Читать онлайн Год и вся жизнь бесплатно

Пролог

Палермо, Сицилия

Ноябрь, три дня до похорон

В ту ночь мне впервые за долгие годы приснилась мать.

Она стояла на террасе нашей уютной Лондонской квартиры. Отец сослал нас сюда, когда его дела в Сицилии пошли в гору. Вокруг клубился туман, такой густой, что невозможно было разглядеть ничего, кроме её силуэта. Она была молодой – такой, какой я запомнила её в детстве, до того как слёзы и тоска сделали своё дело.

– Мама? – позвала я, делая шаг вперёд.

Она обернулась, и я увидела её лицо – бледное, прозрачное, с теми же печальными глазами, что и у меня. Она смотрела на меня, и в этом взгляде было всё: любовь, боль, прощание.

– Алессия, – сказала она, и голос её звучал эхом, отражаясь от стен тумана. – Ты должна вернуться домой.

– Я дома, мама. Я в Лондоне.

– Нет. – Она покачала головой. – Твой дом там, где твоя кровь. Ты должна вернуться на Сицилию. Там решится всё.

– Я не хочу туда. Я ненавижу этот остров. Я ненавижу его.

– Знаю, – прошептала она, начиная таять. – Но ты должна. Ради меня. Ради себя. Ради будущего, которого ты ещё не видишь.

– Мама, не уходи!

– Помни, Алессия, – её голос звучал уже издалека, едва слышно. – Твоя ненависть может стать твоей погибелью. Но она же может стать твоим спасением. Всё зависит от тебя.

Я проснулась в холодном поту, вцепившись в простыни, с бешено колотящимся сердцем. За окном моей лондонской студии шумел дождь – обычный лондонский дождь, серый и бесконечный. На мольберте стояла неоконченная картина – абстракция, в которой, если присмотреться, можно было угадать очертания Сицилии. Я рисовала её несколько дней назад, сама не зная зачем. Рука словно сама водила кистью, выплёскивая на холст то, что я пыталась забыть все эти годы.

Берт, мой рыжий кот, спал в ногах, свернувшись пушистым клубком. Я погладила его, пытаясь успокоить дрожь.

– Это просто сон, – прошептала я. – Просто сон.

Но телефон, зазвонивший через минуту, разбил эту надежду вдребезги.

– Синьора Моретти? – голос в трубке был незнакомым, официальным. – Вас беспокоят из Палермо. Примите наши соболезнования. Ваш отец, синьор Энцо Моретти, скончался сегодня утром.

Я слушала и не верила. Не верила, что это произошло. Не верила, что это вообще имеет для меня значение.

– Похороны состоятся через три дня, – продолжал голос. – Ваше присутствие обязательно. Как единственной наследницы.

– Я приеду, – сказала я, удивляясь собственному спокойствию.

Положив трубку, я долго сидела неподвижно, глядя в одну точку. Берт подошёл, ткнулся носом в руку.

– Он умер, – сказала я коту. – Мой отец умер. И знаешь что, Берт? Я не чувствую ничего. Абсолютно ничего.

Кот смотрел на меня своими зелёными глазами, и в них читалось что-то странное. То ли осуждение, то ли сочувствие.

– Но я поеду, – продолжала я, уже собирая чемодан. – Я поеду и посмотрю на этот проклятый остров. Может быть, в последний раз.

Я ещё не знала, что этот "последний раз" растянется на целую жизнь. Что на том острове меня ждут не просто похороны, не просто наследство, не просто ненависть.

Что там меня ждёт он.

Человек с тёмными глазами и холодным взглядом. Человек, которого мой отец вырастил и воспитал. Человек, который станет моим мужем, моим врагом, моей любовью, моим спасением.

Витторио Манчини.

Но тогда, в ту дождливую лондонскую ночь, я ещё ничего этого не знала. Я просто собирала чемодан, чтобы лететь на похороны человека, которого ненавидела всю жизнь.

И даже не подозревала, что эта ненависть – только начало.

Глава 1. Чёрный дождь над Палермо

Витторио

Черный цвет слепил глаза.

Я стоял у края могилы и смотрел, как гроб с Энцо Моретти опускают в сицилийскую землю. Землю, которую он контролировал сорок лет. Которую поливал чужой кровью и своей тоже. Которая теперь его съест. Дождь моросит. Мелкий, противный, ноябрьский. В Палермо такое редкость – обычно солнце жарит почти круглый год, но сегодня сама природа решила добавить драмы. Или это я проецирую. Гроб полированный, из красного дерева и бело обшивки. Энцо при жизни говорил: «Когда я умру, хочу лежать в чём-то, что дороже машины моего врага». Он любил такие фразы. Любил быть громким. И, конечно, любил, чтобы его боялись.

Но сегодня его никто не боялся. Все скорбели.

Странное слово для такого человека, как я. Десять лет я был его тенью. Его правой рукой. Его мальчиком на побегушках, который дорос до того, что без моей подписи ни одна серьёзная сделка в западной Сицилии не проходила. Энцо меня воспитал. Он вытащил меня из трущоб Бранкаччо, где мой отец подыхал от цирроза в комнатушке без окон, а мать сбежала, когда мне было лет пятнадцать. Энцо дал мне имя. Дал работу и дал цель, вернее, смысл жизни.

И теперь его нет.

Рак поджелудочной. Три месяца. Он никому не сказал, кроме меня. Лечился в Швейцарии, под чужим именем. Когда врачи развели руками, он просто кивнул, вернулся в Палермо и продолжил руководить империей, как будто смерть – это просто ещё один неудобный партнёр по бизнесу, с которым можно договориться.

Но он не договорился.

Священник бормочет латынь. Я не слушаю. Я смотрю на лица.

Слева от меня – вдова Энцо, Клаудия. Плачет в платок. Наигранно? Искренне? Я не знаю. Она была третьей женой, моложе его на двадцать лет. Все знали, что их брак – это сделка. Она получила статус, он получил красивое дополнение к интерьеру на официальных мероприятиях. Но сейчас она убита горем. Или деньгами. Скоро узнаем.

Рядом с ней – её сын от первого брака, Дарио. Двадцать два года. Модная стрижка, дорогой костюм, туфли, в которых невозможно стоять на мокрой земле, но он стоит. Терпит. Умный мальчик. Надеюсь, достаточно умный, чтобы не лезть в дела.

А вот кого нет – так это Алессии.

Дочь Энцо. От первой жены, которая покончила с собой, когда девочке было двенадцать. Ходили слухи, что жена узнала слишком много и не справилась с правдой. Энцо тогда увёз дочь в Лондон, к сестре. И с тех пор Алессия появлялась в Палермо раз в год, на Рождество, как призрак. Тихая, бледная, с огромными глазами, которые смотрели сквозь тебя. Последний раз я видел её три года назад. Она уже тогда была странной. Художница. Жила в своём мире.

Где она сейчас? Лондон? Узнала ли вообще, что отец умер?

Я злился на Энцо последние две недели. Он запретил мне сообщать ей. «Она не выдержит, – сказал он. – У неё нервы и она лечится. Не надо ей этого видеть». И я подчинился. Как всегда.

Но сейчас, стоя у могилы, я думаю: правильно ли? Дочь имеет право проститься. Даже если она слабая. Даже если художница. Даже если ненавидит этот мир.

Служба заканчивается.

Гроб окончательно уходит в землю. Кто-то бросает горсть земли. Клаудия всхлипывает громче. Дарио поддерживает её под локоть. Я стою как камень.

Пора принимать соболезнования.

Первым подошёл Джузеппе Ринальди.

Ему под семьдесят, но он всё ещё держится как кремень. Седая щетина, тяжёлый взгляд из-под кустистых бровей, руки, которые не дрожат. Джузеппе – один из старейших в совете. Он помнил ещё отца Энцо. Сейчас он опирается на трость, но я знаю, что внутри этой трости – клинок. Он никогда не расстаётся с оружием.

– Манчини, – говорит он, останавливаясь напротив меня. Не «Витторио», не «сынок», а просто фамилия. – Тяжёлый день.

– Да, дон Ринальди.

Он смотрит на могилу, потом на меня. Взгляд цепкий, сканирующий.

– Энцо тебя любил. Ты знаешь?

– Знаю.

– Он всегда мне говорил: «Джузеппе, если со мной что-то случится, смотри на Витторио. Он не подведёт». – Пауза. – Я смотрю.

Я киваю. Что тут скажешь?

– Дальше будет непросто, – продолжает он. – Ферраро уже ноздрями воздух нюхает. Шакалы чуют слабину.

– Слабины нет, дон Ринальди.

Он почти улыбается. Почти.

– Посмотрим. Приходи на совет в пятницу. Поговорим.

Он отходит, и его место занимает его сын, Маттео Ринальди. Мой ровесник. Мы знакомы лет пятнадцать, вместе начинали. Он умный, хитрый, но слишком осторожный. В бизнесе это плюс, в дружбе – минус.

– Витто, – он жмёт мне руку. Крепко, но не перебарщивая. – Держись. Если что нужно – я рядом.

– Спасибо.

– Реально рядом, – добавляет он тише. – Не как все.

Я смотрю ему в глаза. Вижу искренность. Маттео – один из немногих, кому я доверяю. Настолько, насколько вообще можно доверять в нашем мире.

– Знаю, – отвечаю я.

Он хлопает меня по плечу и уходит к отцу.

Дальше вереница лиц.

Сальваторе Греко – владелец сети отелей, через которые мы отмываем деньги. Лысый, толстый, пахнет дорогим одеколоном и потом. Он жмёт руку и шепчет: «Соболезную, соболезную, если что по деньгам – я всегда готов помочь». Помочь он готов только себе, но я киваю.

Братья Ломбардо. Близнецы, обоим под сорок, оба похожи на бульдогов. Они держат портовые терминалы в Трапани. Контрабанда, контейнеры, всё что угодно. Они не говорят, а рычат. Сегодня рычат тише обычного.

– Энцо был хороший человек, – говорит один. Или другой? Я никогда их не различал.

– Лучший, – поддакивает второй.

Они смотрят на меня с надеждой, ведь им нужен новый хозяин. Кто-то, кто скажет: всё остаётся по-старому. Я киваю им. Потом поговорим.

Адвокат Риччи. Сухой, как вобла, в очках без оправы. Он держит в руках чёрную папку. Вероятно, завещание, чтение которого назначено на три часа в особняке.

– Витторио, – говорит он официально. – Примите мои соболезнования. Энцо был великим человеком. Мы все скорбим.

– Спасибо, адвокат.

– Я заеду за вами? – спрашивает он. Странный вопрос. Обычно он не предлагает такие услуги.

– Я сам, Леонардо. Во сколько?

– В три. Не опаздывайте.

Он уходит, и я чувствую странный холодок. Риччи в курсе содержания завещания. Он вёл дела Энцо двадцать лет. Если он предлагает подвезти – значит, есть что-то, что он хочет обсудить в машине. Наедине.

Я делаю мысленную заметку, а люди всё идут.

Политики. Депутат областного совета Кармине Витале. Мэр маленького городка, который Энцо контролировал через строительные подряды. Начальник портовой полиции в штатском. Все скорбят. Все обещают поддержку. Все смотрят на меня и прикидывают, сколько я теперь стою.

Я принимаю соболезнования уже на автомате. Рукопожатия. Кивки. Слова благодарности, которые ничего не значат. Мои люди – те, кто работает непосредственно на меня – стоят в отдалении. Четверо в чёрном, у всех под пиджаками стволы. Сегодня день опасный. Слишком много эмоций. Слишком много врагов, которые пришли убедиться, что Энцо действительно мёртв.

В очередной раз, оглядывая уже редеющую толпу, я заметил его. Руджеро Ферраро.

Он стоял у старого кипариса, метрах в тридцати от могилы. Не подходил. Просто стоял, сложив руки на груди. Чёрное пальто, шляпа, седая бородка. Смотрит на процессию с лёгкой улыбкой. Как будто он на спектакле.

Ферраро – главная проблема. Он давно точит зуб на Энцо. Когда-то они были партнёрами, потом рассорились из-за груза, который пропал в восьмидесятых. С тех пор вражда. Три покушения с его стороны. Два – со стороны Энцо. Никто не победил.

Теперь Энцо нет. И Ферраро пришёл посмотреть на нашу слабость.

Наши взгляды встречаются.

Он чуть наклоняет голову. Не в знак уважения. В знак: «Я здесь. Я никуда не делся».

Я не отвечаю. Просто смотрю. Пусть видит, что я не боюсь. Что я тоже здесь. И никуда не делся.

Последние гости начали расходиться.

Клаудия с Дарио садятся в чёрный мерседес. Она всё ещё плачет. Дарио открывает ей дверь, потом оборачивается и смотрит на меня. Взгляд странный, как будто он молча просил меня поехать с ними. Но я остался один у могилы.

Могильщики уже рядом, ждут, когда я уйду, чтобы закончить работу. Я достаю из кармана сигарету. Прикуриваю, пряча огонь от дождя в ладонях. Затягиваюсь. Смотрю на свежий холмик земли.

– Десять лет, – говорю я тихо. – Ты дал мне всё. И я отдал тебе всё. Мы квиты, Энцо.

Мне никто не ответил. Я бросил сигарету в мокрую траву и ушел.

В машине меня уже ждал Лео, мой водитель и телохранитель. Он с Энцо ещё дольше, чем я. Пятьдесят лет, лысый, молчаливый, с лицом, которое не выражает эмоций. В прошлом – кикбоксёр. Сейчас – живое напоминание того, что верность в нашем мире существует.

– Домой? – спрашивает он.

– В особняк. К трем часам нам нужно быть там.

Он кивнул и завел двигатель.

Мы ехали через Палермо. Город как город. Узкие улочки, обшарпанные фасады, бельё на верёвках, крики детей, запах пиццы и выхлопных газов. Люди живут своей жизнью. Им плевать, что умер Энцо Моретти. Им плевать, что я теперь главный. У них свои проблемы.

Я посмотрел в окно и задумался о том, что будет дальше. Ферраро не успокоится. Ринальди будет проверять меня на прочность. Братья Ломбардо захотят гарантий. Клаудия захочет денег. Дарио… я пока не понимаю, чего хочет Дарио.

И Алессия. Она где-то там. Не знает. Или знает, но не приехала.

В три часа я узнаю, что Энцо оставил ей. И мне. Я надеюсь, что он был мудр. Что он всё продумал. Что завещание – это не бомба замедленного действия.

Но Энцо любил сюрпризы. Он любил проверять людей. И он любил контроль – даже из могилы.

Что-то мне подсказывает: самое интересное только начинается.

Вилла Моретти стоит на склоне горы Пеллегрино. Белое трёхэтажное здание с красной черепичной крышей, кипарисами по периметру и видом на море, который стоит миллионы. Энцо купил её у разорившегося аристократа в девяностых. Говорят, за наличные. Говорят, аристократ не хотел продавать. Говорят, через месяц он утонул в своём бассейне.

Я никогда не спрашивал, правда ли это. К слову не пришлось.

Сейчас у ворот уже стоят машины. Чёрные, дорогие, с тонированными стёклами. Ринальди, Греко, Ломбардо, адвокат. Все уже здесь и ждут меня.

Я оставил Лео в машине и вышел.

В холле пахнет воском и лилиями. Клаудия постаралась – цветы повсюду. Белые розы, белые лилии, белые хризантемы. Траурный минимализм за бешеные деньги.

Риччи встретил меня у дверей кабинета.

– Витторио, – шепчет он. – Там… приготовьтесь.

– К чему?

– Энцо был… эксцентричен. В последние месяцы особенно.

Я смотрю на него. Он отводит глаза.

– Что в завещании?

– Я не могу сказать. Но… просто приготовьтесь.

Он открыл дверь, и я вошел.

Все уже сидят за длинным дубовым столом. Ринальди-старший, Маттео, Греко, Ломбардо, Клаудия, Дарио. И ещё один человек, которого я не ожидал увидеть.

Женщина.

Молодая. Тёмные волосы собраны в небрежный пучок. Бледное лицо без макияжа. Чёрное платье, простого кроя, не дизайнерское. Глаза – огромные, тёмные, с синевой под ними. Она смотрит на меня, и в этом взгляде нет ничего: ни горя, ни страха, ни любопытства. Пустота.

Алессия Моретти.

Она была здесь.

– Садитесь, Витторио, – говорит Риччи. – Мы ждали только вас.

Я сел напротив неё.

Теперь нас разделяет только стол. И десять лет непонимания.

Адвокат Риччи раскладывает бумаги на столе с такой торжественностью, словно служит мессу. Дрожащие пальцы, накрахмаленные манжеты, золотая ручка "Montblanc" – он наслаждается моментом. В его мире, мире параграфов и печатей, смерть клиента – это час славы.

Я смотрю на Алессию.

Она сидит неподвижно, как статуя. Руки сложены на коленях, спина прямая. Только глаза живые – они бегают по комнате, сканируют лица, отмечают детали. На мне задерживаются на секунду дольше, чем на остальных. Что она видит? Что думает?

Я первый раз вижу её так близко за три года. Она изменилась. Повзрослела. Исчезла та девичья мягкость, которая была в девятнадцать. Сейчас передо мной женщина. Хрупкая, но с внутренним стержнем. Или мне кажется? Может, я просто ищу то, чего нет.

Риччи откашливается.

– Прошу тишины. Приступаем к оглашению последней воли Энцо Моретти, составленной им лично восьмого августа сего года в присутствии нотариуса и двух свидетелей, чьи подписи удостоверены…

– Короче, Леонардо, – перебивает Греко. Он нервничает. Пот на лбу блестит даже при кондиционере. – Мы тут все свои, без протокола.

Риччи бросает на него недовольный взгляд поверх очков.

– Синьор Греко, закон есть закон. Но… – он делает паузу, – учитывая обстоятельства, позволю себе опустить формальности.

Он разворачивает гербовую бумагу. Несколько листов, скрепленных золотистой нитью. Печать. Подпись. Всё чин чинарём.

– "Я, Энцо Моретти, будучи в здравом уме и твёрдой памяти…"

– Это ещё вопрос, – бормочет Клаудия.

Риччи поднимает бровь, но продолжает:

– "…настоящим завещанием отменяю все ранее составленные мною распоряжения. На момент подписания документа я полностью осознаю свои действия и отдаю отчёт в их последствиях."

Он переворачивает страницу.

– Начинается раздел имущества.

В комнате повисает тишина. Даже кондиционер, кажется, перестаёт гудеть.

"Раздел имущества".

Четыре слова, за которыми стоят миллионы евро. Портовая инфраструктура по всему западному побережью. Сеть отелей, которые мы отмываем через легальный бизнес. Доля в строительном конгломерате, который получает все государственные подряды в провинции. Три виноградника в Тоскане, купленные для души. Две квартиры в Лондоне. Одна – в Нью-Йорке. Счета в швейцарских банках, о которых знаю только я и покойный. Сейфы с наличкой в четырёх разных местах. Коллекция картин, которую Энцо собирал тридцать лет. Оружие. Золото.

Всё это сейчас будет поделено.

Я сжимаю подлокотники кресла. Мне плевать на деньги. Ну, почти плевать. Мне нужно дело. Мне нужна структура, которую я строил десять лет. Мне нужна власть, чтобы держать в узде таких, как Ферраро.

Энцо обещал. Он говорил: "Всё будет твоим, Витто. Ты заслужил".

И я ему верил.

Риччи читает дальше:

– "Моей супруге, Клаудии Моретти, я завещаю виллу в Монделло с прилегающим участком, денежную компенсацию в размере двух миллионов евро, а также все драгоценности, принадлежавшие лично ей, и ежемесячное содержание в размере десяти тысяч евро пожизненно."

Клаудия замирает.

Я вижу, как она просчитывает. Вилла в Монделло – это миллион, может, полтора, если продать. Два миллиона сверху. Десять тысяч в месяц. При её образе жизни – это года на три, не больше.

Она ждала большего. Она ждала всего.

– Это всё? – голос у неё тонкий, как лезвие.

– Позвольте закончить, синьора, – Риччи невозмутим. – "Моему пасынку, Дарио Конти, я завещаю сумму в пятьсот тысяч евро для завершения образования и начала самостоятельной жизни, а также квартиру в Риме на улице Маргутта."

Дарио бледнеет.

Пятьсот тысяч. Для него, привыкшего к яхтам и кокаину по выходным, это насмешка. Квартира в Риме – хорошая, да. На Маргутте художники живут, бутики, тусовка. Но это не власть. Это даже не деньги.

Он смотрит на мать. Та смотрит на меня.

Я пока молчу.

Риччи продолжает:

– "Моим деловым партнёрам, присутствующим здесь: Джузеппе Ринальди, Сальваторе Греко, братьям Ломбардо, – я завещаю свою благодарность и право преимущественного выкупа моих долей в совместных предприятиях по рыночной оценке. Детали – в приложениях к завещанию."

Ринальди-старший хмыкает.

– Благодарность, – повторяет он. – Щедро.

Греко промокает лоб платком. Ломбардо переглядываются. "Право выкупа" – это не подарок. Это возможность, за которую придётся платить. И немало.

Но главное ещё впереди. Все это понимают.

Остаюсь я. Остаётся Алессия. Остаётся самое жирное.

Риччи поправляет очки.

– Перехожу к основной части.

Он читает медленно, чеканя каждое слово:

– "Все остальные активы: контрольные пакеты акций компаний 'Mare Nostrum Shipping', 'Siciliana Costruzioni', 'Palermo Terminals', счета в банках Швейцарии и Люксембурга, недвижимость за пределами Италии, коллекцию произведений искусства, а также всё движимое и недвижимое имущество, не перечисленное выше, – завещаю…"

Пауза.

Я подаюсь вперёд.

– "…моей дочери и единственной кровной наследнице, Алессии Моретти."

Тишина.

Абсолютная. Звенящая. Такая, что слышно, как за окном капли дождя бьют по стеклу.

Клаудия смотрит на Риччи, не веря своим ушам. Греко перестаёт дышать. Ломбардо застыли изваяниями. Дарио побелел так, что веснушки проступили на носу.

Алессия не двигалась.

Ни один мускул на её лице не дрогнул. Она просто сидела и смотрела в одну точку. На стене висит портрет Энцо – масло, заказано у миланского мастера три года назад. На портрете он улыбается. Хищно, довольно. Как будто знал уже тогда, что натворит перед своей кончиной.

Риччи поднимает руку:

– Я не закончил. Имеется условие.

Клаудия взрывалась:

– Условие?! Какое ещё условие?! Это невозможно! Это ошибка! Энцо не мог… Я его жена! Десять лет я терпела всего его выходки и унижения! Я заслужила…

– Синьора, прошу!

– Молчи, адвокат! – она вскакивает, стул с грохотом падает. – Ты всё подстроил! Ты и эта… эта выдра лондонская! Сговорились! Думаете, я не понимаю?

– Клаудия, – голос Ринальди-старшего звучит как удар хлыста. – Сядь.

Она замирает. Смотрит на него. В его глазах – сталь. Она садится. Медленно, как будто её принуждает невидимая сила.

Ринальди поворачивается к Риччи:

– Читай условие.

Адвокат сглатывает. Впервые за всё время он выглядит по-настоящему неуверенно.

– Условие таково. Цитирую дословно: "Моя дочь, Алессия Моретти, получит всё вышеперечисленное при соблюдении двух пунктов. Первый: она должна вступить в законный брак с Витторио Манчини. Второй: она должна прожить с ним в этом браке не менее одного года с даты регистрации. В случае невыполнения любого из этих условий, а также в случае развода или смерти одного из супругов до истечения указанного срока, все активы переходят в полное распоряжение благотворительного фонда помощи детям-сиротам Сицилии имени Марии Моретти."

Я не верю.

Я слышу слова, но мой мозг отказывается их обрабатывать.

Брак. Алессия. Я.

Год.

Энцо… ты сошёл с ума. Ты окончательно сошёл с ума.

Я смотрю на Алессию. Она перевела взгляд с портрета на меня. В её глазах – пустота. Абсолютная. И в этой пустоте я читаю немой приговор.

Она думает то же самое. Что это безумие. Что это ловушка. Что её отец даже из могилы решил поиздеваться над ней.

– Это шутка, – говорю я вслух. Голос звучит чужо. – Риччи, скажи, что это шутка. Энцо любил розыгрыши.

Риччи качает головой.

– Это не шутка, Витторио. Документ заверен. Подписи свидетелей – синьоры Умберто Галли и Паоло Фонтана. Оба – уважаемые люди, независимые. Они подтвердят.

– Умберто Галли? – переспрашивает Маттео. – Судья Галли?

– Да. Он присутствовал как свидетель.

Судья. Энцо привлёк судью, чтобы точно никто не оспорил.

Я встал.

– Это невозможно.

– Сядьте, Витторио, – Ринальди-старший. Спокойно, но с нажимом. – Сядь и слушай дальше. Там ещё есть.

Я сажусь. Потому что привык подчиняться старшим. Потому что Ринальди – это голос совета. Потому что если я сейчас сорвусь – покажу слабость.

Алессия все также молчит.

Она не произнесла ни слова. Ни звука. Просто сидит и смотрит на меня. Или сквозь меня.

Клаудия не выдержала.

– Это незаконно! – её голос срывается на визг. – Принуждение к браку! Противоречит конституции! Я найму адвокатов, я опротестую, я…

– Кого? – Греко вдруг подаёт голос. – Судью Галли, который подписал? Или Фонтана, который тридцать лет на Энцо работал? Ты опротестуешь, Клаудия. А они пока будут делить активы. Получаешь виллу и два миллиона. Бери и радуйся, пока не поздно.

– Заткнись, Сальваторе! Ты просто боишься, что твои доли выкупят! Тебе плевать на справедливость!

– Мне плевать на твои истерики, – Греко тоже встаёт. – Я тридцать лет с Энцо работал. Если он так решил – значит, так надо.

– Надо? Надо, чтобы его дочь, которая ни дня в бизнесе не провела, получила всё? А этот… этот выкормыш, – она тычет пальцем в меня, – получил её в придачу?

Я сжимаю кулаки.

– Осторожнее, Клаудия.

– Что? Убьёшь меня? Как вы всех убиваете? – она уже не контролирует себя. Слёзы текут по идеальному макияжу, размазывая тушь. – Вы думаете, я не знаю, чем вы занимались с Энцо? Думаете, я спала и не видела, откуда деньги?

– Клаудия! – рявкает Ринальди. – Замолчи сейчас же!

Она замолкает. Но смотрит на меня с такой ненавистью, что холодно становится даже мне.

Дарио трогает её за руку.

– Мама, пойдём. Здесь нечего делать.

– Как это нечего? Это наше! – она вырывается. – Мы имеем право…

– Мы имеем право сохранить достоинство, – перебивает он. Тихо, но твёрдо. – Пошли.

Он поднимает её стул, помогая матери встать. Она идёт к двери, шатаясь, как в тумане. У порога оборачивается:

– Вы пожалеете. Все пожалеете. Я этого так не оставлю.

Дверь за ними закрывается и наступает тишина.

Греко садится обратно.

– Баба есть баба, – философски замечает Ломбардо. Который из них – непонятно.

– Заткнись, – бросает Ринальди-младший. – Не время.

Я смотрю на Алессию.

Она не шелохнулась за всё это время. Даже когда Клаудия орала. Даже когда дверь хлопнула. Сидит, как будто происходящее её не касается.

Это пугает больше, чем истерика.

– Синьорина Моретти, – обращается к ней Риччи. – Вам нужно сказать что-то?

Она медленно переводит взгляд на него.

– Зачем?

– Затем, что это ваше наследство. Ваше будущее.

– Моё будущее, – повторяет она. Голос тихий, с лёгким английским акцентом. – Мой отец решил, каким будет моё будущее. Как всегда.

Она встаёт.

Все смотрят на неё. Маленькая, хрупкая, в простом чёрном платье. Но в том, как она держится, чувствуется порода. Энцо воспитал быка, даже если бык притворяется овечкой.

– Я не согласна, – говорит она просто.

Риччи открывает рот. Закрывает. Открывает снова.

– Синьорина… вы понимаете, что отказ означает потерю всего? Фонд получит активы, оцениваемые в…

– Мне плевать, во сколько они оцениваются, – перебивает Алессия. – Я не хочу этого. Ни его денег. Ни его игр. Ни… – она смотрит на меня, – ни мужа по завещанию.

Она говорит это так спокойно, что я чувствую укол. Сам не понимаю, чего: обиды? Облегчения? Злости?

– Вы не можете просто отказаться, – Риччи явно не ожидал такого поворота. – Там же процедура, формальности, нужно подписать отказную, заверить…

– Хорошо. Я подпишу. Где?

– Подождите, – вмешиваюсь я.

Все поворачиваются ко мне.

Алессия смотрит с вызовом. Впервые за сегодня в её глазах появляется эмоция. Враждебность.

– Чего ждать? – спрашивает она. – Вы тоже не хотите этого брака. Я избавляю вас от необходимости отказываться. Радуйтесь.

– Я не радуюсь.

– А чему тут радоваться? – она усмехается. Усмешка горькая. – Десять лет вы были верным псом моего отца. А теперь он хочет, чтобы вы стали моим мужем. Чтобы присматривали за мной. Контролировали. Докладывали… кому? Ему уже не надо.

– Ты не знаешь, о чём говоришь.

– Я знаю достаточно. Я знаю, кто вы такой, Витторио Манчини. Я знаю, чем вы занимались для моего отца. Я знаю, что у вас на руках кровь. Может, не своими руками, но кровь.

Повисает тишина.

Ринальди кашлянул. Маттео смотрит в стол. Греко делает вид, что изучает люстру.

– Это неправда, – говорю я.

– Правда. Я не дурочка, которую все рисовали. Я видела документы. Я знаю, как работает бизнес моего отца. И я не хочу иметь к этому никакого отношения. Ни к деньгам. Ни к вам.

Она говорит это мне в лицо. Спокойно. Чётко. Без страха.

Я смотрю на неё и вижу Энцо. Те же глаза, когда он принимал решение. Тот же холод. И те же ямочки на щеках.

– Вы погорячились, синьорина, – Ринальди-старший поднимается. Ему трудно, он опирается на трость, но встаёт. – Давайте не будем рубить с плеча. Это серьёзное решение. Подумайте хотя бы ночь.

– Я думала об этом всю жизнь, дон Ринальди. Я думала, как вырваться из тени отца. Думала, как забыть, что я – Моретти. И теперь, когда он умер, вы хотите, чтобы я вошла в это добровольно?

– Мы хотим, чтобы вы не совершали ошибку, – мягко говорит он. – Энцо любил вас. По-своему. Он хотел как лучше.

– Он хотел контролировать меня из могилы, – она поправляет сумку на плече. – Простите, мне нужно идти. Я остановилась в отеле. Если нужны подписи – я завтра утром улетаю в Лондон. Пришлите курьера.

Она идёт к двери.

– Алессия, – окликаю я.

Она останавливается. Не оборачивается.

– Что?

– Твой отец… он говорил о тебе. Часто. Он тебя очень любил.

Молчание.

Потом она поворачивает голову. Чуть-чуть. Я вижу профиль – тонкий, красивый, с горбинкой на носу, как у Энцо.

– Не надо, – говорит она тихо. – Не надо делать вид, что вы меня знаете. И что знали его.

Дверь закрывается.

В комнате повисает неловкость.

Греко откашливается:

– Ну и дела.

– Дела, – соглашается Ломбардо.

Ринальди-старший смотрит на меня. Взгляд тяжёлый, изучающий.

– Ты что думаешь, Витторио?

Я промолчал.

Что я думаю? Я думаю, что Энцо переиграл всех. Даже мёртвый. Я думаю, что эта девушка – не та, кем кажется. Я думаю, что если она улетит в Лондон и подпишет отказную, всё, что мы строили десять лет, рухнет. Фонд распродаст активы. Придут Ферраро. Придут другие. Начнётся война, в которой погибнут люди. Мои люди.

Я думаю, что Энцо знал это. Знал, что я не могу позволить ей уйти. Знал, что мне придётся её уговаривать. Убеждать. Умолять, если понадобится.

Потому что без неё – без этого дурацкого брака – я потеряю всё.

– Я догоню её, – говорю я.

– Витторио… – Маттео поднимается. – Может, не надо? Дай ей остыть.

– Нет времени. Завтра она улетит. И тогда – всё.

Ринальди-старший кивает:

– Иди. Но будь аккуратен. Она не Клаудия. Эту не запугаешь.

Пока он договаривал, я уже шел в холле. Но тут было пусто.

Только Лео стоял у входа, как статуя.

– Она вышла? – спрашиваю я.

– Минуту назад. Пешком пошла.

– Пешком? До города десять километров.

– Сказала, что хочет пройтись. Я предлагал подвезти – отказалась.

Чёрт.

Я выбежал на улицу.

Дождь усилился. Холодный, противный, ноябрьский. Ветер с моря гнёт кипарисы. Дорога уходит вниз, серой лентой вьётся по склону.

Она шла быстро. Чёрное пальто, которое я не заметил раньше, развевается на ветру. Волосы выбились из пучка, мокрые, прилипают к лицу. Она не обернулась ни разу.

– Алессия! – окликнул я.

Она снова не остановилась.

Тогда я перешел на бег. Подошвы скользят по мокрому асфальту. Я смог догнать её через полминуты.

– Алессия, подожди!

Наконец, она замерла, слегка повернув голову. Дождь мочил ее лицо, волосы, но, казалось, ей было всё равно.

– Чего вам?

– Вернись. Нам нужно поговорить.

– Мы уже поговорили. Я сказала всё, что хотела.

– Ты сказала на эмоциях. А нужно по делу. Твой отец…

– Мой отец мёртв. – перебивает она. – И я не хочу больше ничего о нём слышать. Особенно от вас.

– Хорошо, – я поднял руки в примирительном жесте. – Не об отце. О бизнесе. О людях, которые работают на этих терминалах. О семьях, которые зависят от этих денег. Если ты откажешься, всё рухнет. Начнётся война. Погибнут люди.

Она смотрела на меня долго. Очень долго.

Потом вдруг усмехнулась. Не пухлые губы растянулись в подобие улыбки.

– Вы думаете, мне есть до этого дело?

– Думаю, да.

– Ошибаетесь. Мне плевать. На ваши войны. На ваши деньги. На ваших людей. Я хочу одного – чтобы меня оставили в покое. Чтобы я могла жить своей жизнью и дальше. Рисовать. Дышать. Не оглядываться.

– Тогда почему ты приехала на похороны? – спросил я.

Она замерла.

– Что?

– Если тебе плевать, если ты ненавидишь отца и этот мир, почему ты здесь? Почему прилетела? Сидела на поминках? Слушала, как адвокат читает завещание?

Молчание.

Дождь хлещет по лицу. По её лицу. По моему.

– Потому что он был моим отцом, – говорит она тихо. – Потому что, как бы я ни хотела забыть, это невозможно.

– Тогда не забывай. Не убегай. Останься. Хотя бы на год.

– Чтобы вы получили деньги?

– Чтобы мы оба получили шанс, – я делаю шаг ближе. – Я не хочу этого брака. Ты не хочешь. Но это единственный способ сохранить порядок. А потом, через год, ты получишь всё. Абсолютно всё. И сможешь делать что хочешь. Продать. Отдать. Сжечь. Мне всё равно. Но дай мне год, чтобы я мог защитить то, что строил.

Она смотрит на меня. В её глазах – дождь и сомнение.

– А вы? Что получите вы?

– Я получу время. И возможность уйти достойно, а не под пулями Ферраро.

– Ферраро?

– Тот, кто ждал смерти твоего отца, чтобы начать войну. Если мы не заключим этот дурацкий брак, он нападёт. И тогда умрут люди. Много людей. Не бандиты – обычные рабочие, их жёны, дети. Потому что война всегда бьёт по слабым.

– Вы пытаетесь давить на жалость.

– Я пытаюсь говорить правду.

Она отвернулась и посмотрела в сторону моря, которого не видно за пеленой дождя.

– Я подумаю, – говорит она наконец.

– Когда?

– Завтра утром я позвоню Риччи.

– Можно твой телефон?

Она достаёт из кармана айфон. Мокрый, но работает. Я диктую номер, и она записывает. Без имени – просто цифры.

– До завтра, Витторио Манчини.

– До завтра, Алессия Моретти.

Я не понимал, поступаю ли правильно, но я отпустил ее одну в эту ужасную погоду идти почти десять километров пешком. Вероятно, после смерти отца, хочется побыть одному.

Когда я вернулся в особняк, все всё также сидели за столом.

– Ну? – Ринальди-старший.

– Сказала, подумает до завтра.

– Подумает, – Греко фыркает. – Девчонка, которая ничего не понимает. Энцо с ума сошёл на старости лет.

– Заткнись, Сальваторе, – Маттео был резок. – Дай человеку подумать.

– Я не понимаю одного, – подаёт голос Ломбардо. – Зачем Энцо это сделал? В чём смысл?

Все смотрят на Риччи.

Адвокат пожимает плечами:

– Я только исполняю. Но… Энцо говорил мне перед смертью. Сказал: "Леонардо, они подумают, что я сошёл с ума. Но я хочу, чтобы моя дочь была в безопасности. А кто защитит её лучше, чем Витторио?"

Тишина.

– Он хотел, чтобы я её охранял? – спрашиваю я.

– Не только. Он хотел, чтобы вы… как бы это сказать… узнали друг друга. Он говорил, что вы оба одиноки. Оба не умеете доверять. Оба заслуживаете шанса.

– Шанса на что?

– На жизнь, Витторио. На обычную человеческую жизнь.

Я посмотрел на портрет Энцо. Он улыбнулся своими темными глазами.

Старый манипулятор. Даже мёртвый – манипулятор.

– Ладно, – сказал я. – Завтра узнаем её решение.

Но ночью я так и не смог уснуть. Я думал о прошедшем дне и… Алессии. О её глазах. О её голосе. О том, как она стояла под дождём и говорила, что ей плевать. И о том, как дрогнула, когда я спросил, зачем она приехала.

Ей не плевать. Она просто боится. Боится снова стать частью этого мира. И я её понимаю. Я сам боюсь. Боюсь, что она откажется. Боюсь, что согласится. Боюсь, что этот год изменит всё. А ещё боюсь, что Энцо был прав. Что мы действительно одиноки. Что нам действительно нужен кто-то, кто поймёт.

Но это уже слишком глубоко для первой ночи после такого тяжелого дня.

Я закрыл глаза.

Завтра решится судьба. Моя. Её. Империи.

А пока – дождь. И тишина. И лицо девушки, которая ненавидит меня, даже не зная.

Глава 2. Условия завещания

– Когда я увидел тебя на похоронах в этом чёрном платье, я подумал: "Энцо, ты гений. Ты даже из могилы умудрился подсунуть мне самую красивую проблему в моей жизни".

. Витторио

Я не спал. Совсем.

Ворочался до трёх, потом встал, вышел на балкон. Дождь кончился ещё за полночь, ветер разогнал тучи, и теперь надо мной висело чистое, вымороженное звёздами небо. Сицилия ночью пахнет морем, лимонами и сырой землёй. Здесь пахло ещё и смертью – наверное, просто у меня в голове.

Я курил одну за другой, глядя на огни Палермо внизу. Где-то там, в отеле, спала Алессия. Или не спала. Думала. Решала.

Интересно, о чём она думает? Обо мне? Об отце? О том, какую цену готова заплатить за свободу?

В пять утра я сдался. Принял ледяной душ, побрился, надел свежую рубашку. Бессонница – моя давняя подруга. В нашем деле ночью либо работаешь, либо думаешь. Я предпочитал работать, но сегодня работа подождёт.

Лео уже ждал внизу с кофе. Мой водитель, телохранитель, а по совместительству – единственный человек, которому я доверяю безоговорочно. Он видел меня в дерьме, видел в крови, видел в истерике – и никогда не задавал лишних вопросов.

– Плохо спал, – констатировал он, протягивая чашку. Не вопрос – утверждение.

– Да.

– Девчонка?

– Она самая.

Лео хмыкнул. Для него все женщины были «девчонками», даже если им под пятьдесят. Алессии двадцать семь, но Лео она, видимо, тоже казалась ребёнком.

– Что думаешь? – спросил я, отхлёбывая кофе. Крепкий, горький, как моя жизнь.

– Думаю, Энцо знал, что делал. Она не дура. Присмотрись.

– Присмотрюсь.

Я допил кофе и сел в машину.

День начался с бесконечных звонков.

Первым позвонил Ринальди-старший. У него всегда был режим жаворонка – в шесть утра он уже на ногах.

– Витторио, – голос в трубке звучал глухо, но твёрдо. – Ты слышал что-нибудь от девчонки?

– Пока нет. Жду.

– Жди. Но имей в виду: если она откажется, совет соберётся экстренно. Надо будет решать, что делать с Ферраро. Он уже активизировался.

– Что значит «активизировался»?

– Люди видели его вчера вечером в порту. Он разговаривал с капитанами. Обещал им «новые порядки».

Я сжал трубку.

– Понял. Держу руку на пульсе.

– Держи. И ещё… Витторио?

– Да?

– Если она согласится… будь с ней аккуратен. Она не Клаудия. Эту не купишь деньгами и не напугаешь стволом. С ней надо по-другому.

– Как?

– Откуда я знаю? – Ринальди усмехнулся. – Я в браке сорок лет и до сих пор не понял, как с женщинами надо. Но ты парень умный, разберёшься.

Он отключился.

Следующим был Греко. Этот, как всегда, ныл.

– Витторио, дорогой, ты представляешь, что творится? Коваль… то есть Ферраро, тьфу, совсем уже страх потерял! Мне утром звонили из отеля – он там своих людей расставил, прям у ресепшн! Мои гости жалуются!

– Каких людей?

– Охрану свою, говорит. А сам знаешь, какая у него охрана – рожи битые, под пиджаками стволы. У меня семейный отель, Витторио! Там дети!

– Сальваторе, успокойся. Пока ничего не решено, он просто проверяет почву. Не реагируй.

– Легко тебе говорить! Ты не с клиентами разбираешься!

– Разберёшься. Если что – звони.

Я сбросил вызов. Греко всегда паникует. Но в этот раз он прав – Ферраро не теряет времени. Пока мы тут делим наследство, он уже входит в игру.

Потом Ломбардо. Оба сразу, по громкой связи. Их голоса звучали синхронно, как будто один человек говорил двумя ртами.

– Витторио, в порту непонятки. Люди Ферраро шастают, задают вопросы. Наши нервничают.

– Не поддавайтесь. Никаких стычек. Просто работайте.

– А если он попрёт?

– Тогда я приеду. Но пока – ждём.

– Ждём, – эхом отозвались они.

И так весь час. Звонки, звонки, звонки. Все хотели знать, что будет. Все боялись и ждали от меня решений. Но все мои решения зависели от одного – её решения.

В половине девятого позвонил Риччи.

Я ждал этого звонка, но всё равно вздрогнул.

– Витторио? – голос адвоката звучал странно. Возбуждённо, что ли. – Она согласна.

Сердце пропустило удар. Потом забилось чаще.

– Алессия только что позвонила мне. Сказала, что подумала и готова на брак. Но с условиями.

Я выдохнул. Не понял, облегчение это или новый страх.

– С какими условиями?

– Она хочет встретиться сегодня. В час дня. В ресторане «Ла Фонтен» на Виа деи Либри. Сказала, чтобы вы были без охраны. И я тоже. Только мы трое.

– Это небезопасно.

– Я передал ей это. Она сказала: «Если Витторио придёт с охраной, я развернусь и улечу. Мне не нужен муж, который боится сесть со мной за стол без вооружённой поддержки».

Я усмехнулся. У неё есть характер. И это явно характер Энцо.

– Ладно. Буду. А ты?

– Я буду как посредник. И свидетель, если понадобится. Но, Витторио… она сказала ещё кое-что.

– Что?

– Она сказала: «Передайте Витторио, что я не собираюсь спать с ним. Это будет деловой контракт. И если он надеется на что-то большее, пусть даже не приходит».

Сначала я помолчал, но затем рассмеялся. Искренне и громко.

– Хорошо, – сказал я наконец. – Передай, что я не надеюсь ни на что. Мне нужен бизнес, а не постель.

– Я передам, – Риччи помялся. – Витторио… вы понимаете, что это всё равно брак? Что через год может всё измениться?

– Я понимаю, Леонардо. Но сейчас у нас нет выбора.

– Да. Нет выбора.

Мы попрощались.

Я посмотрел на часы. Половина девятого. До встречи четыре с половиной часа.

Что делать? Работать. Другого лекарства я не знал.

Следующие три часа прошли в каком-то тумане.

Я объехал три объекта. Сначала портовые терминалы – там действительно было неспокойно. Люди Ферраро маячили на горизонте, но в драку не лезли. Мои парни держались молодцом: работали, не обращая внимания. Я поговорил с бригадирами, пообещал, что всё будет по-старому. Они кивали, но в глазах читалось сомнение.

Потом строительная площадка в Монделло – новый жилой комплекс, который Энцо задумал как легальный проект. Там всё шло своим чередом. Бетон, арматура, рабочие в касках. Пахло цементом и потом. Нормальная жизнь.

Потом отель Греко. Заехал, просто чтобы показаться. Сальваторе встретил меня в холле, суетливый, как муравей.

– Витторио, слава богу! Ты видел? Вон они, у бара сидят!

Я посмотрел. У бара действительно сидели двое. Типичные «быки»: широкие плечи, короткие стрижки, наглые рожи. Пили сок и оглядывали зал.

– Это не Ферраро, – сказал я. – Это просто нанятые шестёрки. Он проверяет тебя, а ты попросту наводишь шумиху.

– И что мне делать?

– Ничего. Обслужи их как обычных гостей. Пусть пьют свой сок. Если начнут буянить – звони мне.

– А если не начнут?

– Тогда они просто потратят деньги Ферраро на твой сок. Хороший бизнес.

Греко нервно хихикнул.

Я похлопал его по плечу и уехал.

К двенадцати я вернулся на виллу.

Нужно было переодеться. Не в костюм для похорон, но и не в повседневное. Что-то среднее. Я выбрал тёмно-синий пиджак, светлую рубашку без галстука, чёрные брюки. Посмотрел на себя в зеркало.

Выглядел я… нормально. Усталость под глазами, но это не скроешь. Щетина – ровно столько, чтобы не казаться бритым под ноль, как на сходке. Волосы мокрые после душа, зачёсаны назад.

– Сойдёт, – сказал я своему отражению.

Лео ждал в машине.

– Подбросить до ресторана и оставить?

– Да. Будешь неподалёку. Но в зал не заходи, даже если услышишь стрельбу.

– Ты серьезно?

– Да, только после того, как она уйдёт.

Лео кивнул. Он понимал правила.

Ресторан «Ла Фонтен» находился в старом городе, на узкой улочке, где машины едва протискивались. Лео высадил меня за квартал, и я пошёл пешком.

Палермо днём – это адская смесь запахов: выхлопные газы, жареная рыба, свежий хлеб, кофе и пот. Люди спешат по своим делам, никто не обращает внимания на высокого мужчину в тёмном пиджаке. И хорошо.

Ресторан оказался маленьким, на шесть столиков. Белые скатерти, живые цветы, на стенах – старые фотографии Палермо. Хозяин, пожилой сицилиец с усами, встретил меня у двери.

– Синьор Манчини? Вас ждут.

– Спасибо.

Я вошёл.

Они уже были там.

Алессия сидела за столиком у окна. На ней было то же чёрное платье, что вчера, но теперь волосы распущены – тёмные, блестящие, падают на плечи. Лицо бледное, снова без косметики, только губы чуть тронуты блеском. Она пила воду и смотрела в окно. Увидев меня, она не улыбнулась, а лишь просто кивнула.

Риччи сидел напротив неё, нервно теребя салфетку. При моём появлении он облегчённо выдохнул.

– Витторио! Проходите, садитесь.

Я сел. Официант тут же появился.

– Кофе, – сказал я. – Эспрессо. Двойной.

– Мне ещё воды, – добавила Алессия. Голос спокойный, ровный.

Мы молчали, пока официант не отошёл. Потом я посмотрел на неё.

– Спасибо, что согласилась встретиться.

– У меня мало времени, – ответила она. – В семь самолёт. Давайте сразу к делу.

– Давай.

– Я согласна на этот брак. Но на моих условиях. Первое: никаких супружеских обязанностей. Мы не делим постель. Вообще.

– Я не собирался…

– Я знаю, что вы не собирались, – перебила она. – Но давайте сразу проясним, чтобы потом не было неловкости. Это деловой контракт. Вы получаете доступ к управлению активами, я получаю свободу через год. Всё.

– Принято.

– Второе: я остаюсь в Лондоне. Вы – здесь. Мы видимся только когда это необходимо. Раз в месяц, не чаще.

– Это невозможно.

Она подняла бровь.

– Почему?

– Потому что по условию завещания мы должны прожить вместе год. «Совместное проживание» – это не раз в месяц. Энцо был старой школы, для него совместное проживание означало под одной крышей.

– Мы можем жить в разных комнатах.

– Можем. Но ты должна быть здесь. В Палермо. На вилле. Под моей… под нашей крышей.

Она поморщилась.

– Я ненавижу этот город.

– Я знаю. Но это условие. Если ты улетишь в Лондон и будешь приезжать раз в месяц, любой адвокат оспорит завещание. Фонд получит всё. А мы с тобой – ничего.

Она замолчала. Смотрела в окно. Я видел, как подрагивают её пальцы на бокале.

– Сколько? – спросила она наконец.

– Что?

– Сколько времени я должна там прожить? Минимально?

– Год. Ровно год. Но мы можем договориться: ты живёшь на вилле, но я не буду тебя беспокоить. У тебя будет своё крыло, своя мастерская, своя жизнь. Мы будем встречаться только за ужином. Или не будем. Как захочешь.

Она повернулась ко мне.

– Вы серьёзно? Вы готовы терпеть чужого человека в своём доме год, просто чтобы сохранить бизнес?

– Да. Потому что этот бизнес – не просто деньги. Это люди, которые от меня зависят. Это дело, которому я отдал десять лет. Это защита от таких, как Ферраро. И да, я готов терпеть.

– А если я не захочу вас терпеть?

– Тогда мы будем избегать друг друга. Вилла большая.

Она усмехнулась. Впервые за всё время – усмешка, почти улыбка.

– Вы всё продумали.

– Я стараюсь.

Риччи кашлянул.

– Простите, что вмешиваюсь, но есть ещё юридические детали. Брачный контракт, раздел имущества в случае развода, наследование… Это всё нужно оформить.

– Оформим, – сказал я. – Сегодня?

– Сегодня не успеем. Но можно завтра утром. Если Алессия задержится…

– Я не могу задержаться, – перебила она. – У меня работа в Лондоне. Выставка через две недели, я должна быть там.

– Тогда когда?

Она посмотрела на меня. Долгий, изучающий взгляд.

– Вы можете прилететь в Лондон? Через неделю? Я покажу вам свою жизнь, вы покажете мне свои документы, и мы всё подпишем там, у британского нотариуса. Это будет законно?

Риччи задумался.

– Если заверить у консула… да, это возможно. Но нужно, чтобы вы сначала официально вступили в брак здесь, в Италии.

– То есть нам нужно расписаться?

– Да. Можно в муниципалитете. Без гостей, тихо. А потом уже лететь в Лондон и оформлять остальное.

Алессия вздохнула.

– Хорошо. Когда ближайшая дата?

– Завтра, – неожиданно сказал Риччи. – Я узнавал. В Палермо есть окошко на завтра, одиннадцать утра. Если подать заявление сегодня…

– Сегодня уже почти час, – заметил я.

– Я позвоню, договорюсь. У меня есть знакомые.

Мы переглянулись.

– Вы согласны? – спросил я Алессию.

Она молчала долго. Очень долго. Потом кивнула.

– Согласна. Но запомните, Витторио Манчини: это только год. Ровно год. И ни дня больше.

– Я запомню.

Официант принёс кофе. Я отхлебнул. Горький, горячий.

– Что ещё? – спросил я.

– Ещё? – она удивилась.

– Ты сказала «условия». Мы обсудили первое и второе. Есть третье?

Она посмотрела на меня. Взгляд стал жёстче.

– Третье: никакой лжи. Если вы что-то скрываете от меня – о бизнесе, об отце, об опасности – я имею право знать. Я не хочу проснуться однажды утром и обнаружить, что мой «муж» втянул меня в войну, о которой я не подозревала.

– Договорились.

– И четвёртое: если через год я захочу продать всё и уехать, вы не будете препятствовать.

– Не буду. Но у меня будет право преимущественного выкупа.

– Разумно.

Она протянула руку. Я удивился – она хочет пожать руку? Я взял её ладонь. Тонкие пальцы, холодная кожа, но рукопожатие твёрдое.

– По рукам, – сказала она.

– По рукам.

Риччи облегчённо выдохнул и налил себе воды. Вероятно, он ждал кровавой бойни.

Мы проговорили ещё час.

О деталях. О том, как будем жить на вилле. О том, что ей нужно место для мастерской. О том, что я не курю в доме, а она, оказывается, курит, но только на балконе. О том, что она вегетарианка, а я ем мясо. Мелочи, которые вдруг стали важными.

Она рассказывала о своей жизни в Лондоне. О художественной школе, о галерее, которая взяла её работы, о выставке, которая должна открыться через две недели. Говорила спокойно, без пафоса. Но я видел, как загораются её глаза, когда она говорит о живописи.

– Ты правда талантлива? – спросил я.

Она удивлённо посмотрела.

– Вы сомневаетесь?

– Я ничего о тебе не знаю. Только то, что ты дочь Энцо.

– Я больше, чем дочь Энцо, – ответила она. И в голосе прозвучала сталь. – Я Алессия. И я сама по себе.

– Я понял. Извини.

Она кивнула, принимая извинения.

В какой-то момент Риччи отлучился позвонить. Мы остались вдвоём.

– Можно спросить? – начал я.

– Спрашивайте.

– Почему ты согласилась? Вчера ты была готова улететь и послать всё к чёрту.

Она помолчала.

– Потому что я думала всю ночь. О том, что сказал Риччи. О том, что сказали вы под дождём. О том, что если я откажусь, начнётся война и люди погибнут. Мои соотечественники. Сицилийцы. Пусть я ненавижу этот остров, но он моя родина. И я не хочу, чтобы из-за моего эгоизма кто-то лишился отца или мужа.

– Это благородно.

– Это не благородство. Это… ответственность. Мой отец втянул меня в это, даже мёртвый. И я должна это расхлебывать. Хотя бы год.

– А через год?

– Через год я уеду и больше никогда не вернусь.

Она сказала это твёрдо. Но в глазах мелькнуло что-то… неуверенность? Или мне показалось?

Риччи вернулся.

– Всё в порядке. Завтра в одиннадцать нас ждут в муниципалитете. Нужны паспорта и свидетели.

– Свидетели? – переспросил я.

– Да, двое. Обычно это друзья или родственники.

– У меня нет родственников, – сказал я.

– У меня тоже, – эхом отозвалась Алессия.

Мы посмотрели друг на друга. Странное чувство – мы оба одиноки. Оба никому не нужны, кроме самих себя.

– Лео будет свидетелем, – решил я. – А ты?

Она задумалась.

– Я никого не знаю здесь. Может, Риччи?

Адвокат поперхнулся.

– Я? Но я нотариус, я не могу…

– Вы можете как частное лицо, – сказала Алессия. – Или вы против?

Риччи посмотрел на меня. Я пожал плечами.

– Хорошо, – согласился он. – Буду вашим свидетелем. Но это странно.

– Вся наша жизнь странная, – заметила Алессия.

Время летело. Она посмотрела на часы.

– Мне пора. Подготовку к выставке придется перенести на сегодня в онлайн формате, раз мой перелёт теперь только завтра.

Алессия встала, отодвигая стул. Тот противно скрипнул по мраморному полу, и этот звук почему-то резанул по нервам. Она поправила сумку на плече – тот самый чёрный прямоугольник, в который, судя по всему, помещалась вся её лондонская жизнь.

Я тоже поднялся.

– Я отвезу тебя в отель. Или куда скажешь.

– Нет, – ответила она, даже не обернувшись. – Спасибо, Витторио. Мне нужно пройтись.

– Алессия…

– Я хочу пройтись, – повторила она твёрже. – По городу. По Палермо. Я не была здесь три года. Хочу вспомнить.

– Это небезопасно.

Она наконец посмотрела на меня. Взгляд – лёд.

– Вы обещали не контролировать. Помните? Это было одно из условий.

– Я помню. Но условия вступят в силу после свадьбы. Пока ты ещё не моя жена.

– Формально – да. Но если вы начнёте действовать мне на нервы сейчас, я могу передумать.

Она сказала это спокойно, но в голосе звенела сталь. Энцо говорил точно так же, когда принимал решение. Я узнал эту интонацию.

– Хорошо, – сдался я. – Иди. Но будь осторожна.

– Я всегда осторожна, – усмехнулась она. – Я выжила в семье Моретти. Это лучшая школа осторожности.

Она вышла из ресторана, даже не попрощавшись. Чёрное пальто мелькнуло за стеклянной дверью и растворилось в уличной толпе.

Я стоял и смотрел ей вслед.

– И что теперь? – спросил Лео, появившись из ниоткуда. Он всегда появлялся, когда нужен. Как ангел-хранитель, только с пистолетом под мышкой.

– Теперь мы поедем за ней.

– Она же просила не следить.

– Она просила не довозить. А следить… – я надел пиджак. – Следить будем аккуратно.

Лео хмыкнул.

– Аккуратно – это как?

– Это так, чтобы она не заметила.

Мы вышли на улицу. Солнце уже припекало по-настоящему, тучи разошлись, и Палермо купался в золотом осеннем свете. Алессия шла быстро, почти бежала, лавируя между прохожими. Чёрное пальто мелькало в толпе, как поплавок.

– Давай машину, – сказал я Лео. – И не подъезжай близко. Просто держи дистанцию.

– Понял.

Через минуту мы уже катили по узким улочкам старого города. Лео вёл машину виртуозно – так, что мы не теряли Алессию из виду, но и не создавали впечатления преследования. Я смотрел, как она идёт. Уверенная походка, прямая спина. Она не оглядывалась, не вертела головой – просто шла, как будто знала, что за ней следят, и ей было всё равно.

Она свернула на Виа Макуэда, потом нырнула в переулок. Лео пришлось объезжать – машина туда не пролезла бы. Я выругался.

– Не волнуйся, – сказал Лео. – Она выйдет на площадь. Там перехватим.

Он оказался прав. Минуты через три Алессия появилась на площади Беллини – той самой, с двумя маленькими церквями и вечно суетящимися туристами. Она остановилась, посмотрела на купола, потом достала телефон.

– Она что-то пишет, – заметил Лео.

– Вижу.

Я тоже достал телефон. И точно – через несколько секунд пришло сообщение.

«Вы плохие следопыты, Витторио. Я заметила вас ещё на Виа Либерта. Если хотите знать, куда я иду, просто спросите. Но раз уж вы тут, составлю вам компанию. Ждите».

Я поднял голову. Алессия стояла в арке и смотрела прямо на нашу машину. Даже на расстоянии я видел её усмешку.

– Чёрт, – выдохнул Лео. – Профессионал.

– Она дочь Энцо, – ответил я. – Это у неё в крови.

Я вышел из машины. Алессия ждала, сложив руки на груди.

– Я же просила не следить, – сказала она, когда я подошёл.

– Я не следил. Я обеспечивал безопасность.

– Одно и то же.

– Нет. Следить – это тайно. А я…

– А вы просто ехали за мной на расстоянии ста метров. Это не тайно, это смешно.

Она усмехнулась, но в глазах не было злости. Скорее… ирония.

– Ладно, – вздохнул я. – Ты права. Я волновался.

– Зачем?

– Затем, что Ферраро знает, кто ты. Затем, что в Палермо небезопасно одной. Затем, что… – я запнулся. – Затем, что ты моя будущая жена. Пока формально, но всё же.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула, как будто приняла какое-то решение.

– Хорошо. Тогда поехали. Только не на этой бронированной танкетке. Я хочу пройтись ещё немного. А вы с Лео можете ехать сзади. Теперь уже официально как моя охрана.

– Согласен.

Мы вернулись к машине. Я объяснил Лео новый план. Он пожал плечами – для него все женщины были загадкой, но приказы он выполнял беспрекословно.

Алессия пошла вперёд. Мы медленно катились за ней. Она шла по узким улочкам Кальсы, старого района Палермо, где дома облупились, бельё висит на верёвках, а дети гоняют мяч прямо по мостовой. Она смотрела по сторонам жадно, как будто впитывала каждый угол, каждую трещину на стенах.

– Она здесь выросла? – тихо спросил я.

– Нет. Она жила в особняке. Но гулять, наверное, гуляла.

– Странная девушка.

– Странная, – согласился мужчина.

Она свернула на Виа деи Кантиери. Я нахмурился – район не самый благополучный. Заброшенные склады, пара автомастерских, какие-то подозрительные типы у стен. Я уже хотел выйти и остановить её, но она вдруг остановилась сама.

Перед ней было здание. Старое, трёхэтажное, с облупившейся штукатуркой и заколоченными окнами первого этажа. Над дверью – вывеска, которую почти невозможно прочитать: «Archivio Storico – Cantiere Navale». Исторический архив судостроительной верфи.

Алессия оглянулась на нашу машину, махнула рукой – мол, ждите – и толкнула дверь. Та поддалась.

– Что она там забыла? – Лео подался вперёд, готовый выскочить.

– Сиди. Ждём.

Минута. Две. Пять.

Я начинал нервничать. В этом районе всякое могло случиться. Но выходить и ломиться в архив – значило нарушить её доверие. Если оно вообще есть.

На седьмой минуте дверь открылась.

Алессия вышла, и в руках у неё была папка. Обычная картонная папка, перевязанная бечёвкой, пожелтевшая от времени. Она прижимала её к груди, как сокровище.

Она посмотрела на нашу машину, улыбнулась – на этот раз тепло, почти благодарно – и направилась прямо к нам. Открыла заднюю дверь и села рядом со мной.

– Поехали, – сказала она. – В отель.

– Что это? – спросил я, глядя на папку.

– Это, Витторио, – она погладила картон, – это моё прошлое. Которое я пыталась забыть. И которое, кажется, придётся вспомнить.

– Можно?

– Можно. Только давайте сначала доедем. Здесь не место для разговоров.

Она была права. Лео тронул машину, и мы вырулили на основную дорогу. Алессия смотрела в окно, прижимая папку к себе.

Я молча ждал, хоть и любопытство разрывало меня изнутри.

В отеле «Гранде Альберго» – том самом, где она остановилась – мы поднялись в лобби-бар. Заказали кофе. Она положила папку на стол и развязала бечёвку.

Внутри были документы. Старые, с печатями, с выцветшими чернилами. Фотографии. Газетные вырезки.

– Что это? – повторил я.

– История моей семьи, – ответила она тихо. – Настоящая история. Не та, которую рассказывал отец.

Она вытащила одну фотографию. Чёрно-белую, с зубчатым краем. На ней был мужчина в рабочей одежде, стоящий у корабля. Красивый, усатый, с гордым взглядом.

– Мой дед, – сказала Алессия. – Анджело Моретти. Рабочий судостроительной верфи. Погиб в шестьдесят восьмом, когда я ещё не родилась. Официальная версия – несчастный случай на производстве. А неофициальная…

Она вытащила газетную вырезку. Пожелтевшая, с заголовком: «Загадочная гибель рабочего – полиция ищет свидетелей».

– Его убили, – сказала она. – За то, что он отказался молчать о коррупции в профсоюзе. И мой отец, Энцо, тогда семнадцатилетний парень, поклялся отомстить. И отомстил. А потом вошёл во вкус. И стал тем, кем стал.

Я смотрел на неё и не узнавал. В её глазах была не ненависть. Была… боль.

– Зачем тебе это сейчас? – спросил я.

– Затем, – она подняла на меня глаза, – что я хочу понять. Понять, почему он стал таким. Почему выбрал эту жизнь. И почему… почему он оставил мне это.

Она вытащила последний лист. Письмо. От руки, неровным почерком Энцо.

– Это нашли в его сейфе? – спросил я.

– Нет. Это он отправил в архив за неделю до смерти. С пометкой «для дочери». Сегодня мне позвонили и сказали, что документы готовы. Я поэтому и приехала в Палермо. Не только на похороны.

Она развернула письмо, но читать не стала. Просто смотрела на знакомый почерк.

– Хотите прочитать? – спросила она вдруг.

– Я? Это твоё.

– Вы теперь моя семья. Формально. Так что можете прочитать.

Она протянула лист.

Я взял его. Письмо было коротким.

«Алессия,

Если ты читаешь это – значит, меня уже нет. И значит, ты получила моё наследство. И, надеюсь, получила мужа.

Ты всегда ненавидела меня за то, что я делал. Ты имела право. Но знай: всё, что я делал, я делал, чтобы защитить тебя. Чтобы ты могла жить в другом мире. Чистом. Светлом.

Я знаю, ты не простишь. И не надо. Просто живи. И помни: в этом мире есть люди, которым можно доверять. Витторио – один из них. Он спасёт тебя, даже если ты будешь против.

С любовью, которой ты не веришь,

Твой отец.»

Я поднял глаза. Алессия смотрела на меня.

– Он верил в вас, – сказала она тихо.

– Он был старым сентиментальным дураком, – ответил я. – Который слишком любил свою дочь и не умел это показать.

– Да, – она улыбнулась. Сквозь слёзы, которые не пролились. – Именно так.

Она забрала письмо, аккуратно сложила и спрятала в папку.

– Завтра в одиннадцать, – сказала она. – Я буду.

– Я заеду за тобой.

– Хорошо. Заезжайте.

Я встал. Уже у выхода обернулся. Она сидела за столиком, с папкой в руках, и смотрела в окно. На Палермо. На город, который она ненавидела и который, кажется, начинала понимать.

– Алессия, – позвал я.

Она повернулась.

– Завтра ты станешь моей женой. Я хочу, чтобы ты знала: я не сделаю тебе больно. Никогда. Это обещание.

Она кивнула.

– Я знаю, Витторио. Почему-то я это знаю.

Я вышел.

На улице уже темнело. Лео ждал в машине.

– Ну что? – спросил он.

– Завтра свадьба, – ответил я. – А пока – домой. Готовиться к семейной жизни.

– Семейной? – усмехнулся Лео. – Это когда жена в Лондоне, а муж в Палермо?

– Это когда есть год, чтобы всё исправить.

Мы поехали. А в кармане у меня лежал листок с её номером. И я знал, что сегодня не усну, пока не отправлю ей сообщение. Просто чтобы она знала: кто-то думает о ней.

Я отправил: «Спокойной ночи, будущая жена».

Ответ пришёл через минуту: «Спокойной ночи, будущий муж. До завтра».

И я улыбнулся. Чёрт возьми, я улыбнулся.

Глава 3. Свадьба без гостей

– Ты споришь со мной даже когда согласна. Это талант. У тебя отцовское упрямство, но он хотя бы иногда молчал.

. Витторио

Я вернулся на виллу около десяти, но спать не ложился. Сидел в кабинете, пил виски – дорогой, двадцатилетний, который Энцо держал для особых случаев. Сегодня был особый случай? Завтра будет особый случай. А сегодня – ночь перед днём, когда моя жизнь повернёт куда-то, куда я не планировал.

Кабинет Энцо пах кожей, табаком и старостью. Он редко здесь сидел в последние месяцы – болезнь загнала его в спальню. Но вещи сохранили его запах. Я смотрел на пустое кресло за столом и думал: ну что, старик, доволен? Получил своё? Я буду женат на твоей дочери. Твоя кровь станет формально моей. Ты этого хотел?

Кресло молчало.

В два часа ночи я поднялся наверх, в свою комнату. Разделся, лёг. Лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок. Потом достал телефон, перечитал её сообщение: «Спокойной ночи, будущий муж. До завтра». Всего несколько слов, а я уже пятый раз перечитываю. Идиот.

Где-то в четвёртом часу я провалился в тяжёлый сон без сновидений.

Разбудил меня Лео.

– Витторио, – он стоял надо мной, как скала. – Восемь утра. Ты просил разбудить.

Я сел на кровати. Голова была чугунной, но виски больше не болели – привычка.

– Кофе?

– Внизу. И завтрак.

– Я не голоден.

– Поешь. Сегодня важный день. Невеста не должна видеть жениха с зелёным лицом.

Я усмехнулся. Лео всегда находил способ сказать правду, не обижая.

– Ладно, иду.

Душ привёл меня в чувство. Я стоял под горячими струями и думал, что надеть. Что надевают на фиктивную свадьбу с женщиной, которая тебя ненавидит? Чёрный костюм? Слишком официально, как на похороны. Слишком мрачно. Коричневый? Слишком расслабленно. В итоге выбрал тёмно-серый костюм, итальянский пошив, чуть свободный, но элегантный. Белая рубашка. Никакого галстука – верхняя пуговица расстёгнута. Туфли из мягкой чёрной кожи, блестят после вчерашней чистки.

Я посмотрел на себя в зеркало. Выглядел… нормально. Усталость под глазами всё ещё была, но это даже добавляло какой-то мужественности, что ли.

– Сойдёшь, – сказал я отражению.

Внизу меня ждал Лео с кофе и тарелкой яичницы с беконом. Я сел за стол – тот самый длинный дубовый стол в столовой, где Энцо когда-то проводил советы. Теперь здесь завтракал я один.

– Поешь, – повторил Лео, садясь напротив со своей чашкой.

Я откусил кусок бекона. Прожевал.

– Лео, скажи честно: как я выгляжу?

– Как человек, который не спал и переживает.

– Это плохо?

– Это нормально. Для жениха. Даже для фиктивного.

Я хмыкнул.

– А ты откуда знаешь, как выглядят фиктивные женихи?

– Я сорок лет в охране, Витторио. Я видел всяких женихов. И фиктивных, и настоящих. Разницы нет – все нервничают одинаково.

– Я не нервничаю.

– Конечно, нет. Ты просто пятый раз перекладываешь вилку с места на место.

Я посмотрел на свои руки. Действительно, вилка лежала не там, где я её оставил. Чёрт.

– Ладно, – сдался я. – Немного нервничаю.

– Это хорошо. Значит, не всё равно.

Я отложил вилку и посмотрел на Лео. Он сидел напротив – лысый, морщинистый, с вечным прищуром. Мы знакомы восемь лет. Он пришёл к Энцо задолго до меня, но мы как-то сразу сработались. Он был единственным, кто не боялся говорить мне правду в лицо.

– А что, если я совершаю ошибку? – спросил я.

– А что, если совершаешь? – пожал он плечами. – Ты всегда можешь развестись через год. Или раньше, если она сбежит.

– Она не сбежит. Она слово дала.

– Дочь Энцо. Значит, слово сдержит. Но ты не про это спрашиваешь.

– А про что?

– Ты спрашиваешь, правильно ли жениться на женщине, которая тебя не любит. И не узнаешь ответа, пока не попробуешь.

Я молчал. Лео допил кофе и встал.

– Я пойду машину проверю. Через полчаса выезжать. И, Витторио…

– Что?

– Надень галстук. Она будет красивая, и ты должен соответствовать.

– Ты же сказал, разницы нет.

– Для фиктивного брака – нет. Для женщины – всегда есть.

Он вышел, а я остался сидеть с его словами.

Через полчаса я стоял у зеркала в прихожей и завязывал галстук. Тонкий, тёмно-синий, в мелкую полоску. Лео был прав – чёрт бы его побрал.

Мы выехали в половине десятого. Утро было солнечным, но прохладным – настоящая сицилийская осень. Я опустил окно и вдыхал воздух, пахнущий морем и выхлопными газами. Город просыпался, начинал шуметь.

– Цветы? – вдруг спросил Лео.

– Что?

– Цветы для невесты. Ты купил?

Я похолодел. Цветы. Чёрт. Чёрт. Чёрт.

– Нет.

– Я так и думал. Остановимся у того магазина на Виа Либерта.

– Лео, ты гений.

– Я не гений. Я просто старый романтик.

Мы остановились у цветочного. Я зашёл и, растерянно оглядывая витрину, сказал девушке за прилавком:

– Мне нужен букет для невесты. На свадьбу.

Девушка – молоденькая, с ярко-рыжими волосами – всплеснула руками:

– О, поздравляю! Какой стиль? Классика? Что-то современное?

Я растерялся. Я ничего не понимал в цветах.

– Что бы вы посоветовали? Невеста… она необычная. Умная. Сильная. Красивая.

– Белые розы, – сразу сказала девушка. – Классика. Но с добавлением зелени – эвкалипт, немного аспидистры. Строго, элегантно, современно.

– Давайте.

Она собрала букет за пять минут. Я заплатил и вышел с охапкой белых роз, перевязанных бежевой лентой. Лео одобрительно кивнул.

– Не прогадал.

Мы поехали дальше. Отель «Гранде Альберго» сиял в утреннем солнце. Я вышел из машины с букетом в руках, чувствуя себя мальчишкой на первом свидании. Лео остался ждать.

В холле было пусто – только портье за стойкой и пара туристов с чемоданами. Я подошёл к лифту и набрал её номер.

– Я внизу, – сказал я, когда она ответила.

– Иду.

Я ждал. Минута, две. Лифт открывался и закрывался, выпуская чужих людей. Я сжимал букет и чувствовал, как от волнения потеют ладони. Глупо. Я в переговорах с Ферраро не потел, а тут – девушка, которая через год уедет.

И вдруг лифт открылся, и вышла она.

Я забыл, как дышать.

Алессия была… нет, не красивая. Красивыми бывают женщины на обложках. Она была совершенная. Совершенная в своей простоте, в своей естественной элегантности, в том, как она держалась.

На ней было белое платье. Прямое, чуть ниже колена, без единой выточки или лишней детали. Ткань – плотный шёлк, матовый, дорогой, ложился идеально, подчёркивая каждый изгиб, но не облегая вульгарно. Рукава три четверти, открывающие тонкие запястья. Вырез – лодочка, открывающий ключицы – те самые, которые я вчера видел под чёрным платьем и которые почему-то запомнил.

Волосы она распустила – тёмные, блестящие, они спадали на плечи мягкими волнами. Макияж – почти незаметный, только губы чуть тронуты нежно-розовым и ресницы подкрашены. На ногах – бежевые лодочки на невысоком каблуке, делающие её выше, но не лишающие естественной грации.

И главное – она улыбалась. Чуть-чуть, одними уголками губ, но улыбалась. Мне? Или просто солнечному дню?

На плече – та же чёрная сумка, но сейчас она казалась деталью образа, а не чужеродным предметом.

Я стоял и смотрел на неё, как идиот.

– Витторио? – она подошла ближе. От неё пахло чем-то свежим, цитрусовым, с ноткой ванили. – Вы в порядке?

– Я… – голос сел. Я откашлялся. – Ты… ты потрясающе выглядишь.

Она улыбнулась шире.

– Спасибо. Я подумала: не могу же я выходить замуж, пусть и фиктивно, в спортивном костюме. Пришлось экспромтом заскочить в бутик.

– Ты выбрала идеально.

– Правда? – она посмотрела на себя, поправила рукав. – Я боялась, что слишком просто.

– Это не просто. Это элегантно. Это… это ты.

Она подняла глаза. В них мелькнуло что-то – удивление? тепло? – но тут же исчезло.

– А это мне? – она кивнула на букет.

– Да. Прости, я не знал, что ты любишь. Сказали, белые розы – классика.

– Белые розы – мои любимые, – сказала она тихо. – Откуда вы знали?

– Не знал. Совпадение.

Она взяла букет, вдохнула аромат. На секунду её лицо стало беззащитным, почти детским.

– Спасибо, Витторио. Это очень… мило.

– Я не милый, – буркнул я. – Я просто подумал, что на свадьбу нужны цветы.

– Конечно, – она усмехнулась. – Практичный подход.

Мы вышли из отеля. Лео открыл дверь машины, и, когда Алессия садилась, я заметил, как он одобрительно поднял бровь. Ему понравилось.

– Лео, это моя… – я запнулся. – Алессия.

– Мы знакомы, – сказал Лео. – Я работал на её отца двадцать лет. Здравствуйте, синьорина.

– Здравствуйте, Лео, – она кивнула. – Отец о вас хорошо отзывался.

– Ваш отец был добр ко мне.

Дипломатичный ответ. Лео никогда не говорил лишнего.

В машине она сидела рядом со мной, на заднем сиденье. Букет держала на коленях. От неё пахло теми духами, и я старался дышать реже, чтобы не опьянеть.

– Вы волнуетесь? – спросила она вдруг.

– Нет. А ты?

– Немного, – призналась она. – Странно всё это. Выходить замуж за человека, которого почти не знаешь.

– Ты меня знаешь достаточно. Ты знаешь, что я работал на твоего отца. Что я не убийца, по крайней мере не в прямом смысле. Что я… – я запнулся. – Что я буду тебя защищать.

– А я? Что вы знаете обо мне?

– Что ты художница. Что ты умнее, чем кажешься. Что ты ненавидишь этот мир, но согласилась в него войти ради ответственности. Что ты любишь белые розы. И что у тебя красивая улыбка, когда ты забываешь быть железной леди.

Она повернулась ко мне. Взгляд долгий, изучающий.

– Вы наблюдательный, Витторио.

– Я просто смотрю. И слушаю.

– Это редкость. Люди обычно только говорят.

Мы замолчали. Машина петляла по узким улочкам старого города. Я смотрел в окно, но видел только её отражение в стекле.

Муниципалитет Палермо – огромное серое здание с колоннами и лепниной. Перед ним вечно толпятся туристы, но сегодня мы прошли через отдельный вход, где нас ждал Риччи.

Адвокат был в строгом чёрном костюме, с бабочкой – перестарался, но ему шло. Он нервно теребил папку с документами.

– Витторио, Алессия, – закивал он. – Проходите. Всё готово. Зал номер три, сейчас подойдёт чиновница.

Мы вошли. Зал был небольшим, но светлым – высокие окна, белые стены, длинный стол, покрытый зелёным сукном. На стене – герб Италии. В углу – искусственные цветы в горшках. Казённо, официально, но почему-то торжественно.

Чиновница оказалась женщиной лет пятидесяти, с добрым лицом и строгим пучком на затылке. Она оглядела нас с улыбкой.

– Молодожёны? – спросила она. – Поздравляю. Прошу ваши паспорта.

Мы отдали. Она проверила, кивнула.

– Свидетели?

– Мы, – Риччи и Лео шагнули вперёд.

– Хорошо. Тогда начнём.

Она зачитала стандартные фразы. Я смотрел на Алессию. Она стояла рядом, прямая, как струна. В руках всё ещё держала букет. Белые розы дрожали чуть-чуть – от её волнения или от ветра из открытого окна?

– Согласны ли вы, Витторио Манчини, взять в жёны Алессию Моретти?

– Согласен.

– Согласны ли вы, Алессия Моретти, взять в мужья Витторио Манчини?

– Согласна.

Её голос не дрогнул. Твёрдый, как сталь. Но когда она повернулась ко мне, чтобы обменяться кольцами (Риччи предусмотрительно купил их в ювелирном – два простых золотых ободка), я заметил, что её пальцы чуть подрагивают.

Кольцо на её пальце село идеально. Как будто я знал размер.

– Объявляю вас мужем и женой, – сказала чиновница. – Можете поцеловать невесту.

Мы замерли.

Целоваться? Мы не договаривались. В моём плане этого не было.

Алессия посмотрела на меня. В её глазах мелькнула паника – короткая, почти неуловимая. Потом решимость. Она шагнула ближе и чуть приподняла подбородок.

Я наклонился.

Поцелуй был лёгким – просто касание губ. Её губы пахли мятой и были мягкими, тёплыми. Секунда – и мы отстранились.

– Поздравляю, – чиновница захлопнула папку. – Можете забрать свидетельство завтра.

Риччи заулыбался. Лео остался невозмутим. А я смотрел на Алессию, на её чуть смущённое лицо, на лёгкий румянец, проступивший на щеках.

– Ну вот, – сказала она тихо. – Мы женаты.

– Да, – ответил я. – Женаты.

Мы вышли из муниципалитета под яркое солнце. На ступеньках нас встретили несколько туристов, которые приняли нас за настоящую пару и захлопали. Алессия смущённо улыбнулась им.

– Сфотографироваться? – предложил Риччи. – На память.

Мы встали рядом. Лео щёлкнул на телефон. Потом Риччи сфотографировал нас вдвоём. Я стоял, положив руку ей на талию – легонько, едва касаясь. Она не отстранилась.

– Что теперь? – спросила она.

– Теперь – обед, – сказал я. – Если ты не против. Я заказал столик в одном месте. Неофициально. Просто поесть.

Она посмотрела на меня. Долгий взгляд.

– Хорошо. Я не против.

Мы сели в машину. Лео повёз нас в ресторан.

– Куда мы едем? – спросила она.

– В одно место за городом. Там готовят лучшую пасту в Сицилии. И никто не будет мешать.

– Вы всё продумали?

– Я старался.

Она улыбнулась – той самой тёплой улыбкой, которую я уже видел однажды.

– Знаете, Витторио, – сказала она. – Кажется, из вас получится неплохой фиктивный муж.

– А из тебя – неплохая фиктивная жена.

Мы ехали дальше. А за окнами проносился Палермо – город, который свёл нас вместе. И который, может быть, однажды станет нашим общим домом.

Но об этом я пока не думал. Я просто смотрел на неё и чувствовал, как внутри разгорается что-то тёплое. То, чему я не мог дать названия.

И, кажется, не хотел.

Ресторан назывался «La Casa del Pescatore» – Дом рыбака. Он стоял на скале, в получасе езды от Палермо, прямо над морем. Белое двухэтажное здание с террасой, увитой виноградом, и видом на бескрайнюю синеву, которая на горизонте сливалась с небом.

Лео высадил нас у входа и уехал парковаться. Я открыл дверь перед Алессией, и она вышла, прижимая к себе букет – белые розы она так и не выпустила из рук.

– Красиво, – сказала она, оглядываясь. Ветер с моря трепал её волосы, и она убирала их рукой, чуть щурясь от солнца. – Я не знала, что здесь есть такие места.

– Здесь много таких мест, – ответил я. – Ты просто не искала.

– Я не хотела искать, – она посмотрела на меня. – В Палермо я всегда чувствовала себя в клетке.

– А сейчас?

Она задумалась. Потом улыбнулась – той самой редкой улыбкой.

– Сейчас… немного по-другому.

Мы вошли внутрь.

Хозяин ресторана, пожилой сицилиец с роскошными седыми усами и животом, выдававшим любовь к собственной кухне, встретил нас как старых друзей. Энцо часто сюда приезжал, и я бывал с ним. Но сегодня я заказал столик на своё имя.

– Синьор Манчини! – расплылся он в улыбке. – Рад видеть. А это, наверное, ваша…?

– Моя жена, – сказал я. И впервые эти слова прозвучали не как формальность. – Алессия.

Хозяин всплеснул руками:

– Синьора! Поздравляю! Самый лучший столик – на террасе, с видом на море. Прошу вас.

Мы прошли на террасу. Там действительно было идеально – белые скатерти, живые цветы в вазочках, лёгкий ветер, приносящий запах соли и водорослей. Внизу, под обрывом, бились волны. Чайки кричали где-то далеко.

Алессия села, положив букет на соседний стул. Я сел напротив.

Официант принёс меню и бутылку прохладного белого вина – «я позволил себе выбрать, синьор Манчини, надеюсь, угодил». Я кивнул. Вино было местное, из виноградников на склонах Этны.

– Выпьешь? – спросил я, разливая.

– Немного, – она взяла бокал. – За что пьём?

– За нас, – сказал я. – За новый год нашей жизни.

– За год, – поправила она, но чокнулась.

Вино было лёгким, чуть терпким, с послевкусием цитрусов. Она сделала глоток, прикрыла глаза.

– Хорошее, – сказала она.

– Расскажи мне о своей выставке, – попросил я. – О том, что ты делаешь.

Она удивлённо подняла бровь.

– Правда интересно?

– Правда.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом начала говорить.

Оказалось, она пишет абстракции – большие полотна, масло, иногда акрил. Её стиль – слои краски, которые она накладывает так, что они создают глубину, почти трёхмерное пространство. Она называет это «визуальной тишиной» – картины, которые заставляют остановиться и просто смотреть.

– В Лондоне есть галерея, – рассказывала она, и глаза её горели. – Небольшая, но известная в узких кругах. Хозяин увидел мои работы два года назад и предложил контракт. Теперь у меня будет первая персональная выставка.

– О чём она?

– О памяти. О том, что мы помним и что забываем. О наслоениях времени. Я использовала старые фотографии – из семейных альбомов, из архивов – и переносила их текстуру на холст. Получается… не знаю, как объяснить. Это нужно видеть.

– Я бы хотел увидеть.

Она посмотрела на меня внимательно.

– Серьёзно?

– Да. Если ты пригласишь.

– Я… – она запнулась. – Посмотрим. Может быть.

Официант принёс закуски – морепродукты, маринованные кальмары, креветки в чесночном соусе, тонкие ломтики рыбы с лимоном. Алессия смотрела на это великолепие с сомнением.

– Я вегетарианка, – напомнила она.

– Я помню. Для тебя отдельно заказал.

Официант поставил перед ней тарелку с пастой – домашняя траффителле с соусом из печёных томатов, базилика и миндаля.

– Это местное блюдо, – объяснил я. – Без мяса. Попробуй.

Она попробовала. Закрыла глаза.

– Боже, – выдохнула она. – Это невероятно.

Я улыбнулся. Почему-то от того, что ей понравилось, стало тепло внутри.

Мы ели и говорили. Обо всём и ни о чём. Она рассказывала о Лондоне – о дождях, о мастерской на востоке города, о соседях-художниках, о коте, который приходит к ней на подоконник и требует еду. Я рассказывал о Сицилии – о море, о горах, о людях, о том, как пахнет жасмин по ночам.

– Ты любишь этот остров, – сказала она вдруг.

– Да.

– А я ненавидела. Но сейчас, слушая тебя… кажется, я начинаю тебя понимать. Ну, то есть понимаю, за что ты его любишь.

– Остров не виноват, – сказал я. – Виноваты люди. И обстоятельства.

– Ты прав. – Она отложила вилку. – Знаешь, я ведь никогда не видела его таким. Отцом. Он всегда был занят, всегда где-то там, но только не дома. А когда приезжал ко мне в Лондон, мы сидели в ресторанах, говорили о пустяках. Но никогда о главном.

– Он боялся, – сказал я. – Боялся, что если расскажет правду, ты отвернёшься. А он этого не пережил бы.

– Я и так отвернулась.

– Но ты приехала на похороны.

– Потому что он умер, – в её голосе дрогнула горечь. – Потому что умер, так и не сказав самого главного.

– Он сказал. В письме.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом кивнула.

– Да. В письме сказал. Но поздно.

Мы замолчали. Волны бились внизу. Чайки кричали. Время текло медленно, как сироп.

После обеда мы заказали кофе. Она пила эспрессо с крошечным кусочком лимона – так, как пьют на Сицилии. Я смотрел на её руки – тонкие пальцы, никаких колец, кроме нового обручального. Ногти короткие, без лака. Руки художницы – с въевшейся под ногти краской, которую невозможно отмыть до конца.

– Ты смотришь на мои руки, – заметила она.

– Извини.

– Ничего. Я привыкла. Люди всегда смотрят на руки, когда узнают, что я художница.

– Не поэтому.

– А почему?

– Просто смотрю. Ты красивая. И руки у тебя красивые.

Она улыбнулась – мягко, почти застенчиво.

– Ты не похож на человека, который говорит комплименты.

– Я не говорю обычно. Ты особенный случай.

– Почему?

– Потому что ты моя жена, – сказал я. – Даже если фиктивная.

Она посмотрела в сторону моря. Помолчала.

– Витторио, – сказала она тихо. – Спасибо тебе. За сегодня. За этот день. Я не ожидала… не ожидала, что будет так.

– Как?

– Хорошо. Спокойно. Как будто мы… как будто мы не чужие.

– Мы не чужие, Алессия, – ответил я. – Мы просто не знаем друг друга. Но это можно исправить.

– У нас есть год.

– Да. Год.

Мы допили кофе. Я посмотрел на часы.

– Тебе пора.

Она тоже посмотрела. Кивнула.

– Да. Самолёт в семь. Нужно ещё забрать вещи из отеля.

– Я отвезу тебя.

– Не надо. Лео отвезёт. А тебе… тебе не нужно ехать в аэропорт. Мы уже попрощались.

– Я провожу тебя до машины.

Мы встали. Она взяла букет – розы чуть привяли, но всё ещё пахли. Я расплатился, поблагодарил хозяина.

На стоянке нас ждал Лео. Он открыл заднюю дверь, но Алессия не спешила садиться. Повернулась ко мне.

– Витторио, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты знал. Я не жалею о своём решении и о сегодняшнем дне.

– Я тоже не жалею.

– Ты прилетишь в Лондон? Через неделю?

– Если ты позовёшь.

– Я зову. Прилетай.

Она шагнула ближе. На секунду мне показалось, что она хочет поцеловать меня – по-настоящему, не как в муниципалитете. Но она просто коснулась моей руки.

– Береги себя, Витторио.

– Ты тоже. Пиши мне.

– Буду.

Она села в машину. Лео закрыл дверь, обошёл капот, сел за руль. Двигатель заурчал.

Я стоял и смотрел, как машина отъезжает. Как Алессия оборачивается и машет рукой через стекло. Как её лицо становится маленьким, потом исчезает за поворотом.

Я остался один.

Ветер с моря трепал волосы, задувал под пиджак. Я достал сигарету, закурил. Смотрел на горизонт, где синева сливалась с синевой.

– Чёрт, – сказал я вслух. – Чёрт, чёрт, чёрт.

Потому что я понял вдруг одну простую вещь.

Я не хотел, чтобы она уезжала.

Я сел в свою машину – Лео оставил мне вторую, сам повёл ту, в которой уехала Алессия. Завёл двигатель и поехал назад в Палермо.

Дорога вилась вдоль моря. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в золото и розовый. Красиво. Очень красиво. Но я смотрел на дорогу и думал о ней.

О том, как она смеялась, когда я рассказывал историю о том, как Энцо однажды упал с лодки в порту. О том, как она слушала, склонив голову набок. О том, как её глаза загорались, когда она говорила о живописи.

О том, какая она на самом деле – не железная леди, не холодная дочь мафиози, а просто женщина. Которая боится. Которая хочет быть счастливой. Которая ищет своё место в мире.

И о том, что я, кажется, начинаю влюбляться.

– Идиот, – сказал я себе. – Кретин. Она уедет через год. Ты знал это с самого начала.

Но сердцу не прикажешь. Оно стучало и стучало, и в этом стуке слышалось её имя.

Я вернулся на виллу, когда уже стемнело. Прошёл в дом, бросил пиджак на стул в холле. Поднялся в свою комнату.

На кровати лежало что-то. Маленькая коробочка.

Я подошёл. Открыл.

Внутри была записка и маленькая картина – масло, абстракция, но в ней угадывалось море, скалы, закат.

Записка гласила:

«Витторио,

Я купила это на блошином рынке в Лондоне год назад. Не спрашивай почему – просто понравилось. Теперь мне кажется, что это о Сицилии. Оставлю тебе. Чтобы ты помнил: у нас есть год.

Твоя жена. Фиктивная. Пока.

Алессия.

P.S. Я всё-таки напишу тебе в самолёте. Жди.»

Я перечитал три раза. Потом сел на кровать и рассмеялся. Громко, в голос, как сумасшедший.

– Фиктивная, – повторил я. – Пока.

Я посмотрел на картину. Потом на телефон. Потом на море за окном.

И улыбнулся.

Сообщение пришло, когда я уже лежал в постели.

«Взлетаем. Сицилия сверху красивая. Особенно на закате. Жаль, что я это поняла только сейчас. Спасибо за день. А.»

Я написал в ответ:

«Спасибо тебе. Хорошего перелета. Как сядешь – напиши. В.»

Через минуту – смайлик. Просто жёлтая улыбка.

Вероятно, такая же глупая, как на моем лице.

Глава 4. Лондонское одиночество

– Ты можешь молчать на трёх языках. Это впечатляет. И бесит. Особенно когда я знаю, что ты всё про меня понял, но ждёшь, когда я сама признаюсь.

Алессия

Самолёт оторвался от земли, и я прижалась лбом к холодному иллюминатору.

Сицилия уползала вниз – зелёная, золотая, в рыжих пятнах гор и синей кайме моря. Я смотрела, как она становится маленькой, как тает в облаках, и пыталась понять, что я чувствую.

Облегчение? Да. Определённо облегчение. Я улетала оттуда, где каждый угол дышал отцом, где прошлое лезло в глаза, где какой-то мужчина с тёмными глазами и странной привычкой смотреть слишком пристально заставил меня… заставил что?

Улыбаться? Расслабиться? Забыть на несколько часов, кто я и зачем приехала?

Я закрыла глаза и откинулась в кресле. Бизнес-класс – единственное, что я позволяла себе из денег отца. Он оплачивал мои счета все эти годы, и я ненавидела себя за то, что принимала эти деньги. Но гордость гордостью, а выживать надо. Лондон дорогой.

Стюардесса принесла шампанское. Я взяла бокал, сделала глоток. Пузырьки защипали язык.

В голове крутились картинки прошедшего дня.

Белые розы. Когда он сказал, что не знал про мои любимые цветы, я ему почти поверила. Почти. Слишком идеальное совпадение. Слишком красивый жест для человека, который, по его словам, «не милый». Может, Лео подсказал? Или Риччи? Неважно. Важно, что я стояла в холле отеля с этим букетом и чувствовала себя… глупо. Растроганной. Почти счастливой.

А потом был муниципалитет. Серые стены, казённая речь, и его рука, когда он надевал кольцо на мой палец. Пальцы у него тёплые, чуть шершавые. Рука, которая держала оружие. Рука, которая, возможно, убивала.

Я должна была помнить об этом. Но когда он поцеловал меня – легко, едва касаясь, как будто боялся спугнуть – я забыла. На секунду. На долю секунды я просто чувствовала тепло его губ и мягкость момента.

Идиотка.

Я сделала ещё глоток. Шампанское не помогало.

Потом был ресторан над морем. Он заказал для меня пасту без мяса. Он слушал про мои картины. Он смотрел на мои руки и говорил, что они красивые. Кто он вообще такой, этот Витторио Манчини? Холодный расчётливый менеджер мафиозной империи или… кто?

Я вспомнила, как он рассказывал про отца. Про то, как Энцо боялся мне всё рассказать. В его голосе была… нежность? К отцу? Ко мне?

– Прекрати, – сказала я себе шёпотом. – Прекрати искать в нём человека. Он часть того мира. Того мира, который ты поклялась уничтожить.

Да. Уничтожить.

Я сжала бокал так, что костяшки побелели.

Это была моя цель. Единственная причина, по которой я согласилась на этот дурацкий брак. Не потому, что он стоял под дождём и говорил про рабочих и их семьи. Не потому, что я испугалась войны. А потому, что этот брак давал мне доступ. Доступ к документам, к счетам, к структуре империи. К тому, что нужно, чтобы развалить её изнутри.

Я не просто хотела денег. Я хотела справедливости. За мать, которая покончила с собой, не выдержав правды о муже. За деда, которого убили. За всех, кто пострадал от бизнеса Энцо Моретти.

И Витторио – всего лишь инструмент. Пешка. Средство.

Так почему же, чёрт возьми, мне не по себе?

Самолёт летел над облаками. Я достала телефон – ещё можно было пользоваться, пока не дали команду отключить. Написала ему, что мы взлетаем.

До Лондона лететь три часа. Три часа, чтобы собрать себя по кусочкам.

***

Лондон встретил дождём.

Я люблю этот город за то, что он не притворяется. Он мокрый, серый, холодный, и ему всё равно, нравится тебе это или нет. Он просто есть. Честный.

Я взяла такси до дома. Ехать долго – от Хитроу до восточного Лондона почти час. Смотрела в окно на знакомые улицы, на красные автобусы, на людей с зонтами. Здесь я была в безопасности. Здесь я была собой. Не дочкой мафиози, не фиктивной женой, не наследницей империи зла. Просто Алессией, художницей, которая живёт одна и рисует свои странные картины.

Дом.

Мой дом – это переделанное викторианское здание бывшей фабрики на окраине Хакни. Здесь живут художники, музыканты, всякие творческие личности с нестабильным доходом и большими амбициями. В парадном пахнет кошками и марихуаной, лифт вечно сломан, а сосед сверху играет на ударных в час ночи.

Я люблю это место.

Третий этаж. Ключ повернулся в замке с привычным щелчком. Я толкнула дверь и вошла.

Тишина.

Моя квартира-студия встречает меня запахом масляной краски, скипидара и затхлости – я не была здесь почти неделю. Огромное пространство с высокими потолками, залитое серым лондонским светом из окон во всю стену. Холсты на мольбертах, холсты на полу, холсты, прислонённые к стенам. Банки с кистями, тюбики с краской, палитры с засохшими остатками. Беспорядок, который я называю творческим.

Я бросила сумку у двери, сняла пальто – то самое чёрное, в котором была на похоронах. Повесила на крючок и прохожу вглубь.

На подоконнике сидел кот.

Рыжий, тощий, с облезлым ухом и наглыми зелёными глазами. Местный бродяга, которого я подкармливаю уже полгода. Он приходит и уходит, когда хочет, не признавая никаких обязательств. Мы квиты.

– Привет, Берт, – сказала я.

Кот лениво зевнул, показывая острые клыки. Мол, где была, хозяйка? Есть принесла?

Я подошла к холодильнику. Открыла его, но там оказалось пусто, если не считать засохшего лимона и бутылки воды. Надо было заехать в магазин. Ладно, завтра.

Насыпала коту корм в миску – всегда держу запас на такие случаи. Берт спрыгнул с подоконника и деловито зачавкал, забыв о моём существовании.

Я села на пол посреди студии и обняла колени. Тишина. Только дождь стучит по стеклу и кот жуёт.

Вспомнила, как мы сидели на террасе, и он смотрел на мои руки. Как говорил про мои любимые розы – совпадение. Как поцеловал меня в муниципалитете – легко, почти невесомо. Как улыбнулся, когда я сказала, что из него выйдет неплохой фиктивный муж.

– Не думай о нём, – проговорила я вслух.

Кот поднял голову, и словно осуждающе посмотрел в мою сторону.

– Ты вообще молчи. Ты даже мышей не ловишь.

Берт вернулся к еде. Я встала и подошла к окну. Лондон внизу мокрый, серый, бесконечный. Тысячи огней, тысячи жизней. И я одна из них.

В кармане джинсов – кольцо. Я сняла его ещё в самолёте, не могла терпеть чужой металл на пальце. Достала его и ещё раз оглядела. Простой золотой ободок, ничего особенного. Внутри гравировка? Я не посмотрела.

Поднесла к свету. Да, есть. Крошечные буквы: «VM ♥ AM». Витторио Манчини любит Алессию Моретти.

Смешно. Или трогательно? Не знаю.

Я примерила кольцо обратно. Оно сидит идеально, как будто создано для меня. Как будто он знал мой размер. Риччи узнавал? Или просто повезло?

Неважно. Я оставлю его. На год. Потом сниму и выброшу. Или продам. Золото ведь с каждым годом только дорожает.

Я направилась в ванную – маленькую, тесную, с вечно ломающимся душем. Посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась. Уставшее лицо, тёмные круги под глазами, следы от слёз? Нет, я ведь не плакала. Но могла бы.

– Ты справишься, – сказала я своему отражению. – Ты сильная. Ты не она.

Мать не справилась. Мать сломалась. А я – нет. Я пойду до конца.

Я стояла перед зеркалом в своей тесной ванной, смотрела на своё отражение и пыталась узнать ту девушку, которая улетала на Сицилию всего несколько дней назад.

Тогда, в самолёте, я была полна решимости. Я летела хоронить отца, которого ненавидела, и одновременно получить ключи к его империи, чтобы разрушить её до основания. Я была холодна, расчётлива, я продумала каждый шаг. Я знала, что скажу адвокату, как буду смотреть на партнёров отца, как буду держать спину на похоронах, чтобы никто не увидел моей слабости.

А теперь я стояла здесь, в Лондоне, в своей ванной, и на пальце у меня блестело золотое кольцо с гравировкой, и я не могла перестать думать о мужчине, которого поклялась использовать как инструмент.

Я отвернулась от зеркала и включила душ.

Вода была горячей, почти обжигающей, и я стояла под ней, закрыв глаза, позволяя каплям стекать по лицу, смешиваясь с теми, что я всё-таки не позволяла себе пролить. Потому что я не плакала. Я не плакала на похоронах отца, я не плакала, когда читала его письмо в том пыльном архиве, я не плакала, когда Витторио надевал кольцо на мой палец в муниципалитете Палермо. Я сильная. Я не мать.

Мать. Мама.

Я открыла глаза и посмотрела на свои руки, мокрые, сморщенные от воды. На левой руке, на безымянном пальце, блестело кольцо. Я не сняла его перед душем. Я вообще теперь забыла, что оно там. Наверно, это дело привычки.

Мать носила обручальное кольцо до самой смерти. Я помню, как она сидела у окна в нашей лондонской квартире – той, куда отец отправил нас, когда мне было девять – и смотрела на дождь, и крутила это кольцо на пальце. Крутила и крутила, час за часом, день за днём. Она ждала его. Ждала, что он приедет, заберёт нас, станет нормальным отцом и мужем.

Он приезжал раз в год. На Рождество. Привозил подарки, говорил, как скучает, и уезжал обратно в свою Сицилию, в свою империю, в свою настоящую жизнь. А мать оставалась. И крутила кольцо. И сходила с ума от одиночества и правды, которую узнала случайно, из старых газет и телефонных звонков, которые не предназначались для её ушей.

Когда она умерла, кольцо сняли уже с мёртвой руки. Я не знаю, куда оно делось. Наверное, отец забрал. Наверное, хранил где-то в своём кабинете, среди других реликвий своей странной жизни.

Я выключила душ и закуталась в полотенце.

В запотевшем зеркале моё отражение было размытым, почти призрачным. Я провела рукой по стеклу, стирая пар, и снова увидела себя – уставшую, но живую. Живую. В отличие от матери.

– Ты не она, – сказала я вслух. Голос прозвучал глухо в маленькой ванной. – Ты не будешь ждать. Ты не будешь верить. Ты будешь действовать.

Я вышла из ванной и прошла босиком по холодному полу в свою комнату – ту часть студии, где стояла кровать, заваленная книгами по искусству и чистыми холстами.

Лондон за окном уже погрузился в ночь, но ночь здесь никогда не бывает по-настоящему тёмной – оранжевый свет уличных фонарей просачивался сквозь шторы, рисуя на полу длинные полосы. Где-то вдалеке выла сирена, кто-то кричал на улице, музыка долбила из соседней квартиры – обычный лондонский вечер.

Я легла на кровать и уставилась в потолок.

Мысли возвращались к нему снова и снова, как назойливые мухи, от которых невозможно отмахнуться.

Витторио Манчини.

Я знала о нём задолго до того, как увидела вживую. Отец иногда упоминал его в своих редких звонках – «Витторио сказал», «Витторио сделал», «Витторио считает». Для отца он был не просто подчинённым, а кем-то вроде… сына? Я всегда ревновала к этому имени, к этому невидимому сопернику, который занимал в жизни отца место, предназначенное мне.

А потом я увидела его на похоронах.

Он стоял у могилы, прямой, как скала, и принимал соболезнования от всех этих людей в чёрных костюмах с лицами, которые не выражали ничего, кроме расчёта. Он был красив – я не ожидала этого. Почему-то я представляла его старше, грубее, с руками, похожими на лопаты, и взглядом убийцы. А он оказался… нормальным. Почти. Высокий, широкоплечий, но без той бычьей тяжеловесности, которая бывает у людей его профессии. Тёмные волосы, тёмные глаза, резкие черты лица, которые смягчались, когда он смотрел на что-то или кого-то, что ему нравилось.

На меня он смотрел так, как будто я была задачей, которую нужно решить. Как будто я была ещё одним пунктом в списке дел, оставленных отцом.

И это было хорошо. Это было правильно. Так и должно было быть.

Так почему же сейчас, когда он прислал мне сообщение с вопросом, как прошел перелет, моё сердце сделало кульбит, как у глупой школьницы?

Я перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку.

– Прекрати, – приказала я себе. – Просто прекрати.

Но сердце не слушалось.

Я не знаю, сколько я так пролежала – может, минуту, может, час. В какой-то момент я почувствовала на кровати тяжёлое тепло и, повернув голову, увидела Берта. Кот устроился у меня в ногах, свернувшись рыжим клубком, и мурлыкал так громко, что вибрация передавалась через матрас.

Я протянула руку и почесала его за ухом. Он приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с выражением глубокого кошачьего презрения и снова закрыл.

– Хоть ты меня не осуждаешь, – сказала я ему. – Или осуждаешь, но тебе всё равно, главное, чтобы кормили.

Берт не ответил. Умный кот.

Я снова взяла телефон.

Сообщений больше не было. Ну конечно, не было. У него там своя жизнь, свои дела, своя война с этим Ферраро. Он не будет сидеть и ждать моих сообщений, как я.

Я отложила телефон. Но затем через пару минут взяла снова и открыла нашу переписку.

«Спасибо за обед ещё раз. Выставка через две недели. Если хочешь прилететь – дай знать, пришлю приглашение».

«Прилечу. Скажи когда».

Я смотрела на эти строчки и пыталась понять, что он имел в виду. Просто вежливость? Обязательство, как часть нашего соглашения? Или… что-то ещё?

Я вспомнила, как он смотрел на меня в ресторане. Как слушал, когда я рассказывала о своих картинах. Как сказал, что мои руки красивые.

Ни один мужчина не говорил мне такого. Вообще. В Лондоне у меня были знакомства, были короткие романы, были ночи, после которых я уходила, не оставляя номера. Но никто не смотрел на мои руки и не говорил, что они красивые.

Никто не смотрел на меня так, как будто я была чем-то ценным.

– Хватит, – сказала я вслух, резко садясь на кровати. Берт возмущённо мявкнул и перебрался в изножье, подальше от моей истерики. – Хватит романтизировать. Он часть того мира. Ты забыла?

Я встала и подошла к своему рабочему столу – огромному деревянному щиту, положенному на два старых комода, заваленному эскизами, тюбиками с краской, фотографиями и прочим хламом, без которого художник не может существовать.

В ящике стола, под слоем бумаг, лежала папка. Та самая, которую я забрала из архива на Виа деи Кантиери.

Я достала её, положила на стол и долго смотрела на пожелтевший картон. Потом развязала бечёвку.

Внутри были документы, которые я искала годами. Доказательства. Факты. Имена, даты, цифры. Всё то, что должно было помочь мне уничтожить империю отца изнутри.

Я знала, что Витторио – ключ. Как правая рука Энцо, он имел доступ ко всему: к счетам, к контрактам, к именам партнёров, к схемам отмывания денег. Через него я могла получить информацию, которая никогда не была бы доступна мне напрямую.

И я получила этот ключ. Ценой года жизни, ценой фиктивного брака, ценой кольца на пальце с дурацкой гравировкой.

Я должна была радоваться. Я должна была праздновать победу.

Вместо этого я сидела и смотрела на документы, и думала о том, как он улыбался, когда я сказала, что из него выйдет неплохой фиктивный муж.

Ночь тянулась бесконечно.

Я пыталась работать – набросала несколько эскизов к новой серии, но всё выходило каким-то нервным, рваным, не тем. Краски ложились неровно, линии сбивались. В конце концов я отшвырнула кисть и пошла на кухню заваривать чай.

Чайник закипал медленно, как будто специально. Я смотрела на своё отражение в тёмном окне – женщина в халате, с растрёпанными волосами, с золотым кольцом на пальце. Жена. Чья-то жена.

Чайник щёлкнул, выключился. Я залила кипятком мятные листья и села за маленький столик у окна, глядя на ночной Лондон.

Где-то там, за тысячи километров, на острове, который я ненавидела и который начинала, кажется, понимать, сидел сейчас Витторио. Может быть, тоже пил что-то. Может быть, тоже смотрел в окно. Может быть, тоже думал обо мне.

А может быть, ему было всё равно. Может быть, для него я была просто пешкой в игре, начатой его мёртвым боссом. Может быть, все эти взгляды и слова были просто частью плана, чтобы завоевать моё доверие и получить контроль над наследством.

Я не знала. Я не могла знать.

И это незнание сводило с ума.

Телефон пиликнул в тишине так громко, что я подпрыгнула.

Я схватила его, едва не уронив чашку.

Сообщение от него: «Не спится. Думаю, ты тоже не спишь. Как там Лондон?»

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, несмотря на все мои попытки оставаться холодной.

Пальцы сами застучали по экрану:

«Лондон мокрый, тёмный и шумный. Как всегда. А Сицилия?»

Ответ пришёл быстро:

«Сицилия спит в отличие от меня. Слишком много мыслей».

«О чём?»

Пауза. Я смотрела на три точки, которые прыгали, прыгали, прыгали… и замерли.

Потом новое сообщение:

«О тебе. О том, что будет дальше. О том, правильно ли мы сделали».

Я закусила губу. Писать правду? Играть дальше?

Выбрала правду. Частичную.

«Я тоже думаю об этом. Всё произошло как-то слишком быстро ».

«Ты жалеешь?»

Вопрос, от которого перехватило дыхание.

Жалею ли я? О том, что согласилась на этот брак? О том, что теперь ношу его кольцо? О том, что сижу здесь, в Лондоне, и пишу ему в три часа ночи, вместо того чтобы спать?

«Не знаю, – ответила я честно. – Время покажет».

«Время покажет, – согласился он. – Спокойной ночи, Алессия».

«Спокойной ночи, Витторио».

Я отложила телефон и допила остывший чай.

За окном начинало светать. Лондонский рассвет – серый, неохотный, ползущий по крышам, как усталый кот.

Я легла в кровать и, наконец, провалилась в сон без сновидений.

***

Разбудил меня стук в дверь.

Громкий, настойчивый, совсем не дружелюбный.

Я села в кровати, пытаясь сообразить, где я и который час. Часы показывали полдень. Я проспала почти девять часов – рекорд за последние недели.

Стук повторился.

– Иду! – крикнула я хриплым спросонья голосом.

Накинула халат, на ходу приглаживая волосы, и пошла открывать.

На пороге стояла Сара.

Сара – моя подруга, тоже художница, с которой мы познакомились года три назад на каком-то вернисаже. Она высокая, тощая, с короткими розовыми волосами и пирсингом в носу, вечно одетая во всё чёрное и вечно с сигаретой, даже когда не курит.

– Ты жива? – спросила она вместо приветствия, входя без приглашения. – Я тебе сто раз писала, звонила – ноль реакции. Думала, тебя убили на этой вашей мафиозной Сицилии.

– Не убили, – я закрыла дверь и пошла на кухню ставить чайник. – Как видишь.

Сара прошла за мной, оглядывая студию профессиональным взглядом.

– Новые работы есть? – спросила она, разглядывая холсты.

– Нет. Не было времени.

– А чем ты тогда занималась? – она обернулась и вдруг замерла. – Это что у тебя на пальце?

Я машинально спрятала руку за спину. Поздно.

Сара подошла блище, схватила мою руку и поднесла к свету.

– Золото, – констатировала она. – Обручальное. Ты вышла замуж?

– Не совсем.

– Ага. «Не совсем» замуж не выходят. – Она прищурилась. – Рассказывай.

Я вздохнула. От Сары невозможно было ничего скрыть – она видела людей насквозь, как рентген.

– Давай сначала чай, – предложила я. – Это долгая история.

За чаем я рассказала ей почти всё. О завещании отца, о браке, о Витторио. Почти всё – кроме своей истинной цели. Про то, что планирую разрушить империю, я не сказала никому. Это было слишком опасно.

Сара слушала, не перебивая, только хмыкала и курила в форточку.

– Значит, ты теперь жена мафиози, – подвела она итог, когда я закончила. – Круто.

– Он не мафиози. Он просто… управляющий.

– Ага. Управляющий преступной империей. Какая разница?

Я промолчала, потому что разницы действительно не было.

– И как он? – спросила Сара, затягиваясь. – Красивый? Сексуальный? В постели хорош?

– Сара!

– Что? Я просто спрашиваю.

– Мы не… у нас не было… – я запнулась. – Это фиктивный брак. Мы даже не спали вместе.

Сара посмотрела на меня с выражением глубокого скептицизма.

– Алессия, дорогая. Ты краснеешь, когда говоришь о нём. Ты носишь его кольцо. Ты проснулась в полдень после бессонной ночи, потому что, подозреваю, переписывалась с ним до утра. Какая, к чёрту, фиктивность?

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что она была права.

После ухода Сары я долго сидела на кухне и смотрела в одну точку.

Она была права. Я вляпалась. Я, которая поклялась никогда не повторять ошибок матери, вляпалась в мужчину из того самого мира, который разрушил её жизнь.

Но мать любила отца слепо, безоглядно, не видя его недостатков. А я видела. Я знала, кто он, чем занимается, на каких деньгах построена его жизнь. Я знала и всё равно…

Что «всё равно»? Чувствовала? Тянулась? Ждала его сообщений?

Я встала и подошла к мольберту, на котором стоял новый холст – тот самый, с которым я мучилась ночью.

При свете дня он выглядел иначе. Лучше наверно. В нём была энергия, была страсть, была та самая нервная линия, которую я так люблю в работах других и так редко нахожу в своих.

Я всмотрелась в абстрактные формы и вдруг поняла: это он. Не портрет, не фигура – настроение. Его настроение. Тёмное, глубокое, опасное, но с проблесками света, которые пробивались сквозь краску, как лучи солнца сквозь тучи.

– Чёрт, – выдохнула я.

Я написала его. Не специально, не осознанно – просто выплеснула на холст всё, что накопилось внутри, и получился он.

Я стояла перед этим холстом и чувствовала, как рушатся все мои планы, все мои защиты, все мои стены.

Потому что если я уже пишу его – значит, он уже внутри.

До выставки оставалось меньше двух недель.

Дни, чтобы закончить последние работы, согласовать развеску, написать аннотации, встретиться с потенциальными покупателями, дать интервью маленькому художественному журналу, который хотел сделать обо мне статью.

Две недели, чтобы не сойти с ума от мыслей о нём.

Мы переписывались каждый день. Утром он писал «доброе утро», вечером я писала «спокойной ночи». Между этими сообщениями был поток всего – фотографии моих новых работ, его жалобы на Греко, который всё паниковал из-за Ферраро, мои рассказы о Берте, который сегодня опять принёс дохлую мышь, его смешные истории о Лео, который ворчал, что якоря стали делать не те.

Я узнала, что он любит кофе без сахара, ненавидит оперу, хотя вырос на ней, и каждое воскресенье ездит на рынок покупать свежую рыбу. Что у него нет семьи – ни братьев, ни сестёр, только мать, которая умерла, когда он был подростком. Что он не был женат ни разу, и вообще у него были только короткие романы, ни одного серьёзного.

– Слишком много работы, – объяснил он в одном из сообщений. – Слишком мало времени на жизнь.

– А сейчас? – спросила я. – Сейчас есть время?

– Сейчас есть ты. Это важнее.

Я смотрела на это сообщение и не знала, что ответить.

Он говорил такие вещи легко, как будто это было само собой разумеющееся. Как будто я уже была частью его жизни, частью его планов, частью его будущего.

А я? Я всё ещё планировала его уничтожить. Хоть уже и думала, как сделать это помягче.

***

За три дня до выставки он написал: «Я купил билеты. Буду в Лондоне послезавтра. Надеюсь, ты встретишь меня в аэропорту».

Я чуть не выронила телефон. Он приедет. Он правда приедет. Внутри завязался неприятный узел, как и было всякий раз, когда прилетал отец. Будто что-то темное и страшное должно появиться в моём светлом мире.

Я заметалась по студии, не зная, за что хвататься. Убраться? Приготовить что-то? Купить продукты? Переодеться?

Потом остановилась и заставила себя дышать.

– Это просто деловой визит, – сказала я вслух. – Он приедет, посмотрит выставку и уедет. Всё, Алессия.

Но Берт, который сидел на подоконнике и наблюдал за моей истерикой, смотрел на меня скептически. Он явно не верил ни одному моему слову.

Боже, да и я не верила тоже.

День перед его приездом я провела в галерее, помогая Маркусу с последними приготовлениями. Мы развесили все работы, настроили свет, проверили, как выглядит каждое полотно с разных точек.

– Будет хорошо, – сказал Маркус, оглядывая зал. – Очень хорошо. Я пригласил пару серьёзных коллекционеров, одного критика из «Art Review», ну и тусовку, конечно.

– Спасибо, Маркус.

– Не за что. Это моя работа. – Он закурил прямо в зале, хотя это было запрещено. – Мы как-нибудь отпразднуем после?

Маркус был хорошим парнем. Он всегда помогал мне с написанием картин, развлекал, если я валялась дома с температурой. Но на роль куда более важную, чем «просто друг» он не тянул.

– Навряд ли. Сразу после мне нужно будет встретиться с человеком отца.

Парень слегка расстроенно кивнул, но тут же ослепил меня своей улыбкой.

– Конечно, тогда в другой раз.

В ночь перед приездом Вито я не спала совсем.

Лежала в кровати, смотрела в потолок и представляла, как встречу его в аэропорту. Что надену? Что скажу? Как буду смотреть?

Я вспоминала наш последний день на Сицилии. Ресторан над морем, его взгляд, его слова. Как он смотрел на мои руки. Как поцеловал меня в муниципалитете – легко, почти невесомо, но я до сих пор помнила тепло его губ.

– Прекрати, – приказывала я себе в сотый раз. – Прекрати.

Но не могла.

Потому что правда была проста и ужасна: я ждала его. Я хотела его увидеть. Я скучала.

И это значило, что все мои планы, вся моя решимость, вся моя ненависть к миру отца – всё это трещало по швам.

Потому что Витторио Манчини, этот человек с тёмными глазами и опасным прошлым, стал для меня не просто инструментом. Он стал чем-то большим.

И я не знала, что с этим делать.

Глава 5. В моей голове только ты

– Ты моя жена. Фиктивная или настоящая – какая разница? Ты под моей крышей, ты под моей защитой. А защищать я умею.

Витторио

Самолёт начал снижаться над Лондоном, и я прильнул к иллюминатору, как ребёнок, который впервые видит облака.

Внизу простирался бесконечный серый город – огромный, распластанный по холмистой равнине, прорезанный извилистой лентой Темзы, утыканный тысячами огней, которые уже зажглись в предвечерних сумерках. Лондон. Город, который я никогда не любил и в котором никогда не был по-настоящему. Деловые встречи, переговоры, быстрые перелёты туда-обратно – вот и всё моё знакомство с этой столицей туманов.

Но сейчас всё было иначе.

Сейчас я летел к ней.

Я откинулся в кресле и попытался унять странное волнение, которое грызло меня изнутри всю дорогу от Палермо до Лондона. Частный самолёт – подарок Энцо самому себе на шестидесятилетие, теперь формально принадлежащий Алессии, но пока находящийся в моём распоряжении – летел плавно, почти неслышно. Стюардесса, молодая англичанка с безупречной улыбкой, уже в третий раз предлагала шампанское, и я в третий раз отказывался.

Не хотелось пить. Хотелось просто смотреть в иллюминатор и думать.

О ней.

Последние две недели мы переписывались каждый день. Сначала короткие сообщения, потом длинные, потом – ночные разговоры, когда я сидел в своём кабинете с виски, а она – в своей лондонской студии с мятным чаем, и мы говорили обо всём на свете.

Она рассказывала о своих картинах, о выставке, о Берте – коте, который оказался наглым рыжим бандитом, судя по её описаниям. Я рассказывал о делах, о Ферраро, который не унимался, о Лео, который ворчал, что я стал рассеянным и постоянно смотрю в телефон.

– Влюбился, что ли? – спросил он как-то, и я так резко поперхнулся кофе, что он понимающе хмыкнул и больше не возвращался к этой теме.

Самолёт вздрогнул, выпуская шасси. Лондон приближался, становясь всё более отчётливым – крыши домов, огни аэропорта, взлётно-посадочные полосы, похожие на серые ленты. Я застегнул ремень и приготовился к посадке.

Хитроу встретил меня привычной суетой.

Я прошёл частный терминал – никаких очередей, никакого паспортного контроля для тех, у кого есть деньги и связи. Мой помощник всё организовал заранее. Через десять минут после посадки я уже стоял у выхода, где меня ждала машина.

Чёрный Bentley Mulsanne – я заказал его через знакомую компанию, которая специализировалась на аренде автомобилей для таких, как я. Людей, которым нужна не просто машина, а статус. Дорогой, респектабельный, с кожаным салоном и двигателем, который урчит, как сытый лев.

Ключи мне передал молодой человек в униформе, поклонился и исчез. Я сел за руль, отрегулировал сиденье, вдохнул запах новой кожи и дорогого пластика. Хорошая машина. Не моя, но хорошая.

Я посмотрел на часы. Половина шестого вечера. Мы договаривались встретиться у входа в аэропорт в шесть. Она сказала, что приедет на метро – потому что в Лондоне так быстрее, чем на машине в час пик.

Я усмехнулся. На метро. Моя жена ездит на метро.

Я завёл двигатель и выехал с парковки.

Лондонский трафик оказался именно таким, как о нём говорят – плотным, медленным, но каким-то удивительно организованным. Я лавировал в потоке, привыкая к левостороннему движению, и думал о том, что увижу её через несколько минут.

Как она выглядит сегодня? Что на ней надето? Как пахнут её волосы?

Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и одёрнул. Слишком счастливый вид для человека, который прилетел по делам. Но дела подождут. Сегодня – только она.

Я подъехал к терминалу ровно в шесть.

Припарковался у входа, вышел из машины и прислонился к капоту, оглядывая толпу. Люди выходили из стеклянных дверей непрерывным потоком – с чемоданами, с рюкзаками, с детьми, с усталыми лицами после перелётов. Я вглядывался в каждую женщину, и сердце билось быстрее с каждой секундой.

Где же ты?

И тогда я увидел её.

Она вышла из стеклянных дверей метрополитена, и время словно остановилось.

На ней было длинное пальто цвета верблюжьей шерсти – мягкое, струящееся, распахнутое, под ним простой серый свитер крупной вязки и узкие чёрные джинсы, заправленные в высокие замшевые сапоги на плоском ходу. Волосы распущены – тёмные, блестящие, они падали на плечи мягкими волнами и чуть шевелились на ветру. И глаза – огромные, тёмные, которые смотрели прямо на меня и в которых загорелся тёплый свет, когда она меня увидела. По крайней мере, я хотел так думать.

В руках она держала небольшой бумажный пакет – крафтовый, с логотипом, которого я не разобрал, и прижимала его к груди, как сокровище.

Она улыбнулась – той самой редкой улыбкой, которую я так полюбил за эти две недели, и направилась ко мне.

Я шагнул навстречу.

– Витторио! – сказала она, останавливаясь в полуметре. – Ты прилетел.

– Я же обещал.

Мы смотрели друг на друга, и я чувствовал, как внутри разливается тепло. Хотелось обнять её, прижать к себе, вдохнуть запах волос. Но я сдержался. Пока.

– Красивая машина, – заметила она, кивнув на Bentley. – Прямо как в кино про мафию.

– В кино про мафию обычно на чёрных мерседесах ездят, – усмехнулся я. – А это просто… комфорт.

– Ага. Конечно. – Она закатила глаза, но улыбалась. – Слушай, я тут как дурочка уже вызвала такси. Не думала, что у тебя и тут свой автопарк.

Я рассмеялся.

– Отменить можешь?

– Уже отменила. Пока шла к тебе, написала в приложении. Штраф, конечно, взяли, но это мелочи.

– Я компенсирую.

– Не надо. Это я виновата, не рассчитала. – Она подняла пакет. – Вот, держи. Это тебе.

Я взял пакет, заглянул внутрь. Там лежали булочки – мягкие, румяные, политые белой глазурью, с орехами сверху. Пахло корицей и сдобой так, что у меня потекли слюнки.

– Что это?

– Синабоны. – Она улыбнулась. – Ты говорил, что любишь сладкое. А в Лондоне лучшие синабоны именно в этой кофейне. Я специально заехала по дороге, пока ты летел.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то переворачивается.

Она купила мне булочки. Она помнила, что я люблю сладкое. Она специально заехала, чтобы встретить меня с гостинцем.

– Спасибо, – сказал я, и голос мой прозвучал хрипло. – Это очень… очень мило.

– Я знаю, ты не любишь слово «мило», – усмехнулась она. – Но пожалуйста. Просто прими.

Я убрал пакет в машину, на заднее сиденье, чтобы не помять. Потом открыл переднюю пассажирскую дверь.

– Прошу, синьора Манчини.

Она засмеялась – легко, свободно, запрокинув голову.

– Звучит странно.

– Привыкай.

Она села в машину, и я закрыл дверь. Обошёл капот, сел за руль.

В салоне запахло её духами – теми самыми, цитрусовыми с ноткой ванили. Я глубоко вдохнул, стараясь, чтобы она не заметила.

– Куда едем? – спросил я, выруливая с парковки.

– Ко мне, конечно. Я приготовила ужин. Ну, как приготовила… заказала из ресторана, но разогрею сама. Будем считать, что это я.

– Звучит идеально.

– А завтра – открытие выставки. Ты не передумал?

– Нет. Я приехал именно за этим.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

– Ты всё-таки серьезно?

– Правда.

– Не могу поверить, сам Виттерио Манчини прилетел ко мне ради искусства.

Она отвернулась к окну, но я заметил, как дрогнули уголки её губ.

Мы ехали по Лондону, и я впитывал каждую деталь.

Город вечером был прекрасен – старинные здания, подсвеченные огнями, красные автобусы, чёрные кэбы, люди с зонтами, несмотря на то, что дождя не было. Алессия комментировала всё, что мы проезжали – вот здесь лучшая пицца, но ты же с Сицилии, тебе не понравится, вот тут модная галерея, вот здесь живёт мой приятель-скульптор, у него вечно вечеринки, вот тут я покупаю сыр…

Я слушал и улыбался. Мне нравился её голос, нравилось, как она оживлялась, рассказывая о своём городе. Лондон был её домом, и она любила его – это чувствовалось в каждом слове.

– А вот здесь, – она указала на высокое здание из красного кирпича с огромными окнами, – здесь я живу.

Я припарковался у входа.

Район оказался неожиданно живым – кафе, бары, магазинчики, везде люди. Совсем не похоже на мою виллу на скале.

– Хорошее место, – сказал я.

– Лучшее. – Она вышла из машины и достала ключи. – Поможешь с вещами?

– Конечно.

Я взял свою небольшую сумку – я путешествовал налегке – и пакет с синабонами, и пошёл за ней.

Лифта не было – только старая каменная лестница, пахнущая краской и сыростью. Третий этаж. Она открыла дверь, и я вошёл внутрь.

Я замер на пороге.

Это было невероятное пространство.

Огромная комната с высоченными потолками и окнами во всю стену, за которыми открывался вид на вечерний Лондон. Повсюду – картины. На мольбертах, на стенах, прислонённые к стенам. Абстракции, полные цвета и эмоций. Пахло масляной краской, скипидаром и её духами. В углу стояла широкая кровать, заваленная подушками и книгами. Рядом – большой деревянный стол, заваленный тюбиками и кистями. Кухонный уголок – маленький, но уютный.

И везде – кошачья миска, кошачья лежанка, кошачьи игрушки.

На подоконнике, свернувшись клубком, лежал огромный рыжий кот. Он приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с выражением глубочайшего презрения и снова закрыл.

– Это Берт, – представила Алессия. – Он главный здесь.

– Вижу.

Я поставил сумку и прошёл вглубь студии, рассматривая картины. Они были прекрасны. Я ничего не понимал в абстрактном искусстве, но эти полотна задевали что-то внутри – глубину, слои, фактуру. Каждая работа дышала эмоцией.

– Это всё твоё?

– Да. Ну, не всё. Некоторые уже проданы, ждут отправки. А это – для выставки.

Она подошла к одному холсту – большому, почти в человеческий рост, на котором переплетались тёмные и светлые тона, создавая ощущение глубины и движения.

– Это моё любимое, – сказала она тихо. – Называется «Возвращение».

Я смотрел на картину и чувствовал что-то знакомое. Море? Скалы? Сицилия?

– Это… это там? – спросил я.

– Да. Это остров. Каким я его запомнила. И каким начала понимать только сейчас.

Она повернулась ко мне. Мы стояли близко – слишком близко. Я чувствовал тепло её тела, видел каждую ресницу.

– Витторио, – сказала она шёпотом.

– Что?

– Я рада, что ты приехал.

Я не выдержал.

Я протянул руку и коснулся её лица – осторожно, боясь спугнуть. Щека была мягкой, тёплой. Она не отстранилась, наоборот – чуть прикрыла глаза и повернула голову, прижимаясь к моей ладони.

– Алессия… – начал я.

– Не говори ничего, – перебила она. – Просто… просто будь здесь.

Я убрал руку. Не время. Не место. Она сама должна сделать шаг, если захочет.

– Хорошо, – сказал я. – Я здесь.

Она улыбнулась и отступила.

– Пойдём на кухню. Я разогрею ужин, и ты расскажешь мне, как там Сицилия. И про Ферраро. И про всё.

– Идём.

Мы пошли на кухню, и я вдруг понял, что именно этого мне не хватало все эти годы. Не роскоши, не власти, не денег. А вот этого – простого вечера с женщиной, которая готовит ужин, и кота на подоконнике, и вида на город в окне.

Обычной человеческой жизни.

Энцо знал. Чёрт бы его побрал, он знал.

Кухня у Алессии оказалась крошечной – просто узкое пространство вдоль стены, где помещались двухконфорочная плита, маленький холодильник, раковина и пара навесных шкафчиков. Но всё было организовано с какой-то уютной хаотичностью – баночки со специями, связки чеснока, бутылки оливкового масла разной степени наполненности, чашки с отбитыми краями, которые жалко выбросить.

Я сел за маленький деревянный стол, покрытый выцветшей клеёнкой в цветочек, и наблюдал, как она хлопочет у плиты.

Алессия двигалась легко, грациозно, как будто танцевала. Она достала из холодильника контейнеры с едой, переложила содержимое в сковородки и кастрюльки, включила огонь. Пахло томатами, базиликом, чесноком – Сицилией.

– Ты заказала итальянское? – спросил я.

– А что ещё заказывать для сицилийца? – усмехнулась она, не оборачиваясь. – Паста по-сицилийски, рыба, запечённая с лимоном, и тирамису на десерт. Всё из ресторана неподалёку. Хозяин – неаполитанец, так что, надеюсь, тебя не оскорбит.

– Неаполь и Сицилия – вечные соперники, но в еде они едины, – улыбнулся я. – Спасибо.

Она обернулась, и на мгновение наши взгляды встретились. В её глазах было что-то тёплое, почти нежное. Она отвела взгляд первой.

– Ты говорил, что любишь пасту, – сказала она, помешивая соус. – Я запомнила.

Я промолчал. Потому что если бы открыл рот, сказал бы что-то слишком откровенное. Что я люблю не просто пасту. Что теперь я люблю, когда она готовит для меня. Что я вообще много чего в ней люблю, хотя мы знакомы всего ничего.

Вместо этого я оглядел кухню и заметил на подоконнике несколько фотографий в рамках. Старые, выцветшие. Я встал и подошёл ближе.

На одной была молодая женщина, очень похожая на Алессию – те же тёмные волосы, те же огромные глаза, только взгляд мягче, печальнее. Она сидела на скамейке, держа на руках маленькую девочку. Девочка смеялась, тянула руки к камере.

– Это твоя мать? – спросил я тихо.

Алессия замерла у плиты. Потом подошла ко мне, встала рядом. Я чувствовал её тепло, слышал дыхание.

– Да. Это мы за год до… до того, как всё случилось. Мне здесь восемь

– Ты похожа на неё.

– Все говорят. – Она взяла фотографию в руки, провела пальцем по стеклу. – Она была красивая. И несчастная.

– Ты расскажешь мне о ней?

Алессия посмотрела на меня долгим взглядом.

– Зачем тебе?

– Затем, что она часть тебя. А я хочу знать тебя. Настоящую.

Она отвернулась, поставила фотографию на место.

– Не сегодня, Витторио. Сегодня – хороший день. Не хочу портить его прошлым.

Я кивнул. Не стал настаивать.

Мы вернулись к плите. Она доваривала пасту, я накрывал на стол – достал тарелки, приборы, бокалы. Нашёл в холодильнике бутылку белого вина, открыл и разлил по бокалам.

– За встречу, – сказал я, поднимая свой.

– За встречу, – отозвалась она.

Мы чокнулись. Вино было лёгким, чуть терпким, с фруктовым послевкусием.

– Хорошее, – сказал я.

– Я старалась.

Мы сели за стол. Паста оказалась идеальной – al dente, с насыщенным томатным соусом, кусочками рыбы и каперсами. Я ел и чувствовал, как напряжение последних недель отпускает. Здесь, в этой крошечной кухне, с этой женщиной напротив, я мог быть просто собой. Не правой рукой босса, не наследником империи, не мишенью для Ферраро. Просто Витторио.

– Как там Сицилия? – спросила она, наматывая пасту на вилку. – Ферраро не успокаивается?

– Не успокаивается, – признался я. – Его люди всё чаще появляются в порту. Мы пока держим оборону, но долго так продолжаться не может. Нужно что-то решать.

– И что ты решишь?

– Не знаю. – Я отпил вина. – Энцо всегда говорил: «Не начинай войну, если не готов её закончить». Я не готов. Пока.

– А когда будешь готов?

– Когда пойму, что защищать есть что.

Она посмотрела на меня внимательно.

– Ты защищаешь не просто бизнес, да? Ты защищаешь людей. Рабочих, их семьи.

– Да. И себя. – Я усмехнулся. – Я не альтруист, Алессия. Я просто не хочу, чтобы всё, что мы строили, досталось такому, как Ферраро. Он хуже. Он действительно зло.

– А ты? Ты не зло?

Вопрос повис в воздухе. Я смотрел в её глаза и видел в них не обвинение, а искреннее любопытство.

– Не знаю, – ответил я честно. – Я делал вещи, которыми не горжусь. Но я никогда не убивал без причины. Никогда не трогал женщин и детей. Никогда не предавал тех, кто мне доверял.

– Этого достаточно, чтобы быть хорошим?

– А кто сказал, что я хочу быть хорошим? – я улыбнулся. – Я просто хочу быть тем, кто смотрит на себя в зеркало и не отворачивается.

Она молчала долго. Потом кивнула, как будто приняла какое-то решение.

– Я понимаю, – сказала она тихо. – Я тоже хочу смотреть на себя в зеркало.

После ужина мы пили кофе и ели синабоны, которые она купила. Булочки оказались невероятно вкусными – мягкими, сладкими, с хрустящими орешками. Я съел две, потом третью, и она смеялась, глядя на меня.

– Ты как голодный ребёнок, – сказала она.

– Я невероятно люблю сладкое. И давно не ел домашнего.

– Это не домашнее.

– Но куплено с душой. Это главное.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что у меня перехватило дыхание.

Мы переместились в гостиную – вернее, в ту часть студии, где стоял диван и два кресла, заваленные книгами и каталогами выставок. Алессия собрала всё в одну кучу, освободив нам место. Я сел на диван, она устроилась в кресле напротив.

Берт, кот, всё это время наблюдавший за нами с подоконника с выражением королевского неодобрения, наконец соизволил спрыгнуть и подойти ко мне. Он обнюхал мои ботинки, потом штанину, потом прыгнул на диван и уселся рядом, свернувшись клубком.

– Ого, – удивилась Алессия. – Он к незнакомцам обычно не подходит.

– Значит, я свой.

– Значит, он чувствует, что ты… – она запнулась.

– Что я?

– Не знаю. Что ты хороший наверно.

Я погладил кота. Берт заурчал, как трактор.

– Коты не ошибаются, – сказал я. – Так говорят.

– Так говорят. – Подтвердила она мои слова.

Мы замолчали. В студии было тихо – только урчание кота да далёкий шум города за окном. Вечерний Лондон светился тысячами огней, и этот свет просачивался сквозь огромные окна, рисуя на полу длинные тени.

– Расскажи мне о своей выставке, – попросил я. – Завтра я её увижу, но хочу услышать от тебя.

Она оживилась. Глаза загорелись, жесты стали более энергичными. Она рассказывала о концепции, о том, как выбирала работы, как мучилась с названиями, как боялась, что никто не поймёт. Я слушал и смотрел на неё. На то, как она откидывает волосы с лица, как жестикулирует, как хмурится, когда ищет нужное слово.

– …и я надеюсь, что хотя бы пара работ продастся, – закончила она. – Тогда смогу спокойно работать дальше, не думая о деньгах.

– Продадутся, – сказал я. – Я куплю.

– Что? – она удивилась. – Витторио, не надо. Это дорого.

– Я серьёзно. Выберу ту, которая больше всего понравится, и куплю. Повешу на вилле. Чтобы ты была там даже когда тебя нет.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

– Ты правда хочешь, чтобы моя картина висела в доме моего отца?

– Это теперь твой дом. И мой. На год, разумеется. Почему бы не украсить его твоим искусством?

– Это странно.

– Вся наша жизнь странная. Помнишь?

Она усмехнулась.

– Помню.

Разговор постепенно перешёл на более личные темы. Она расспрашивала о моём детстве, о том, как я попал к Энцо, о моей матери.

Я рассказывал неохотно – не потому, что не доверял, а потому что эти воспоминания были слишком болезненными. Но с ней почему-то хотелось быть откровенным.

– Мой отец был алкоголиком, – сказал я. – Он проиграл всё, что можно. Мать работала на трёх работах, чтобы меня прокормить. А потом умерла – сердце не выдержало. Мне было пятнадцать.

– Как ты выжил?

– На улице. Воровал, дрался, делал всё, чтобы не сдохнуть с голоду. А потом встретил Энцо. Он увидел во мне что-то. Не знаю что именно, но он дал мне шанс.

– И ты стал тем, кем стал.

– Да. И я благодарен ему. Несмотря ни на что.

Она молчала, глядя на меня. В её глазах было что-то понимание. Как будто она тоже знала, что такое терять и выживать.

– Мы похожи, – сказала она тихо. – Ты потерял мать. Я потеряла мать. Ты выживал на улице. Я выживала в Лондоне, вдали от всего, что знала. Мы оба научились никому не доверять.

– И оба оказались в ловушке, расставленной Энцо.

– Да. – Она улыбнулась. – Он знал, что делал.

– Он всегда знал.

В какой-то момент я заметил, что она устала. Глаза слипались, движения стали замедленными.

– Ты хочешь спать, – сказал я. – Мне, наверное, пора в отель.

– В отель? – она удивилась. – Зачем? У меня есть диван. Раскладывается. Очень удобный, между прочим.

– Алессия, я не могу…

– Можешь. Это Лондон, а не Сицилия. Здесь никто не узнает, что муж и жена спят в разных комнатах. А если узнают – нам всё равно.

Я колебался. С одной стороны, оставаться у неё было рискованно – для моего самоконтроля. С другой стороны, уезжать в отель посреди ночи, когда она предлагала остаться, было глупо.

– Хорошо, – сдался я. – Останусь.

Она встала, достала из шкафа постельное бельё, подушку, одеяло. Мы вместе разложили диван – он действительно оказался удобным, широким, с хорошим матрасом.

– Ванная там, – указала она. – Полотенца на полке. Зубная щётка новая в ящичке – я купила, на всякий случай.

– Ты предусмотрительная.

– Я просто… – она запнулась. – Я просто хотела, чтобы тебе было комфортно.

Мы стояли близко. Очень близко. Я смотрел в её глаза и видел в них отражение своих собственных чувств – смятение, надежду, страх.

– Спокойной ночи, Витторио, – прошептала она.

– Спокойной ночи, Алессия.

Она ушла в свою кровать, зарывшись в ворох подушек. Я лёг на диван. Берт, предатель, перебрался ко мне и устроился в ногах.

Я лежал и смотрел в потолок. Слушал её дыхание. Слушал урчание кота. Слушал далёкий шум Лондона.

И думал о том, что Энцо был прав. Мы действительно одиноки. Мы действительно заслуживаем шанса. Мы действительно нужны друг другу.

Вопрос был только в том, хватит ли нам смелости признать это.

***

Утром я проснулся от запаха кофе.

Я открыл глаза и увидел Алессию, стоящую у плиты. На ней была огромная мужская рубашка – моя? Нет, слишком старая, выцветшая. Наверное, чья-то из прошлой жизни. Волосы собраны в небрежный пучок, босые ноги, на щеке – след от подушки.

Она обернулась, увидела, что я смотрю, и улыбнулась.

– Доброе утро, засоня. Кофе будет через минуту.

– Доброе утро.

Я сел на диване. Берт недовольно мявкнул – я его потревожил – и перебрался на спинку.

– Как спалось? – спросила она, ставя передо мной чашку.

– Хорошо. Удивительно хорошо.

– Диван удобный?

– Диван удобный. Но дело не в диване.

Она покраснела чуть-чуть и отвернулась к плите.

– Я приготовлю завтрак. Яичница, тосты, авокадо. Ты как?

– Звучит идеально.

Я пил кофе и смотрел, как она хлопочет. И думал о том, что именно так должна выглядеть настоящая жизнь. Не переговоры, не разборки, не вечное напряжение. А вот это утро, этот кофе и эта женщина.

– О чём задумался? – спросила она, ставя передо мной тарелку.

– Да так. Красивый город.

Мы сидели и завтракали, и за окном вставал серый лондонский день, и кот урчал на спинке дивана, и всё было правильно.

***

Открытие выставки было назначено на семь вечера.

Днём мы гуляли по Лондону. Алессия показывала мне свои любимые места – маленькие парки, книжные магазины, кафе, где делают лучший чай в городе. Мы болтали обо всём и ни о чём, держались за руки, и это было так естественно, как будто мы делали это всю жизнь.

К вечеру она начала нервничать.

– Вдруг никому не понравится? – спрашивала она, перебирая вещи в шкафу. – Вдруг я зря всё это затеяла?

Я подошёл и положил руки ей на плечи.

– Послушай меня, – сказал я. – Ты талантлива. Твои картины – это часть тебя. Они прекрасны. И люди это увидят.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю, потому что тоже я вижу.

Она посмотрела на меня. В глазах стояли слёзы – не грусти, а благодарности.

– Спасибо, Витторио.

– Не за что.

Она выбрала платье – длинное, тёмно-синее, с открытыми плечами. Когда она вышла из ванной, я забыл, как дышать.

– Ты… – начал я.

– Знаю. – Она улыбнулась. – Ты уже говорил. Но спасибо.

Я надел тёмно-серый костюм – тот самый, в котором был на свадьбе. Она посмотрела, кивнула одобрительно.

– Хорошо выглядишь, муж.

– Ты лучше, жена.

Мы вышли в лондонский вечер, и я поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

Но он только начинался.

Глава 6. Обратно в клетку

– Я умею ждать, Алессия. Ждал Энцо десять лет. Подожду и тебя. Даже если ты сама не знаешь, чего хочешь.

. Витторио

Галерея «White Box» находилась в районе Шордич – бывшее промышленное здание, переделанное в выставочное пространство с белыми стенами, бетонным полом и огромными окнами, выходящими на оживлённую улицу. Мы подъехали ровно в семь, когда лондонский вечер уже окончательно вступил в свои права, зажглись фонари, и народ потянулся к входу – модно одетые люди, женщины на высоких каблуках, мужчины в стильных очках, все с бокалами в руках и с выражением профессионального интереса на лицах.

Алессия вышла из машины первой, и я заметил, как она глубоко вздохнула, собираясь с силами. Плечи расправились, спина выпрямилась, на лице появилась та самая маска спокойной уверенности, которую я уже видел на Сицилии – когда она сидела на чтении завещания, когда стояла под дождём, когда говорила мне свои условия.

– Готова? – спросил я, подходя ближе.

– Нет, – честно ответила она. – Но придётся.

– Я рядом.

Она посмотрела на меня коротко, и в этом взгляде мелькнуло что-то – благодарность? тепло? – но тут же исчезло. Она кивнула и шагнула в дверь, которую уже открывал перед нами молодой человек в чёрном.

Я вошёл следом.

Внутри галерея оказалась больше, чем я ожидал. Просторный зал с высоким потолком, разделённый на несколько зон с помощью передвижных перегородок. Повсюду висели картины Алессии – я узнавал их по тем работам, что видел в студии, и по новым, которые были развешаны на стенах. Свет был выставлен идеально – мягкие лучи падали на холсты, подчёркивая текстуру краски, игру цветов, глубину абстрактных форм.

Народу уже собралось порядочно – человек пятьдесят, наверное, и всё прибывали. Звон бокалов, гул голосов, смех, восклицания. Кто-то уже стоял у картин, внимательно изучая, кто-то просто общался, держа в руках фужеры с шампанским.

Алессию сразу окружили.

– Алессия, дорогая! – высокая женщина в ярко-красном платье бросилась к ней с объятиями. – Это гениально! Просто гениально!

– Спасибо, Марго, – Алессия улыбнулась, но я заметил, как напряглись её плечи.

– Познакомишь со своим спутником? – женщина перевела взгляд на меня, оценивающе, с интересом.

– Это Витторио, – сказала Алессия коротко. – Мой… друг из Италии.

– Друг? – Марго подняла бровь. – Очень приятно. Италия, как романтично. Вы художник?

– Нет, – ответил я. Вести светский диалог мне не хотелось.

Марго хмыкнула, но больше вопросов задавать не стала – её уже увлекла какая-то другая тема.

Я отошёл в сторону, давая Алессии пространство. Она была здесь главной звездой, и я не хотел мешать. Встал у стены, взял бокал шампанского с подноса проходящего официанта и начал наблюдать.

Она двигалась в толпе, как рыба в воде. Улыбалась, кивала, обменивалась поцелуями в щёку с незнакомыми мне людьми, кого-то обнимала, кому-то что-то объясняла, показывая на картины. Со стороны казалось, что это её стихия – светская жизнь, искусство, тусовка. Но я видел, как она незаметно сжимает пальцы в кулак, когда очередной гость слишком долго говорит, как прячет глаза, когда кто-то задаёт слишком личный вопрос.

Она играла роль. Как и на Сицилии. Только здесь роль была другой – не холодной дочери мафиози, а талантливой художницы, открытой миру.

Я пил шампанское и думал о том, сколько в ней вообще ролей. И какая из них настоящая.

Где-то через час, когда народ уже изрядно подвыпил и разговоры стали громче, я заметил его. Какого-то блондинистого парня. Высокий, худощавый, с длинными светлыми волосами, собранными в небрежный хвост, в чёрном пиджаке, небрежно накинутом на белую футболку. Типичный представитель лондонской творческой богемы – таких здесь было полно. Но этот выделялся. Во-первых, тем, как он смотрел на Алессию. Во-вторых, тем, как близко он к ней стоял.

Он подошёл к ней, когда она разговаривала с пожилой парой у центральной картины. Подождал, пока пара отойдёт, и тут же занял освободившееся место.

– Алессия, – сказал он, и даже на расстоянии я услышал в его голосе что-то собственническое. – Ты потрясающе выглядишь. И работы – божественно.

– Спасибо, Оливер, – ответила она. Улыбнулась, но я заметил, как чуть дрогнули уголки губ. Не от смущения. От чего-то другого.

Оливер. Запомним.

Я сделал глоток шампанского и постарался не обращать внимания. Но не получалось. Я смотрел, как он наклоняется к ней, чтобы что-то сказать на ухо, как касается её локтя, как она смеётся – вежливо, но не слишком искренне.

Ничего особенного. Просто гость. Просто знакомый.

Но рука, сжимавшая бокал, напряглась.

Они говорили долго. Минут пятнадцать, наверное. Он не отходил от неё, хотя вокруг было полно других людей, других картин, другого шампанского. Он стоял рядом и говорил, говорил, говорил, и она слушала.

Потом к ним подошёл ещё кто-то, и Оливер наконец отступил. Но ненадолго. Через полчаса я снова увидел его рядом с ней – на этот раз у выхода на маленький балкон, где курили гости. Он что-то говорил, она кивала, и ветер трепал её волосы.

Я поймал себя на том, что сжимаю зубы.

– Не напрягайтесь, – раздался голос рядом.

Я обернулся. Рядом стоял мужчина лет тридцати, в очках без оправы, с неизменной сигаретой в зубах. Он смотрел на меня с любопытством.

– Простите?

– Я говорю, не напрягайтесь, – повторил он. – Это Оливер. Он ко всем так подходит. Профессиональный обниматель и целователь. Считает себя главным критиком Лондона, хотя написал за свою карьеру три заметки в никому не нужный журнал.

Я усмехнулся.

– Вы его знаете?

– Я Маркус, – он протянул руку. – Владелец этой галереи. А вы, насколько понимаю, тот самый друг из Италии.

– Витторио, – я пожал его руку.

– Очень приятно. Алессия много о вас рассказывала. Ну, не много, но достаточно, чтобы я понял – что вы не просто друг.

– А кто?

– Не знаю. – Маркус затянулся, выпустил дым в сторону. – Но она смотрит на вас иначе, чем на других. И вы на неё – тоже. Хотя сейчас вы смотрите на Оливера с желанием прожечь в нём дыру.

Я промолчал. Маркус хмыкнул.

– Не переживайте. Она его терпит, но не более. Он пытался за ней ухаживать прошлой весной, получил от ворот поворот и теперь делает вид, что они просто друзья. Алессия слишком вежлива, чтобы послать его окончательно.

– Спасибо за информацию, – сказал я.

– Не за что. Просто не хочу, чтобы вы испортили вечер. У неё сегодня большой день. – Маркус потушил сигарету о подошву и ушёл в толпу.

Я остался у стены. Смотрел, как Алессия наконец освобождается от Оливера и идёт к другой группе гостей. Смотрел, как она улыбается, объясняет, жестикулирует. Какая же она красивая. И какая далёкая сейчас.

Она почти не смотрела в мою сторону. За весь вечер – два или три коротких взгляда, быстрых, мимолётных. Как будто я был просто частью декорации.

Я понимал. Прекрасно понимал, что она здесь – в своей тарелке. Всё, что её окружает сейчас, скоро останется для неё только воспоминанием. Да, хоть и на год, но всё же.

Но понимать и принимать – разные вещи.

Галерея гудела как растревоженный улей. К девяти вечера народу набилось столько, что я с трудом находил взглядом Алессию в этой пёстрой толпе модно одетых людей, вооружённых бокалами и профессиональными улыбками. Воздух был тяжёлым от смеси духов, шампанского и возбуждения.

Я стоял у колонны, прислонившись плечом к прохладному бетону, и наблюдал. Это было моей привычкой – наблюдать, анализировать, ждать. Энцо научил меня терпению. «В нужный момент всё встанет на свои места, – говорил он. – Главное – не дёргаться раньше времени».

Я не дёргался. Я просто смотрел, как она движется в толпе, как улыбается, как касается руки какого-то пожилого коллекционера в дорогом костюме, как кивает женщине в ярко-зелёном платье, которая что-то горячо объясняет, указывая на центральную картину.

Она была в своей стихии. И одновременно – не здесь. Я видел это по глазам. Когда она думала, что никто не смотрит, взгляд её становился отрешённым, будто она находилась где-то далеко. А потом она снова надевала маску и продолжала играть роль.

Я пил шампанское – уже третий бокал, хотя обычно не позволял себе больше одного – и думал о том, сколько же в ней слоёв. Как в её картинах. Каждый раз, когда мне казалось, что я понял её, открывался новый.

Оливер появился снова.

Я уже сбился со счёта, в какой раз за вечер. Он материализовался из толпы, как призрак, и снова встал рядом с ней, касаясь локтя, наклоняясь к уху, сверкая своей блондинистой улыбкой.

Алессия слушала. Кивала. Улыбалась.

Но не смотрела на него.

Она смотрела поверх его плеча, в мою сторону. И в этом взгляде было что-то – может она хотела, чтобы я забрал её?

Я допил шампанское и поставил бокал на поднос проходящего официанта. Пора была вмешаться.

Я уже сделал шаг в их сторону, когда Сара – подруга с розовыми волосами – возникла передо мной, как чёртик из табакерки.

– Не спешите, – сказала она, прищурившись. – Дайте ей поиграть.

– Во что?

– В неприступность. Она обожает эту игру. Особенно когда знает, что за ней наблюдают.

– Я не наблюдаю.

– Ага. – Сара закатила глаза. – Вы наблюдаете так, что у меня спина затекла. Идите лучше выпейте ещё. Расслабьтесь.

– Я расслаблен.

– Вы напряжены, как струна. – Она хлопнула меня по плечу. – Всё будет хорошо. Оливер – мотылёк. Он сгорит, если подлетит слишком близко. А Алессия – не огонь. Она холодная.

– Она не холодная.

– Ну да, для вас – не холодная. – Сара усмехнулась. – Ладно, идите. Спасайте свою даму от блондинистого нашествия. Но имейте в виду – она будет делать вид, что вы ей мешаете.

– Почему?

– Потому что она так устроена. Чем сильнее чувства, тем больше она прячется. – Сара развернулась и исчезла в толпе, оставив меня с её словами.

Я пошёл к Алессии.

Она увидела меня за три метра. И в её глазах мелькнуло что-то – облегчение? Нет. Скорее, торжество. Как будто она ждала этого момента и знала, что я приду.

– Витторио! – сказала она с лёгким удивлением в голосе, будто не ожидала меня здесь увидеть. – Ты познакомишься с Оливером? Оливер – известный критик, он пишет для очень важного журнала.

Оливер повернулся ко мне. Вблизи он оказался именно таким, как я и думал – холёный, самодовольный, с глазами, которые мгновенно оценили мой костюм, мои часы, мою обувь и, видимо, нашли всё это достаточно дорогим, чтобы проявить вежливость.

– Очень приятно, – протянул он руку. – Вы друг Алессии?

– Муж, – сказал я, пожимая его руку чуть дольше, чем требовалось этикета. – Витторио Манчини.

Оливер замер. Его бровь поползла вверх.

– Муж? – переспросил он, переводя взгляд с меня на Алессию. – Ты замужем?

Алессия улыбнулась – той самой сладкой улыбкой, за которой, я уже знал, может скрываться что угодно.

– Сюрприз, – сказала она. – Мы недавно поженились. В Сицилии.

– О… – Оливер явно пытался переварить информацию. – Поздравляю. Не знал… то есть ты не говорила…

– Столько всего было, – Алессия махнула рукой. – Выставка, подготовка, ты же знаешь. А Витторио прилетел поддержать меня. Правда, дорогой?

Она посмотрела на меня с таким выражением, что я чуть не рассмеялся. В её глазах плясали чёртики.

– Правда, – подтвердил я, кладя руку ей на талию. – Я не мог пропустить такой день.

Оливер смотрел на мою руку, на её талию, на наши лица. Его профессиональная улыбка дала трещину.

– Что ж, – сказал он, отступая на шаг. – Тогда не буду мешать. Алессия, мы ещё поговорим о статье. Я позвоню.

– Конечно, Оливер. Было приятно.

Он исчез в толпе, как будто его и не было.

Алессия повернулась ко мне. Глаза её сияли.

– Ты видел его лицо? – прошептала она. – Это было бесценно.

– Ты этим наслаждаешься?

– О да. – Она прижалась ко мне на секунду, и я почувствовал тепло её тела сквозь платье. – Спасибо, что пришёл.

– Я всегда приду, если ты позовёшь.

– А если не позову?

– Тогда приду без приглашения.

Она рассмеялась и чмокнула меня в щёку. Быстро, легко, но это было больше, чем все формальные поцелуи.

– Пойдём, – сказала она. – Я познакомлю тебя с Маркусом. И с парой коллекционеров. Будешь моим красивым аксессуаром.

– Аксессуаром?

– Самым дорогим аксессуаром в этой галерее, – поправилась она, беря меня под руку. – Идём.

Следующий час я был при ней неотлучно.

Мы ходили по залу, останавливались у картин, общались с гостями. Я был представлен дюжине людей – художникам, критикам, коллекционерам, просто богатым бездельникам, которые пришли посмотреть на искусство и заодно показать себя.

Алессия держала меня под руку почти всё время. Иногда сжимала локоть, когда кто-то говорил глупость. Иногда касалась плечом, когда мы останавливались. Иногда бросала быстрые взгляды, проверяя, не скучаю ли я.

Я не скучал. Я наблюдал за ней. И за тем, как она меняется, когда говорит о своих работах. Глаза загораются, голос становится глубже, жесты – шире. Она оживала.

– …эта серия называется «Наслоения», – объясняла она пожилой паре у большой картины с преобладанием синих и золотых тонов. – Я работала с фотографиями из семейного архива. Накладывала их на холст, потом закрывала краской, потом снова проявляла. Получается такой эффект памяти – то, что помнишь, и то, что забыл.

– Очень глубоко, – кивала женщина. – Очень эмоционально.

– Спасибо.

Когда они отошли, Алессия повернулась ко мне и выдохнула.

– Ну как я?

– Прекрасно.

– Правда?

– Правда. Ты говоришь о своих работах с такой страстью… это завораживает.

Она покраснела чуть-чуть – или это шампанское?

– Пойдём на балкон, – сказала она вдруг. – Здесь душно.

Балкон был маленьким, узким, с металлическими перилами, за которыми открывался вид на ночной Шордич – огни, крыши, далёкие небоскрёбы Сити. Ветер трепал волосы, приносил запах выхлопных газов и жареной еды из уличных кафе.

Алессия облокотилась на перила и глубоко вздохнула.

– Обожаю этот вид, – сказала она. – Лондон ночью – это что-то особенное. Он не спит никогда.

– Как Сицилия.

– Сицилия ночью другая. Там море шумит. Здесь – город.

Я встал рядом. Мы молчали, глядя на огни. Где-то внизу смеялись люди, сигналили машины, играла музыка.

– Знаешь, – сказала она вдруг, – Оливер на тебя обиделся.

– Пусть обижается.

– Ты был очень… собственническим.

– Я был вежливым.

– Ага. – Она повернулась ко мне и посмотрела с усмешкой. – Ты был вежливым удавом, который смотрит на кролика.

– Я не удав.

– Удав. Самый настоящий. – Она коснулась пальцем моего носа. – С такими глазами. Которые всё видят. И ничего не говорят.

Я перехватил её руку.

– Ты пьяна?

– Немного. – Она не отняла руку. – Но это не отменяет того факта, что ты ревновал. Признайся.

Немного помолчав, я всё же ответил:

– Ты итак это знаешь.

– Скажи это сам. Мне нравится это слышать.

Я посмотрел на неё долгим взглядом. В полумраке балкона её глаза казались бездонными.

– Я ревновал, – сказал я. – Каждый раз, когда он к тебе прикасался. Каждый раз, когда ты ему улыбалась. Даже когда ты просто смотрела в его сторону.

– Ого, – выдохнула она. – Это серьёзно.

– Ты просила признаться.

– Просила. – Она подалась ближе. – А знаешь, что мне в этом нравится?

– Что?

– То, что ты не делаешь вид, что тебе всё равно. Ты ревнуешь, но не лезешь. Не устраиваешь сцен. Не пытаешься меня контролировать. Ты просто… стоишь и ждёшь.

– Чего жду?

– Не знаю. Может, когда я сама к тебе приду.

– И ты пришла.

– Пришла. – Она положила ладони мне на грудь. – Вот она я. Пришла.

– Алессия…

– Тсс. – Она приложила палец к моим губам. – Не порть момент. Дай мне просто… побыть здесь и сейчас.

Она стояла так близко, что я чувствовал тепло её тела, слышал дыхание, видел, как бьётся жилка на шее. Её пальцы гладили лацканы моего пиджака, потом поднялись выше, к воротнику рубашки, потом к шее.

– У тебя кожа тёплая, – сказала она задумчиво. – Даже здесь, на ветру.

– У тебя тоже.

– Потрогай.

Я поднял руку и коснулся её щеки. Мягкая, тёплая, чуть влажная от вечернего воздуха. Она закрыла глаза и прижалась щекой к моей ладони.

– Витторио, – прошептала она.

– М?

– Ты меня не обманешь?

– Никогда.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В них было что-то – надежда, страх, нежность – всё вместе.

– Я боюсь, – сказала она честно. – Боюсь тебе поверить. Боюсь, что потом будет больно. Боюсь, что ты такой же, как все.

– Я не такой.

– Откуда мне знать? – В её голосе было столько горечи, что мне самому стало неуютно.

– Время покажет.

– Время – это всего лишь год. А потом я уеду.

– А если не захочешь?

– Захочу. Должна захотеть. – Она убрала руки с моей шеи и отступила на шаг. – Не усложняй, Витторио. Мы договорились.

– Мы договорились о браке. Но мы не договаривались о чувствах.

– Вот именно. Чувств быть не должно.

– Слишком поздно.

Она замерла. Посмотрела на меня долгим взглядом.

– Что значит – поздно?

– То и значит. – Я шагнул к ней. – Я уже чувствую. И ты, кажется, тоже.

– Я не…

– Не ври. Ты сама пришла сюда. Сама трогаешь меня. Сама смотришь так, будто я – единственный человек в этой чёртовой галерее.

Ветер на балконе стал холоднее, или мне только показалось. Алессия стояла напротив, и её молчание длилось так долго, что я уже начал сомневаться, не ослышался ли я. Может, она вообще ничего не говорила? Может, мне всё это примерещилось от шампанского и усталости?

Но нет. Она смотрела на меня, и в этом взгляде не было ничего от той игривости, что была минуту назад. Ничего от тепла, которое я чувствовал, когда она касалась моей шеи, моего лица, моих губ.

– Ты ошибаешься, Витторио, – сказала она наконец. Голос её был тихим, но твёрдым, как сталь. – Ты ошибаешься насчёт меня. Насчёт того, что я чувствую.

– Тогда скажи мне правду.

– Правда простая. – Она отступила ещё на шаг, прижимаясь спиной к перилам. Ветер трепал её волосы, бросал их на лицо, но она не убирала. – Я не чувствую к тебе ничего, кроме обязанности и долга.

Слова упали между нами, как камни в воду. Тяжёлые, холодные, окончательные.

– Обязанности? – переспросил я.

– Да. Мы заключили сделку. Ты получил доступ к бизнесу, я получу свободу через год. Всё остальное – просто… просто часть игры.

– Игра называется «притворись, что тебе не всё равно»?

– Игра называется «выживание». – Она скрестила руки на груди, закрываясь от меня. – Ты должен это понимать. Ты сам живёшь по этим правилам.

– Я не играю в игры, Алессия. Особенно с тобой.

– Зря. Потому что я играю. – В её глазах блестело что-то – слёзы? Или просто отражение огней Лондона? – Я играю роль примерной жены, чтобы сохранить наследство. Я играю роль заботливой женщины, потому что так легче жить под одной крышей. Я играю роль, Витторио. И ты должен играть тоже. Так будет проще для нас обоих.

Я смотрел на неё и видел, как дрожит её подбородок. Как она сжимает руки, чтобы не выдать себя. Как отворачивается, чтобы я не заметил слёз, которые всё-таки блестели в уголках глаз.

Она врала. Я знал это. Чувствовал каждой клеткой тела.

Но если она хочет врать – я не буду её разубеждать. Не здесь и не сейчас.

– Хорошо, – сказал я. – Я понял.

– Что ты понял?

– Что ты хочешь, чтобы я держал дистанцию. Что тебе так легче. – Я шагнул к двери. – Я буду играть по твоим правилам, Алессия. Если ты этого хочешь.

– Хочу, – сказала она твёрдо, но в голосе дрогнула нотка.

– Тогда идём внутрь. Там твои гости.

Я открыл дверь и жестом пригласил её войти первой.

Она прошла мимо, не глядя на меня. Плечи прямые, спина как струна. Королева, а не художница.

Я вошёл следом, и стеклянная дверь закрылась за нами, отсекая холодный ветер и правду, которая только что была сказана.

Или не была. Я уже ничего не понимал.

В галерее было всё так же шумно и многолюдно. Кто-то подходил к Алессии с поздравлениями, кто-то тащил её к очередной картине, кто-то просто хотел сфотографироваться. Она улыбалась, кивала, обнималась – идеальная хозяйка вечера.

Я отошёл в сторону. Взял бокал с подноса, сделал большой глоток. Шампанское показалось кислым.

– Ну как вы? – раздалось за спиной.

Я обернулся. Сара стояла с сигаретой в зубах и смотрела на меня с сочувствием.

– Нормально.

– Ага. Вижу. – Она затянулась. – Разговаривали на балконе?

– Откуда ты знаешь?

– Я видела, как вы туда пошли. И как ты вернулся с лицом человека, которого только что ударили под дых. – Она выпустила дым в сторону. – Она тебя отшила?

– Не твоё дело.

– Моё. Она моя подруга. Я за неё переживаю. – Сара помолчала. – Слушай, не принимай близко к сердцу. Она просто боится. Все эти годы одна, никому не доверяет, а тут ты – из её прошлого, из мира её отца. Для неё это слишком.

– Я знаю.

– Знаешь, а сделать ничего не можешь, да?

– Могу. Ждать.

– Ждать – это самое трудное, – усмехнулась Сара. – Ладно, удачи тебе. Ты ей правда нужен, даже если она этого не говорит.

Она ушла, оставив меня с моими мыслями.

Я допил шампанское и пошёл искать Маркуса.

Я нашёл его в маленьком кабинете за галереей, заваленном бумагами и каталогами. Он сидел за столом с бокалом виски и выглядел уставшим, но довольным.

– Витторио! – он поднял голову. – Заходите. Хотите виски?