Читать онлайн Шёпот бесплатно

Часть 1: Тени Прошлого

Глава 1: Детство в Сосновске

Ветер с Сухоны пахнет гнилой рыбой и остывающей золой. Этот запах Катя помнила с самого детства – он пропитал стены их старого дома, впитался в деревянные ставни, въелся в волосы и кожу. Даже сейчас, в двадцать лет, стоя за стойкой бара «У причала» и протирая замызганные кружки, она иногда ловила этот запах на своей одежде. Будто Сосновск не отпускал. Будто сам город был живым существом, выдыхающим в неё своё тленное дыхание.

Сосновск умирал медленно, как больной раком, не торопясь на тот свет. Деревянные дома с покосившимися крышами стояли вдоль единственной асфальтированной улицы, словно пьяные старики, прислонившиеся друг к другу, чтобы не упасть. Окна многих были заколочены. Те, что ещё жили, – в основном пенсионеры да спивающиеся мужики средних лет, – коротали дни у телевизоров, жаловались на власти и вспоминали, как при советах здесь кипела жизнь: лесопилка работала в три смены, в Доме культуры танцевали, а по субботам в местный магазин завозили свежее мясо.

Теперь мясо было только в консервах, лесопилка стояла с провалившейся крышей, а в ДК обитали только бродячие собаки да местные алкаши. И бар «У причала» – бывшая столовая для рабочих, переделанная под пивнушку. Единственное место, где ещё теплилась какое-то подобие жизни по вечерам.

Катя провела тряпкой по стойке, оставляя влажные разводы на липком лакированном дереве. В отражении потускневшего зеркала за полками с дешёвой водкой она видела своё лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами, обрамлённое прямыми чёрными волосами. Глаза – слишком большие для этого лица, серые, почти прозрачные. «Ведьмины глаза», – говорили в детстве. И мать её, Алёну, называли ведьмой. И бабку, Агафью, которую Катя почти не помнила, – тоже.

Память о детстве была похожа на старую киноплёнку с выцветшими кадрами и прорехами. Одни моменты всплывали с болезненной чёткостью, другие тонули в тумане. Но начало было всегда одно – запах полыни и материнские руки, холодные и дрожащие.

***

Ей было семь лет, когда она впервые услышала слово «порча». Стояла ранняя осень. Воздух в Сосновске стал резким, пахнущим прелыми листьями и дымом из печных труб. Катя возвращалась из школы – маленького кирпичного здания с облупившейся краской. Она шла по грязи, стараясь не запачкать новые ботиночки, которые мама купила в Вологде, отлаживая деньги несколько месяцев.

У калитки их дома, покосившегося сруба с резными наличниками, которых уже почти не было видно под слоями облупившейся краски, стояли две женщины. Одна – тётя Люба с соседнего дома, толстая, с вечно красным от гипертонии лицом. Другая – молодая, Аня, жена лесника. Они о чём-то горячо говорили, но замолчали, увидев Катю.

– Здравствуйте, – тихо сказала девочка, пытаясь проскользнуть в калитку.

Тётя Люба перегородила ей путь своим широким телом. Глаза её, маленькие, как свиные, сузились.

– Катька, а мамка-то дома?

– Не знаю, – прошептала Катя, глядя в землю. Она чувствовала, как сердце начинает биться чаще.

– Говорят, вчера у Петровых корова сдохла, – сказала Аня, не глядя на девочку, будто разговаривая с самой собой. – Совсем здоровая была. А вечером Алёна мимо шла, попросила молока… Утром корова лежит – глаза стеклянные.

Тётя Люба хмыкнула: «Ой, да ладно тебе. Совпадение».

– Какое там совпадение! – голос Ани стал злым, шипящим. – У Семёновых после её визита ребёнок захворал, три недели температура. Бабка Марфа говорит – явно порча. Глаз положила.

Катя не понимала до конца, что такое «порча» и «глаз», но по тону чувствовала – говорят что-то плохое про маму. Ей захотелось убежать, спрятаться.

– Ты, Катька, не бойся, – тётя Люба наклонилась к ней, и от неё пахло луком и потом. – Ты-то хорошая девочка. Только за мамкой своей присматривай. А то народ волнуется. Не любят тут… странных.

Они ушли, оставив Катю стоять у калитки. Девочка долго смотрела им вслед, а потом зашла в дом.

Мать сидела на кухне у окна, курила самокрутку и смотрела в пустоту. Лицо её было прекрасным и пугающим одновременно – высокие скулы, глубоко посаженные серые глаза, такие же, как у Кати, но будто потухшие. Тонкие губы плотно сжаты. Алёна редко улыбалась. А когда улыбалась – это выглядело неуместно, как маска.

– Мам, что такое порча? – спросила Катя, бросая портфель на лавку.

Рука матери дрогнула, пепел с самокрутки упал на пол.

– Кто тебе такое сказал?

– Тётя Люба и Аня. Говорят, ты на Петровых корову порчу навела.

Алёна медленно выдохнула дым. Её взгляд стал отстранённым, будто она смотрела куда-то сквозь стены, в другую реальность.

– Людям нужно во что-то верить, Катюша. Им проще думать, что во всём виновата ведьма, чем в том, что корова съела что-то не то или Бог забрал ребёнка. Это просто… страх. Они боятся того, чего не понимают.

– А чего они не понимают? – настаивала девочка.

Мать посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то тяжёлое, древнее.

– Меня. Тебя. Нас. Мы другие, дочка. Мы видим то, что они не видят. Слышим то, что они не слышат. А чего люди боятся больше всего? Не монстров из сказок, а тех, кто живет рядом и не такой, как они.

***

«Другие». Это слово стало клеймом. Оно следовало за Катей по школьным коридорам, как тень. Сначала дети просто не знали, как к ней относиться – она была тихой, молчаливой, всегда в стороне от общих игр. Потом пошли слухи от родителей. Игра в салки превратилась в игру «не прикоснись к ведьме». Её не приглашали на дни рождения. За партой с ней никто не хотел сидеть.

А потом началось…

Ей было десять. Зима в тот год выдалась лютой. Сухона сковалась льдом толщиной в метр, снег заметал дороги по пояс. В школе топили плохо, дети сидели на уроках в пальто. На перемене Катя вышла в туалет – длинное, прокуренное помещение с облупившейся краской на стенах и разбитым окном, заделанным фанерой. Когда она выходила из кабинки, в туалет ввалились трое: Сашка Гуров, сын начальника участка лесхоза, и его прихвостни – Витёка и Стёпка.

Сашка был крупным для своих лет, рыжим, веснушчатым. У него была привычка дышать ртом, и от этого он выглядел глупым. Но глупость его была агрессивной.

– О, смотрите, Лапина-ведьма, – сказал он, блокируя выход.

Катя попыталась пройти мимо, но Витёка схватил её за руку. Его пальцы были липкими от чего-то сладкого.

– Пусти, – тихо сказала она.

– А что мамка твоя не нашептала, чтоб мы тебя отпустили? – засмеялся Стёпка. – Говорят, она шепчет на воду, и кто ее выпьет – тому кирдык.

– Мама никому не шепчет, – сквозь зубы проговорила Катя, пытаясь вырваться.

– А я слышал, – Сашка подошёл вплотную, его дыхание пахло луком и дешёвыми конфетами, – что ты тоже умеешь. Ну-ка, шепни что-нибудь. Нашепчи, чтобы у меня пятёрка по математике была.

Они смеялись. Катя чувствовала, как по щекам ползут горячие слёзы. Стыд и злость подкатывали комом к горлу.

– Пустите, пожалуйста.

– «Пожалуйста», – передразнил её Сашка. – А что нам за это будет? Может, покажешь, какие у ведьм хвосты?

Витёка рванул её за юбку. Катя вскрикнула, отшатнулась, ударилась спиной о раковину. Боль пронзила поясницу. В глазах потемнело от унижения и страха. Она видела их лица – искажённые смехом, жестокие, чужие. В этот момент в ней что-то оборвалось. Не мысль, а чувство, тёмное и липкое, как смола, поднялось из глубины. Она посмотрела на Сашку и прошептала – не вслух, а внутри, всем своим нутром:

«Чтоб тебе так же больно было».

Сашка вдруг перестал смеяться. Его лицо побелело. Он схватился за живот, издал странный, хриплый звук и согнулся пополам.

– Что с тобой? – испугался Витёка.

– Живот… – простонал Сашка. – Крутит… Ой, мамочки…

Он бросился к кабинке, хлопнул дверью. Послышались звуки рвоты. Витёка и Стёпка в замешательстве посмотрели на Катю. В её глазах стояли слёзы, но теперь в них было что-то ещё – холодное, чужое.

– Ты… ты что сделала? – прошептал Стёпка.

– Я ничего, – сказала Катя, и голос её звучал плоским, безжизненным. – Он, наверное, что-то не то съел.

Она вышла из туалета, оставив их в смятении. Всю оставшуюся перемену она сидела в пустом классе, у окна, и смотрела, как снег падает на замёрзшую землю. Руки её дрожали. В голове гудело. Она вспоминала, как Сашка корчился от боли. И чувствовала… удовлетворение. Страшное, тёмное удовлетворение.

Вечером она рассказала матери. Алёна слушала, не перебивая, лицо её было каменным. Потом она взяла Катю за подбородок, заставила посмотреть себе в глаза.

– Ты внутри что-то сказала? Шепнула?

– Да… но не вслух. Просто… подумала очень сильно.

Мать закрыла глаза, будто от боли.

– Так оно и начинается. Слушай меня, Катя. Ты должна научиться держать это в себе. Эти мысли, это желание… Оно как зверь. Если выпустить его – он съест сначала других, а потом тебя.

– Но они меня обидели! – выкрикнула Катя, и слёзы снова хлынули из глаз. – Они всегда обижают! Почему я не могу их остановить?

– Потому что сила – не способ остановить боль, – тихо сказала Алёна. – Это способ её умножить. Моя мама, твоя бабка, тоже так думала. Кончили плохо. Я стараюсь не использовать это. Почти никогда.

«Почти никогда». Катя тогда не спросила, что это значит. Но позже, уже подростком, она поняла. Иногда мать выходила ночью из дома и возвращалась под утро, бледная, с трясущимися руками. На следующий день в Сосновске случалось что-то странное: кто-то внезапно собирался и уезжал, кто-то приходил к ним домой и молча оставлял у калитки продукты или деньги, кто-то переставал распускать сплетни.

Однажды, когда Кате было тринадцать, к ним пришёл дядя Миша, местный тракторист, здоровенный мужик с руками как окорока. Он был пьян, кричал на пороге, что Алёна наслала на его корову бесплодие, что она ведьма и её надо выгнать из деревни. Мать вышла на крыльцо, посмотрела на него. Не сказала ни слова. Просто посмотрела своими большими серыми глазами. Дядя Миша замолчал на полуслове. Побледнел. Развернулся и ушёл, странно шаркая ногами. Через неделю он уехал к родне в Череповец, говорят, «нервы сдали».

Катя видела, как мать после таких случаев сидела в темноте кухни, курила одну самокрутку за другой и тихо плакала. Или смеялась – сухим, надрывным смехом, от которого становилось страшно.

***

Сейчас, в баре «У причала», смех был другим – грубым, самодовольным, мужским. Катя наливала водку в стопки, разносила пиво, убирала пепельницы. Руки двигались автоматически. Мысли были где-то далеко.

– Кать, эй, ведьма! – окликнул её голос с конца стойки.

Она медленно повернулась. За столиком сидели трое: Николай, бывший работник лесопилки, теперь безработный; Сергей, водитель «скорой», которая приезжала в Сосновск раз в сутки из райцентра; и Витёк, её бывший одноклассник, тот самый Витёка, который когда-то держал её в школьном туалете. Витёк вырос в долговязого, прыщавого парня с вечно хитрым прищуром. Он работал где-то на стройке в Вологде, но на выходные возвращался к матери.

– Что? – спросила Катя, не подходя ближе.

– Чего хмурая? – Николай хлопнул ладонью по столу. – Улыбнись, красивая же девка. Подойди-ка сюда.

Она заставила себя сделать несколько шагов. Запах перегара, пота и чего-то прогорклого ударил в нос.

– Мне пора закрываться, – сказала она монотонно.

– Ещё рано, – проворчал Сергей. Он был старше, лет сорока пяти, с обвисшими щеками и мутными глазами. – Нам ещё по одной. И себе налей, выпьем за знакомство.

– Я не пью с гостями.

– А мы не гости, мы свои, – Витёк ухмыльнулся. – Мы с Катей с детства знакомы. Помнишь, Кать, как в школе вместе учились?

Она помнила. Помнила, как он смеялся, когда Сашка Гуров её задирал. Помнила, как он распускал слухи, что у неё под юбкой хвост. Помнила, как однажды бросил в неё комом грязи, попав в лицо.

– Помню, – сказала она так тихо, что он едва расслышал.

– Вот и славно. Значит, свои. Наливай, не упрямься.

Катя вернулась за стойку, налила им водки. Рука не дрожала. Внутри всё было пусто и холодно. Она поставила стопки на поднос, отнесла к столику.

– А себе? – придержал её за локоть Николай. Его пальцы были жирными, липкими.

– Я сказала – не пью.

– Все бабы тут пьют, – настаивал он. – Особенно ведьмы. Говорят, у вас водка с травками особенная. Может, угостишь?

Сергей захихикал. Витёк наблюдал, как наливается кровью, наслаждаясь моментом.

Катя вырвала руку. Её дыхание участилось. Внутри зашевелилось что-то тёмное, знакомое. То самое чувство из детства.

«Упади», – подумала она, глядя на стопку в руке Николая. Не шепотом, просто мысль, острая как лезвие.

Николай вдруг пошатнулся, будто его толкнули невидимой рукой. Стопка выскользнула из пальцев, разбилась об пол. Водка брызнула на его поношенные штаны.

– Твою мать! – зарычал он. – Это ты что ли?

– Я ничего не делала, – сказала Катя, отступая к стойке. В висках застучало – лёгкая, едва заметная боль. Как будто кто-то ткнул пальцем в мозг.

– Врёшь, стерва! – Николай поднялся, его лицо покраснело от злости. – Всё вы, Лапины, врете! Глазами стреляете, людей портите!

Сергей встал, чтобы его удержать. Витёк остался сидеть, улыбка не сходила с его лица.

– Коль, успокойся. Девка просто поскользнулась.

– Она не поскользнулась! Она специально!

Катя уже стояла за стойкой, как за баррикадой. Рука сама потянулась под прилавок, где лежала тяжёлая дубовая палка – на случай хулиганов. Но Николай не пошёл дальше. Он просто смотрел на неё, дыша, как бык, и в его глазах была не просто злость. Был страх. Тот самый первобытный страх перед тем, чего не понимаешь.

– Ведьмино отродье, – прошипел он. – Твоя мать с ума сошла и утопилась, и ты туда же. Шепчешь, гадина. Я тебя слышал.

Катя замерла. «Я тебя слышал». Но она же не шептала вслух. Она только подумала.

– Убирайся, Николай, – сказала она, и голос её прозвучал чужим, низким, не её собственным.

Он попятился. Потом плюнул на пол, развернулся и, бормоча что-то под нос, пошёл к выходу. Сергей, кивнув Витёку, последовал за ним.

Витёк остался. Он допил свою водку, не спеша поставил стопку.

– Ловко ты его, – сказал он, и в его голосе было странное уважение. – Старый хрыч всегда был суеверным. А ты всё та же. Тихая, с виду безобидная. А внутри… колючая.

Катя не ответила. Она смотрела на разбитое стекло на полу, на лужицу водки. Головная боль усиливалась, теперь это был тупой гул в затылке.

– Ладно, не буду тебе мешать, – Витёк поднялся, потянулся. – До завтра, Кать. Работать будешь?

– Буду.

– Тогда зайдём. Обсудим сегодняшнее.

Он ушёл, оставив дверь открытой. Холодный ночной воздух ворвался в бар, смешавшись с запахом табака и алкоголя. Катя медленно вышла из-за стойки, взяла веник и совок. Присела, чтобы собрать осколки.

Руки дрожали. Не от страха. От чего-то другого – от адреналина, от злости, от того самого тёмного удовлетворения, которое она чувствовала в детстве. Она сделала это. Снова. Не специально, но сделала.

Она вспомнила мамины слова: «Сила – не способ остановить боль. Это способ её умножить».

«Но это работает, – подумала Катя, сжимая в руке осколок стекла до тех пор, пока боль не пронзила ладонь. – Это работает, мама. И иногда умножение – это единственный способ выжить».

Она выбросила осколки, вытерла пол. Погасила свет в баре, вышла на улицу, закрыла дверь на тяжёлый висячий замок.

Ночь в Сосновске была абсолютно чёрной. Фонари на единственной улице не работали уже лет пять. Только в окнах нескольких домов тускло светились экраны телевизоров. Небо, свободное от городской засветки, было усыпано звёздами – холодными, безразличными.

Катя пошла домой. Её дом стоял на окраине, у самого леса. Старый сруб, покосившийся, с провалившейся в одном месте крышей. Мать утонула в Сухоне пять лет назад. Нашли её тело только через неделю, когда прибило к берегу в трёх километрах ниже по течению. Официально – самоубийство на почве психического расстройства. Неофициально – все знали, что её довели. Шептались, травили, боялись. И однажды она не выдержала.

Катя жила одна. Иногда к ней заглядывала Маша – единственная, кто ещё общался с ней без страха или презрения. Маша работала продавщицей в продуктовом магазине, была на два года старше, замужем не была, жила с пьющей матерью. Она не верила в слухи о ведьмах. Говорила: «Людям просто скучно, вот и выдумывают».

Дойдя до калитки, Катя остановилась. Дом был тёмным, мрачным. Она всегда ненавидела возвращаться в пустой дом. Тишина здесь была особенной – густой, давящей, будто стены впитали в себя все материны слёзы, все её шёпоты в ночи.

Она вошла внутрь, не зажигая свет. Прошла по холодной комнате к окну, посмотрела на лес, черневший вдали. Где-то там была река. Там утонула мать.

«Я не такая, как ты, мама, – подумала Катя, прижимая лоб к холодному стеклу. – Я не сойду с ума. Я не позволю им сломать меня. Если уж мне досталась эта… сила, я буду её использовать. Чтобы они боялись. Чтобы они оставили меня в покое».

Головная боль постепенно отступала, оставляя после себя пустоту и усталость. Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу души, что-то шевельнулось. Что-то проснулось и потянулось, как зверь после долгой спячки.

И в тишине ночного дома Кате показалось, что она слышит очень тихий шепот. Не свой. Чужой. Будто эхо из прошлого, из тех дней, когда мать ещё была жива и сидела в темноте, шепча что-то в пустоту.

Глава 2: Ночь на пятницу

Пятница в Сосновске начиналась как любая другая – с утра серое небо прижалось к земле мокрым одеялом, и дождь сеял мелкой, назойливой изморосью, превращая грязные улицы в чёрные зеркала. Но к вечеру тучи рассеялись, и над вымирающим городком нависло холодное, ясное небо, усеянное игольчатыми звёздами. Такой звёздности, пронзительной и безжалостной, не бывает в больших городах. Она обнажала всё – и кривизну покосившихся крыш, и скелеты заброшенных построек, и одинокую фигуру Кати, шагающей по пустой главной улице к бару «У причала».

После той странной вспышки внутри, когда Николай пошатнулся и уронил стопку, в Кате всё ещё звенела напряжённая тишина. Словно где-то глубоко в ушах лопнула струна, и теперь мир доносился до неё приглушённо, сквозь вату. Головная боль отступила, оставив после себя лёгкое, но не проходящее давление в висках – постоянное напоминание о том, что что-то внутри сдвинулось с мёртвой точки. Она вспоминала взгляд Николая – не просто злобный, а животно-испуганный. «Я тебя слышал». Она не шептала. Но он услышал? Или почувствовал?

Машины у входа в бар не было. Она первая. Звякнув связкой ключей, Катя открыла тяжёлую дверь, обитую потёртой кожей. Внутри пахло вчерашним перегаром, влажными опилками, рассыпанными на полу для впитывания грязи, и затхлостью – запахом места, которое никогда по-настоящему не проветривается. Она включила свет: три тусклые лампочки под закопчённым потолком отбрасывали жёлтые круги на столы и стойку.

Работа началась с привычного, почти ритуального наведения порядка. Она вытерла стойку, расставила стулья, проверила запасы в холодильнике под барной стойкой. Её руки двигались автоматически, а мысли были там, вчера, в том моменте, когда её внутренняя ярость обрела почти физическую форму. Это было… страшно. И пьяняще. Контроль. Крошечная крупица контроля над миром, который всегда контролировал её.

Первые посетители пришли ещё до семи – двое стариков, братья Тихоновы, которые всегда сидели в углу, молча пили по две стопки водки и так же молча уходили. Они кивнули Кате, привычно сели на своё место. Потом зашли местные мужики средних лет, работяги, оставшиеся без дела после закрытия лесопилки. Их разговоры были однообразны, как стук дождя по крыше: о ценах, о плохой дороге, о том, что «раньше жизнь была». Катя разливала, убирала пустые бутылки, слышала в свой адрес привычные колкости, но сегодня они будто не долетали до неё, отскакивали от той самой ватной тишины внутри.

Она ждала. Ждала появления Николая, Сергея и Витёка. Ждала с странной смесью страха и предвкушения. Что они скажут? Что она сделает?

Они пришли после девяти, когда бар уже наполнился густым сизым дымом и гомоном. Вошли не сразу, задержались у входа, оглядывая зал. Катя, протирая бокал у стойки, почувствовала, как мышцы на спине напряглись. Николай шёл первым, его лицо было мрачным, не похожим на вчерашнее разъярённое. Сергей – за ним, с обычным равнодушно-усталым выражением. Витёк – последним, и его взгляд, хищный и любопытствующий, сразу же нашел Катю. Он улыбнулся уголком рта.

Они заняли тот же столик, что и вчера. Катя медленно подошла.

– Чего будет? – спросила она, глядя в точку между ними.

– Как обычно, – буркнул Николай, не глядя на неё. – Три водки, три пива.

Она кивнула, развернулась, чтобы идти за заказом.

– И, Кать, – окликнул её Витёк. Она обернулась. – Вчера извини. Колька перебрал, ты ж не обижайся. Все свои.

Она ничего не ответила. Принесла водку, пиво. Весь вечер они пили, смеялись с другими мужиками за соседними столами, играли в дартс на покорёженной мишени в углу. Казалось, вчерашнее забыто. Но Катя ловила на себе взгляды Николая – тяжёлые, изучающие. Он не подходил к стойке, не заговаривал. Но его присутствие висело в воздухе, как запах грозы перед дождём.

Бар закрывался в полночь. К одиннадцати тридцать народ начал расходиться. Братья Тихоновы ушли первыми. Потом по одному, по двое потянулись и остальные. К без пяти двенадцать в баре остались только Катя и трое за тем самым столиком. Они допивали последнюю бутылку пива.

– Закрываюсь, – громко сказала Катя, начиная выключать свет над пустыми столиками.

– Да-да, уже идём, – отозвался Сергей, поднимаясь. Он казался самым трезвым.

Катя пошла в подсобку – маленькую тёмную комнатушку за барной стойкой, где хранились запасы алкоголя, ящики с закуской и старый сейф с выручкой. Нужно было пересчитать деньги, сложить в сумку, чтобы завтра утром отнести хозяину, который жил в райцентре. Она зашла, щёлкнула выключателем. Лампа под потолком мигнула и зажглась, отбрасывая резкие тени от штабелей ящиков.

Она только взяла в руки металлическую кассу, как услышала шаги. Оборачиваться не стала – подумала, что кто-то из троих зашёл за забытой вещью.

– Что забыли? – спросила она, открывая кассу.

В ответ дверь в подсобку с лёгким скрипом закрылась. Раздался щелчок замка.

Катя замерла. Медленно подняла голову.

В дверном проёме, заполняя его собой, стоял Николай. Справа от него, прислонившись к стеллажу с бутылками, был Витёк. Слева, блокируя путь к единственному, заставленному ящиками окну – Сергей. Их лица в тусклом свете одной лампочки казались вырезанными из тёмного дерева – без эмоций, с гладкими, жёсткими плоскостями.

– Николай, что вы… – начала она, но голос сорвался в шепот.

– Закрылись, говоришь? – тихо произнёс Николай. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, блестели. – Правильно. Закрылись. Теперь поговорим.

– Мне нужно деньги считать, – сказала Катя, и собственная фраза прозвучала нелепо и жалко.

– Деньги подождут, – сказал Сергей. Его голос был удивительно спокоен, будто он говорил о погоде. – Мы тут вчера после ухода пообсуждали. Странные вещи вокруг тебя творятся, Катя.

– Я не знаю, о чём вы.

– О том, что Колька упал, – Витёк сделал шаг вперёд. Он был ближе всех. От него пахло пивом и потом. – Не споткнулся. Толкнуло его. Будто ветром. Только ветра не было.

– Он пьяный был, – отступила к стене Катя, чувствуя, как холод кирпичей проступает сквозь тонкую ткань блузки.

– Я был пьяный, – прошипел Николай, тоже делая шаг. Пространство комнаты сжималось. – Но, чтобы так… Нет. Это не пьянка. Это ты.

– Да бросьте вы, – выдавила из себя Катя, пытаясь вложить в голос презрение, но вышла только дрожь. – Сказки рассказываете, как дети.

– Моя бабка про твою мамашу рассказывала, – продолжал Николай, не слушая. – Говорила, та могла так посмотреть, что у человека икота потом продолжалась три дня. А если шепнёт что – вообще беда. Ты помнишь Ивана Плотникова?

Катя помнила. Мужик, который лет десять назад ушёл в лес и не вернулся. Говорили, сошёл с ума.

– Он твоей мамке как-то нахамил на почте. А через неделю в лес ушёл. Нашли его через месяц – сидел на пеньке, голый, бормотал что-то про «шепот в листве». В психушку забрали. – Николай щёлкнул пальцами. – Вот так. И вчера… я почувствовал. Тихо так, внутри черепа. Слово. «Упади». Твоим голосом.

Сердце Кати упало и замерло где-то в области живота. Холодный пот выступил на спине.

– Вы с ума сошли, – прошептала она.

– Нет, – Витёк покачал головой. На его лице играла странная улыбка – не весёлая, а возбуждённая, как у человека, который вот-вот совершит что-то запретное. – Мы решили проверить. Если ты такая же ведьма, как мамка, то… что ты сделаешь? Нас напугаешь? Или, может, покажешь, какие у тебя силы?

Николай сделал последний шаг и схватил её за запястье. Его пальцы были как железные тиски, горячие и грубые. Боль, острая и ясная, пронзила руку, прорвав ватную завесу страха. Катя вскрикнула, попыталась вырваться.

– Отстань!

– Видишь? – обратился Николай к остальным. – Кричит. А не шепчет. Значит, боится. Значит, силы нет. Или есть, но маленькая. Эй, ведьма, – он рванул её на себя, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. От него пахло перегаром и луком. – Шепни что-нибудь. Напугай нас. А то мы тебя напугаем.

Сергей подошёл с другой стороны. Его руки, сильные от постоянного вождения и переноса носилок, обхватили её сзади, прижали к его груди. Катя забилась, затопала ногами, но он был невероятно силён. Она была зажата между двумя телами, как в тисках. Паника, настоящая, слепая, животная паника, поднялась из живота и сжала горло.

– Пустите! Помогите!

– Кричи, кричи, – прошептал Витёк на ухо. Он стоял перед ней, его руки потянулись к пряжке её джинсов. – Никто не услышит. Дверь толстая. И все уже дома.

Щелчок молнии прозвучал как выстрел. Катя зажмурилась. Нет. Нет-нет-нет. Этого не может быть. Это кошмар. Она проснётся сейчас в своей холодной кровати, в пустом доме, и это будет просто дурной сон. Но боль в запястье, запах чужих тел, грубые руки, рвущие ткань – всё было ужасающе реальным. Мир сузился до размеров этой вонючей подсобки, до трёх лиц, искажённых не то злостью, не то похотливым любопытством, до жёлтого света лампочки, раскачивающейся от какого-то движения и отбрасывающей пляшущие тени по стенам.

«Нет, – умоляла она внутри себя. – Пожалуйста, нет». Но внутренний голос был беззвучным криком в пустоте. Та сила, что шевельнулась вчера, теперь лежала на дне, парализованная ужасом. Она не могла думать, не могла собрать мысли. Только чувства – холодный ужас, жгучее унижение, всепоглощающая беспомощность.

Её джинсы стянули до колен. Рубашку рванули на себе, пуговицы, звякая, отскочили и покатились по бетонному полу. Грубые ладони ползали по её коже, оставляя следы жжения. Дыхание перехватило. Она перестала кричать. Крик утонул где-то внутри, превратившись в беззвучный вопль. Она смотрела в потолок, на чёрный след от сырости, расползающийся как паук, пытаясь отключиться, уйти из тела. Это был способ, которым она спасалась в детстве, когда травля становилась невыносимой. Просто… исчезнуть.

Но сегодня это не работало. Каждое прикосновение, каждый грубый толчок, каждый хриплый вздох над ухом вгоняли её обратно в реальность, более чудовищную, чем любой кошмар. Витёка она видела чётко – его близкое лицо, расширенные зрачки, каплю пота, скатившуюся со лба на её щёку. Он что-то говорил, но слова не долетали, тонули в гуле в её ушах. Потом его сменил Николай, его тяжёлое тело, его лицо, искажённое не столько страстью, сколько злобой и желанием доказать что-то – себе, ей, миру. Сергей держал её всё это время, его дыхание было ровным, как у человека, выполняющего рутинную работу.

Время потеряло смысл. Минуты растянулись в вечность. Боль, физическая и душевная, сплелась в один сплошной клубок агонии. Катя лежала на холодном полу, на рассыпанных опилках, прилипших к её спине, и смотрела в жёлтый абажур лампочки. Где-то глубоко внутри, под толщей оцепенения и шока, начало медленно, как лава, подниматься что-то новое. Не страх. Не боль. Не унижение. Это была ярость. Чистая, беспримесная, первобытная ярость. Ярость, которая сжигала слёзы, сжигала стыд, сжигала всё, кроме одного желания – чтобы они исчезли. Чтобы они перестали существовать. Чтобы они сгнили.

Они, наконец, отпустили её. Катя не двигалась. Лежала на полу, прикрытая порванной одеждой, чувствуя, как холод от бетона проникает в кости. Стояла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием мужчин. Потом раздался шорох одежды, щелчок зажигалки.

– Ну что, ведьма? – голос Николая звучал хрипло, но в нём появились нотки неуверенности. – Где твоя сила? На шепоток не хватило?

Сергей крякнул: «Да брось, Коль. Всё, дело сделано. Пошли».

– Подожди, – сказал Витёк. Он присел на корточки рядом с Катиной головой. – Кать? Ты как?

Она не ответила. Смотрела сквозь него.

– Ладно, – он вздохнул и встал. – Всё равно ничего не доказали. Баба как баба.

Они начали собираться, поправлять одежду. Николай затягивался сигаретой, глядя на неё сверху вниз. В его глазах была злоба, но теперь к ней примешивалось разочарование. Как будто он ждал какого-то чуда, а получил лишь грубую, пошлую реальность.

Именно в этот момент, когда они уже повернулись к выходу, когда напряжение немного спало и они снова стали просто тремя пьяными мужиками, совершившими мерзость, – оно случилось.

Катя не решилась. Это не было решением. Это было извержением. То, что копилось в ней годами – насмешки в школе, оскорбления в баре, взгляды, полные брезгливости, одиночество, боль, страх, и теперь этот новый, чудовищный опыт – всё это слилось в один мгновенный, невыносимый импульс. Она даже не подумала слова. Она выпустила чувство. Чувство абсолютного, тотального уничтожения. И оно облеклось в форму, в звук, в тихий, беззвучный вихрь, который вырвался из неё и устремился к ближайшей цели – к Николаю. Не шепотом. Криком души. Но если бы у этого крика были слова, они бы звучали так: «СДОХНИ. ИСЧЕЗНИ. ЗАДУШИСЬ ОТ СОБСТВЕННОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ».

Николай, который уже тянулся к ручке двери, вдруг замер. Сигарета выпала из его пальцев, покатилась по полу, рассыпая искры. Он медленно обернулся. Его лицо, ещё секунду назад выражавшее презрительное разочарование, стало абсолютно пустым. Глаза расширились, но в них не было ни страха, ни удивления – только глубокая, бездонная пустота.

– Коль? – неуверенно позвал Сергей.

Николай не ответил. Он повернулся и медленно, как лунатик, пошёл не к выходу, а вглубь подсобки, к дальнему углу, где в полумраке вился толстый электрический провод, спускавшийся от потолочной лампочки к старому, ещё советскому рубильнику на стене. Провод был оголён в нескольких местах, изоляция потрескалась от времени.

– Коля, ты куда? – голос Витёка стал резким, испуганным. – Что ты делаешь?

Николай не слышал. Он встал под проводом, потянулся к нему. Его движения были неестественно плавными, будто он плыл под водой. Пальцы обхватили оголённые медные жилы.

– Брось, да он током убьётся! – закричал Сергей, делая шаг вперёд.

Но было уже поздно. Николай, не проявляя никаких признаков боли от удара током (позже выяснится, что рубильник был выключен), с нечеловеческой силой дёрнул провод. Он оторвался от потолка с сухим треском, посыпалась штукатурка. Держа в руках метровый отрезок провода, Николай, всё с тем же пустым выражением лица, ловко и быстро сделал из него петлю.

– Остановите его! – завопил Витёк, но сам застыл на месте, парализованный непониманием и ужасом.

Николай перекинул петлю через трубу парового отопления, проходившую под потолком. Встал на ящик из-под водки. Надел петлю на шею. Всё это заняло не больше десяти секунд.

– Нет! – крикнул Сергей, наконец бросившись вперёд.

Ящик с грохотом упал на бок. Тело Николая резко дернулось и повисло, слегка раскачиваясь. Раздался тихий, костный хруст. Его ноги в потрёпанных кирзачах дёрнулись ещё пару раз, потом замерли. В подсобке воцарилась тишина, нарушаемая только скрипом трубы под тяжестью и прерывистыми, судорожными вдохами Сергея и Витёка.

Катя лежала на полу и смотрела на это. Шок от произошедшего с ней был мгновенно вытеснен, затоплен новым, невообразимым шоком. Она не понимала. Она видела, как Николай сделал петлю, как встал на ящик, как шагнул в пустоту. Но связь между её внутренним криком и этим действием не укладывалась в голове. Это совпадение. Должно быть совпадение. Он просто… сошёл с ума. Сейчас. На ровном месте.

Сергей первым пришёл в себя. Он подбежал к висящему телу, попытался обхватить его за ноги, приподнять, чтобы снять петлю.

– Витёка, помогай, чёрт! Деревня!

Витёк стоял, как вкопанный. Его взгляд был прикован не к Николаю, а к Кате. Его лицо было белым как мел, рот полуоткрыт. В его глазах читался не просто ужас, а полное, абсолютное прозрение. Он смотрел на неё, и Катя видела, как в его сознании складываются кусочки пазла: вчерашний случай, слухи о матери, и вот это – самоубийство на пустом месте, сразу после того, как они…

– Это ты, – выдохнул он. Не вопрос. Констатация.

– Что ты несёшь?! – рявкнул Сергей, безуспешно пытаясь удержать тяжёлое тело. – Помоги, я говорю!

– Это она, – повторил Витёк, отступая к двери. Его глаза не отрывались от Кати. – Она его заставила. Шепнула. Шепнула, и он… Ты видел? Он как кукла был. Как зомби.

– Заткнись и помоги!

– Я… я не буду его трогать, – пробормотал Витёк. Он нащупал ручку двери, рывком открыл её и выскочил в тёмный бар. Через секунду послышался звук хлопнувшей внешней двери.

– Витёка! Тварь! – закричал ему вдогонку Сергей. Он отпустил ноги Николая, тело снова беспомощно повисло. Сергей обернулся к Кате. Его лицо было искажено гримасой ярости и страха. – Что ты наделала, сука? Что ты сделала?!

Катя попыталась подняться. Руки и ноги не слушались, тело болело. Она опёрлась на локоть, не сводя глаз с качающегося в двух метрах от неё трупа. Фонарь под потолком, теперь висевший на оборванном проводе, раскачивался, и свет прыгал по комнате, то высвечивая синеватое лицо Николая с выпученными глазами и высунутым языком, то погружая его в тень.

– Я… ничего… – хрипло прошептала она.

– Врёшь! – Сергей сделал шаг к ней, но потом остановился, как будто упёрся в невидимую стену. Его взгляд метался от неё к телу и обратно. Страх пересилил ярость. Он видел то, что видел. И он не был пьян до беспамятства. – Всё ты. Ведьма. Проклятая ведьма, как и мать твоя.

Он отступил к двери, не спуская с неё глаз, будто она была диким зверем.

– Ты… ты этого не сделала, поняла? – сказал он, и в его голосе появилась отчаянная, торопливая нота. – Он с ума сошёл. Повесился. Сам. Ты ничего не видела, не слышала. И мы… нас тут не было. Поняла? Никого не было!

Он выждал секунду, как будто ожидая ответа, но Катя молчала, только смотрела на него своими огромными серыми глазами, в которых отражался прыгающий свет.

– Если кому слово… – он не закончил угрозу. Рванул дверь и исчез.

Тишина вернулась, теперь абсолютная, гробовая. Катя сидела на холодном полу, прислонившись спиной к ящикам. Перед ней раскачивалось тело Николая. Скрип трубы был единственным звуком. Запах – спермы, пота, страха – теперь смешался с новым, тонким и противным запахом – запахом опорожнённого в момент смерти кишечника.

Она не чувствовала ничего. Ни боли, ни страха, ни отвращения. Была пустота. Та самая, в которую она пыталась сбежать во время насилия. Теперь она заполнила её целиком. Она смотрела на труп и думала об одном: о том моменте, когда из неё вырвался тот самый тихий вихрь. Она вспоминала его не как мысль, а как физическое ощущение – сжатие в груди, вспышку за глазами, внезапную, пронизывающую слабость. И затем – пустоту. И это… сбылось.

Она подняла дрожащую руку, посмотрела на неё. Та же рука. Та же она. Екатерина Лапина. Двадцатилетняя официантка из вымирающего городка. Сирота. Изгой. И теперь… убийца? Но она не убивала. Она только… пожелала. Сильно. Так сильно, что желание обрело плоть.

Мысли путались, распадались. Она вспомнила мать. Её предупреждения. Её страх перед собственной силой. «Оно как зверь. Если выпустить его – он съест сначала других, а потом тебя». Мать боялась. А она… она только что выпустила зверя. И он съел Николая.

Постепенно чувства начали возвращаться. Сначала физические: ломота во всём теле, тошнота, подкатывающая к горлу, головная боль, на этот раз не давящая, а острая, пульсирующая в висках. Потом душевные: леденящий ужас от осознания содеянного. И поверх всего – странное, чудовищное, но неоспоримое чувство… справедливости. Да. Он получил по заслугам. Все они получили бы по заслугам.

Она медленно, превозмогая боль и слабость, поднялась на ноги. Ноги подкосились, но она удержалась, ухватившись за стеллаж. Порванная одежда висела на ней лохмотьями. Она нашла на полу свой джинсовый жакет, накинула его, чтобы прикрыться. Потом подошла к телу. Подняла голову.

Лицо Николая было неузнаваемым. Сине-багровое, с точечными кровоизлияниями на веках и в белках глаз. Язык, тёмный и распухший, вывалился изо рта. В его остекленевшем взгляде застыло последнее, что он чувствовал – не боль, не страх, а ту самую пустоту, которую она ему послала.

Катя не почувствовала ни жалости, ни отвращения. Только холодную констатацию факта. Он мёртв. А она жива. И она сделала это.

Она обошла тело, подошла к двери. За барной стойкой царил беспорядок – недопитые стаканы, пепельницы, пустые бутылки. Всё как обычно после пятницы. Только за дверью в подсобке висел труп.

Катя подошла к телефону у кассы – старому дисковому аппарату. Подняла трубку. Палец сам потянулся к диску, чтобы набрать «02». Но остановился. Она положила трубку. Позвонить – значит вызвать милицию. Начнутся вопросы. Где были Сергей и Витёк? Что они делали здесь перед этим? Они, конечно, будут врать. Но её осмотрят врачи. Увидят следы. Может, даже поверят, что было насилие. Но тогда… тогда они спросят про Николая. И как она объяснит его самоубийство? А если Витёк или Сергей проболтаются про её «шёпот»? Их, конечно, не послушают, сочтут бредом пьяных или попыткой оговора. Но слухи поползут. Новые, страшные слухи.

Или… можно сделать иначе.

Она снова посмотрела в сторону подсобки. Идея сформировалась сама собой, холодная и чёткая. Не как план, а как инстинктивное действие, следующее из нового понимания себя и мира. Она больше не была беззащитной Катей Лапиной, над которой все могли издеваться. Что-то в ней сломалось и пересобралось по-другому. Она была тем, кого они всегда в ней подозревали. Той, кого они боялись. Ведьмой. И ведьма не звонит в милицию. Ведьма наводит порядок сама.

Катя прошла за стойку, нашла под ней фонарик. Надела перчатки, которые использовала для уборки. Вернулась в подсобку. Тело всё ещё раскачивалось. Она набрала воздуха в лёгкие, подавила новый приступ тошноты. Нужно было убрать ящик, на который он встал. Она откатила его в угол. Потом, избегая смотреть в лицо, обыскала карманы Николая. Нашла пачку сигарет, зажигалку, смятые купюры, ключи. Всё положила обратно, кроме ключей. Потом подошла к стене, к тому месту, где провод был вырван. Обрывки изоляции, куски штукатурки. Она собрала более крупные осколки, выбросила в ящик с мусором. Пыль стереть было невозможно.

Потом она подошла к двери, проверила замок – цел, не сломан. Значит, он вошёл сам. Или его впустили. Она вышла, закрыла дверь в подсобку. Теперь нужно было убрать любые следы своего присутствия здесь после ухода остальных. Она протёрла тряпкой места, к которым прикасалась – стойку, телефон, дверные ручки. Собрала свои разбросанные вещи – сумку, шарф. Пересчитала деньги в кассе, сложила в сумку. Всё как обычно.

И только потом она позволила себе уйти. Перед выходом она ещё раз обернулась, окинула взглядом тёмный, пропахший пивом и грехом бар. Всё выглядело как после обычной тяжёлой пятницы. Только за одной дверью висело молчаливое свидетельство того, что сегодня всё изменилось навсегда.

Она вышла на улицу. Ночь была по-прежнему ясной и холодной. Воздух, чистый и морозный, ударил в лёгкие, заставив вздрогнуть. Звёзды над Сосновском сияли с тем же безразличием. Катя глубоко вдохнула, потом выдохнула, и из её рта вырвалось облачко пара. Она посмотрела на свои руки в тонких перчатках. Они не дрожали.

Она пошла домой. Шла медленно, ноги были ватными, голова гудела от боли и перегруженности. Но внутри, сквозь шок и усталость, пробивалось новое чувство – не радость, не торжество. Спокойствие. Странное, ледяное спокойствие. Страх, который жил в ней годами, исчез. Его выжгла та самая ярость. Теперь на его месте была пустота, но не беспомощная, а наполненная новым знанием. Знанием о себе.

Она подошла к своему дому. Калитка скрипнула так же, как всегда. Войдя внутрь, она не зажгла свет. Разделась в темноте, бросила порванную одежду в угол. Потом зашла в крошечную ванную, включила воду. Стала под холодные струи, которые постепенно нагрелись. Она стояла долго, смывая с себя запах бара, чужих прикосновений, пот, страх. Смотрела, как вода, окрашенная в розовый цвет от ссадин и синяков, утекает в дыру слива. Её тело было картой перенесённого насилия. Но теперь эта карта казалась ей не свидетельством слабости, а знаком, отметиной. Как шрам после битвы.

Выйдя из ванной, она надела старый халат и пошла на кухню. Села у окна, за которым начинался лес. В доме была гробовая тишина. Она прислушалась к себе. Головная боль медленно отступала. Слабость оставалась, будто она перенесла тяжёлую болезнь. Но где-то в глубине, под рёбрами, чуялось тепло – остаточное тепло от того выброса. От силы.

«Я сделала это, – подумала она, глядя на своё отражение в тёмном стекле. – Я действительно сделала это».

И это была не мысль, полная ужаса или раскаяния. Это было просто признание факта, как признание того, что сегодня пятница, а завтра суббота.

Она думала о Сергее и Витёке. Они будут молчать. Они боятся. Но они знают. Они видели. И они – ещё живы. Мысль об этом не вызвала в ней новой ярости. Только холодное, отстранённое размышление. Они – проблема, которую нужно решить. Но не сейчас. Сейчас нужно отдыхать. Нужно думать.

Она вспомнила лицо матери в последние годы – измученное, с тёмными кругами под глазами, с постоянной дрожью в руках. Мать боялась своей силы. Пыталась её сдерживать. И это её сломало. Катя видела сейчас с предельной ясностью: сила – не бремя. Это инструмент. Опасный, да. Но инструмент. И если уж он у тебя в руках, нужно научиться им пользоваться. Не для того, чтобы прятаться. А для того, чтобы выжить. Чтобы навести порядок.

За окном где-то в лесу завыла собака – долгий, тоскливый вой. Катя вздрогнула, вернулась из своих мыслей в холодную кухню. Она поднялась, заварила чаю. Руки всё ещё были холодными. Но внутри уже не было той ледяной пустоты, что была сразу после случившегося. Теперь внутри зрело что-то новое. Твёрдое. Решительное.

Она допила чай, пошла в спальню. Лёгкая слабость всё ещё была, но она уже чувствовала, как энергия понемногу возвращается. Ложась в холодную постель, она снова увидела перед собой лицо Николая в петле. Но на этот раз это видение не вызвало страха. Оно вызвало… понимание. Понимание цены. Понимание ответственности.

«Шёпот, – подумала она, закрывая глаза. – Это был шёпот. Только не голосом. Чем-то другим».

И засыпая, она впервые за много лет не чувствовала себя жертвой. Она чувствовала себя той, у кого в руках оказалось оружие. Страшное, неизученное, но оружие. И она знала, что с этого дня всё будет иначе.

Глава 3: Первые опыты

Три дня Катя не выходила из дома. Три дня она просидела в четырёх стенах своего старого сруба, слушая, как ветер воет в щелях и дождь стучит по прогнившей кровле. Она почти не спала, ела сухари и консервы, которые всегда держала про запас, пила воду из колодца во дворе. Физические следы той ночи постепенно тускнели: синяки на запястьях и бёдрах изменили цвет с лилового на жёлто-зелёный, царапины затянулись тонкими розовыми полосками. Но внутри всё было иначе.

Она была отделена от мира прозрачной, но неразрушимой стеной. Звуки доносились приглушённо, как из-под воды. Даже боль от ушибов казалась чужой, принадлежащей не ей, а какому-то другому телу, которое она носила. Главным ощущением была странная внутренняя тишина, звенящая и пустая, как огромный зал после того, как отзвучал последний аккорд. Тишина после взрыва.

Катя почти не думала о Николае. Мысль о его теле, висящем в тёмной подсобке, скользила где-то на периферии сознания, но не вызывала ни паники, ни ужаса, ни даже раскаяния. Было чувство, что это произошло не с ней и не по её воле. Как стихийное бедствие. Землетрясение, которое началось в её душе и нашло выход. Она была эпицентром, но не причиной. Причина была глубже, старше. В её крови.

На четвёртый день утром её нашла Маша. Стук в дверь был настойчивым, тревожным.

– Кать! Ты дома? Открой, ради Бога!

Катя сидела на кухне у холодной печи. Смотрела на свои руки, лежащие на столе. Они были спокойны. Ни одной дрожи. Она медленно поднялась, подошла к двери, отодвинула засов.

Маша ворвалась внутрь, принося с собой запах осенней сырости и дешёвых духов. Её круглое, обычно румяное лицо было бледным, глаза вытаращенными от волнения.

– Господи, Катя, я уже думала, ты… Слушай, ты не выходила? Ты не слышала?

– Слышала что? – голос Кати прозвучал хрипло от трёх дней молчания.

– Про Николая! Николая Гусева! Он в баре твоём… в подсобке… – Маша захлебнулась, опустилась на табурет. – Повесился. В ночь на субботу. Его Сергей, водитель тот, нашёл утром, когда зашёл за забытой фляжкой. Говорят, лицо синее, язык… Ой, даже говорить страшно.

Катя стояла неподвижно, прислонившись к притолоке. Она смотрела на Машу, на её перекошенное от ужаса лицо, и внутри не шевельнулось ничего. Ни страха, ни волнения. Было только холодное любопытство: что будет дальше?

– Повесился? – повторила она ровным тоном.

– Да! И знаешь, что ещё? Сергей с Витей Клюевым – они вроде как с ним в тот вечер были – они сбежали. Витёка к матери в Вологду свалил, а Сергей… Сергей на своей «скорой» куда-то умчался, будто чёрт на хвосте унёс. Говорят, когда его нашли, он чуть ли не в истерике был, что-то бормотал про «не мы», про «она заставила». Все думают, они повздорили, может, подрались, и Николай с горя… Или стыдно стало. Он же последнее время совсем запил.

Маша выдохнула, вытерла ладонью лоб.

– Милиция была из района. Допросы. У тебя ведь бар закрыт с тех пор? Хозяин приезжал, говорит, пока не открывать, пока не разберутся. А тебя искали, чтобы спросить, когда ты ушла, что видела.

– Я ушла в полночь, – сказала Катя, глядя в окно на мокрый, голый огород. – Как всегда. Они ушли навеселе. Ничего необычного.

– Так и скажешь. Ой, Кать, как страшно-то. Прямо рядом. И этот Сергей… Он же как умный всегда был. А тут такое несёт. Про «шепот» какой-то говорил. Будто ты… – Маша запнулась, посмотрела на подругу с внезапным испугом. – Ну, ты знаешь, какие тут идиоты. Опять про твою мамку вспомнили. Будто это… проклятие какое.

– Пусть говорят, – тихо ответила Катя. – Им же скучно.

Она подошла к печке, взяла со стола спички, разожгла заранее приготовленные щепки. Пламя с треском охватило сухую бересту, осветило её неподвижное лицо.

– Тебе не страшно? – спросила Маша.

Катя повернулась к ней. Свет огня играл в её огромных серых глазах, делая их похожими на два куска льда.

– Нет, – сказала она просто. – Не страшно.

Маша ушла через полчаса, всё ещё взволнованная, но немного успокоившись обыденностью Катиной реакции. Когда дверь закрылась, Катя осталась стоять посреди комнаты. Слова Маши эхом отдавались в звенящей внутренней тишине: «Про шепот какой-то говорил». Значит, Сергей проговорился. Но его, судя по всему, не приняли всерьёз. Сочли бредом испуганного человека. Пока.

Она подошла к маленькому, мутному зеркалу в прихожей. Вгляделась в своё отражение. Та же бледная кожа, те же чёрные волосы, те же глаза. Но что-то изменилось. Взгляд стал другим. Не пустым, а… сосредоточенным. Глубоким. Как будто за обычной серой радужкой теперь скрывался не просто человек, а целый механизм, тёмный и сложный. Она подняла руку, прикоснулась пальцами к виску. Головной боли не было. Слабость прошла. Она чувствовала себя… наполненной. Тихим, холодным, готовым к действию спокойствием.

Нужно было проверить. То, что случилось в подсобке, могло быть всплеском, аварийным выбросом, вызванным пределом боли и унижения. Случайностью. А могло быть… началом. Началом чего-то настоящего. Нужен был контроль. Эксперимент.

Первым объектом её мысленного взора стал Витёк. Виктор Клюев. Он сбежал. Но сбежал, потому что испугался её. Потому что увидел и понял. Он был свидетелем. И он болтлив. В детстве, если Витёка что-то узнавал, через день об этом знала вся школа. Он мог быть опасен. Но он был далеко. Пока.

Второй – Сергей. Он тоже испугался. Но он остался здесь, в Сосновске. И он уже проболтался. Пусть ему и не поверили, но семя было брошено. Сергей был слабым звеном. И он был ближе. С ним можно было поработать.

Мысль о «работе» пришла сама собой, без эмоций. Как план действий. Катя села за стол, взяла старый блокнот и карандаш. На чистой странице написала: «Сергей. Витёка. Николай (вычеркнуто)». Потом добавила: «Сила. Контроль. Боль. Страх». Она смотрела на слова, и они казались ей инструкцией к незнакомому прибору.

Она понимала интуитивно: сила приходила с эмоцией. С сильным, сконцентрированным чувством. В подсобке это была ярость. Но ярость – неуправляемый взрыв. Нужно было что-то более точное. Как прицельный выстрел. Может, желание? Чёткое, конкретное желание, подкреплённое волей.

Она закрыла глаза, попыталась вспомнить то ощущение – сжатие в груди, вспышку, выброс. Попыталась вызвать его снова. Ничего. Только лёгкое головокружение. Нет, так не работало. Нужна была живая мишень. Нужен был Сергей.

***

Она встретила его на следующий день возле заброшенной амбулатории, где он обычно парковал свою санитарную «Волгу». День был пасмурным, ветреным. Листья, жёлтые и бурые, кружились в грязных вихрях над пустынной улицей. Сергей как раз выходил из машины, сутулясь, в своём потрёпанном ватнике. Увидев Катю, идущую навстречу, он замер, как заяц в свете фар. Его лицо, и без того серое от усталости и перегара, стало землистым.

– Здравствуй, Сергей, – сказала Катя, останавливаясь в двух шагах от него. Её голос был тихим, ровным.

– Катя… – он попятился, прислонился к боковине машины. Глаза бегали, не в силах остановиться на ней. – Ты… ты чего?

– Хотела спросить. Как твои дела? С милицией не было проблем?

– Нет… то есть да… то есть… – он запутался, провёл ладонью по лицу. – Слушай, я ничего не говорил. Честно. Они сами додумались.

– Что ты не говорил, Сергей? – Катя сделала маленький шаг вперёд. – Про что?

– Про… ну, про то, что он сам… что будто бы… – он замолчал, глотая воздух. Его страх был физическим, осязаемым. Он пах потом и адреналином. – Катя, я ничего тебе не сделал. Я же… я просто держал. Это всё Колька и Витёка. Я хотел остановить.

– Остановить? – она наклонила голову. – Когда? До того? Или после?

Сергей молчал, его челюсть дрожала.

– Ты боишься, – констатировала Катя. Не вопрос. Факт. – Ты боишься меня. Потому что видел. А чего ты боишься больше всего, Сергей? Что я сделаю? Нашепчу тебе что-то?

Он зажмурился, будто от удара.

– Нет… пожалуйста…

– Я хочу, чтобы ты пришёл завтра в бар, – сказала она мягко, почти ласково. – Бар откроется, хозяин сказал. Придёшь вечером. Сядешь за столик. И когда я буду проходить мимо, ты громко, чтобы все слышали, извинишься передо мной.

Сергей открыл глаза, смотря на неё с непониманием.

– Извинишься? За что?

– За то, что был там. За то, что видел и ничего не сделал. За то, что теперь говоришь про меня гадости. Ты скажешь: «Катя, прости меня, я был не прав, я сволочь». И всё. Больше от тебя ничего не нужно.

– Я… я не могу… – прошептал он.

Катя не отвечала. Она смотрела на него, и в её взгляде не было угрозы. Была лишь холодная, безразличная уверенность. Она думала не о словах, а о чувстве. О желании. Она хотела, чтобы он испугался настолько, что выполнил её приказ. Она хотела видеть его покорность. И она сконцентрировалась на этом желании. Представила его, Сергея, в баре, униженного, бормочущего извинения. Вложила в эту картину всю силу своего нового понимания, всю холодную волю, что родилась в ней после ночи в подсобке.

Она не шептала. Она просто смотрела и хотела.

И тут она почувствовала это. Не такой мощный выброс, как тогда. Скорее, тонкую, острую струйку. Что-то вроде ледяной иглы, которая вышла из неё и пронзила пространство между ними. Невидимая, неслышимая, но ощутимая. Она почувствовала, как слабость мгновенно накатила на ноги, а в висках заныла знакомая, но теперь терпимая боль.

Сергей вздрогнул всем телом. Будто его ударили током. Его глаза остекленели, стали пустыми, как у Николая в последние секунды. Но не совсем. В них оставался ужас. Ужас, смешанный с полным отсутствием воли.

– Я приду, – сказал он монотонно, без эмоций. – Я извинюсь.

– Хорошо, – кивнула Катя. – До завтра.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Она чувствовала лёгкую дрожь в коленях, головная боль пульсировала в такт шагам. Но внутри было ликование. Не радость, а торжество экспериментатора, чей опыт удался. Это работало. Это было контролируемо. Она может.

***

Бар «У причала» открылся в следующий четверг. Хозяин, мрачный мужик из райцентра, приехал, отчитал Катю за «недосмотр», но уволить не решился – желающих работать в этом болоте за копейки не было. Он убрал из подсобки следы милицейского осмотра (петлю с трубы сняли, провод убрали), перекрасил пол, где было пятно, и уехал, велев «работать и не выносить мозг».

Вечером в баре было непривычно тихо. Слухи о самоубийстве витали в воздухе, отравляя обычную атмосферу пьяного веселья. Люди приходили, но пили меньше, говорили приглушённо, поглядывая на дверь в подсобку, будто ожидали, что она откроется и оттуда выйдет призрак. Катя работала как обычно – разливала, убирала, молчала. На неё смотрели иначе. Не с привычным презрением или похотливым интересом, а с опаской, с невысказанным вопросом в глазах. Она была частью этой истории. Ведьма-дочь, рядом с которой произошла странная смерть.

Сергей пришёл около восьми. Он вошёл несмело, озираясь, как волк в капкане. Был трезв. Одет в чинную, но поношенную рубашку. Увидев Катю за стойкой, он сглотнул и медленно прошёл к свободному столику у окна. Заказал пиво. Сидел, не притрагиваясь к кружке, смотрел в одну точку на столе.

Катя ждала. Она чувствовала слабость после вчерашнего «контакта», но сегодня самочувствие было лучше. Головная боль стала фоном, привычным ощущением, как шум в ушах. Она разносила заказы, чувствуя на себе его взгляд. Он смотрел на неё не с ненавистью, а с животным, парализующим страхом.

Час прошёл. Два. Бар начал понемногу заполняться, шум нарастал. И вот, когда Катя проходила мимо его столика с подносом грязной посуды, Сергей вдруг поднялся. Стул с грохотом упал на пол. В баре на секунду воцарилась тишина, все обернулись.

Сергей стоял, выпрямившись, его лицо было белым, а по щекам текли слёзы. Он не всхлипывал, слёзы просто лились ручьями, оставляя блестящие дорожки на небритой коже.

– Катя! – выкрикнул он громко, хрипло. Голос сорвался на визг. – Катя Лапина! Прости меня! Прости, я был не прав! Я – сволочь! Я – тварь! Прости!

Он упал на колени прямо на липкий от пролитого пива пол, сложил руки, как для молитвы.

– Я видел! Я видел и ничего не сделал! Я такой же ублюдок, как они! Прости, пожалуйста! Не делай со мной… не шепчи… я буду хорошим… я всё сделаю…

В баре стояла гробовая тишина. Все замерли с поднятыми кружками, с застывшими на лицах выражениями. Даже братья Тихоновы в своём углу перестали жевать селёдку и уставились на происходящее.

Катя остановилась. Она смотрела на Сергея, на его содрогающуюся спину, на руки, вцепившиеся в её забрызганный пивом подол фартука. Внутри не было ни жалости, ни удовлетворения. Был только холодный интерес. Она сделала это. Она заставила. Это был чистый, контролируемый результат.

– Встань, Сергей, – тихо сказала она. – Успокойся.

Но он не вставал. Он бился лбом об пол, бормоча сквозь рыдания: «Прости… прости…»

– Что с ним? – кто-то спросил из толпы. – Опять пил?

– Да нет, трезвый вроде…

– Совесть, видать, заела, – хмыкнул кто-то. – После того случая с Гусевым.

– Да какая совесть, тряпка просто.

Люди начали перешёптываться, смотреть на Сергея с брезгливым любопытством. Его истерика нарушала неписаные правила их убогого мирка, где все грехи топились в водке и забывались. Такое публичное самоуничижение было неприличным.

Катя наклонилась, взяла Сергея за плечо. Её прикосновение заставило его вздрогнуть и замолчать. Он поднял на неё заплаканное, искажённое гримасой ужаса лицо.

– Встань и иди домой, – сказала она ему тихо, но так, чтобы слышали окружающие. – И больше не пей. И не ври.

Он кивнул, закивал, как марионетка, поднялся на дрожащих ногах. Не глядя ни на кого, пошатываясь, побрёл к выходу. Дверь закрылась за ним.

В баре снова заговорили, но теперь шепотом. Взгляды, которые бросали на Катю, стали ещё сложнее. Там был страх, но теперь к нему примешивалось нечто вроде суеверного почтения. Она не просто «ведьмина дочка». С ней что-то не так. Или с теми, кто к ней прикасается.

Катя подняла упавший стул, вернулась за стойку. Руки у неё были холодными, но спокойными. Внутри пела тихая, ледяная победа. Она управляла. Впервые в жизни она управляла другим человеком. Не силой, не угрозами, а чем-то, что было сильнее и страшнее.

Остаток вечера прошёл в напряжённой атмосфере. К ней почти не приставали. С ней говорили уважительно, почти вежливо. Когда бар закрылся, и последние посетители ушли, Катя осталась одна. Она выключила свет, села на стул за стойкой в темноте. Головная боль была сильнее обычного, давила на глаза. Она чувствовала усталость, но это была приятная усталость – как после тяжёлой, но успешной тренировки.

Теперь она знала. Сила требовала затрат. Была цена – слабость, головная боль. Но результат… результат стоил того. Однако Сергей отреагировал слишком сильно. Истерика, слёзы. Это привлекало внимание. Нужна была более тонкая настройка. Более точный импульс.

Следующим был Витёк. Он представлял иную проблему – расстояние. Могла ли сила работать на расстоянии? В подсобке он был рядом. Сергея она «настроила» вблизи. А что, если мишень далеко?

У неё не было его фотографии. Но у неё были воспоминания. Яркие, живые. Его лицо, его ухмылка, его голос, его руки. И главное – его страх в последние секунды в подсобке. Его понимание. Это был якорь. Эмоциональная связь.

Вечером, лёжа в постели в полной темноте, Катя начала эксперимент. Она вызвала в памяти образ Витёка. Не статичную картинку, а живое воспоминание: как он стоит перед ней, как тянется к пряжке её джинсов, как его дыхание пахнет пивом. Она сосредоточилась на чувстве к нему. Не на ярости. Ярость была грубым инструментом. Она сконцентрировалась на более холодном, более остром чувстве – на желании возмездия. На желании, чтобы он страдал. Не умер – пока нет. Страдал. Боялся. Чувствовал беспомощность, как чувствовала она.

Она представила себе не действие, а состояние. Состояние ужаса. Панического, парализующего страха, который приходит ночью, в темноте, когда кажется, что из каждого угла смотрят чужие глаза, а за каждым шорохом скрывается нечто невыразимо враждебное. Она вложила в эту мысленную картину всю свою волю, всю накопленную холодную злобу. И выпустила её. Направила в темноту, туда, где, как она знала, был Витёк – в Вологду, в квартиру его матери.

Выброс был сильнее, чем с Сергеем. Не игла, а холодный кинжал. Катя вскрикнула от внезапной, пронзительной боли в голове. Её вырвало прямо в постель. Слабость накрыла её с такой силой, что она не могла пошевелить пальцем. Она лежала в темноте, в запахе рвоты, чувствуя, как комната вращается, а в ушах стоит пронзительный звон. Цена была высокой. Очень высокой.

Но на следующий день, когда она, всё ещё слабая, вышла в магазин за хлебом, она услышала разговор. Две старухи у прилавка обсуждали новости.

– …сын-то Клюевой, Витек, из Вологды мамке звонил, в истерике, говорят. Ночью ему что-то привиделось, чуть не помер со страха. Кричал, что его кто-то душит, в углу тени шевелятся. Сейчас в больницу его положили, успокоительные колют.

– С похмелья, небось.

– Да не пьёт он, говорят, с тех пор как приехал. Боится чего-то. Совсем рехнулся.

Катя, стоя в очереди, смотрела в пол. Слабость всё ещё сковала тело, голова была тяжёлой, как чугунный шар. Но на губах её играла едва заметная, тонкая улыбка. Сработало. Даже на расстоянии. Сила нашла свою цель. По эмоциональному следу, по связи страха.

Она купила хлеб и молоко, медленно пошла домой. Солнце светило холодно, но ярко. Воздух был чистым, морозным. Она вдыхала его полной грудью, чувствуя, как слабость понемногу отступает, сменяясь глубоким, спокойным удовлетворением.

Теперь у неё было два подтверждения. Две успешные пробы. Она научилась вызывать силу. Научилась направлять её. Поняла, что она требует энергии, что есть физическая цена. Но главное – она поняла, что контроль возможен. Можно не просто взрываться, а действовать прицельно. Можно вызывать разные состояния: покорность, ужас.

Сергей теперь был её послушной собакой. Он приходил в бар каждый вечер, садился в угол, пил один стакан воды и уходил, боязливо кивая ей на прощание. Он избегал всех, стал замкнутым. Люди шептались, что его «совесть доконала» или что «он что-то знает». Но больше никто не слышал от него слов про «шёпот». Он боялся даже думать об этом.

Витёк был нейтрализован. Пока. Его страх, усиленный её воздействием, сделал его беспомощным. Он не был угрозой.

Катя начала чувствовать свою силу не как бремя, а как новый орган чувств. Как мышцу, которую нужно тренировать. Она экспериментировала осторожно, на мелочах. Заставляла нахамившего ей пьяницу споткнуться на ровном месте. Заставляла соседку, которая слишком пристально смотрела на неё, вдруг забыть, зачем пришла в магазин. Эффекты были недолгими, слабыми, но они были. И каждый раз она изучала отдачу – головную боль, усталость – и пыталась минимизировать её, концентрируясь точнее, используя меньше «силы», но более целенаправленно.