Читать онлайн Смерть с доставкой на дом бесплатно

Глава 1. Пожилая леди, боящаяся почтальона

Мистер Паркер Пайн сидел в своем кабинете на Бошан-стрит и рассматривал пятно на потолке.

Это было очень интересное пятно. Оно напоминало карту Южной Америки, если смотреть на нее с некоторого воображения и при сильном желании разглядеть в сырости лондонской штукатурки очертания континентов. Пайн развлекал себя этим занятием уже четверть часа – мисс Лемон, его секретарша, ушла пить чай ровно в четыре, и до ее возвращения можно было позволить себе минуту слабости.

Вообще-то Паркер Пайн не поощрял в себе слабостей. Он был человеком средних лет, с лицом, напоминавшим маску из воска – невозмутимую, слегка усталую, с глубокими складками у рта, которые появляются у людей, привыкших хранить чужие тайны. Он походил на преуспевающего гробовщика или на адвоката, специализирующегося на бракоразводных процессах. Клиенты, входящие в его скромную приемную, обычно начинали нервничать еще до того, как успевали представиться.

В углу кабинета стояла вешалка, на которой висел безупречный черный зонт и котелок – неизменные спутники Пайна в любую погоду. На столе, помимо аккуратной стопки бумаг, лежала вчерашняя «Таймс», раскрытая на странице объявлений. Одно из них было обведено красным карандашом:

«Ищете неприятности? Обращайтесь к мистеру Паркеру Пайну. Ответ строго конфиденциален»

Объявление это висело уже три недели, но клиенты не спешили осаждать приемную. Лондон, как справедливо полагал Пайн, не так уж часто ищет неприятности – они сами находят лондонцев, без всяких объявлений.

За окном моросил дождь – тот самый унылый лондонский дождь, который способен превратить самый оптимистичный характер в подобие мокрой тряпки. Пайн как раз размышлял о том, что неплохо бы последовать примеру мисс Лемон и тоже выпить чаю, когда в дверь постучали.

Стук был робким. Неуверенным. Таким стучат люди, которые уже пожалели о том, что пришли, но уходят не сразу, потому что на лестнице еще холоднее и страшнее.

– Войдите, – сказал Пайн тоном, которым обычно встречают нежданных гостей.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель мог просочиться запах нафталина и старческой тревоги.

В кабинет вошла женщина.

Ей было около семидесяти, хотя Пайн, с его профессиональной привычкой угадывать возраст, дал бы ей и все восемьдесят – столько в ней было сутулости и какой-то пришибленности. На ней было черное пальто, явно купленное еще до войны, и шляпка с облезлой фиалкой, которая когда-то, вероятно, считалась нарядной. В руках она сжимала ридикюль – огромный, черный, похожий на маленький чемоданчик, – с такой силой, словно боялась, что его сейчас отнимут.

– Мистер Пайн? – спросила она голосом, в котором звенела мелкая дрожь. – Это вы даете объявление? Про… про неприятности?

– Присаживайтесь, мадам, – Пайн указал на стул напротив стола. – Да, это я. И предпочитаю, чтобы мои клиенты были откровенны с самого начала. Это экономит время и нервы – как мои, так и ваши.

Женщина не села. Она сделала два шага вперед и остановилась, словно наткнулась на невидимую стену.

– Я.… я не знаю, стоит ли, – пробормотала она, теребя застежку ридикюля. – Может быть, я зря пришла. Может быть, это просто нервы. Доктор говорит, у меня нервы. Все говорят, у меня нервы. А молодая миссис Симмонс, та, что из мясной лавки, так та прямо сказала: «Вам бы, миссис Крэбтри, ромашки на ночь, и все пройдет». А я…

– Садитесь, миссис Крэбтри, – перебил ее Пайн. Тон его остался ровным, но в нем появилась та особая уверенность, которая заставляет людей подчиняться.

Женщина вздрогнула, услышав свою фамилию, но послушно опустилась на стул. Пайн мысленно улыбнулся: ридикюль, провинциальный выговор, манера ссылаться на мнение соседей – все выдавало в ней жительницу маленького городка или деревни. А такие женщины, если уж решаются приехать в Лондон к незнакомому человеку, значит, страх действительно перевесил все.

– Рассказывайте, – коротко приказал он.

Миссис Крэбтри открыла рот, закрыла, снова открыла и вдруг выпалила на одном дыхании:

– Я боюсь почтальона.

Повисла пауза. Дождь за окном усилился, застучал по стеклу назойливо и монотонно.

– Простите? – переспросил Пайн, хотя прекрасно расслышал.

– Я боюсь почтальона, – повторила миссис Крэбтри, и в голосе ее зазвенели слезы. – Каждое утро, ровно в половине одиннадцатого, я слышу, как открывается калитка. Я слышу его шаги по гравию. И каждое утро я сижу в гостиной и боюсь подойти к двери. Я прячусь за шторой и смотрю, как он идет по дорожке. У него такая… такая обычная сумка, коричневая, через плечо, и он всегда насвистывает. А я трясусь, как осиновый лист.

Пайн сложил руки домиком и внимательно посмотрел на посетительницу. В ее глазах действительно стоял неподдельный ужас – такой, какой не сыграешь и не притворишься.

– Вы получаете письма, которых боитесь? – спросил он.

Миссис Крэбтри часто закивала. Она расстегнула ридикюль – тот жалобно щелкнул замком, – и дрожащими руками извлекла небольшую пачку конвертов, перевязанных бечевкой. Положила на стол перед Пайном, словно бомбу замедленного действия.

Пайн взял верхний конверт. Обычный дешевый конверт, какие продаются в любой лавке. Адрес написан печатными буквами, старательно, но безлико: «Миссис Э. Крэбтри, Литтл-Хэнглтон, Дом у пруда». Штемпель местный – Литтл-Хэнглтон, датированный тремя днями ранее.

Он вынул письмо. Дешевая бумага, какая бывает в блокнотах для заметок. И текст, написанный теми же печатными буквами:

«МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА»

– Только это? – спросил Пайн, откладывая письмо.

– Не только, – прошептала миссис Крэбтри. – Посмотрите остальные.

Он просмотрел всю пачку. Штук восемь писем, все с местным штемпелем, все написаны тем же почерком. Содержание варьировалось:

«ТВОЙ ГРЕХ НЕ СМЫТЬ»

«БОГ ВСЕ ВИДИТ, МИССИС КРЭБТРИ»

«СКОРО ТЫ ПОЛУЧИШЬ ПО ЗАСЛУГАМ»

«ПОРА БЫ ТЕБЕ УМЕРЕТЬ»

Последнее было самым свежим. Оно лежало в конверте со вчерашним штемпелем. И в нем было всего одно слово:

«ЗАВТРА»

Пайн поднял глаза на миссис Крэбтри. Она сжалась в кресле, превратившись в маленький комочек черной шерсти и страха.

– И что же вы сделали, миссис Крэбтри? – спросил он мягко. – Такого, о чем знает только Бог и.… кто-то еще?

Она покачала головой, и Пайн увидел, что по ее щеке ползет слеза, пробивая дорожку в слое пудры.

– Ничего, – прошептала она. – Я ничего не делала. Всю жизнь я была честной женщиной. Я ходила в церковь. Я растила детей. Я хоронила мужа. Я.… я не понимаю, за что они меня так.

– Кто – они?

– Я не знаю! – в голосе миссис Крэбтри послышалась истерика. – Если бы я знала, я бы пошла к ним, я бы упала на колени, я бы… Но я не знаю! Кто-то в нашей деревне ненавидит меня так сильно, что хочет моей смерти. И эти письма… они приходят каждую неделю. Каждую неделю, мистер Пайн! Уже два месяца!

Она замолчала, тяжело дыша. Пайн дал ей время успокоиться. Он снова посмотрел на письма, разложив их веером на столе.

– Вы обращались в полицию?

– Да, – горько усмехнулась миссис Крэбтри. – Инспектор Слэк сказал, что это дело рук местных мальчишек. Сказал, чтобы я не обращала внимания. А констебль Хопкинс посоветовал завести собаку. Собаку! В моем-то возрасте!

– Анонимные письма – штука неприятная, – согласился Пайн. – Но обычно они не приводят к физической расправе. Почему вы так уверены, что дело дойдет до убийства?

Она подняла на него глаза. И в этом взгляде Пайн прочитал то, что читал уже много раз за свою практику: абсолютную, иррациональную уверенность в собственной гибели.

– Потому что я знаю, – сказала она тихо. – Женское сердце, мистер Пайн, оно не обманывает. Я чувствую это каждое утро, когда просыпаюсь. Сегодня – последний день, думаю я. Сегодня он принесет мне смерть.

– Почтальон?

– Да.

– Он всегда приносит письма?

– Всегда, – кивнула она. – Ровно в половине одиннадцатого. Как часы. Я слышу калитку, потом шаги, потом стук в дверь. И я сижу и молюсь, чтобы на этот раз он просто сунул письмо в ящик и ушел. Но он всегда стучит. И ждет. Я слышу, как он дышит за дверью. Стоит и ждет, открою ли я.

– А вы открываете?

– Иногда, – прошептала она. – Когда сил нет сидеть. Тогда я открываю, беру письмо, закрываю дверь и падаю в кресло. А потом читаю. И каждый раз хуже, чем в прошлый.

Пайн откинулся на спинку кресла и задумался. Классический случай деревенской травли. Кто-то методично, с завидным упорством, доводит пожилую женщину до сердечного приступа. И судя по последнему письму, кульминация близка.

– Скажите, миссис Крэбтри, – спросил он вдруг. – А что за история с мармеладной фабрикой? Та, что сгорела лет тридцать назад?

Эффект был поразительным. Миссис Крэбтри побелела так, что Пайн испугался – не хватало, чтобы клиентка грохнулась в обморок прямо здесь, в кабинете. Она вцепилась в ридикюль так, что костяшки пальцев побелели.

– Откуда вы… – выдохнула она. – Откуда вы знаете про фабрику?

Пайн улыбнулся одними уголками губ.

– Я ничего не знаю, мадам. Я спросил наугад. Видите ли, когда женщина вашего возраста получает письма с обвинениями в неких грехах, а на душе у нее чисто, значит, речь идет о чем-то очень старом. О том, что было давно и, возможно, забыто. А поскольку вы из Литтл-Хэнглтона, а Литтл-Хэнглтон – это промышленный городок, я подумал: может быть, фабрика? В таких местах обычно одна фабрика на всю округу, и вокруг нее вертятся все сплетни. Я просто ткнул пальцем в небо.

Миссис Крэбтри смотрела на него с ужасом и восхищением одновременно.

– Вы дьявол, – сказала она.

– Нет, мадам, – поправил ее Пайн. – Я просто человек, который умеет слушать и делать выводы. А теперь, если вы хотите, чтобы я помог вам, вам придется рассказать мне про эту фабрику. Всю правду.

Миссис Крэбтри молчала долго. Дождь за окном стих, и в кабинете стало тихо, как в могиле. Наконец она заговорила:

– Это было давно. Очень давно. Я работала секретаршей у мистера Мэдисона. У Гарольда Мэдисона. У него была мармеладная фабрика – лучшая в округе. И был компаньон, мистер Дин. И была жена, молодая, красивая… И была я.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

– Фабрика сгорела. Дотла. Ночью. Все решили, что это поджог. Страховка была огромная. Мистер Мэдисон получил деньги и открыл новое дело в Лондоне. А через год умер. Сердце. И все как-то забылось.

– Но вы не забыли?

– Я ничего не знаю, – быстро сказала миссис Крэбтри. – Я ничего не видела. Я просто работала там. И уволилась за месяц до пожара. Уехала к больной матери. Я ничего не знаю.

Она говорила слишком быстро. Слишком убежденно. И Пайн понял: знает. Или догадывается.

Он аккуратно собрал письма в стопку и протянул ей обратно.

– Миссис Крэбтри, – сказал он. – Я возьмусь за ваше дело. Но с одним условием.

Она подняла на него глаза, полные надежды.

– Вы поедете домой, соберете вещи и уедете к родственникам. Хотя бы на неделю.

– Но я не могу! – воскликнула она. – Мой дом, мои цветы, моя кошка…

– Ваша кошка переживет неделю без вас. А вы, боюсь, можете не пережить и дня, если останетесь, – жестко сказал Пайн. – Тот, кто пишет эти письма, не шутит. Последнее письмо – это не угроза. Это расписание. Завтра что-то случится. Я не знаю, что именно, но не хочу проверять на вашей шкуре.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена.

– Я приеду в Литтл-Хэнглтон послезавтра. К тому времени вы будете в безопасности. Договорились?

Миссис Крэбтри встала, пошатываясь. Она была похожа на боксера после тяжелого раунда.

– Я попробую, – сказала она слабо. – Я попробую уехать. У меня есть сестра в Борнмуте. Она звала много лет.

– Вот и отлично.

У двери она обернулась.

– Мистер Пайн… А вы правда думаете, что мне грозит опасность? Или это просто старушечьи страхи?

Пайн посмотрел на нее долгим взглядом.

– Миссис Крэбтри, – сказал он. – Я занимаюсь неприятностями двадцать лет. И я никогда не видел, чтобы убийцы рассылали открытки с точной датой только для того, чтобы пошутить. Уезжайте. Немедленно.

Она вышла, оставив после себя запах нафталина и страха.

Пайн подошел к окну. Внизу, на мокрой улице, миссис Крэбтри семенила к остановке автобуса, маленькая, сгорбленная, похожая на воробья в трауре.

Дверь кабинета открылась. Вошла мисс Лемон с чашкой остывшего чая.

– У нас был посетитель? – спросила она тоном, каким спрашивают о пятне на скатерти.

– Был, – ответил Пайн, не оборачиваясь. – Мисс Лемон, будьте так добры, наведите справки о некем Гарольде Мэдисоне. Мармеладная фабрика в Литтл-Хэнглтоне, пожар примерно тридцать лет назад. И о его компаньоне, мистере Дине. И о жене. И о секретарше по фамилии Крэбтри.

– Слушаюсь, – мисс Лемон достала блокнот и быстро записала. – Это срочно?

– Это очень срочно, – сказал Пайн. – Потому что завтра в Литтл-Хэнглтоне может случиться убийство. А я не люблю, когда мои клиенты умирают, не оплатив счет.

Глава 2. Опоздание на поезд и разговор в купе

Мистер Паркер Пайн опоздал на поезд.

Это было настолько необычное событие, что, стоя на перроне вокзала Ватерлоо и глядя вслед уходящему составу, он почувствовал нечто вроде легкого головокружения. Паркер Пайн не опаздывал никогда. Пунктуальность была его второй натурой, профессиональной привычкой и, если угодно, гордостью. Он появлялся ровно в ту минуту, которую назначал, и ожидал того же от других.

Но сегодняшнее утро выдалось суматошным.

Во-первых, мисс Лемон пришла с насморком. Это само по себе было происшествием – мисс Лемон вообще никогда не болела, считая недомогания непозволительной роскошью для деловой женщины. Но сегодня она явилась с красным носом и вязаным платком, от которого пахло камфорой, и целых пять минут чихала в папку с документами.

– Вам следовало остаться дома, – заметил Пайн, брезгливо оглядывая папку.

– Чепуха, – ответила мисс Лемон голосом, похожим на карканье вороны. – Насморк – не повод разводить безделье. К тому же я навела справки о вашем мармеладном деле.

И она выложила на стол аккуратную стопку листков – результаты ее утренних изысканий.

Во-вторых, среди этих изысканий оказалось кое-что интересное. Настолько интересное, что Пайн зачитался и совершенно забыл о времени.

Гарольд Мэдисон, владелец мармеладной фабрики «Мэдисон энд Дин», действительно получил крупную страховую выплату после пожара 1925 года. Дело было закрыто как несчастный случай – версия о поджоге рассматривалась, но доказательств не нашли. Мэдисон переехал в Лондон, открыл оптовый склад, разбогател еще больше и скоропостижно скончался от сердечного приступа в 1926 году, ровно через год после пожара.

Его вдова, Этель Мэдисон, унаследовала состояние и вернулась в Литтл-Хэнглтон, где купила большой дом и жила затворницей. Компаньон, некий Альберт Дин, после пожара тоже отошел от дел и поселился в том же Литтл-Хэнглтоне. У него был сын, который женился и привел в дом молодую жену. Сам Альберт Дин скончался пять лет назад от естественных причин – старости и подагры.

Секретарша Эмили Крэбтри (та самая миссис Крэбтри, которая вчера сидела в кабинете Пайна) уволилась за месяц до пожара и уехала ухаживать за больной матерью. После смерти матери она тоже поселилась в Литтл-Хэнглтоне, где и живет по сей день.

Все ниточки сходились в одной точке. Маленькая деревня, где через тридцать лет после старой истории кто-то начал пугать пожилую женщину письмами.

Пайн оторвался от бумаг, взглянул на часы и похолодел. До поезда оставалось двенадцать минут, а ехать до Ватерлоо – минимум двадцать.

Он вылетел из кабинета с такой скоростью, что мисс Лемон чихнула ему вслед с выражением глубочайшего неодобрения.

И все равно опоздал.

Теперь он стоял на перроне, сжимая в руке портфель, и смотрел, как последний вагон уходящего поезда превращается в точку на горизонте. Следующий состав отправлялся только через час. Пайн мысленно прикинул, что это значит: вместо того чтобы быть в Литтл-Хэнглтоне к полудню, он прибудет туда около часа дня. А миссис Крэбтри… Миссис Крэбтри, если она послушалась его совета, уже должна была уехать к сестре в Борнмут.

Он надеялся, что она послушалась. Очень надеялся.

– Черт бы побрал этот насморк, – пробормотал Пайн, направляясь к буфету.

В буфете было шумно и накурено. Пайн заказал чашку чая и сел за столик у окна, откуда был виден перрон. Чай оказался отвратительным – жидким и пахнущим мылом, – но Пайн пил его с философским спокойствием человека, который уже смирился с неизбежным.

Когда до отправления следующего поезда оставалось десять минут, он расплатился и вышел на перрон. Поезд уже стоял у платформы – старый, обшарпанный состав с купе второго класса. Пайн нашел свободное купе в середине вагона, закинул портфель на багажную полку и устроился у окна.

Вагон тронулся ровно в одиннадцать сорок пять.

Пайн смотрел, как лондонские пригороды сменяются полями, как серое небо постепенно светлеет, и думал о миссис Крэбтри. О странном блеске в ее глазах, когда она говорила о пожаре. О том, как быстро она замкнулась, когда речь зашла о ее увольнении. Что-то там было нечисто. Она знала больше, чем говорила. Возможно, именно это знание и было причиной писем.

Дверь купе сдвинулась с характерным стуком.

– Прошу прощения, здесь свободно? – раздался голос, принадлежавший человеку, привыкшему, чтобы его просьбы выполнялись немедленно.

Пайн поднял глаза. На пороге стоял пожилой мужчина в твидовом костюме, с седыми усами, подкрученными вверх, и с таким видом, словно он только что сошел с обложки журнала «Поле и охотничьи угодья». В руках он держал трость и номер «Таймс».

– Прошу вас, – Пайн указал на место напротив.

Мужчина тяжело опустился на сиденье, задел тростью портфель Пайна, извинился и уставился в окно с таким выражением, словно лично отвечал за состояние британских железных дорог и был глубоко разочарован результатами.

Пайн вернулся к своим мыслям, но ненадолго.

– Чертова страна, – неожиданно громко заявил мужчина. – Раньше поезда ходили минута в минуту. А теперь? Опоздания, сквозняки в вагонах, чай подают холодный. Я помню времена, когда…

Он замолчал, видимо, поняв, что разговаривает сам с собой.

– Вы в Литтл-Хэнглтон? – спросил он, поворачиваясь к Пайну.

– Да, – коротко ответил Пайн.

– Я так и подумал. Мало кто едет дальше. Там конечная. Я сам там живу. Полковник Фезерстоун, к вашим услугам.

Он слегка приподнялся и кивнул, словно представляясь на светском приеме.

– Паркер Пайн, – ответил Пайн, не вдаваясь в подробности.

– Пайн? Пайн… – полковник наморщил лоб, пытаясь вспомнить, где он слышал эту фамилию. – Не родственник ли вы сэра Эдварда Пайна из Девоншира?

– Нет, – ответил Пайн. – Я не из тех Пайнов.

– А, ну да, ну да, – полковник явно расстроился, что не удалось установить родственные связи. – А по делу или к родственникам? В Литтл-Хэнглтоне я знаю всех. Если вы к кому-то едете, я наверняка смогу вас проводить. Дороги там путаные, а указатели, знаете ли, поставили только в прошлом году, и то, говорят, кто-то украл половину.

Пайн внутренне усмехнулся. Полковник был из той породы людей, которые говорят без умолку и не замечают, что собеседник не проявляет к разговору никакого интереса. Но в данном случае это могло оказаться полезным.

– Я еду по делу, – сказал Пайн. – Страховая компания. Проверка обстоятельств давних происшествий.

– Страховая? – полковник оживился. – Ах, эти страховщики вечно копаются в прошлом. Что-то случилось? Кто-то умер? Я ничего не слышал, а я обычно в курсе всех событий. В деревне, знаете ли, все друг про друга знают. Иногда даже больше, чем хотелось бы.

– Рутинная проверка, – уклончиво ответил Пайн. – Дело тридцатилетней давности. Пожар на мармеладной фабрике.

Он внимательно наблюдал за реакцией полковника.

Эффект был не таким сильным, как у миссис Крэбтри, но вполне заметным. Полковник перестал теребить усы и нахмурился.

– Мармеладная фабрика? – переспросил он. – Гарольд Мэдисон? Боже мой, кто же об этом сейчас вспоминает? Это было в двадцать пятом, если не ошибаюсь. Я тогда только вернулся из Индии, поселился в этих краях. Да, помню этот пожар. Всю ночь полыхало – за пять миль видно было.

– Вы знали мистера Мэдисона?

– Шапочно, – полковник махнул рукой. – Встречал пару раз в клубе. Он был человек деловой, суховатый, знаете ли. А вот с его компаньоном, Дином, я был знаком поближе. Альберт Дин. Хороший был человек, душа компании. Жаль, его уже нет.

– А миссис Мэдисон? Она еще жива?

Полковник оживился еще больше.

– Этель? О, да. Жива и, кажется, вполне здорова. Живет в своем доме за прудом, почти не выходит. Странная женщина. После смерти мужа так и не оправилась, хотя, говорят, денег у нее куры не клюют. Держит экономку, садовника, но сама носа на улицу не кажет. В церковь ходит только по большим праздникам. В деревне ее недолюбливают, скажем прямо.

– Почему?

Полковник понизил голос, хотя в купе, кроме них, никого не было.

– Сплетни, знаете ли. Говорили разное после того пожара. Что страховку получили слишком быстро. Что Мэдисон был в долгах, как в шелках, а после пожара вдруг разбогател. Ну и.… – он замялся. – Поговаривали, что между миссис Мэдисон и мистером Дином было что-то… э.… личное. Но это все слухи, конечно. Я ничего такого не утверждаю.

Пайн слушал внимательно, но вида не подавал.

– А миссис Крэбтри? – спросил он небрежно. – Вы знаете такую?

Полковник удивленно поднял брови.

– Эмили Крэбтри? Бедная старая дева? Конечно, знаю. Она живет в Доме у пруда, напротив миссис Мэдисон, только через дорогу. Милая женщина, тихая, неприметная. Все время в церкви, все время с вязанием. Никогда никого не трогает. А что? Она тоже застрахована у вас?

– Возможно, – уклончиво ответил Пайн. – Мы проверяем всех, кто имел отношение к фабрике.

– Странно, – задумчиво произнес полковник. – Очень странно. Тридцать лет прошло, а вы только сейчас проверяете. Впрочем, это ваше дело, не мое.

Он замолчал и снова уставился в окно. Пайн дал ему минуту помолчать, а потом спросил:

– Вы говорите, в деревне тихо? Ничего необычного не происходит в последнее время?

Полковник повернулся к нему. В его глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство.

– А почему вы спрашиваете?

– Профессиональный интерес, – пожал плечами Пайн. – Страховщики, знаете ли, должны знать обо всех рисках. Пожары, кражи, несчастные случаи…

– Ну, если вы про несчастные случаи… – полковник понизил голос до шепота. – Тут на прошлой неделе у миссис Мэдисон сгорел сарай. Странное дело, знаете ли. Ни с того ни с сего. Полиция решила, что мальчишки баловались. Но мальчишек в деревне почти нет, все разъехались.

Пайн насторожился.

– А еще?

– Еще у старого Джорджа, садовника, отравили собаку. Прекрасный был пес, охотничий. Кто-то бросил отравленное мясо в калитку. Джордж просто в ярости. А две недели назад кто-то разбил окно в доме миссис Крэбтри. Камнем, представляете? В нашей-то тихой деревне!

– В доме миссис Крэбтри? – переспросил Пайн, и в голосе его впервые появилось напряжение.

– Да. Она, бедняжка, перепугалась до смерти. Говорила, что это не просто хулиганы, что кто-то хочет ее напугать. Но кто может хотеть напугать безобидную старушку? Я думаю, у нее просто нервы сдают. Возраст, знаете ли.

Пайн промолчал. Он думал о письме, которое миссис Крэбтри получила вчера. Одно слово: «ЗАВТРА». Сегодня было этим самым «завтра». И если она не уехала…

– Скажите, полковник, – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Вы не видели миссис Крэбтри сегодня утром? Она не уезжала?

Полковник удивленно посмотрел на него.

– Сегодня утром? Нет. Утром я видел, как она поливала цветы в палисаднике. Это было около девяти, я выходил за газетой. Она помахала мне рукой, как обычно. А что?

Пайн внутренне выругался. Она не уехала. Она осталась.

– А после девяти? – спросил он.

– Не знаю, – пожал плечами полковник. – Я ушел в город за покупками и вернулся только к поезду. А что? Вы волнуетесь за нее? Милая старушка, но, право слово, с ней ничего не случится. В нашей деревне преступлений не бывает. Последнее убийство было, кажется, в прошлом веке, да и то цыгане лошадь украли, а не убили.

Он рассмеялся собственной шутке. Пайн не поддержал смеха.

Поезд замедлил ход. За окном поплыли знакомые приметы провинциального городка: маленькие домики с черепичными крышами, церковный шпиль, вывеска пивной «Под дубом».

– Приехали, – объявил полковник, вставая и доставая с полки свой багаж. – Рад был познакомиться, мистер… э… Пайн. Если захотите выпить пива, заходите в «Под дубом». Я там бываю каждый вечер. Лучший эль в округе, скажу я вам.

Он вышел в коридор и зашагал к выходу. Пайн задержался на минуту, собираясь с мыслями. Потом взял портфель и тоже направился к дверям.

Перрон был маленьким, провинциальным, с единственной скамейкой и чахлым газоном. Полковник уже шагал к выходу, размахивая тростью. Пайн быстро нагнал его.

– Полковник, – сказал он. – Вы не подскажете, где находится Дом у пруда?

– Конечно, – полковник махнул тростью направо. – Выйдете с вокзала, пройдете прямо до церкви, потом свернете налево, мимо почты, и вдоль пруда. Там увидите два дома напротив друг друга. Один большой, каменный – это миссис Мэдисон. А другой маленький, с зелеными ставнями – это миссис Крэбтри. Не ошибетесь.

– Благодарю.

Пайн быстро зашагал в указанном направлении. Полковник смотрел ему вслед с недоумением.

– Странный тип, – пробормотал он себе под нос. – Страховой агент, а торопится, как пожарный.

Он пожал плечами и направился в сторону пивной. День выдался суетливым, и кружка эля была сейчас единственным, о чем он мог думать.

Пайн шел быстро, почти бежал. Деревенские улицы были пустынны – час дня, время обеда, когда все нормальные люди сидят по домам. Он прошел мимо церкви, свернул налево, увидел почту – маленькое кирпичное здание с красной вывеской – и вышел к пруду.

Пруд был круглый, заросший ряской, с плакучими ивами по берегам. Вода в нем казалась черной и неподвижной. А за прудом, на другой стороне, действительно стояли два дома.

Один – большой, каменный, с колоннами и заросшим садом. Второй – маленький, уютный, с зелеными ставнями и аккуратным палисадником.

Из трубы маленького дома шел дым.

Пайн перевел дух. Дым – значит, дома кто-то есть. Значит, миссис Крэбтри не уехала. Значит, она жива.

Он обошел пруд и направился к калитке с зелеными ставнями. Сердце его билось ровно, но где-то в глубине души шевелилось неприятное предчувствие.

Калитка была приоткрыта.

Пайн толкнул ее – она жалобно скрипнула. Он прошел по гравиевой дорожке мимо аккуратных клумб с увядающими осенними цветами. Поднялся на крыльцо. Нажал на звонок.

Тишина.

Он позвонил еще раз. Подождал. Никто не открывал.

Тогда он толкнул дверь – и она подалась. Незаперто.

Пайн шагнул через порог и оказался в маленькой прихожей, пропахшей нафталином, старой мебелью и еще чем-то… чем-то сладковатым, приторным, тревожным.

– Миссис Крэбтри! – позвал он.

Никто не ответил.

Он прошел в гостиную – и замер на пороге.

Миссис Крэбтри сидела в кресле у камина. Руки ее были сложены на коленях, голова слегка склонена набок, словно она задремала. На столике рядом стояла пустая чашка и лежал конверт – распечатанный, с яркой маркой в углу.

Но Пайн смотрел не на конверт. Он смотрел на лицо миссис Крэбтри.

Оно было синим.

Глава 3. Мистер Пайн открывает контору на Бошан-стрит

Бошан-стрит никогда не была оживленной магистралью.

Это была тихая, респектабельная улица в тихом, респектабельном районе Лондона, где селились адвокаты, зубные врачи и преуспевающие портные – люди, которые зарабатывали достаточно, чтобы снимать приличный офис, но недостаточно, чтобы позволить себе Мейфэр. По Бошан-стрит не гремели грузовики и не носились такси; здесь царила та особая атмосфера деловой сдержанности, когда спешка считается дурным тоном, а громкие разговоры – признаком дурного воспитания.

Именно здесь, в доме номер 14, на третьем этаже, мистер Паркер Пайн решил открыть свою контору.

Сентябрьское утро встретило Лондон мелким моросящим дождем – тем самым, который англичане называют «ласковым» только из врожденной вежливости к природе. Пайн стоял у окна своего нового кабинета и смотрел, как капли стекают по стеклу, оставляя мокрые дорожки на пыльном от городской копоти стекле. Кабинет был пуст – если не считать стола, двух стульев и вешалки в углу, на которой пока не висело ничего, кроме запасного зонта.

Позади него раздался решительный стук каблуков.

– Я все проверила, мистер Пайн, – произнес голос, в котором металла было больше, чем в армейском снаряжении. – Водопровод работает. Туалет на площадке, но только для служащих третьего этажа, договор с мистером Хендерсоном, зубным врачом со второго. Почту будут приносить два раза в день – в десять утра и в четыре пополудни. Телефон подключат завтра к обеду.

Мисс Лемон – ибо это была она – стояла в дверях с блокнотом в одной руке и списком в другой. Это была женщина неопределенного возраста (между тридцатью и пятьюдесятью, если судить по внешности, но Пайн подозревал, что она родилась уже с блокнотом в руке), с гладко зачесанными волосами и пенсне на цепочке. Одета она была в строгий серый костюм, который, казалось, говорил: «Я здесь не для того, чтобы нравиться, я здесь для того, чтобы работать».

– Благодарю вас, мисс Лемон, – Пайн обернулся от окна. – Вы как всегда пунктуальны и дотошны. Садитесь, пожалуйста.

Мисс Лемон села на краешек стула, держа спину идеально прямой. Было в ней что-то от классной дамы в престижной школе для девочек – та же манера смотреть поверх пенсне, тот же осуждающий изгиб губ.

– Позвольте полюбопытствовать, мистер Пайн, – начала она тоном, не предвещавшим ничего хорошего. – Чем именно мы будем заниматься? В агентстве по найму, куда вы обратились, мне сказали только, что требуется секретарь для частного детектива. Но когда я наводила справки, выяснилось, что вы не значитесь ни в одном полицейском реестре.

– Я и не детектив, мисс Лемон, – спокойно ответил Пайн, усаживаясь за стол. – По крайней мере, не в том смысле, в каком вы это понимаете. Я не охочусь за преступниками, не собираю улики и не передаю дела в суд.

Мисс Лемон поджала губы – этот жест яснее всяких слов говорил о том, что она думает о людях, которые не могут внятно объяснить род своих занятий.

– Тогда чем же мы занимаемся?

Пайн выдвинул ящик стола и извлек оттуда небольшой листок бумаги – рекламное объявление, которое он собирался дать в завтрашнюю «Таймс».

– Вот, – сказал он, протягивая листок мисс Лемон. – Прочтите вслух.

Мисс Лемон взяла листок кончиками пальцев, словно он мог быть заразным, и прочла:

– «Ищете неприятности? Обращайтесь к мистеру Паркеру Пайну. Ответ строго конфиденциален».

Она подняла глаза на Пайна. В них читалась смесь недоумения и профессионального ужаса.

– Это шутка? – спросила она.

– Нисколько.

– Но это же… это же абсурд! – мисс Лемон явно боролась с желанием встать и немедленно уйти. – Кто в здравом уме будет искать неприятности? Люди обычно хотят от них избавиться!

– Вот именно, – кивнул Пайн. – Обычные люди хотят избавиться от неприятностей. Но есть и другие. Те, кому не хватает остроты в жизни. Те, кто подозревает, что вокруг них творится нечто странное, но не могут это доказать. Те, кто чувствует, что их хотят обмануть, убить, ограбить, но не знают, кто и когда. Они хотят найти неприятность, пока она не нашла их. И они приходят ко мне.

Мисс Лемон слушала, и выражение ее лица медленно менялось от ужаса к задумчивости.

– Вы говорите о предчувствиях? – спросила она.

– Я говорю о психологии, мисс Лемон. О том, что преступление – это всегда человеческие отношения. Страх, ревность, жадность, ненависть. Мои клиенты приносят мне свои страхи, а я.… я раскладываю их по полочкам. Как картотеку.

При слове «картотека» глаза мисс Лемон блеснули. Это было слово, которое могло растопить ее сердце быстрее, чем любой комплимент.

– Картотека, – повторила она задумчиво. – Это интересно. А как вы планируете систематизировать… э.… человеческие страхи?

– Этим вы и займетесь, – улыбнулся Пайн. – У каждого клиента будет своя карточка. Имя, возраст, профессия, суть проблемы. А также – и это самое важное – все имена, которые он или она упомянет в разговоре. Вы удивитесь, мисс Лемон, как часто люди выдают себя, просто перечисляя знакомых.

Мисс Лемон достала из сумки собственный блокнот и быстро что-то записала. Пайн с удовлетворением отметил, что любопытство в ней победило профессиональный скептицизм.

– А гонорары? – спросила она, поднимая глаза.

– Высокие, – коротко ответил Пайн. – Я беру гинею за первый визит и пять гиней за день работы. Плюс расходы.

Мисс Лемон присвистнула – что было совершенно неожиданно для женщины ее внешности.

– Дороговато. Клиенты пойдут?

– Посмотрим, – пожал плечами Пайн. – Но я заметил одну закономерность: люди, которые действительно боятся, готовы платить любые деньги. А те, кто просто любопытствует, отсеиваются на первом же визите. Это экономит время.

Мисс Лемон записала еще что-то, потом подняла глаза и внимательно посмотрела на Пайна.

– Можно личный вопрос, мистер Пайн?

– Попытайтесь.

– Почему вы решили заниматься этим? Я просмотрела ваши бумаги – вы могли бы быть адвокатом, банкиром, кем угодно. У вас хорошее образование, безупречные рекомендации. А вы открываете контору с сомнительной рекламой в газете.

Пайн задумался. В окно по-прежнему стучал дождь, и где-то внизу прогрохотала телега молочника.

– Всю жизнь, мисс Лемон, – сказал он наконец, – я наблюдал за людьми. С детства я замечал то, чего не замечают другие. Почему женщина улыбается, когда ей грустно. Почему мужчина хмурится, когда ему весело. Почему люди говорят одно, а делают другое. Я коллекционировал эти наблюдения, как другие коллекционируют марки. И однажды я понял, что это может быть полезно. Что я вижу то, что скрыто. А люди, у которых есть тайны, готовы платить за то, чтобы их тайны оставались тайнами – или наоборот, чтобы они раскрылись.

– Звучит как-то… печально, – тихо сказала мисс Лемон.

– Жизнь вообще печальная штука, – согласился Пайн. – Но иногда в ней случаются очень интересные вещи. И я хочу быть там, где они случаются.

В этот момент в дверь постучали.

Стук был робким. Неуверенным. Таким стучат люди, которые уже пожалели о том, что пришли, но уходят не сразу, потому что на лестнице еще холоднее и страшнее.

Пайн и мисс Лемон переглянулись.

– У нас уже есть клиент? – удивилась мисс Лемон. – Мы еще даже объявление не дали!

– Видимо, слухи распространяются быстрее, чем реклама, – Пайн поднялся из-за стола. – Войдите! – крикнул он.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель мог просочиться запах нафталина и старческой тревоги.

В кабинет вошла женщина.

Ей было около семидесяти, хотя мисс Лемон, с ее привычкой к классификации, дала бы ей все восемьдесят – столько в ней было сутулости и какой-то пришибленности. На ней было черное пальто, явно купленное еще до войны, и шляпка с облезлой фиалкой. В руках она сжимала ридикюль – огромный, черный, похожий на маленький чемоданчик.

Она остановилась на пороге и обвела взглядом пустой кабинет.

– Это… это контора мистера Пайна? – спросила она дрожащим голосом. – Того самого, который… ну, который про неприятности?

Пайн шагнул вперед.

– Совершенно, верно, мадам. Я мистер Пайн. Прошу вас, присаживайтесь.

Женщина сделала шаг, другой, и вдруг покачнулась. Мисс Лемон мгновенно оказалась рядом и подхватила ее под локоть.

– Осторожно, – сказала она тоном, каким разговаривают с детьми и стариками. – Давайте я помогу.

Она усадила женщину на стул и встала рядом, готовая в любой момент прийти на помощь.

– Благодарю, милочка, – прошептала женщина. – Я.… я не привыкла к Лондону. Здесь так шумно, так много народу…

Пайн сел напротив. Мисс Лемон осталась стоять, держа блокнот наготове – ее профессиональный инстинкт уже включился.

– Как вас зовут, мадам? – мягко спросил Пайн.

– Крэбтри, – ответила женщина. – Эмили Крэбтри. Я из Литтл-Хэнглтона, это в Суррее. Я.… я приехала рано утром. Долго искала ваш адрес. Вы не представляете, как трудно найти дорогу в этом огромном городе…

Она замолчала и принялась теребить застежку ридикюля.

– Миссис Крэбтри, – сказал Пайн. – Вы пришли ко мне. Значит, у вас есть причина. Рассказывайте. Не торопитесь. У нас полно времени.

Женщина подняла на него глаза – и в них стоял такой неподдельный, такой животный ужас, что даже невозмутимая мисс Лемон слегка вздрогнула.

– Мистер Пайн, – прошептала миссис Крэбтри. – Я боюсь почтальона.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только стуком дождя по стеклу и далеким гулом лондонских улиц.

Пайн откинулся на спинку стула и сложил руки домиком – жест, который у него означал предельную концентрацию внимания.

– Расскажите мне все, – сказал он. – С самого начала.

И миссис Крэбтри начала рассказывать.

Мисс Лемон строчила в блокноте, фиксируя каждое слово. Она еще не знала, что этот разговор станет началом дела, которое перевернет тихую жизнь Литтл-Хэнглтона и заставит их обоих отправиться в деревню, полную старых тайн и новых смертей.

Но пока она просто записывала. Аккуратно. Систематично. Как учили.

А дождь за окном все лил и лил, смывая с лондонских улиц последние следы уходящего лета.

Конец третьей главы

Глава 4. Клиентка, которая плачет: «Она приходит ко мне каждое утро»

Мисс Лемон аккуратно закрыла блокнот и водрузила на него пенсне в знак того, что запись окончена. Она посмотрела на Пайна поверх очков – взгляд у нее был такой, каким смотрят на чашку с треснувшей ручкой: еще пользоваться можно, но осадок остался.

– Странная женщина, – заметила она. – Очень странная. Приехала из Суррея, чтобы рассказать о письмах. Почему она не обратилась в местную полицию?

– Обращалась, – ответил Пайн, который стоял у окна и смотрел на улицу. – Инспектор Слэк сказал, что это мальчишки.

– Мальчишки? – фыркнула мисс Лемон. – Мальчишки не пишут «ПОРА БЫ ТЕБЕ УМЕРЕТЬ». Мальчишки рисуют неприличные картинки на заборах.

– Вы удивительно точно подмечаете детали, мисс Лемон. Именно поэтому я вас и нанял.

Мисс Лемон слегка порозовела – насколько вообще могла порозоветь женщина с таким цветом лица, который впору было заносить в каталог под названием «пергаментная бледность».

– Что будем делать? – спросила она деловито. – Заведем на нее карточку?

– Непременно. Но сначала…

Пайн не договорил. В дверь снова постучали.

На этот раз стук был иным. Не робким и неуверенным, как у миссис Крэбтри, а нервным, отрывистым, словно человек на пороге боролся с желанием убежать, но рука стучала сама по себе, помимо воли.

– Войдите, – сказал Пайн.

Дверь распахнулась – не приоткрылась, а именно распахнулась, с такой силой, что чуть не ударилась о стену. На пороге стояла молодая женщина.

Она была хороша собой – это Пайн отметил сразу, профессиональным взглядом человека, привыкшего замечать детали. Лет двадцати пяти—двадцати семи, темные волосы, большие серые глаза, сейчас красные от слез. Одета она была в простой, но добротный твидовый костюм – такие носят жены небогатых, но респектабельных фермеров или мелких лавочников. В руках она сжимала перчатки – сжимала так сильно, словно это были не перчатки, а чье-то горло.

– Мистер Пайн? – выдохнула она. – Вы мистер Пайн? Тот самый, который…

– Да, мадам, – Пайн поднялся и указал на стул, где только что сидела миссис Крэбтри. – Присаживайтесь. Мисс Лемон, будьте добры, стакан воды.

Мисс Лемон уже исчезла в маленькой комнатке, где они устроили нечто вроде кухни, и через секунду появилась со стаканом. Женщина взяла его дрожащими руками, сделала глоток и вдруг разрыдалась – громко, взахлеб, уронив голову на руки.

Пайн терпеливо ждал. Мисс Лемон стояла рядом с блокнотом наготове, но в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на сострадание – насколько вообще можно было заподозрить сострадание в женщине, которая, казалось, состояла из одних только правил и параграфов.

– Простите, – наконец выдохнула посетительница, промокая глаза платком. – Простите меня, ради бога. Я не хотела… я не такая обычно… я просто уже не могу, совсем не могу…

– Успокойтесь, – мягко сказал Пайн. – Выпейте еще воды. И расскажите мне все по порядку. Как вас зовут?

– Элис, – всхлипнула женщина. – Элис Дин. Я из Литтл-Хэнглтона.

Пайн и мисс Лемон переглянулись.

Литтл-Хэнглтон. Опять Литтл-Хэнглтон.

– Очень хорошо, миссис Дин, – Пайн сохранял полнейшее спокойствие. – Вы пришли кое-что рассказать?

– Да, – она судорожно вздохнула. – Я пришла, потому что… потому что больше некому. Полиция надо мной смеется. Муж говорит, что я выдумываю. Свекровь…

Она запнулась на этом слове, и Пайн заметил, как по ее лицу пробежала тень – не просто страха, а чего-то более глубокого, похожего на ужас пополам с отвращением.

– Ваша свекровь? – подсказал он.

Элис Дин подняла на него глаза. Теперь в них не было слез – только ледяная, застывшая решимость.

– Она приходит ко мне каждое утро, мистер Пайн, – сказала она тихо. – Каждое утро, ровно в половине девятого. С подносом. С завтраком в постель.

Она замолчала. Пайн ждал.

– Вы думаете, это мелочь? – горько усмехнулась Элис. – Конечно, мелочь. Заботливая свекровь носит невестке завтрак. Какая трогательная картина. Все в деревне умиляются. «Ах, миссис Дин, какая вы добрая! Ах, миссис Дин, не каждая свекровь так относится к жене сына!» А я…

Она снова замолчала и сжала стакан так, что Пайн испугался – не лопнет ли стекло.

– А я каждое утро просыпаюсь в холодном поту, – прошептала она. – Я слышу ее шаги на лестнице. Слышу, как скрипят половицы. Слышу, как она идет по коридору. И я лежу и смотрю в потолок и думаю: сегодня? Сегодня она положит туда что-нибудь? Сегодня я наконец узнаю?

– Положит куда? – уточнил Пайн.

– В еду, – выдохнула Элис. – В чай. В молоко. В кашу. Куда угодно.

Повисла тишина. Даже мисс Лемон перестала строчить в блокноте и смотрела на посетительницу во все глаза.

– Вы подозреваете, что вас пытаются отравить? – спросил Пайн ровно.

– Я не подозреваю, – горько усмехнулась Элис. – Я знаю. Не могу доказать, но знаю. Я чувствую это каждой клеткой. Вы не представляете, что это такое – жить в доме, где каждый кусок может стать последним. Я перестала есть то, что она приносит. Я выбрасываю еду в унитаз, когда никто не видит. Я делаю вид, что съела завтрак, а сама прячу тосты в салфетку, яйца скармливаю собаке… Собака, кстати, уже два раза болела. Ветеринар сказал – несварение. А я знаю, что это было.

Пайн слушал внимательно, не перебивая.

– Но почему вы думаете, что это свекровь? Может быть, кто-то другой…

– Некому, – перебила Элис. – В доме только мы вчетвером: свекровь, мой муж Томас, я и старая горничная, которая приходит два раза в неделю. Муж меня любит, я знаю. Горничная – безобидная старуха. А свекровь… она меня ненавидит.

– Ненавидит?

– Всеми фибрами души, – Элис говорила теперь спокойно, даже как-то отстраненно, словно описывала погоду за окном. – С того самого дня, как Томас привел меня в дом. Я была ему не пара, видите ли. Я из бедной семьи, отец работал на ферме. А они – бывшие фабриканты, у них состояние, у них имя. Для нее я – мещанка, выскочка, которая охотилась за ее сыном из-за денег. Только деньги у свекрови, мистер Пайн. У Томаса нет ни шиллинга, пока она жива. И я прекрасно понимаю, что, если я умру, Томас будет убит горем, но через год женится снова – на ком-нибудь из «их круга».

Она горько усмехнулась.

– Вы говорили с мужем? – спросил Пайн.

– Говорила, – в голосе Элис зазвенела обида. – Он сказал, что я сошла с ума. Что мать – святая женщина, которая днями молится за наше благополучие. Что у меня нервы расшалились от деревенской скуки. И велел пить валерьянку.

– А полиция?

– Смеются, – коротко ответила Элис. – Инспектор Слэк сказал, что, если бы все невестки, которым не нравится свекровь, заявляли о покушении на убийство, в Скотленд-Ярде не хватило бы места для протоколов. А констебль Хопкинс посоветовал… – она запнулась, – посоветовал рожать детей, тогда некогда будет глупостями заниматься.

Мисс Лемон издала звук, похожий на шипение рассерженной кошки. Пайн бросил на нее быстрый взгляд – впервые он видел, чтобы его секретарша проявляла эмоции.

– У вас есть какие-то доказательства? – спросил Пайн. – Конкретные случаи, когда еда была явно испорчена?

Элис задумалась.

– Два месяца назад, – начала она медленно, – я нашла в своей тарелке с супом что-то странное. Белый порошок на дне. Я не стала есть, вылила в раковину. А на следующий день у соседской кошки, которая забежала к нам на кухню и слизала остатки из миски, начались судороги. Кошка выжила, но соседка сказала, что та объелась мышей.

– Но вы не взяли порошок на анализ?

– Нет. Я испугалась. Выбросила.

– Еще?

– Еще чай. Она всегда носит мне чай. С молоком. Однажды чай показался мне горьковатым. Я не стала пить, вылила в цветочный горшок. Через два дня герань засохла.

Пайн поднял бровь.

– Герань? Цветок?

– Да. Я потом специально полила другую герань остатками того чая – ничего не случилось. Но ту, первую, я вылила почти полную чашку. И она погибла за два дня. Странно, правда?

– Действительно странно, – согласился Пайн. – Вы пробовали поменять тактику? Отказаться от завтраков в постель?

– Пробовала, – вздохнула Элис. – Я сказала, что не хочу ее утруждать, что буду завтракать внизу, вместе со всеми. Она обиделась до слез. Целую неделю ходила с красными глазами, Томас на меня кричал, что я травмирую бедную больную женщину. Я сдалась.

– Понимаю, – кивнул Пайн. – Очень умная тактика. Забота, от которой невозможно отказаться, потому что отказ выглядит как черная неблагодарность.

– Именно! – глаза Элис вспыхнули. – Именно так! Вы понимаете! Никто не видит, что за этой заботой стоит. Все видят только милую старушку, которая носит невестке завтрак. А я вижу…

Она замолчала, снова сжав стакан.

– Что вы видите, миссис Дин? – мягко спросил Пайн.

– Я вижу, как она на меня смотрит, – прошептала Элис. – Когда думает, что я не замечаю. В ее глазах – такая ненависть, мистер Пайн… такая ледяная, спокойная ненависть… Это не просто неприязнь. Это желание стереть меня с лица земли. И она делает это методично, день за днем. Как хирург, который режет по живому, но точно знает, где пройдет скальпель.

Пайн задумался. Он сложил руки домиком и смотрел куда-то в стену поверх головы Элис. Мисс Лемон замерла с карандашом наготове.

– Скажите, миссис Дин, – спросил он наконец. – Ваша свекровь, она случайно не варит варенье? Или, может быть, джем? Мармелад?

Элис удивленно подняла брови.

– Откуда вы знаете? Да, она варит мармелад. Собственный рецепт, фамильный, еще с тех времен, когда у них была фабрика. Она очень гордится своим мармеладом. Постоянно угощает соседей, дарит на праздники. Все в деревне обожают ее мармелад. Говорят, пальчики оближешь.

Пайн и мисс Лемон снова переглянулись.

– И вас она тоже угощает? – спросил Пайн.

– Постоянно, – усмехнулась Элис. – Я ненавижу мармелад, мистер Пайн. С детства не переношу. Меня тошнит от одного запаха цитрусовых, особенно в вареном виде. Я ей сто раз говорила. А она каждую неделю ставит передо мной баночку: «Попробуй, дорогая, это новый рецепт, с апельсиновой цедрой». И смотрит, смотрит, буду ли я есть. Я отодвигаю тарелку – она вздыхает, опускает глаза. И Томас снова на меня злится: «Мать старается, а ты нос воротишь».

– И вы никогда не пробуете?

– Никогда. Я боюсь даже понюхать.

– Умно, – одобрительно кивнул Пайн. – Очень умно.

Он встал и прошелся по кабинету. Мисс Лемон строчила в блокноте, фиксируя каждое слово.

– Миссис Дин, – сказал Пайн, останавливаясь напротив нее. – Я задам вам один вопрос, и прошу ответить честно. Это важно.

Она кивнула.

– Ваша свекровь, миссис Дин-старшая – она вдова?

– Да. Ее муж, Альберт Дин, умер пять лет назад.

– А до того, как вы вышли замуж, она жила одна?

– С сыном. С Томасом. Они всегда жили вдвоем, в старом доме. Томас рассказывал, что мать души в нем не чаяла и жутко ревновала ко всем его девушкам. Ни одна не казалась ей достойной.

– Понятно, – Пайн снова прошелся по комнате. – А скажите, миссис Дин, вы знаете некую миссис Крэбтри? Эмили Крэбтри?

Элис удивленно захлопала глазами.

– Миссис Крэбтри? Нашу старую деву? Конечно, знаю. Она живет напротив, через пруд, в маленьком домике с зелеными ставнями. А почему вы спрашиваете?

– Просто так, – уклончиво ответил Пайн. – Знаете, деревенские связи иногда бывают очень показательны. Она дружит с вашей свекровью?

– Не знаю, – задумалась Элис. – Они не подруги, это точно. Миссис Крэбтри – тихая, незаметная, в церковь ходит, цветы разводит. Моя свекровь ее… как бы это сказать… терпит. Иногда перекинутся, словом, у калитки. Но чтобы дружить – нет. Свекровь вообще ни с кем не дружит. Считает, что все ниже ее достоинства.

– А миссис Мэдисон? Вдову фабриканта? Ее знаете?

Элис вздрогнула – явно непроизвольно.

– Миссис Мэдисон? – переспросила она. – Этель? Странная женщина. Богатая, но живет как затворница. Я ее почти не видела. Знаю только, что она тоже живет у пруда, в большом доме. Говорят, после смерти мужа так и не оправилась. И еще говорят…

Она запнулась.

– Что говорят? – мягко подтолкнул Пайн.

– Сплетни, – отмахнулась Элис. – Мало ли что болтают. Говорят, что между ней и моим покойным свекром было что-то… э.… до того, как она вышла замуж за Мэдисона. Но это все старое, тридцатилетней давности. Кому сейчас интересно?

Пайн промолчал, но в его глазах мелькнул тот особый огонек, который мисс Лемон уже научилась распознавать: интерес.

– Миссис Дин, – сказал он наконец. – Я возьмусь за ваше дело. Но предупреждаю сразу: это будет стоить денег. Пять гиней в день плюс расходы.

Элис побледнела.

– У меня нет таких денег, – прошептала она. – У меня вообще ничего нет. Муж дает мне на хозяйство, но каждый шиллинг на счету. Если я начну тратить такие суммы, он заметит…

– Тогда другой вариант, – Пайн сел напротив нее. – Я еду в Литтл-Хэнглтон по другому делу. По делу, которое, как мне кажется, связано с вашим. Я остановлюсь в местной гостинице, буду ходить по деревне, задавать вопросы. Если вы согласны – вы просто будете со мной откровенны, когда я к вам обращусь. И, возможно, окажете мне некоторые услуги. Взамен я присмотрю за вашей свекровью. И за вашим завтраком.

Элис смотрела на него с надеждой и недоверием одновременно.

– Но почему? – спросила она. – Почему вы хотите мне помочь? Вы меня даже не знаете.

Пайн улыбнулся – той своей странной, невеселой улыбкой.

– Я коллекционирую неприятности, миссис Дин. А в вашем доме, судя по всему, их целая коллекция. И потом… – он помолчал, – мне кажется, вы говорите правду. А когда человек говорит правду, ему хочется верить. Даже такому старому цинику, как я.

Элис встала. В глазах ее снова стояли слезы, но теперь это были слезы благодарности.

– Спасибо, мистер Пайн, – прошептала она. – Спасибо вам. Вы даже не представляете, что значит для меня – знать, что хоть кто-то мне верит.

Она направилась к двери, но на пороге обернулась.

– Мистер Пайн… будьте осторожны. Моя свекровь… она не просто злая. Она умная. Очень умная. И у нее железная воля. Если она заподозрит, что вы за ней следите…

– Я буду осторожен, – пообещал Пайн. – До свидания, миссис Дин.

Дверь закрылась. Щелкнул замок.

В кабинете повисла тишина. Мисс Лемон аккуратно закрыла блокнот и водрузила на него пенсне.

– Ну и денек, – сказала она. – Две клиентки из одной деревни за час. Это случайность?

– Нет, мисс Лемон, – Пайн снова стоял у окна и смотрел на дождь. – Это не случайность. Это нити одной паутины. Очень старой, очень липкой паутины, которая тянется из 1925 года.

– С мармеладной фабрики?

– Именно. Миссис Крэбтри – бывшая секретарша. Миссис Дин-старшая – вдова компаньона. Миссис Мэдисон – вдова владельца. И все живут в одной деревне, у одного пруда. Тридцать лет молчали. А теперь кто-то начал писать письма. Кто-то начал травить невестку. Кто-то сжег сарай. Кто-то отравил собаку.

– Вы думаете, это один человек?

– Не знаю, – честно ответил Пайн. – Но узнаю обязательно. Мисс Лемон, готовьте вещи. Завтра мы едем в Литтл-Хэнглтон.

– Мы? – удивилась мисс Лемон. – Я тоже?

– Вы тоже. Мне понадобится ваш острый глаз и ваша способность записывать все подряд. В деревне, знаете ли, женщины разговаривают с женщинами охотнее, чем с подозрительными мужчинами из Лондона.

Мисс Лемон поджала губы – то ли от удовольствия, то ли от неодобрения. Скорее всего, и то и другое одновременно.

– Как скажете, мистер Пайн, – сказала она и вышла, осторожно прикрыв за собой дверь.

Пайн остался один.

Он смотрел на дождь, на серые лондонские крыши, на редких прохожих, спешащих по своим делам. И думал о том, что завтра в это время он будет в Литтл-Хэнглтоне. В маленькой деревне, где старые грехи не зарастают быльем, а зреют, как горькие плоды, готовые упасть на головы потомков.

Интересно, подумал он, кто упадет первым?

Конец четвертой главы

Глава 5. Засахаренные фрукты и чувство вины

Поезд мерно покачивался, отсчитывая мили между Лондоном и Сурреем.

Паркер Пайн сидел у окна и смотрел, как серые городские пейзажи сменяются зелеными полями, аккуратными живыми изгородями и маленькими станциями с названиями, которые ничего не говорили лондонскому уху, но заставляли местных жителей с гордостью выпрямлять спины.

Напротив него расположилась мисс Лемон. Она сидела с идеально прямой спиной, на коленях у нее лежал раскрытый блокнот, а в руке поблескивал карандаш – она просматривала свои записи и время от времени что-то помечала на полях. Выглядела она так, словно ехала не в провинциальную деревню, а на военный совет.

– Итак, резюмирую, – сказала она, не поднимая глаз. – Миссис Крэбтри, семьдесят два года, бывшая секретарша на мармеладной фабрике, получает анонимные письма с угрозами. Миссис Дин-младшая, двадцать шесть лет, жена сына бывшего компаньона, подозревает свекровь в попытках отравления. Обе живут в Литтл-Хэнглтоне. Обе так или иначе связаны с пожаром на фабрике тридцать лет назад.

– Именно так, – подтвердил Пайн.

– Связь? – мисс Лемон подняла глаза.

– Пока неясно. Но она есть. Я это чувствую.

Мисс Лемон хмыкнула – чувства она не доверяла, полагаясь исключительно на факты. Но спорить не стала.

– Что будем делать по прибытии?

– Для начала устроимся в гостинице «Под дубом», как рекомендовал полковник Фезерстоун. Потом осмотримся. Я навещу миссис Крэбтри – проверю, все ли с ней в порядке после вчерашнего визита. А вы, мисс Лемон…

– Я?

– Вы пройдетесь по деревне. Зайдете в лавки, на почту, в церковь. Поговорите с женщинами. Узнайте все, что можно, о семьях Мэдисон и Дин. Особенно о миссис Дин-старшей.

– Шпионить? – уточнила мисс Лемон без тени смущения.

– Разведывать обстановку, – поправил Пайн. – Женщины в деревне любят поболтать. А вы умеете слушать. Это ценнее любых официальных допросов.

Мисс Лемон кивнула и снова углубилась в записи. Пайн вернулся к созерцанию пейзажа.

Через полчаса поезд замедлил ход, и за окном поплыли знакомые приметы Литтл-Хэнглтона: маленький вокзальчик, церковный шпиль, вывеска пивной «Под дубом».

– Приехали, – объявил Пайн, поднимаясь.

На перроне было пусто – только носильщик в форменной фуражке лениво подметал платформу. Он проводил взглядом странную пару: мужчину в безупречном черном пальто с лицом гробовщика и женщину в строгом сером костюме с блокнотом наперевес.

– Гостиница «Под дубом»? – осведомился Пайн.

Носильщик махнул рукой в сторону деревни.

– Прямо по главной, мимо церкви, потом налево. Не ошибетесь.

Они зашагали по пыльной деревенской улице. День выдался на удивление солнечным – редкое явление для позднего ноября. Солнце золотило верхушки деревьев, играло на оконных стеклах, но грело слабо, по-осеннему.

«Под дубом» оказалась типичной английской деревенской гостиницей: низкое здание с почерневшими от времени балками, вывеской, на которой едва можно было разобрать дубовые листья, и неизменной пивной на первом этаже.

Внутри пахло воском, старым деревом и пивом. Хозяин – краснолицый толстяк с усами, какие носили в викторианскую эпоху, – вышел из-за стойки и оглядел гостей с профессиональным интересом.

– Комнаты? – осведомился он. – Надолго?

– На несколько дней, – ответил Пайн. – Два номера, если можно.

– Можно, – хозяин снял с крючка ключи. – Третий и четвертый. В конце коридора. Ванная в конце коридора, общая. Завтрак с восьми до девяти. Обед по желанию, предупреждать заранее.

Он проводил их до лестницы и, прежде чем вернуться к стойке, добавил:

– Если что надо – спрашивайте. Меня зовут мистер Грейвз. Я здесь и хозяин, и буфетчик, и портье в одном лице. Деревня маленькая, сами понимаете.

Пайн поблагодарил и поднялся наверх.

Комнаты оказались маленькими, но чистыми, с окнами, выходящими на деревенскую улицу. Мисс Лемон немедленно принялась раскладывать вещи с той педантичностью, которая отличала все ее действия. Пайн вышел в коридор и постучал в ее дверь.

– Я иду к миссис Крэбтри, – сказал он. – Встретимся здесь через два часа. К тому времени вы, надеюсь, соберете достаточно сплетен.

Мисс Лемон кивнула, не отрываясь от раскладывания блузок.

Пайн спустился вниз, кивнул хозяину и вышел на улицу.

Деревня жила своей обычной жизнью. У лавки мясника стояла женщина в клетчатом пальто и обсуждала с продавцом достоинства бараньей ноги. Двое мальчишек гоняли палкой жестянку. Из открытого окна доносилось радио – передавали последние известия.

Пайн дошел до церкви, свернул налево и вскоре вышел к пруду.

Пруд был таким же, как вчера: черная неподвижная вода, плакучие ивы, ряска у берегов. Два дома напротив – большой каменный и маленький с зелеными ставнями – смотрели друг на друга через водную гладь, как старые враги, уставшие от войны, но не забывшие обид.

Пайн обошел пруд и направился к маленькому дому.

Калитка была закрыта. Пайн нажал на щеколду – заперто. Он позвонил в звонок, прислушался. Тишина. Позвонил еще раз – с тем же успехом.

Странно, подумал Пайн. Миссис Крэбтри должна быть дома. Она не уехала – полковник видел ее утром. И она ждала его, Пайна, потому что он обещал приехать.

Он обошел дом вокруг. Окна были закрыты, ставни – тоже. Но из трубы шел дым, тоненький, едва заметный. Значит, кто-то топил печь. Значит, кто-то был внутри.

Пайн вернулся к парадной двери и позвонил в третий раз. Долго, настойчиво.

За дверью послышался шорох. Потом скрип половиц. Потом старческий голос, полный страха:

– Кто там?

– Миссис Крэбтри, это мистер Пайн. Я приехал, как обещал.

Щелкнул замок. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было разглядеть кончик носа и один испуганный глаз.

– Мистер Пайн? – прошептала миссис Крэбтри. – Вы… вы один?

– Один. Впустите меня, пожалуйста.

Дверь открылась шире, и Пайн шагнул через порог. Миссис Крэбтри поспешно заперла за ним дверь на все замки.

Она выглядела ужасно. Если позавчера в Лондоне она казалась просто испуганной старушкой, то теперь перед Пайном стояла развалина. Лицо ее было землисто-серым, глаза провалились, руки тряслись так, что она не могла удержать связку ключей.

– Что случилось? – спросил Пайн, беря ее под локоть. – Почему вы не уехали?

– Не могла, – прошептала она. – Собрала вещи, уже хотела вызывать такси… А потом подумала: зачем? Если им нужно меня убить, они убьют и в Борнмуте. От себя не убежишь.

Она провела его в гостиную – ту самую, где позавчера в Лондоне она рассказывала о письмах. Комната была маленькой, заставленной старой мебелью, пропахшей нафталином и сушеными травами. На столе стоял поднос с недопитой чашкой чая и тарелкой, на которой лежали засахаренные фрукты – аппетитные, разноцветные, посыпанные сахарной пудрой.

Миссис Крэбтри проследила за его взглядом и вздрогнула.

– Это она принесла, – сказала она глухо.

– Кто?

– Миссис Дин. Старая миссис Дин. Вчера вечером заходила. Сказала, что беспокоится обо мне, что я плохо выгляжу, что надо подкрепиться. И принесла вот это.

Она кивнула на тарелку с таким видом, словно на ней лежали не фрукты, а гремучие змеи.

– Вы ели? – быстро спросил Пайн.

– Нет, – покачала головой миссис Крэбтри. – Я ничего у нее не ем. Никогда. С тех самых пор… с тех пор, как…

Она замолчала, закусив губу.

– С каких пор? – мягко спросил Пайн, усаживая ее в кресло. – Расскажите мне, миссис Крэбтри. Пришло время рассказать все.

Она долго молчала. Смотрела куда-то в угол, где стоял старый комод с фотографиями в рамках. Потом перевела взгляд на фрукты, и по лицу ее пробежала судорога.

– Тридцать лет назад, – начала она глухо. – Я работала секретаршей у мистера Мэдисона. Гарольда Мэдисона. У него была фабрика, мармеладная. И был компаньон – Альберт Дин. И была жена – Этель, молодая, красивая. А я.… я была просто секретаршей. Никому не нужная старая дева, даже тогда, хотя мне было всего сорок.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

– Я любила его, – прошептала она вдруг. – Гарольда. Любила всей душой, как дура. Он был такой… такой живой, такой энергичный. Он замечал меня, разговаривал со мной, спрашивал моего совета. Я знала, что у него жена, что я для него – только удобный инструмент. Но мне было все равно. Я любила.

Пайн слушал молча.

– А потом я узнала, – продолжала миссис Крэбтри. – Совершенно случайно. Я задержалась на работе, перебирала бумаги. И услышала разговор в кабинете мистера Мэдисона. Он говорил с Дином. О страховке. О том, что фабрика старая, что долгов много, что если бы она сгорела…

Она замолчала, сглотнула.

– Я не хотела подслушивать. Честно. Но я замерла и не могла пошевелиться. Они обсуждали, как это сделать. Чтобы никто не пострадал, только здание. Чтобы все выглядело как несчастный случай. Дин сказал: «Я знаю человека, он сделает за деньги». А Мэдисон ответил: «Только аккуратно, Альберт. Никаких следов».

В гостиной стало очень тихо. Даже часы на стене, кажется, перестали тикать.

– И что вы сделали? – спросил Пайн.

– Ничего, – горько усмехнулась миссис Крэбтри. – Я была трусихой. Я уволилась. Через месяц. Сказала, что мать заболела, надо ухаживать. Уехала. А через две недели после моего отъезда фабрика сгорела. Дотла.

– И вы молчали все эти годы?

– А кому бы я сказала? – в голосе миссис Крэбтри зазвенели слезы. – Мэдисон получил страховку, разбогател, через год умер. Дин остался компаньоном, жил припеваючи. А я… я вернулась сюда, когда мать умерла. Поселилась в этом доме. И молчала. Потому что боялась. И потому что…

– Что?

– Потому что я чувствовала себя виноватой, – выдохнула она. – Если бы я тогда пошла в полицию, может быть, ничего бы не случилось. Может быть, Мэдисон был бы жив. Может быть, Дин не разбогател бы на страховке. Может быть… может быть, много чего.

Она закрыла лицо руками.

– И теперь кто-то узнал, – прошептала она. – Кто-то пишет эти письма. Кто-то знает, что я знала и молчала. И хочет меня наказать.

Пайн встал и подошел к окну. Смотрел на пруд, на большой дом напротив.

– Кто мог знать? – спросил он. – Кто еще был в курсе?

– Никто, – покачала головой миссис Крэбтри. – Только я. И они двое. Но Мэдисон мертв, Дин мертв. Осталась только я.

– А миссис Мэдисон? Этель?

– Она ничего не знала. Она была… она была просто женой. Красивая кукла. Гарольд ей ничего не рассказывал.

– А миссис Дин-старшая? Жена компаньона?

Миссис Крэбтри задумалась.

– Не знаю, – сказала она медленно. – Может быть, Альберт ей сказал. Они были близки, очень близки. Она всегда была ему опорой. И после его смерти… она очень изменилась. Стала злой, подозрительной. Затворницей.

Пайн снова посмотрел на тарелку с засахаренными фруктами.

– Она часто приносит вам угощение?

– Раньше нет, – ответила миссис Крэбтри. – А в последнее время – да. Заходит, приносит то пирожки, то варенье, то вот это. Говорит, заботится. А я…

– А вы боитесь?

– Боюсь, – честно призналась она. – Я всего боюсь теперь. Даже собственной тени.

Пайн достал из кармана носовой платок, завернул в него один засахаренный фрукт и спрятал в карман.

– Я отправлю это на анализ, – сказал он. – Просто чтобы убедиться. А вы… вы слушайте меня, миссис Крэбтри. Сегодня же перебирайтесь в гостиницу. Я договорюсь с мистером Грейвзом. Там вы будете в безопасности.

– А если она придет? – испуганно спросила миссис Крэбтри.

– Пусть приходит. Ей открою я.

Он помог ей собрать самое необходимое – немного белья, теплый платок, Библию, старую фотографию в рамке (на ней молодой Гарольд Мэдисон улыбался в объектив, не подозревая, что через год умрет). Потом запер дом и повел миссис Крэбтри через пруд, мимо большого дома, по направлению к гостинице.

У калитки большого дома мелькнула тень. Пайн успел заметить женскую фигуру в темном платье, которая смотрела им вслед из-за занавески. Миссис Мэдисон наблюдала за ними.

В гостинице мистер Грейвз отнесся к появлению новой постоялицы с философским спокойствием.

– Тетушка приехала? – осведомился он.

– Дальняя родственница, – коротко ответил Пайн.

Он устроил миссис Крэбтри в комнате рядом со своей, убедился, что она выпила чаю (собственного, из гостиничного чайника, за которым он лично проследил), и вышел в коридор.

Там его уже ждала мисс Лемон с блокнотом наготове.

– Я собрала сведения, – доложила она. – Очень интересные. Во-первых…

– Потом, – перебил ее Пайн. – Сначала вот это.

Он протянул ей завернутый в платок засахаренный фрукт.

– Отправьте срочно в Лондон, в лабораторию. Анализ на яды. Особенно на мышьяк и стрихнин. И на все, что может быть медленного действия.

Мисс Лемон взяла сверток так осторожно, словно это была бомба.

– Вы думаете?..

– Я думаю, что в этой деревне слишком много заботливых людей, – мрачно ответил Пайн. – И слишком много старых грехов. А теперь рассказывайте, что узнали.

Мисс Лемон раскрыла блокнот.

– Во-первых, миссис Дин-старшая. Ее здесь не любят. Считают гордой, высокомерной. Но боятся. Говорят, у нее дурной глаз. И еще говорят, что она знает толк в травах. Очень хорошо знает. У нее целый сад лекарственных растений.

Пайн кивнул – это было интересно.