом с наставником «столп». – Случилось то, для чего вас так долго учили. Мы подверглись нападению.

Только общий вздох служит ему ответом. Наверное, нет разрешения разговаривать. А он рассказывает, что одна из пяти наших планет уже полностью уничтожена неизвестными, и это удивляет меня: я же знаю, что планет у нас три. Но свое удивление я изо всех сил сдерживаю, слушая спокойную размеренную речь «столпа». А он переходит к «формированию экипажей».

– К вам сейчас подойдут командиры, отбирающие вас в свой экипаж, – произносит наш наставник, едва только речь «столпа» заканчивается. – В добрый путь!

И действительно – от строя, стоящего за наставником, отделяются «столпы» в одинаковой одежде, двинувшись к нам. Они разговаривают с курсантами, а некоторые просто заглядывают в глаза и молча кивают. Я засматриваюсь на происходящее настолько, что появившийся рядом со мной «столп» становится сюрпризом. Он молча кивает мне, и я делаю шаг вперед.

Спустя некоторое время мы со смутно знакомой женской особью сидим в небольшой комнате, напротив нас обнаруживается этот незнакомый «столп» с серыми волосами, что привлекает внимание, и наш наставник. Они молчат, позволяя нам, по-видимому, прийти в себя.

– У вас будет самая важная задача – непосредственная оборона детских убежищ, – негромко произносит наставник. – Если вы погибнете, дети окажутся в опасности. Но есть и еще кое-что…

– Мы имплантировали в генетический код нескольких детей «капсулы памяти», – продолжает за ним «столп». – Если мы проиграем, то спустя поколение-два ваша память активируется в наших потомках, позволяя спастись.

– А что это такое? – не понимаю я.

– Ну слушай, курсант, – вздыхает он. – Технология эта была открыта два года назад. Мы можем закодировать в человеке некую информацию, которая приведет к получению определенных навыков. Убивать детей, насколько я знаю, никто не будет, ведь обществу наших врагов нужны носители.

Оказывается, нападает на нас цивилизация, пришедшая из глубин Вселенной. У них нет своего тела, они встраиваются в тела живых существ, беря тех под полный контроль, но дети им не подходят, а взрослые как раз да. Однако взрослые не берутся из неоткуда, поэтому в случае, если… И вот тут до меня доходит. В один момент я понимаю совершенно все – и что с нами в реальности происходит, и почему. А еще этот «столп» дает ответ на мучивший меня вопрос «почему я?» Сидящая рядом женская особь всхлипывает, а я обнимаю ее ровно так, как другие особи делали, ощущая при этом необъяснимое тепло внутри.

Тира, десятое саира

Наставляемая Лин

Сны делают меня другой. Очень сильно изменяется мой взгляд на жизнь, мои приоритеты и понимание происходящего. С каждым сном я меняюсь, понимая это, и каждый раз рядом со мной мужские особи. Они отнюдь не хотят меня покусать или наброситься, они… заботятся. У меня даже сравнения нет, чтобы описать мои эмоции каждый раз, когда меня незримо поддерживают, вдохновляют, помогают. И становится не так страшно при просыпании.

Сегодняшний сон отличается от других. Во-первых, у меня появляется «напарник», и я спокойно отношусь к этому факту, понимая к тому же, что означает само слово. Мне кажется, я живу во сне, тогда как реальность будто и не существует. Как будто это она – сон, а я пребываю среди курсантов, легко перенимая новые понятия и термины.

Мы находимся сейчас в рубке патрульного корабля, похожего внешне на сефарн, нам в школе показывали изображения. При этом я помню: мы должны защитить планету от захватчиков, желающих поработить особей и особенно детей. Патрульный корабль плывет над поверхностью планеты, а мой напарник чему-то грустно улыбается.

– Почему ты улыбаешься? – спрашиваю я его.

– Наверное, мы погибнем, – немного невпопад отвечает он мне. – И позже, когда-нибудь двое детей станут нами. Интересно, какими они будут?

– Она, наверное, очень правильной, – хихикаю я, но в этот самый момент понимаю: мы обо мне говорим. Почему, правда… – А почему они нами станут?

– Не помнишь? – как-то очень сочувственно произносит он. – Ну слушай. Учитель сказал, что в генокоде детей внизу, которых враги будут растить себе в качестве вместилищ, будет наша память, чтобы они могли спастись сами и, возможно…

Вот оно как… Оказывается, ответ на вопрос «почему я» очень простой – так захотели, получается, наши предки. А мы, получается, не служим делу разума, а… наоборот. Но если даже враг захватит нашу планету, все равно останутся те, кто попытается спасти хотя бы детей, я верю в это. Может быть, поэтому и существуют убежища? Я так и не смогла узнать, где конкретно оно находится, но, думаю, если что-то случится, не промедлю.

– Ардо, на три часа, – коротко сообщает мне напарник, а затем передо мной начинает крутиться планета.

– Что слу… – начинаю я, но тут наше транспортное средство резко встряхивает, я прикусываю язык и тут уже вижу врага в серебристом коконе.

Все закручивается в горячке боя. Я стараюсь помочь своему напарнику, а наш сефарн огрызается огнем, стараясь закрыть собой планету. Враг все накатывается, слева и справа яркими звездами вспыхивают сефарны других курсантов, унося их в вечность, я же хватаюсь за рукояти турельной установки, включаясь в бой, потому что автоматика не отвечает. Напарник маневрирует, красные лучи пролетают мимо, но и в нас временами попадают, я чувствую это.

Бой все яростнее, а в моей голове плавает мысль о том, что не было никакой войны разумных с животными, поэтому всё нам рассказанное в школе – ложь. Раз так, то, выходит, мы действительно у врага, а защитники не выстояли. Но вот тут мысли вышибает из головы волной страха, когда я вижу просто огромный сефарн врага, надвигающийся на планету.

На моих глазах гибнут наши товарищи, даря шанс детям, от чего мне хочется плакать. Какой я была глупой, когда верила во все эти сказки о животных… Недаром наставница подвергла меня пытке, ведь внутри нее враг, которому я неинтересна как живое существо, – разве что в качестве скафандра какого-нибудь. Но сейчас я вижу – выхода нет, он сметет нас и не заметит.

– Иду на таран, – спокойно сообщает мне напарник. – Если в будущем мы окажемся рядом, скажи мне: «Витто», чтобы мы могли друг друга узнать.

– Хорошо, – киваю я, и в этот момент просыпаюсь.

Я чувствую себя вполне хорошо, но при этом слышу какой-то странный гул. Вскочив, обнаруживаю свое платье, которое сразу же натягиваю. И вот тут что-то очень громко взрывается, заливая все вокруг ярким светом. Понимая, что это может означать орбитальную бомбардировку, выскакиваю из корпуса, кинувшись в сторону жилого, где младшие. За моей спиной слышится еще один взрыв, порыв ветра бросает меня наземь, но я все равно поднимаюсь и бегу изо всех сил.

Лишь на миг оглянувшись, вижу, как складывается учебный корпус и корпус для наставляемых, таких же, как я. Криков не слышно, но они наверняка есть, ведь на дворе ночь и все должны спать. Когда я уже нахожусь внутри, новый взрыв выбивает пол из-под ног. Лечу куда-то, но потом обнаруживаю себя на полу, а коридор уже полон испуганных криков и плача. Я спешу к малышам.

– Внимание! Все быстро ко мне! – зову во всю силу легких, видя, как медленно выбираются из комнат дети. – Быстро! Скорее!

Я сама уже бегу мимо дверей, помогая младшим. Они оглушены и очень испуганы. Собирая их, беру на руки то одну, то другую, лишь затем заметив тележку для прогулок, куда и усаживаю всех, кого успеваю достать, потому что новый взрыв превращает часть коридора просто в месиво камня, заставив меня испуганно вскрикнуть. Нужно уходить отсюда, чем быстрее, тем лучше. Младшие плачут, кричат от страха, но под моей рукой успокаиваются. Хоть немного, но тем не менее.

Куда идти, я себе представляю – мне нужно вниз. Если убежище и существует, то оно только там может быть. Эвакуации меня учили – во снах, конечно – но сейчас я становлюсь именно той, «курсантом», которую так интенсивно учили. В памяти оживают все знания, даже те, которые я не помню, как получала. Поэтому, успокаивая детей ласковыми словами, услышанными во снах, я двигаюсь с тележкой в окружении младших туда, где можно хотя бы спрятаться. Взрывы не умолкают. Нас будто хотят уничтожить, при этом совершенно непонятно, кто именно.

Вот и лестницы. Младшие вдруг перестают кричать, а только тихо плачут, но я знаю – они в шоке, потому что такого отношения никогда не видели. Не слышали добрых слов, не чувствовали ласки, да и заботы, такой бесценной в моих снах. Я двигаюсь не слишком быстро, а тележка встает в пазы, оказавшиеся здесь, и подталкивает меня. Лестница эта ведет вниз, в Коллектор, и мне очень не хочется думать, зачем на ней сделаны эти пазы. Я просто иду, и младшие идут вслед за мной. И тут я вижу, что пролет частично обвалился, а вот слева чернеет провал куда-то в сторону зоны «за стеной», где обитают мужские особи. Однако после моих снов я совсем их не боюсь и, наверное, именно поэтому смело сворачиваю в сторону провала. Я очень надеюсь, что там не тупик, – ведь если от сотрясения обвалилась лестница, то мы обречены.

Наставляемый Вик

Как много мне дают эти сны. К тому же учитывая, что информации я получаю больше, чем слышу или вижу. А еще я чувствую себя взрослее, потому что рядом со мной женская особь. Я к ней привыкаю – мы часто вместе, при этом у меня не возникает мыслей ее грызть или как-то еще проявлять животную составляющую. И вот этот факт показывает мне, что нам врали. Впрочем, после объяснения сути захватчиков это и так понятно.

– А если враг, захвативший детей, убедит их, что они единственные выжившие? – задаю я вопрос наставнику, когда он провожает нас с женской особью к нашему патрульному кораблю.

– Оказавшись в телах с вашим кодом, получив вашу память, они осознают ложь, – уверенно отвечает он мне, кивая на открытый люк. – В добрый путь.

Все-таки кажется мне, что он о чем-то недоговаривает. Наставник считает, что дети, получившие капсулу, вспомнят нашу жизнь, в том числе и эти моменты, сейчас происходящие. Но как? Вот этот вопрос меня интересует более всего. Но сейчас мы ответа на них не получим – тревога у нас. Враг дерется с нашим флотом, а мы, курсанты, – последний бастион.

Проблема еще в том, что часть нашего флота была захвачена и теперь идет в бой против нас. Мы все знаем почему, но выглядит это так, что сердце сжимается, потому что смотреть на экран невесело. Несмотря даже на то, что среди них нет близких нам людей, просто осознавать этот факт бесконечно тяжело. Мы прощаемся с обнявшим каждого из нас на прощание наставником, отлично понимая – больше мы не встретимся. Это наш первый и последний самостоятельный полет.

И вот спустя недолгое время я ощущаю подле себя женскую особь. Притом мне ее защитить хочется, хотя я понимаю, что от гибели нас часы отделяют. И вот этой мысли я грустно улыбаюсь. Я знаю, что вижу прошлое, но как-то могу с ним взаимодействовать. Может ли быть так, что наши ученые передали не просто память, а канал в прошлое? Ответа на этот вопрос я не знаю, да и никто, по-моему, не знает, да и спросить мне сейчас некого. Я понимаю, конечно, что эти курсанты погибли, ведь научили нас очень хорошо. Словно годы мной во снах проведены… А вдруг действительно так? Ожила память предков, переписала мою собственную. Ну и что? Как будто мне было что вспоминать…

– Почему ты улыбаешься? – спрашивает меня женская особь. Она называется «напарница». Еще одно незнакомое слово, которое я просто запомнил.

– Наверное, мы погибнем, – отвечаю я, все еще находясь в своих мыслях. – И тогда когда-нибудь двое детей станут нами. Интересно, какими они будут? – я знаю, какой станет мужская особь, а женская? Хотя учитывая, что мы напарники, возможно, таковыми мы будем и там… Но тогда надо идентифицироваться.

– Она, наверное, очень правильной, – хихикает она, а потом вдруг чему-то удивляется. Неужели я угадал? – А почему они нами станут?

– Не помнишь? – похоже, все-таки мы как-то взаимодействуем с тем, что видим во сне. – Ну слушай. Учитель сказал, что в генокоде детей внизу, которых враги будут растить себе в качестве вместилищ, останется наша память, чтобы они могли спастись сами и, возможно…

Я рассказываю ей один раз уже услышанное и, видя ее задумчивость, все больше убеждаюсь – это действительно она. То есть женская особь из моего, получается, времени. У нее взгляд такой, как будто она впервые слышит о том, что я рассказываю, а ведь во время разговора мы были вдвоем… Или нет? Не помню сейчас, впрочем, это не так важно, потому что начинается бой.

На нас надвигается корабль проекта «Ардо» – это крейсер, поэтому я подаю патрульный вперед. Сейчас главное не нервничать, потому что меня этому учили. Захваченные особи теряют большую часть своих навыков, насколько мне известно, а это значит – шансы есть. И я нажимаю кнопку, включая турели. Женская особь сидит недвижимо, как будто не может в себя прийти, а автоматика уже работает, выискивая слабые места крейсера.

Я кручусь на месте, но не позволяю ему выцелить планету, «Ардо» же пытается отмахнуться от меня, ощутимо попадая своими лучами, а потом, когда я думаю, что уже все, что-то взрывается. Я вижу такие же взрывы слева и справа. Там гибнут курсанты – гибнут, выигрывая еще минуту для тех, кто внизу, позволяя укрыться в убежищах. А мне нужно попытаться что-то сделать с вот этим огромным кораблем.

Он укрыт какой-то защитой, и шансов у меня нет. Я понимаю, что нужно делать. В этот самый последний миг своей жизни я очень хорошо осознаю, что вариант у меня только один. Умирать совсем не хочется, но выбор даже не между жизнью и смертью, а между медленным и мучительным умиранием или быстрым. По-моему, все очевидно.

– Иду на таран, – как могу спокойно сообщаю я женской особи. Если мы встретимся там, то нужно как-то опознаться, это слово называл наставник. Что же, у меня есть идея. – Если в будущем мы окажемся рядом, скажи мне: «Витто», чтобы мы могли друг друга узнать.

И в этот момент мощный взрыв сбрасывает меня с кровати. Еще не полностью выскочив из сна, я почти моментально одеваюсь, выбегая из комнаты. Лишь на лестнице я понимаю, что сейчас я наставляемый, а не курсант, но разница небольшая. Еще один взрыв, сопровожденный свистом, говорит об орбитальной бомбардировке, что для нас совсем плохо. Через мгновение жилой корпус складывается, как домик из досочек, а я что есть мочи бегу к тому крылу, где комнаты младших. Старшие меня слушать не будут, да и выберутся самостоятельно, а вот малыши – им сложнее. Они могут не суметь вылезти или покалечиться, поэтому я и спешу.

Коридор разворочен, из-за открытых дверей доносятся крики и громкий отчаянный плач, а я понимаю, что всех не уволоку. Тем не менее бросаюсь по комнатам, отодвигая упавшие двери, разбитые кровати, и вытягиваю окровавленные тела. Хорошо, что во сне научили первой помощи, поэтому сейчас я знаю, как помочь: наложить жгут, который делаю из своей майки, перевязать, оттащить на одно место. Одного за другим вытаскиваю я младших, укладывая рядом с дверью, ведущей на лестницу вниз.

– Держитесь друг за друга! – приказываю детям, а сам оглядываюсь в поисках хоть чего-нибудь, что может помочь в транспортировке.

Обнаружив упавшую дверь, я укладываю на нее спасенных, при этом кто-то может даже ходить, а потом утаскиваю на лестницу. Теперь нам надо дойти до убежища, где дети будут спасены. Взрывы еще слышны, но они, кажется, больше за стеной звучат, где женские особи живут, отчего сердце на мгновение сжимается. Однако сначала нужно спасти этих, а затем уже искать, как пробраться за стену, ведь там тоже есть те, кому нужна помощь.

С трудом утягивая за собой эту тяжесть, я начинаю спускаться.

Тира, все та же ночь

Наставляемая Лин

В эти мгновения я перестаю быть «наставляемой», да и положа руку на сердце, уже ею не являюсь с тех пор, как мне начали сниться эти сны. Теперь я, наверное, «курсант» из моего сна. Мне кажется, что «напарника» обманули: скорее всего наша с ним память как-то транслировалась до момента разрыва связи, а теперь просто ожила. Тогда понятны мои вопросы и видимость взаимодействия с прошлым – это уже не я была. Впрочем, наставляемой Лин, в отличие от курсанта, вспоминать почти нечего.

Я веду детей по туннелю, и кажется мне, что он тут был раньше, только зачем-то оказался закрыт. Слишком гладкие стены, редкие, едва дающие свет лампы – все это говорит о том, что мы попали в технический коридор, причем нам очень повезло, что он не обвалился. Хотя возможно, он именно на такое и рассчитан, значит, ведет к убежищу. Я понимаю, что совершенно изменилась, думаю иначе, воспринимаю окружение иначе, но сейчас мне важно спасти детей, а потом уже…

– Ты теперь наша наставница? – спрашивает меня росток лет пяти.

– Я теперь ваша наставница, – соглашаюсь я, понимая, что многие слова, которые уже знаю я, им неведомы. – Поэтому у нас меняются правила.

– А как? – сжимается она, страшно потому что, и я это понимаю, останавливаясь и приседая, чтобы не сверху вниз смотреть.

– Вы теперь самые у меня лучшие, – припомнив, как во сне со мной разговаривала женская особь с необычным именем, я стараюсь скопировать интонации. – Поэтому плакать можно и неправильно себя вести тоже.

Мне с ходу не слишком верят, я вижу, но тут я делаю с малышками то, что мне тоже во сне показали: обнимаю их, глажу, успокаиваю тех, кто не может ходить и боится этого до паники. Они очень хорошо знают, что бывает с теми, кого нельзя вылечить; да все это знают, поэтому паника у них запредельная, конечно. Кому же хочется быть съеденным страшными «животными»? Именно поэтому мои слова о том, что ничего страшного не случилось и они выздоровеют, успокаивает ростков.

Я вижу, что не все просто. Мне помогают мои знания, во снах полученные. Большая часть малышек держатся только на силе воли, и я уже думаю усадить всех в тележку, ведь они поместятся, но внутреннее ощущение подсказывает мне, что эта мысль очень плохая. Вздохнув, приобнимаю тех, кто поближе ко мне стоит, и продолжаю движение.

Мы идем, и кажется, этому туннелю не будет конца, но мое ухо уже различает скрежет и какое-то шелестение впереди. Сердце на мгновение замирает, но тут же я различаю голос, понимая – это не столп, а такой же, как я, поэтому есть шанс, что не нападет. Даже если попытается, чему-то меня сны научили, так что я вполне уверена в своей способности дать отпор. Но вот предвкушение, поднимающееся из глубин сознания, не позволяет настроиться на бой. Мне кажется, что я распознаю… нет, не голос – интонации. Но разве ж может мне так с ходу повезти?

На самом деле, конечно, может. Никто из выросших здесь в такой ситуации не сможет сообразить, как правильно действовать. Скорее всего, погибнет или убежит, но не полезет к Коллектору, ведь обычные дети ничего об убежищах не знают, не учат этому в школе. Именно поэтому тот, кого я слышу, может быть только Витом из моего сна.

Вот и тоннель заканчивается. Голос, уговаривающий малышей потерпеть, становится громче, при этом мои малышки вообще никак не реагируют. Очень они вялые, заторможенные, что может значить совсем нехорошие вещи, с которыми мы будем разбираться позже. Сначала убежище.

Застыв у арки, за которой видна точно такая же, как покинутая нами, лестница, я раздумываю о том, как сообщить о себе, но проверить при этом, курсант ли там или кто-то другой. Наставник во сне говорил, что осторожность спасает жизнь, именно поэтому я и не спешу. И вот тут мне вспоминается фраза напарника за мгновение до окончания сна.

– Витто! – выкрикиваю я, заставляя моих малышек вскрикнуть от неожиданности.

– Сейчас буду, – слышу в ответ, а затем шорох и скрежет становятся громче.

И вот наконец я вижу мужскую особь. Я его не знаю, но и не опасаюсь, потому что его жесты, да и взгляд мне знакомы. Он одет в короткие порванные в неожиданных местах штаны – и только. Я бросаю взгляд за его плечо и все понимаю: на какой-то то ли доске, то ли двери лежат ростки. Они в очень плохом состоянии, но, посмотрев на них, я сразу же понимаю, где рубашка напарника.

– Знакомиться потом будем, – отрывисто бросаю я. – Помоги пересадить твоих к моим, у нас тележка.

– С нашей стороны ее не было, – вздыхает он. – Или завалило, или…

– Да, – киваю ему, все с ходу поняв и гладя ростков мужского пола, – давай работать.

Мне кажется, мы друг друга с полуслова понимаем. Скорее всего, это из-за снов, в которых мы привыкли работать в паре. Вот и сейчас я забываю будто, где нахожусь, сразу начав доверять внешне вроде бы незнакомому, но одновременно узнаваемому существу. В четыре руки мы перекладываем мужские особи к женским, при этом ростки друг друга не пугаются, что вполне нормально – в этом возрасте они часто друг друга видят. Вот только состояние их мне не нравится совершенно.

– Твои тоже очень вялые, – замечаю я. – До убежища далеко?

Почему-то я совершенно уверена – он знает, где убежище. Скорее всего, это тоже сила привычки, потому что другого объяснения не существует. Я привыкла опираться на напарника, доверять ему, как и он мне, поэтому мы сейчас не тратим время на «принюхивания». И хотя я не знаю смысла этого слова, оно мне сейчас кажется очень уместным. Еще с памятью разбираться, но это совершенно точно потом.

– Ты почти на него вышла, – кривовато улыбается мне напарник. – Так что пойдем, пока не случилось еще чего-нибудь.

В этот момент гул проходит по тоннелю, а мне кажется, что его качает. Что это такое, я понимаю, потому не пугаюсь, а вот наши ростки становятся еще более вялыми, просто замирают на месте, неотрывно глядя в стену. Того, что так не бывает, мне объяснять не надо. Нужно поскорее добраться до убежища и попытаться понять, что именно с малышами происходит. Знаний у меня не так чтобы очень много, но в аптечке убежища и антидоты и диагносты должны быть. Не знаю, какой серии, но мне кажется, я разберусь.

С этой стороны на лестнице нет направляющих, но напарник справляется с этой проблемой, показав рукой, где находится наша цель. Действительно, почти дошли. Ну, еще немного!

Наставляемый Вик

Вот тележка – это вовремя. Появившаяся напарница, которая сразу же идентифицировалась, очень радует. Во-первых, тележка, во-вторых, сам факт – моя напарница по снам здесь, да еще смогла спасти своих ростков, значит, уже всё не зря. Устроив младших в тележке, я берусь за рукоять, благо до двери убежища буквально два шага. Дети при этом ведут себя странно – они будто спят, при этом находясь ровно в том положении, в которое мы их усадили.

– Тебя как зовут-то? – интересуюсь я, представившись своим здешним именем.

– Лин, – коротко отвечает она, спокойно заводя младших в коридор убежища.

Конечно, спокойно, ведь это не коридор, а вполне узнаваемая шлюзовая камера. Я закрываю внешний люк, привычно повернув рукояти герметизации. Тот факт, что именно привычку приобрести мне было негде, я потом обдумаю, а сейчас нужно устроить детей. Длинные полукруглые штуки я пока не идентифицирую, но лежанки тут тоже есть.

– Я укладываю младших, ты ищешь аптечку, – предлагаю я Лин.

– Хорошо, Вик, – кивает она и, погладив младших, куда-то уходит.

Я же осторожно размещаю детей на лежанках, при этом они как куклы – не реагируют вообще никак, отчего мне очень тревожно делается. Уложив всех и проверив, дышат ли, я думаю уже пойти в рубку, ведь тут она совершенно точно есть, но возвращается Лин. Она спокойно идет по длинной кишке едва освещенного коридора, с одной стороны которого лежанки в три этажа, а с другой какие-то ниши и шкафы. Стоп! Я же убежище не активировал!

– Дети очень вялые, – сообщаю я Лин. – Погоди пару минут, я включу здесь все.

– Да, – кивает она, вздохнув. – Давай, беги, я тут пока посмотрю…

И я срываюсь с места в сторону рубки. Забегаю в нее и, не садясь в кресло, включаю подачу энергии. При этом раздается едва слышный гул и громкий щелчок, от которого я вздрагиваю. Что произошло, понятно – двери открыты, а это захлопнулся внутренний люк шлюза. Мы теперь изолированы от атмосферы планеты. Я включаю вентиляцию и уже хочу вернуться, когда замечаю индикатор состояния атмосферы. Вот оно что… Но почему тогда на нас не подействовало?

Коридор сейчас ярко освещен, на шкафах по левую сторону видны нанесенные на них обозначения, странные полукруглые предметы вытянутой формы помаргивают зелеными огоньками, но я пока не обращаю на них внимания – мне к Лин надо. Вот она как раз очень удивленно рассматривает экран портативного диагноста. Нас учили работать с такими. Они, конечно, очень простые и сложную болезнь не найдут, но у нас сейчас сложных быть не должно.

– Недостаток кислорода? – спокойно спрашиваю напарницу.

– И химия, – кивает она. – Но откуда?

– Нужно им помочь и в рубку сходить, – вздыхаю я. – Там все покажу, ну и эфир послушаем. Надо же понять, что именно случилось?

– Точно… – кивает она, доставая коробку полуавтоматической аптечки. – Сейчас я им антидоты введу, а потом болеутоляющие, чтобы поспать могли.

– Вопрос еще в том, почему на нас не подействовало, – озвучиваю я свои мысли. – И у меня в руке под кожей какая-то штука непонятная. Наверное, маяк или что-то подобное.

– Вырежу, это несложно, – отмахивается она, вынимая из коробки инъектор и нащелкивая на кольцах нужную комбинацию медикаментов. – Помоги-ка.

Говорит Лин спокойно, как будто мы не в убежище, а в своем сне находимся, да и я все довольно спокойно воспринимаю, понимая, что наставляемый уже, скорее всего, устроил бы истерику, но я не чувствую в себе этого желания. Потом надо будет разобраться в моих ощущениях. Просто «дать память» мое состояние не объясняет, ведь реакции же не только от памяти зависят. Что-то я такое из своих снов помню.

Инъектор – это жезл с множеством колец. На них, если уметь, можно набрать почти любой медикамент. Правда, как это работает, я не знаю, но, похоже, понимает Лин, значит, нечего мне и думать. Она очень спокойна, гладит, что-то негромко говорит детям, отчего мне кажется, что они спокойнее себя ведут. Их у нас около двадцати, причем женских особей больше.

– Вот и все, – вздыхает Лин, закончив. – Теперь они поспят часов десять, а потом надо будет их покормить.

– Нас бы тоже, – улыбаюсь я, но желанию ее обнять пока не поддаюсь.

На Лин надето короткое платье и больше, по-моему, ничего, что не очень правильно, но, насколько я помню комплектацию убежища, здесь должна быть одежда. Вот только подойдет ли она нам? Впрочем, это может подождать, сейчас нам надо послушать, о чем говорится снаружи, чтобы понять, что вообще происходит.

– Пойдем, – я осторожно беру ее за руку, против чего Лин совсем не возражает. – Сейчас связь включим и расконсервируем часть еды.

– Да, мысль хорошая, – кивает она мне, при этом я замечаю: Лин совсем не беспокоит то, как она одета. Правда, что это значит, я не знаю, но во сне женские особи избегали появляться без одежды. Хотя назывались они там иначе…

Войдя в рубку, усаживаюсь в кресло, рядом обнаруживается и второе. Лин очень комфортно себя в нем чувствует, кладя руки на пульт. Она что-то включает, поворачивает, подстраивает, я занимаюсь тем же. Ее пульт немного отличается от моего, при этом я не вижу, что именно она включает, но мое дело сейчас связь. Вот разгораются индикаторы, вот подключается внешняя антенна.

– Бракованные особи уничтожены вместе с комплексом, – этот голос я уже слышал, поэтому ожидаю продолжения.

– Взбесившиеся стремятся к уничтожению планеты, – второй голос уже женской особи принадлежит, он мне незнаком. – Флот подвергается уничтожению.

– Необходимо изобра… – в этот момент связь обрывается, но я уже получаю картинку с орбиты.

Как именно я ее получаю и правдива ли она, мне только предстоит понять, но сейчас мы с Лин видим два равносильных флота, сошедшихся в смертельном бою. Это означает, что пока стартовать опасно. К тому же информация о стремлении уничтожить планету меня, конечно, беспокоит. От такого ни один спасатель не убережет, а это значит, что стартовать надо.

– Не может ли это быть… хм… – Лин подбирает слово, – неправдой?

– Театр только для нас? – понимаю я ее мысль. – А смысл? Найти через нас кого-то? Так о нас никто не знает…

– Да кто разберет… – она задумчива, хотя я не понимаю, откуда такие предположения. – Давай поедим!

Вот это очень хорошая мысль. Я поднимаюсь с места, подойдя к шкафам, на стене управляющего модуля расположенным. Нужна одежда и еда, потому что мне, например, не совсем комфортно, и Лин, несмотря на ее спокойствие, скорее всего, тоже. Вот мы сейчас поедим и подумаем вместе.

Тира, одиннадцатое саира

Курсант Лин

Чем больше проходит времени, тем больше ощущаю я себя курсантом, а не «наставляемой», что у них означает подростка. Вспоминаются термины, названия, уходит в прошлое память девочки, в жизни которой не было ничего. В нашей с Виком жизни была и доброта, и ласка, и товарищи рядом. Детство той себя я еще не вспомнила, но, скорее всего, вспомню, потому что есть у меня ощущение, что детей просто в жертву принесли.

Сейчас мы сидим с Виком в управляющем модуле, который называем по привычке «рубка», наворачивая кашу из саморазогревающейся консервной банки. Мясо надо вводить осторожно, все-таки наши организмы к этому непривычны. Едим мы молча, что думать мне не мешает. Итак, у нас двадцать детей, у которых в крови какая-то странная химия, при этом они большей частью изранены и облучены. Что это значит? Это значит, что либо нужно оперировать, что мне делать страшно, либо держать в состоянии сна с надеждой на то, что не будет хуже. О! Вику из руки надо маяк вытащить. Он считает, что это именно маяк.

– Запросить состав атмосферы снаружи можем? – интересуюсь я у него, проглотив последнюю ложку.

– Минутку, – отвлекается он от еды, сразу же ткнув кнопку черенком ложки. – Ого…

Я его понимаю – снаружи атмосфера ядовита. Что это значит, по-моему, понятно: решили гарантированно убить. Ладно, за это мы посчитаемся еще. Я встаю с кресла, чтобы выкинуть банку в модуль переработки. Он обычно выглядит отверстием в стене, закрытым крышкой желтого цвета. Прямо возле стены со шкафами находится. После открываю один из шкафов, взглянув внутрь. Форма висит, повседневная, а рядом – подскафандровые комбинезоны. Они белья не предполагают, что очень хорошо, потому что этой детали туалета у меня нет. Не могу сейчас вспомнить: вообще нет или просто почему-то не надела… Впрочем, это и не горит, вспоминать в смысле, поэтому я просто переодеваюсь, скинув платье.

– Ты очень красивая, – сообщает мне Вик. – Но я на тебя реагирую странно.

– Как именно? – интересуюсь я в процессе надевания комбинезона.

– Как сквозь вату, – признается напарник. – Нам здесь, конечно, не так много лет, чтобы терять голову, но все же…

– Разберемся, – вздыхаю я, застегивая молнию. – Иди переоденься, потом поспим хоть немного. Детей я перевязала, потом надо будет посмотреть.

– Угу, – кивает Вик, направляясь к шкафу рядом. – Надо придумать, как экраны включить.

– После старта включатся, – вспоминаю я однажды во сне сказанное.

Что-то о таком гашении эмоций я слышала. Или на лекциях говорили? Вот не помню сейчас, и все. А усталость уже чувствуется, и довольно сильная. К тому же я явно взрослее стала, не знаю, надолго ли, но сейчас этим надо пользоваться. Как бы не стать ребенком по возрасту – совсем не смешно будет.

– Точно, – кивает Вик. – Сейчас меня резать будешь или после старта?

– Да не надо тебя резать, – вздыхаю я, заметив на полке чемодан походного медпункта. Открываю его и вижу экстрактор. – Сейчас вытащим, руку давай.

– Как «вытащим»? – удивляется он.

– Помнишь, нам на построении говорили, что из себя противник представляет? – спрашиваю я у него. – Ну вот у нас есть возможность выдернуть чужое из организма, если оно бед натворить не успело.

– Тебя на медика готовили, а меня на пилота-универсала, – понимает Вик. – И такое ощущение, что неспроста.

Неспроста, конечно. Вообще вся эта история с детьми очень дурно пахнет, как и наше с ним вполне взрослое сознание, потому что так не бывает. Все, что я читала, говорит о том, что не может такого быть. Либо нам все это кажется, либо история намного сложнее, чем я себе это представляю, а пока… Пока я вытаскиваю шар экстрактора, нахожу блок настройки с тремя позициями, выставляю на электронный прибор. Поймав руку Вика, быстро и резко прижимаю к его руке экстрактор, целясь отверстием примерно туда, где он почувствовал что-то чужое. Прибор дважды хлюпает и зажигает зеленый сигнал.

– Все, – информирую я Вика. – Сейчас посмотрим, что это было.

Экстрактор ложится в обнаруженный тут же анализатор, а я залепляю маленькую не дающую крови дырочку на руке напарника пластырем. Коробка анализатора еще недолго помаргивает огнями и выдает цветовой код выдернутого. Где-то так я и думала – капсула с ядом по сигналу. Интересно, чем же Вик настолько заинтересовал захватчиков, что они так подстраховались? Надо будет и меня проверить.

– Что там? – интересуется он, заканчивая с комбинезоном.

– Яд на дистанционке, – отвечаю я, точно зная, что он поймет. – Давай поспим хоть пару часов?

– То есть не взлетаем, – понимает он. – Логично. По идее, тут каюта должна быть.

– Ну пошли поищем, – улыбаюсь я.

Усталость буквально давит, просто невозможно ей противиться, что не очень обычно, но бывает, конечно. Все-таки активничаем мы часа четыре, да еще в диком стрессе, а организмы у нас детские и к подобному не приучены. Именно поэтому следует отдохнуть, ведь затем нам надо будет детьми заниматься, коих у нас не четыре-пять, а в несколько раз больше.

– Сейчас упаду, и придется меня на руках нести, – хихикаю я.

– Тела недостаточно развиты, – замечает Вик. – Но можно попробовать, вот тут у самой рубки.

У самой рубки закуток с кроватями – одна над другой, но дверь наличествует. Напарник лезет на верхнюю, я падаю на нижнюю, причем у нас это очень привычно получается, что значит – не все я о себе знаю, не все. Но сон уже накатывает, и думать нет никаких сил. Меня захлестывает теплая темная волна, отчего я сразу же отключаюсь. И кажется, не может у нас быть больше снов, но нет…

– Вы вспомните себя, когда дети будут находиться в опасности, – звучит в темноте знакомый голос учителя. – Вы оба оживете в телах детей, обретя свою память полностью. В первую очередь проверьте себя, а затем постарайтесь покинуть планету. Сведения, которые вы принесете, будут очень важны. Не пугайтесь черных кораблей…

Голос будто отдаляется, исчезая, а я раздумываю о том, что все в этом послании непонятно. И о черных кораблях вряд ли оговорка, и о каких-то сведениях. Интересно, что именно имелось в виду? Это совершенно непонятно, но при этом я просто чувствую, как становятся четче доселе неизвестные мне пласты памяти. Вот есть у меня ощущение, что нас с Виком просто использовали – но для чего? Какой в этом толк? Ответов у меня нет, а узнать их очень хочется. Что делать?

Думаю, будем искать ответы на наши вопросы, когда проснемся, а пока я погружаюсь в темную теплую реку, засыпая уже без снов.

Курсант Вик

Задумываться у меня совершенно нет времени, мы в постоянном стрессе. Первое, что меня смущает, – моя реакция на Лин. Я понимаю, конечно, что тела у нас совсем детские, но что-то должно бы во сне отзываться, однако этого не наблюдается. Зато в моей памяти появляются названия, ранее мне незнакомые: «девочка», «мальчик», «девушка» и другие, отчего я слегка теряюсь. Но вот Лин действует очень уверенно, да и я себя постепенно начинаю чувствовать именно курсантом, а не «подростком» – еще одно новое слово, означающее ребенка лет от восьми и до шестнадцати.

Сон приходит очень быстро, ну это и логично – устали мы оба сильно, а так как вместо обрывков одежды на мне привычный комбинезон, то я успокаиваюсь. Поспать мы можем часов пять-шесть, что вполне достаточно. А как проснемся, надо будет с малышами разобраться – покормить, перевязать и посмотреть, что у нас в результате имеется. Потом уже послушаем эфир и подумаем, когда и, главное, куда убегать. С этими мыслями я и засыпаю, но вот затем…

– Вы вспомните себя, когда дети будут находиться в опасности, – звучит в темноте знакомый голос наставника из снов. – Вы оба оживете в телах детей, обретя свою память полностью. В первую очередь проверьте себя, а затем постарайтесь покинуть планету. Сведения, которые вы принесете, будут очень важны. Не пугайтесь черных кораблей…

Я сильно удивляюсь и будто цепляюсь за этот голос, поэтому, наверное, слышу тихий щелчок. Что-то жужжит, раздаются команды, смысла которых я не понимаю, да и не запоминаю, а вот затем оказываюсь в небольшой узкой комнате. Она похожа на мою комнату в этой жизни, но неуловимо от нее отличается. Серые стены слегка светятся, но в основном здесь царит полумрак, сквозь который я довольно четко вижу две фигуры. Мне кажется, что я лежу на какой-то поверхности, но это не кровать, при этом мне удобно. Я вслушиваюсь, и негромкий гул преобразовывается в слова.

– Базовая симуляция вызовет ощущение пережитого, – произносит мужчина, голос которого мне незнаком. – Несмотря на то, что это роботы.

– Я бы сказал, именно поэтому, – хмыкает его собеседник. А вот этот голос я знаю – принадлежит он тому, кого называли «учитель». – Роботы нового поколения запишут свои ощущения, чтобы синхронизовать с проекционным комплексом.

– Все-таки они могут догадаться, и что тогда? – интересуется первый.

– Лиарн, мы практически уничтожены, а так будет хоть какой-то шанс, – вздыхает наставник. – Проекция активирует генетическую программу, ребенок станет доверять нам и не доверять всем остальным. Вплоть до того, что слышать будет совсем не то, что будет произнесено, понимаешь?

– Думаешь, сумеет сбежать? – голоса отдаляются, а картинка меняется.

Напротив сидит женская особь, «женщина». Она смотрит с незнакомым мне доселе выражением в глазах, а затем всхлипывает. Что-то мне кажется странным, когда я тянусь к ней, чтобы успокоить – руки нет, только небольшой обрубок, дернувшийся в ее направлении. Я замечаю его и осматриваю себя. Рук нет, ног тоже, я плаваю в каком-то растворе, при этом ощущаю себя так, как будто на меня что-то очень тяжелое упало.

– Сынок, – она вздыхает, но мне это слово незнакомо, поэтому я думаю, что это имя или кличка. – Тебя едва выковыряли из истребителя, но тебе никак нельзя помочь, поэтому я дала согласие на твою цифровизацию.

– Что это значит? – не понимаю я.

– Ты станешь своей цифровой копией, – она всхлипывает, – и будешь участвовать в важном правительственном проекте.