Читать онлайн Заступница усердная бесплатно

К 70-летию со дня рождения протоиерея Николая Агафонова (1955–2019)

Рекомендовано к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви (ИС Р25-504-3053).

Разработка серийного оформления Е. Виншяковой.

© Агафонов Н. В. (наследники), 2025

© ООО «Издательство «Лепта Книга», 2025

* * *

А. Солоницын. Три тайны. Об исторических повестях протоиерея Николая Агафонова

Алексей Солоницын, писатель, кинодраматург, номинант Патриаршей литературной премии им. святых равноапостольных Кирилла и Мефодия (2023)

Федор Достоевский, когда ему не было и двадцати лет, писал брату Михаилу:

«Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком»[1].

Он учился в инженерном училище, но уже тогда решил стать писателем. Еще юношей хорошо понимал, что, отправляясь в плавание по морю житейскому, предстоит стать опытным моряком, чтобы разгадать тайну, которую являет собой человек. И, чтобы достичь желанного берега, предстоит пережить многие бури, и, даже если будет кораблекрушение, надо суметь выбраться из морской пучины и найти в себе силы вновь отправиться в плавание.

Тайны встают перед нами разные. Например, пушкинский Германн из «Пиковой дамы»[2] все пытается разгадать тайну грех карт, которая сулит выигрыш и богатство.

Чем кончается эта погоня за призрачным счастьем, мы хорошо помним.

Есть другие тайны, неизбежно встающие перед нами, если ставишь перед собой задачу обогатиться не деньгами, а сердцем, душой, узнать, чем действительно твоя жизнь может стать богаче.

Книга, которую вы раскрыли, как раз и движет ваш ум именно в этом направлении, к этим целям.

Вот первая тайна, которую раскрывает перед читателем протоиерей Николай Агафонов, ныне широко известный писатель.

Это тайна, которая не может не волновать сердце каждого, кто вступил на путь веры, путь познания Бога.

Почему у нас в России так любят Богородицу, так почитают Ее, как нигде в мире? Почему Она и Пресвятая, и Неувядаемый Цвет, и Милующая, и Всех Скорбящих Радость?

Еще много иных у Нее имен, данных народом нашим, безгранично любящим Ее, верящим, что Она Заступница Усердная, Которая обязательно придет к нам на помощь даже на краю, даже у последней черты.

Множество икон, посвященных Богородице, названы по месту, где они были обретены.

Эти названия тоже сокровенные, тайные, как и события, которые произошли, когда икона Пресвятой явилась кому-то из людей, выбранных для того, чтобы икона была именно обретена. То есть явилась, словно спустившись с небес.

И разве не следует нам знать, почему именно так, а не иначе назвали иконы Богородицы?

Как именно эти события произошли?

И почему стоит считать такие события именно историческими, а не придуманными?

Почему чудесные исцеления по молитвам к Богородице – явь, факт, а не только сон какой-то там девочки Матроны, к примеру?

Какие исторические персонажи и в какое время присутствовали в эти одновременно счастливые и трагические дни, когда весь народ в Казани, например, шел, ликуя, неся икону, найденную на пепелище после опустошительного пожара?

И кто нес эту икону, названную по месту обретения Казанской, той самой, что спасала Россию не раз и не два, вплоть до последней, самой страшной войны, Отечественной?[3]

Отец Николай и это нам рассказывает. И мы с радостью узнаем, что священник Ермолай, который нес Казанскую, оказывается, напишет тропарь и составит всю службу, посвященную Ей, Чудотворной, Защитнице и Спасительнице и душ наших, и страны нашей.

И этот же самый просвещенный, умный, свято верующий в Господа человек станет митрополитом Ермогеном – тем самым, что поднимет голос во спасение России от иноземных захватчиков.

Но это будет уже новая тайна, которая откроется нам при чтении повестей отца Николая.

«…Природа, душа, Бог, любовь… познаются сердцем, а не умом», – написал Федор Достоевский в том же письме, которое мы цитировали выше.

Эта тайна познания, тайна чуда открывается нам при чтении повестей «Утоли моя печали» и «Опальный митрополит».

Чудо потому и названо так, что ему обязательно предшествуют испытания – даже смертью самой.

Но в том-то и особенность третьей тайны, которую предстоит узнать читателю повестей отца Николая.

Это тайна восшествия человека на подвиг.

Повесть «Великий новгородец – протопоп Амос», небольшая по объему, ярко, сильно написанная отцом Николаем, – тому подтверждение.

Стоит сказать, что, если бы разговор о сокровенном, тайном велся бы языком сухим, скорее житийным, чем писательским, воздействие на сердце читателя было бы иным. Ни в коем случае эти мои слова не следует считать отвергающими житийную литературу. Она нужна, даже необходима для всех, кто входит в храм и находится под его сводами.

Но это вовсе не значит, что художественная литература не может прикасаться к темам, связанным с верой, познанием Бога.

Наоборот, она и призвана показывать в живых образах, в бытовых реалиях, как это происходит, как и кому является Господь.

И чем смелее, чем талантливее сказано это писателем, тем сильнее воздействие на сердце читателя, что и доказала классическая русская литература в лучших своих образцах.

По выражению того же великого писателя, есть огонь небесный, который и является примером для всех, кто зовет читателя в храм, но не в самой церкви, а на паперти, кто отчетливо понимает, что «…мысль зарождается в душе. Ум – орудие, машина, движимая огнем душевным»[4].

Отцу Николаю дано проповедовать и в храме, и вне стен его.

Он служит вдохновенно, с пониманием и сокровенных чувств, и священнодействий, свершаемых за Божественной Литургией, другими службами. Каждое его слово звучит осмысленно, внятно. У него и голос замечательный.

Также дано звучать и его словам в рассказах, повестях, романах на исторические и современные темы.

Самара, 2017-2025

«Утоли моя печали». Историческая повесть

Икона Божьей Матери «Утоли моя печали»

Предисловие автора

Название иконы «Утоли моя печали» звучит молитвенной музыкой, а от ее удивительной иконографии захватывает дух. Пресвятая Богородица склонилась к поднятой руке, отчего создается впечатление, будто Она внимательно слушает обращенные к Ней мольбы, а может быть, смахивает набежавшую слезинку, скорбя вместе с нами. Поражает и то, что рука, поднятая к лицу, не поддерживает Богомладенца, и Он словно парит в воздухе. В руках Младенца Христа свиток, на котором можно прочесть слова из Книги пророка Захарии: «Суд праведен судите, и милости и щедроты творите кийждо ко искреннему своему, и вдовицы и сира и пришельца и убога не насильствуйте, и злобы брата своего не вспоминайте» (Зах. 7:9-10).

Появление этого образа в Москве связано с историей войны России и Польши в XVII веке. В 1655 году войска государя Алексея Михайловича[6] овладели городом Шкловом[5], где временно разместилась царская ставка[7]. По древней традиции победителей, казаки разграбили город. Среди ценностей, вывезенных из Шклова в Москву, был и необычный для Великороссии образ, именуемый «Утолимыя Пресвятыя Богородицы[8]».

«Утолимая» означает «утоляющая», «укрощающая», т. е. утоляющая не только печали и болезни, но и людское жестокосердие. На одной гравюре того времени, изображающей данную икону, название поясняется так: «Образ Пресвятыя Богородицы Утолимыя утоляет жестокия раны и правит сердца человеческия». Известны и другие варианты названия: «Утоли печали», «Утолимыя печали». От этого и пошло позднейшее название иконы – «Утоли моя печали».

Эту необычную икону казаки передали в церковь святителя Николая, что на Пупышах[9] в Садовниках (Замоскворечье). Вскоре образ стал широко известен в Москве многими чудесами, записи о которых бережно хранились в храме. Особенно прославилась икона чудесными исцелениями во время эпидемии чумы в 1771 году. В этом же году пожар уничтожил все документальные свидетельства о чудесах, но предание сохранило в народной памяти многие из них. Наиболее известным является случай, произошедший в 1760 году, который и лег в основу моей повести.

Глава 1

В селе Старые Броды[10] готовились к Рождеству. Еще в дальнем конце села раздавались пронзительные звуки сопелок[11] и радостный гомон ряженых[12], а на колокольне сельского храма уже зазвучал благовест, призывающий народ на праздничное богослужение. Выходя из своих изб, крестьяне подпирали двери палкой и, осеняя себя крестным знаменем, степенно шествовали на службу.

Каменный однокупольный храм с высокой колокольней, увенчанной шатровым верхом, построенный еще думным дворянином Иваном Шатуровым в Петровские времена, стоял на возвышенном месте рядом с барской усадьбой. Дом помещика в два этажа тоже был каменным, но, в отличие от храма, покрытого белой известью, был выкрашен светлозолотистой охрой. С торцов к дому примыкали деревянные строения в один этаж, служившие для хозяйственных нужд. Окна нижнего этажа барской усадьбы были наглухо закрыты тяжелым ставнями, отчего создавалось впечатление нежилого дома, если бы не одно освещенное окно на втором этаже. За этим окном была спальня помещицы Анастасии Егоровны Шатурской.

Барыня лежала в своей постели, опираясь спиной на высокую гору подушек. Безучастный взгляд ее впалых с темными обводами глаз был направлен на окно, через которое можно было видеть купол храма.

В свои двадцать три года Анастасия Егоровна выглядела значительно старше. Причиной тому был недуг, приковавший к постели еще молодую, даже по меркам того времени, женщину.

Приключилась эта напасть более года назад, когда пришло известие о гибели супруга. Еще накануне Пасхи, в апреле этого злополучного 1758 года, она получила письмо, в котором муж сообщал о победоносном овладении русскими войсками Кенигсбергом[13], а затем и всей Восточной Пруссией[14]. «Вот и конец войне, – думала обрадованная таким известием Анастасия Егоровна, – теперь вернется мой Петенька, и мы поедем в Петербург ко двору». Жизнь в провинции ей уже изрядно надоела, хотелось разнообразия и веселья. На радостях она заказала благодарственный молебен и простила все недоимки крестьянам, а в сентябре пришло другое письмо. В нем генерал-майор граф Петр Александрович Румянцев[15] с прискорбием извещал, что ее муж, поручик[16] гренадерского полка Шатурский Петр Афанасьевич, геройски погиб в сражении у деревни Цорндорф[17].

Прочитав это сообщение, она лишилась чувств. Слуги отнесли барыню на постель и вызвали доктора. С постели Анастасия Егоровна уже не встала. Вначале отказали ноги, а затем перестали двигаться руки. И хотя со временем боль утраты стала притупляться, неведомая болезнь осталась, обрекая молодую женщину на неподвижное лежание или сидение в кресле. Врачи, понимая, что причина недуга – нервное потрясение, только разводили руками, уверяя, что такая болезнь не поддается лечению. Состояние беспомощности, а главное беспросветности собственного бытия сильно угнетало душу Анастасии Егоровны. Порою ее охватывала такая смертная тоска, такое раздражение, что самой хотелось причинить боль кому-нибудь другому, пусть страдает, не ей же одной.

На Филипповнах[18] к ней за разрешением на брак с ее сенной девкой Дуняшей пришел кучер Василий. Барыня знала, что Василий и Дуняша давно любят друг друга. Ранее она и сама намекала, что не против этого союза, но вот появился Василий, раскрасневшийся с мороза, пышущий здоровьем и удалью, и в душе Анастасии Егоровны что-то перевернулось. Накатила такая злость на смиренно стоящего перед ней на коленях кучера, что неожиданно для себя самой она не просто отказала, а сообщила, что собирается выдать Дуняшу за лакея Спиридона.

Спиридон был вдовец пятидесяти лет. Дворовые его не любили за грубость и высокомерие ко всем, кого он считал ниже себя по достоинству. А ниже себя он считал всех, кроме самой барыни и ее ключницы[19] Авдотьи Михайловны. Поговаривали, что и жена его умерла не просто так, а от побоев мужа.

Василий, еще не веря услышанному, как-то по-детски заморгал и с удивлением уставился на барыню. «Чего смотришь? Ступай, – сердито сказала Анастасия Егоровна, – я подумаю, на ком тебя оженить». «Смилуйся, барыня. Никто мне не надобен, окромя моей Дуняши», – пролепетал парень. «Не твоей! Она моя крепостная девка, за кого скажу, за того и пойдет, – и увидев, как у мужика катятся по щекам слезы, буквально закричала, все более и более закипая в гневе: – Ступай, Васька, не доводи до греха, а иначе пороть велю». Кричала, скорее, от досады на саму себя, понимая, что поступает жестоко, не по-Божески. Однако реакция на угрозу всегда добродушного и даже немного меланхоличного Василия ее сильно озадачила.

Кучер рванул ворот косоворотки и простонал: «Матушка-кормилица, окажи милость рабу твоему, вели пороть до смерти, жить более не хочу». Затем встал с колен и молча, даже не поклонившись, вышел.

Анастасия Егоровна хотела было кликнуть ключницу Авдотью, чтобы та передала старосте ее распоряжение наказать смутьяна, но что-то ее остановило. В глубокой задумчивости она лежала, уставившись в потолок, и вспоминала, как сама, заливаясь по ночам слезами, не раз жаловалась Богу на свою судьбу и говорила, что более не хочет жить. И вот теперь она слышит это от того, кого и за полноценного человека-то не считала. Разве крепостной мужик может так чувствовать и страдать, как это свойственно утонченным натурам людей благородных? Оказывается, может.

Правда, к вечеру этого же дня Анастасия Егоровна усомнилась в своих выводах о том, что у мужиков может быть такая же ранимая душа, как и у их господ. Ей доложили, что Василий напился и избил лакея Спиридона. «Нет, – решила она, – все же мужики народ грубый, толстокожий, без порки не вразумишь», – и велела старосте наказать Василия двадцатью плетьми.

Глава 2

Прислушиваясь к благовесту, Анастасия Егоровна распорядилась приготовить свое переносное кресло, чтобы нести себя на службу. Но потом представила, как ее несут через храм, а она даже не сможет осенить себя крестным знаменем, словно покойница, и отменила решение. Все равно отец Гурий после всенощной придет к ней в дом поздравлять с праздником и совершать молебен.

Она скосила взгляд на Дуняшу, сидевшую на низенькой скамейке рядом с кроватью у ее ног. В руках девицы ловко мелькали спицы, она вязала что-то из шерсти. Голова Дуняшки низко склонилась, но барыня заметила, что иногда девушка на мгновение приостанавливала вязание и тыльной стороной руки смахивала набежавшую слезинку. Это молчаливое горе одной из самых приближенных к барыне сенных девок неприятно кольнуло сердце, и, чувствуя, как снова накатывает раздражение, она сердито буркнула:

– Нечего в такой праздник работать, туши свечи.

Девушка послушно отложила вязание и задула свечи. Комната погрузилась в полумрак, освещаемый лишь светом лампады перед иконой Богородицы. Анастасия Егоровна прикрыла глаза, но, расслышав, что Дуняшка что-то шепчет, спросила:

– Ты с кем это разговариваешь?

– Это я молитву творю, – робко ответила девушка.

– Ну, так твори в голос, и я послушаю.

– Я ее пою, меня странник один прошлым летом научил.

– Тогда пой.

– Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою… – запела дрожащим от волнения голосом Дуняшка.

Она пропела молитву до конца и, не услышав никаких указаний от барыни, начала петь ту же молитву с начала. Анастасия Егоровна слушала тонкий, нежный голосок Дуняши и смотрела на икону Богородицы. В мерцающем свете лампады ей казалось, что Божия Матерь смотрит на нее с сочувственным укором и словно хочет что-то сказать.

– Матерь Божия, Ты же видишь, как я устала. Я не знаю, как мне дальше жить, а главное, зачем? Может, пожалеешь меня сирую, убогую, грешную. Чего мне дальше-то жить такой обездвиженною колодою[20]. Забери меня отсюда.

Обращаясь так мысленно к Пресвятой Богородице, Анастасия Егоровна вдруг заметила, что Царица Небесная склонила к ней Свой лик и поднесла к Нему Пречистую руку, словно прислушиваясь к ее мольбам. Сердце женщины сжалось в благостном умилении. «Она слышит, – волнуясь сердцем, подумала Анастасия Егоровна, – надо бы молить об исцелении». И тут она заметила, что Младенец Христос не находится у Божией Матери на руках, но как бы парит в воздухе, а в руках Его свиток. На нем были начертаны слова, которые Анастасия Егоровна без труда прочла: «Суд праведен судите, и милости и щедроты творите кийждо ко искреннему своему, и вдовицы и сира и пришельца и убога не насильствуйте, и злобы брата своего не вспоминайте»[21]. С возрастающим волнением она вновь перечла текст, уверяясь все более и более, что это о ней. Это она неправедно поступила с Василием и Дуняшей. А следом пришла мысль, что, пока она сама не сотворит милости и щедроты, нельзя просить об исцелении. Как только такое подумала, так услышала голос:

– Вели себя везти в Москву. Там, на Пупышеве, в храме Святого Николая, есть Мой образ с надписью: «Утолимыя Пресвятыя Богородицы»[22], молись пред ним и получишь исцеление.

Анастасия Егоровна очнулась от сна. До ее слуха донесся радостный перезвон колоколов. «Вот как, пока спала, и всенощная закончилась, – подумала женщина, и сердце сжалось в тоске, – так это был всего лишь сон». От обиды на глаза навернулись слезы. Пытаясь согнать их с глаз, она часто заморгала, завертела головой, отчего кружевной чепец перекосился и закрыл правую часть лица. Барыня вновь энергично закрутила головой, пытаясь поправить головной убор, но стало еще хуже. От бессилия она вновь заплакала. Дуняша, увидев, что барыня проснулась, кинулась к ней поправлять чепец и отирать платком слезы.

– Мне, Дуняша, сон странный приснился, будто Богородица со мною разговаривает.

– Ой, – воскликнула девушка, – это же счастье какое!

– Так всего лишь сон.

– Нет, барыня, сон в Рождественскую ночь особый. Он от Бога.

– Ты так считаешь?

– Да я то чего, – смутилась Дуняша, – вот придет скоро батюшка Гурий, вы ему сон обязательно обскажите[23], он вам все разъяснит.

– Обязательно обскажу, а сейчас вели одеть меня и нести в горницу. Да гостинцы для дворовых пусть Авдотья туда же доставит, – распорядилась Анастасия Егоровна, – а как придет отец Гурий, пусть меня с ним одну оставят для разговора, а уж потом молебен.

Когда пришел отец Гурий, Анастасия Егоровна уже сидела в зале, разодетая в белое шелковое платье, отороченное красной лентой и тонкими голландскими кружевами. Священник прошел к переднему углу, встал перед иконами и пропел тропарь Рождеству Христову. Затем повернулся к Анастасии Егоровне, отвесил ей поясной поклон и подошел, чтобы благословить. Старая, поношенная ряска прикрывала чуть согбенное, небольшого роста худое тело. В свои шестьдесят лет он был совершенно седой, с большими залысинами и худосочной бородкой. Его невзрачный вид скрашивали только большие карие глаза, сиявшие каким-то живым молодым блеском. Создавалось такое впечатление, что все тело принадлежит одному человеку, а глаза – совершенно другому. Эти глаза всегда смотрели на собеседника с таким вниманием и заботой, что тому казалось, будто ближе и роднее его у батюшки никого нет.

– Присядь, отче, мне надо поговорить.

Священник присел на краешек стула и посмотрел на барыню выжидающе.

– Мне приснился сон. Очень странный. А может, это вовсе и не сон, но я видела образ Пресвятой Богородицы, вот так, как вижу сейчас тебя, честный отче.

Священник, заметив, что при последних словах барыня разволновалась, поспешил ее успокоить:

– Ну, что же тут скажешь, Анастасия Егоровна, многие видят во сне образа. Тут ничего странного нет.

– Может, так оно и есть, но я еще слышала голос.

– Голос? – переспросил священник, не отводя своего взгляда от владелицы имения, – и чей это был голос?

– Не знаю, может быть, самой Пресвятой Богородицы, – Анастасия Егоровна замялась, – я не знаю, отче, на образе, который был передо мною, Пречистая не размыкала уст, но голос я все равно слышала, словно от иконы.

– Вот как оно бывает, – задумчиво сказал священник, – и что же сказал этот голос?

Анастасия Егоровна пересказала отцу Гурию сон во всех подробностях, сама удивляясь тому, что запомнила хорошо даже текст на свитке в руках Маладенца-Христа. Выслушав, священник опустил голову и сидел так какое-то время. Затем вновь поднял взгляд на Анастасию Егоровну и спросил:

– Скажите, боголюбивая Анастасия Егоровна, вы когда-нибудь читали ветхозаветную Книгу пророка Божия Захарии?

– Нет, отче. Читала только Евангелие, но причем здесь пророк Захария?

Священник встал, повернулся к образам и три раза истово перекрестился. Когда он обернулся, то глаза его излучали такую радость, что это настроение передалось и помещице. Она с волнением спросила:

– Так чего скажешь, отче честный?

– А то и скажу, любезная моему сердцу госпожа, что это была Пречистая, даже не сомневайтесь.

Анастасия Егоровна продолжала вопросительно смотреть на священника, и тот пояснил:

– Мое убеждение исходит из того, что слова, которые вы прочитали на свитке, взяты из Книги пророка Захарии, которого вы, по вашему же уверению, никогда не читали. В свое время, когда я еще только готовился к принятию священного сана, эти слова пророка Захарии сильно потрясли меня. Я тогда подумал: вот всем нам Божественное указание, как избавляться от страстей и недугов, обременяющих нашу душу и наводящих на нее уныние. Что означает «Суд праведен судите», как не то, что прежде всего надо быть справедливым к ближним своим? «Милости и щедроты творите кийждо ко искреннему своему», – это наказ Божий каждому из нас, помогать ближним, чем можем, и радовать их. «Вдовицу и сиру не насильствуйте», – так это же призыв Господа не обижать тех, кто слабее нас, кто и так обижен судьбой. «Злобу брату своему в сердце не творите», – не означает ли это, что нельзя не только зло творить, но и даже желать его кому-либо?

Говоря это, отец Гурий в волнении ходил по комнате, а затем, остановившись перед помещицей, торжественно произнес:

– Вот что я думаю, и даже уверен в том. Вам непременно надо отправиться в Москву, раз об этом указано в вещем сне. И там искать образ Утолимыя Богородицы в церкви святого Николы Угодника. Я верю, он вам поможет. Вам тоже, моя боголюбивая госпожа, надо в это верить, ибо сказано: «Верующему все возможно».

Анастасия Егоровна слушала священника, а по щекам ее, порозовевшим от волнения, текли слезы.

Отец Гурий чинно отслужил молебен, поздравил Анастасию Егоровну с Рождеством Христовым, и, получив щедрое пожертвование из рук ключницы, усталой поступью покинул барский дом. Теперь настала очередь барыни оделять подарками домашнюю челядь[24], толпившуюся ближе к выходу из зала. Оглядев дворню, Анастасия Егоровна отметила, что не хватает кучера Василия.

– Где Василий? – спросила она у старосты.

– Так, он того-с, не смеет на ваши светлые очи являться, – ответил с поклоном староста.

– Сей же час разыщи его и скажи, что велела быть непременно.

Староста выбежал из зала, а вскоре в дверях показался Василий. Он бочком протиснулся за спинами дворни и постарался встать подальше. Староста, вошедший следом, ткнул Василия в бок и сердито зашипел:

– Чего прячешься, к барыне подойди, раз велит.

Так и не поднимая взгляда, Василий приблизился к Анастасии Егоровне и остановился в трех шагах от нее, переминаясь с ноги на ногу.

– Дуняшка, – как-то повелительно-торжественно сказала Анастасия Егоровна, – иди, встань рядом с Василием.

Лицо Дуняшки залилось бордовой краской. Только на секунду замешкавшись, она быстро выполнила распоряжение своей госпожи. Василий, до которого вдруг стал доходить смысл предстоящего действа, покосился на свою возлюбленную и тоже залился пунцовой краской.

– Ну вот, – как-то облегченно выдохнула Анастасия Егоровна, – кому-то же надо быть на Рождество счастливым. Давай, Степан, – обратилась она к старосте, – берите с Авдотьей иконы, мои-то руки и перышка лебединого не поднимут. Хочу загладить свою вину.

Василий потянул Дуняшку за рукав книзу, и они оба упали на колени.

– Простите меня Христа ради, – вымолвила Анастасия Егоровна после короткой паузы.

При этих словах Василий и Дуняша испуганно уставились на свою барыню, а та постаралась улыбнуться:

– Решила дать вам свое согласие на брак, как говорится – совет да любовь.

– Матушка, кормилица наша, век за тебя Бога будем молить… – и Василий всхлипнул, а рядом шмыгала носом Дуняшка, отбивая частые поклоны своей госпоже и, словно эхо, повторяя за Василием:

– Век за тебя.

Какая-то теплая волна охватила душу Анастасии Егоровны, заставляя ее улыбаться уже без всякого на то принуждения.

– Ну, довольно вам лбами по паркету стучать, поднимайтесь, праздник нонче, праздник великий. Да, вот еще что, отцу Гурию я наказала вас сразу после святок венчать. Тебе, Дуняшка, приданое доброе соберу, будешь у меня богатой невестой. Ну а после венчания только три дня вам помиловаться – и в путь. Поедете со мною в Москву. Так что, Василий, начинай готовить сани. Да смотри, коней в упряжь подбери самых лучших, чай не в уездный город, а в Первопрестольную едем.

Давно у Анастасии Егоровны не было такого хорошего настроения. Она улыбалась и шутила, когда дворовые подходили по одному и получали из рук ключницы рождественские гостинцы. Барыне они кланялись в пояс, благодарили и целовали безжизненно лежащую на бархатной подушечке руку. Рядом со своей госпожой стояла счастливая Дуняшка и после каждого поцелуя отирала руку батистовым кружевным платочком, надушенным розовой водой.

Глава 3

Седьмого января[25] 1760 года, сразу после праздника Крещения, отец Гурий обвенчал Василия с Дуняшей, а еще через три дня из села Старые Броды по зимнему тракту в сторону Москвы тронулся санный поезд. Возглавлял его барский возок, запряженный тройкой лошадей. В нем ехала Анастасия Егоровна, а с нею вместе Дуняша. В возке стояла небольшая жаровня с горящими угольями, так что было тепло, почти жарко. На облучке[26] возка в долгополом бараньем тулупе и высокой меховой шапке, лихо заломленной на ухо, сидел Василий. Когда дорога шла под уклон или на ней попадались неровности, выбоины, то лицо его становилось серьезным, напряженным, и он придерживал лошадей, чтобы не растрясти возок с хозяйкой. А когда дорога становилась наезженной, ровной и гладкой, то он озорно присвистывал и щелкал кнутом, пуская коней рысью. По бокам от возка скакали два всадника с ружьями, что при покойном барине были егерями для охотничьих забав. Мало ли что в дороге, а ну как лихие люди. За крытым возком поспешали трое саней со всякой снедью[27] и рухлядью[28], не с пустыми же руками в Москву отправляться.

Прибыли в Москву поздним вечером 23 января. Почти двухнедельное путешествие изрядно вымотало Анастасию Егоровну, и все же на следующий день с утра она уже хотела ехать в храм Святого Николы на Пупышах. Ее родственница по материнской линии, московская дворянка Мария Семеновна Востроухова, у которой они остановились на постой[29], еле уговорила свою внучатую племянницу отложить поездку хотя бы на денек, чтобы отдохнуть с дороги и набраться сил.

Мария Семеновна была уже пожилой дамой шестидесяти лет, двадцать из которых она вдовствовала. Оба сына ее служили в Петербурге при чинах, но сама барыня предпочла остаться в Москве, поближе к могилкам своего супруга и родителей. В городе она проводила осень и всю зиму, а весной, когда подсыхали дороги, отправлялась на все лето в небольшое имение в двадцати верстах от города.

Приезд родственницы очень разволновал Марию Семеновну. Добрая женщина не смогла сдержать слез, когда увидела, как совсем беспомощную в своей неподвижности Анастасию Егоровну вносят в дом. Хотелось сразу же порасспросить родственницу обо всем, но, увидев состояние последней, она решила отложить разговоры на следующий день. Оставив гостью отдыхать в отведенных покоях, Мария Семеновна пошла отдавать распоряжения по хозяйству.

К утру была истоплена банька, а затем уже намытую и отдохнувшую Анастасию Егоровну принесли в столовую, где Мария Семеновна стала ее лично кормить, властно отстранив от этого дела Дуняшу. Анастасия Егоровна очень смущалась этой непрошенной заботой своей тетки, но поделать ничего не могла. Старушка же просто сияла от удовольствия, радуясь, что может как-то послужить своей больной племяннице. Покормив ее, она уселась сама пить чай, приготовившись слушать. Анастасия Егоровна рассказала все без утайки. Слушая ее, хозяйка то охала, прикладывала руки к груди, то торопливо и истово крестилась.

Глава 4

Еще через день все отправились в церковь святого Николы на Пупышах. По Варварке[30] проехали к замерзшей Москве-реке и по льду направились в Замоскворечье. У высокого пятикупольного храма Святого Георгия в Ендове[31] повернули в сторону Садовнической слободы, еще именуемой Нижними Садовниками. Здесь в 1495 году по указу великого князя Ивана III[32] был высажен плодовый государев сад, отчего слобода и получила свое название. Сани ехали мимо больших двухэтажных каменных палат, обращенных своими фасадами в сторону Москвы-реки. Эти усадьбы принадлежали знаменитым богатеям – заводчикам Строгановым[33]. По другую сторону от дороги был им же принадлежащий плодовый сад. Все это своей племяннице поведала тетка, но Анастасия Егоровна ее почти не слушала. Взволнованная предстоящей встречей с обетованной ей во сне иконой, она ни о чем другом думать не могла. Он верила и не верила, а потому пребывала в горячечном возбуждении. Тетка видела состояние своей внучатой племянницы и, обеспокоенная этим, как могла успокаивала ее. Они миновали еще один каменный храм в честь святых Косьмы и Дамиана, и вскоре сани остановились против входа в каменный храм, увенчанный пятью куполами, с пристроенной колокольней с шатровым верхом. Из других саней, следовавших за ними, слуги тут же вытащили кресло-носилки, а затем бережно перенесли на них из возка свою госпожу.

Когда Анастасию Егоровну подняли на паперть, она приказала остановиться и одарить медью нищих-калик, тянущих к ней со всех сторон руки. В дверях храма их уже встречал священник, предупрежденный звонарем, что к храму приехали важные господа. Батюшка благословил Анастасию Егоровну и спросил, какую нужду они имеют и какую службу желают заказать, так как обедни в этот будний день в храме не совершалось. Тетка опередила с ответом племянницу:

– Все закажем, отче честный. И молебен, и панихиду, и жертву на храм немалую дадим, но прежде нам надо посмотреть ваши иконы с ликами Божией Матери и Младенца Христа.

– А как же, – поспешил заверить ее священник, – есть у нас образа Матери Божией с Богомладенцем. Они завсегда есть, как же без них. Там, возле иконостаса, Владимирская, а вот здесь, у клироса, Тихвинская. Есть у нас и очень редкая икона «Прибавление ума», на ней вокруг Божией Матери с Младенцем Ангелы Божии летают.

– Умом, слава Богу, не обижены, – улыбнулась тетка, – мы ищем икону, именуемую «Утолимыя Пресвятыя Богородицы».

Священник с удивлением посмотрел на барыню и, с сожалением вздохнув, покачал головой:

– Такой иконы, к моему великому прискорбию, у нас нет.

Глаза Анастасии Егоровны наполнились слезами.

– Погоди, моя голубка, не плачь раньше времени, – стала успокаивать ее тетка, – давай посмотрим все иконы в храме, может, здесь не ведают, что та икона называется «Утолимая», а ты, коли ее видела в своем сне, узнаешь.

Анастасию Егоровну стали обносить по храму, чтобы она разглядела иконы. Она долго вглядывалась в каждую икону, а затем прикрывала глаза и тихо говорила:

– Это не та, – и процессия шла дальше, пока не обошли весь храм.

Затем батюшка с диаконом стали выносить иконы из алтаря, но и среди них не нашлось ни одной хотя бы отдаленно похожей на ту, что являлась во сне. Анастасия Егоровна ощущала в своей душе такую опустошенность, что все ей стало вдруг безразличным. Усталым голом она попросила отнести ее в санный возок. Тетка, тоже весьма огорченная, передала священнику кошель с серебром и заковыляла вслед за племянницей. Она шла, низко опустив голову, и сердито бурчала:

– Господи, Ты забрал мужа у бедной Настеньки, воля Твоя. Но за что Ты ее еще раз наказуешь?

Шедший рядом с нею молодой звонарь расслышал ворчание старухи и осуждающе покачал головой. Но старая барыня заметила это молчаливое осуждение и сердито обратилась к звонарю:

– Чего головой мотаешь? Не дай Бог кому такое испытать. И мужа в расцвете лет потеряла, сама от той скорби бездвижима стала. А тут еще сон с явлением иконы обнадежил бедняжку, а теперь все… Разве так можно? А ты головой машешь.

Звонарь в храм спустился только что, а потому не знал, что здесь происходило, но у сердитой барыни спрашивать не стал. Выйдя на улицу, он подошел к вознице и заговорил с ним. Возница, а это был Василий, поведал ему все без утайки. И о сне вещем, и о поиске в храме иконы.

– Так, значит, не нашли той иконы? – в задумчивости почесал затылок звонарь.

– Не сподобил Господь, – со вздохом молвил Василий и тряхнул вожжами.

Возок тронулся с места, и кони уже стали набирать разбег, как вдруг звонарь кинулся вслед за санями. Поравнявшись с Василием, крикнул:

– Слышь меня, человек добрый, на колокольне еще есть иконы, их бы тоже посмотреть надобно.

– Тру, родимые, – Василий натянул вожжи, возок слишком резко остановился.

Живо соскочив с облучка, он кинулся к дверце возка. Хотел было постучать, да дверца и так уже распахнулась. Из нее выглянула совсем разъяренная старая барыня.

– Ты это чего, холоп, чудишь, плетей захотел?

Василий упал в снег на колени.

– Наказывай, барыня, только сначала выслушай.

– Ну, говори, – смилостивилась старуха.

– Там, на колокольне храма, тоже иконы есть, мне звонарь о том поведал. Надо бы посмотреть.

– Так чего стоишь? Поворачивай сани, дурень ты этакий.

Когда возок вновь подкатил к храму, тетка хотела оставить племянницу в возке, но Анастасия Егоровна, узнав, в чем дело, велела и себя нести в храм. В храме старая барыня вопросительно уставилась на звонаря.

– Я, это, – растерянно пробормотал юноша, – видел на колокольне иконы старые. Мне еще старый звонарь рассказывал, что их туда снесли, как стали храм поновлять, да так и оставили. Коли батюшка благословит, то я принесу.

Священник, услышав шум, уже и сам спешил из алтаря к гостям. Узнав, в чем дело, тут же велел звонарю нести иконы. Юноша побежал на колокольню и вскоре вернулся с большой старой иконой. Она была покрыта таким слоем пыли, что изображение на ней невозможно было разглядеть. Пономарь принес полотенце, смоченное водой, и стал протирать икону. Анастасия Егоровна напряженно вглядывалась в изображение. Когда же увидела открывшийся лик, а затем свиток в руках Младенца, то невольно вскрикнула. Все обернулись к ней и ахнули в испуганном удивлении. Они увидели, как до того недвижная рука Анастасии Егоровны вдруг дрогнула, пальцы сложились в троеперстие, а затем больная медленно осенила себя крестным знаменем. Священник с недоумением взирал на эту картину, не понимая, что же произошло, пока ему не объяснили, что и руки госпожи были до того недвижны.

А Анастасия Егоровна, радостно взирая на икону, продолжала осенять себя крестным знаменем, при этом по щекам ее непрестанно струились слезы. Наконец, кое-как совладав с собою, она дрожащим от волнения голосом обратилась к священнику, тоже пребывающему в сильном волнении:

– Отче, Христом Богом прошу, отслужи молебен перед иконой «Утолимыя».

– Да, да, непременно отслужим. Чудо-то какое, Господи, чудо-то! – и священник почти бегом кинулся к алтарю.

Весть о чуде разносилась по слободе с необыкновенной скоростью, и, пока служили молебен, храм все наполнялся и наполнялся народом. Вскоре уже стало так тесно, что многим приходилось стоять на улице. После молебна священник распорядился поднять икону, чтобы поднести ее к болящей для целования. Но Анастасия Егоровна остановила церковных служек:

– Не надо, я сама хочу подойти к Богородице, – при этих словах она, опираясь на подлокотники кресла, попыталась подниматься. Но сил не хватило, и тогда Василий с одним из егерей подхватил госпожу под руки. Храм охнул в изумлении, когда Анастасия Егоровна, ощущая в ногах дрожание от напряжения сил и слабости, все же шагнула вперед к иконе.

Народ в храме не сговариваясь, в едином порыве, встал на колени и запел: «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою…» Василий с егерем продолжали поддерживать свою госпожу под руки. Она сделала еще шаг, уже более уверенно, и, подойдя к иконе, мягко отстранила их. Затем, медленно осенив себя крестным знаменем, припала к образу, который служки все же приподняли от аналоя, чтобы ей было удобно.

Крупные капли пота при этом выступили на челе Анастасии Егоровны. Она очень устала. Ноги ее от напряжения дрожали еще больше. Попросив усадить себя вновь в кресло, перевела дух и обратилась к священнику:

– Отче честный, имею великое желание, чтобы к вашему храму пристроили придел в честь этой иконы, а средств, сколько нужно, найду, даже если имение придется заложить.

– Ну, уж, голубушка, – возмутилась ее тетка, – зачем же имение? Чай мы не бедные, на богоугодное дело и я не поскуплюсь.

Когда уже вернулись вечером домой к тетке, Анастасия Егоровна потребовала себе бумагу. С непривычки пальцы не сразу слушались, и буквы выходили корявые. Но все же она закончила свою работу и позвала к себе Василия с Дуняшей. Когда те зашли в горницу и низко поклонились, торжественно объявила, показывая на бумаги:

– Сегодня я написала вольную, вы теперь не крепостные.

Она ожидала радости от Василия с Дуняшей, но у тех лишь вытянулись в удивлении и испуге лица, они разом упали на колени.

– Барыня, кормилица наша, да чем же мы вашу милость прогневили, почто гоните от себя? Не надобно вольной, что нам с нею делать? Куда нам сиротам податься? – и они заплакали, да так горько, что Анастасия Егоровна растерялась.

– Так с чего вы, глупые, решили, будто я вас гоню. Оставайтесь, служите мне, как и прежде, но уже вольными людьми. Да и дети у вас будут вольными.

– Тогда можно, – осторожно согласился Василий и тихонько толкнул все еще ревевшую Дуняшу, – чего воешь, дуреха, прощает нас барыня и не прогоняет от себя.

Анастасия Егоровна тихо рассмеялась:

– Ну, коли мне служить остаешься, поди завтра в город да разыщи доброго богомаза[34], хочу ему заказать сделать список с иконы «Утолимыя».

Когда же Василий с Дуняшей вышли из горницы, Анастасия встала перед образами на колени и, осеняя себя крестным знаменем, зашептала:

– Матерь Божия, Царица Небесная! Сколь же слез я пролила, читая в Евангелии об исцелении расслабленного. А ныне по заступничеству Твоему, в образе «Утолимыя» явленному, я сподобилась встать и ходить. Могу ли я теперь вести прежний образ жизни, предаваясь пустым светским забавам? Нет, Владычица Небесная, не могу. Помоги же мне отныне жить по-иному, и пусть образ Твой «Утолимыя» будет мне в том порукой.

Заступница усердная. Историческая повесть

Казанская икона Божией Матери

Глава 1. Никола Гостиный и Никола Тульский

В год от сотворения мира 7087[35] конец мая и весь июнь на среднем Поволжье не выпало ни одного дождя. Казань, изнывающую от жары, не спасало даже наступление сумерек. Полуденный зной сменялся лишь ночной духотой. Даже дворовые собаки перестали брехать. Почуют чужака за оградой, приподнимут голову, порычат для острастки, и не более того. На торгу разговоры все об одном: «Наши-то попы почитай каждый день молебствуют, а все едино ведро[36]. Прогневили мы Бога, жди теперь беды».

В церкви Святого Николы, что зовется Гостиным, обедня подходила к концу. Службу правил гостинодворский священник Ермолай[37]. Сослужил ему диакон[38] Порфирий, молодой человек невысокого роста, но дородный телом. При своем низком росте Порфирий обладал очень высоким голосом. Словно серебряный колоколец звенел его мелодичный тенор под сводами храма. Да и за храмом, через открытые двери, каждое прошение ектений было отчетливо слышно. А особливо в рыбных рядах, располагавшихся сразу за церковью. Любили службу диакона прихожане. Любили и торговцы рыбой, а потому каждую неделю преподносили диакону свежую севрюгу или белорыбицу слабого посола, да еще корзину разной чистиковой рыбешки, вроде судачков да сазанов. Священник, в отличие от диакона, был высок ростом и аскетично худ. Окладистую бороду его и темно-русые волосы посеребрила седина, хотя для своих сорока восьми лет выглядел Ермолай довольно молодо. Статная фигура священника и строгий взгляд серо-голубых глаз из-под нависших густых бровей внушали невольное уважение не только простым людям, но и сановным вельможам. И все же народ чувствовал: внешняя суровость священника скрывает человека чуткого и добросердечного, а потому-то к гостинодворскому настоятелю за советом и духовной помощью охотно шли не только его прихожане, но и немало народа с других приходов Казани.

Пропели «Отче наш». Отец Ермолай, закрывая катапитасму[39], услышал шум встревоженных голосов и нахмурился. Не любил он нарушения внешнего благолепия службы. Священник еще с недовольным видом прислушивался к шуму в храме, когда в алтарь вошел дьякон и пояснил:

– Настасья, стрелецкая женка Прохора Торопца, не снесла духоты да и повалилась на пол. А баба-то на сносях, вот и загалдели все.

Ермолай кивнул головой и продолжил службу. На Причастие Анастасию вели под руки, а она, как говорится, ни жива ни мертва. Руки молодухи сцеплены под животом, губы трясутся, а в глазах пляшет страх. Ермолай посмотрел на нее ласково, желая ободрить взглядом. Женщина ответила священнику такой жалостливой гримасой, словно собиралась разрыдаться прямо здесь, у Чаши.

– Почто к Господу идешь, словно овца на заклание? – уже строго спросил священник.

– Упала баба, – буркнул муж Настасьи, бросая на нее сердитый взгляд, – кабы чего худого не вышло.

– А ты чего ж, рядом был и не углядел, – Ермолай перевел свой строгий взгляд с Настасьи на ее мужа. Тот развел руками, а по щекам женщины покатились градом слезы.

– Ты мокроты в храме не разводи, – снова ласково заговорил священник, – знай, что ничего худого с твоим дитятем не случится.

Вознаграждением Ермолаю был благодарный взгляд женщины и слезинка, мелкой бисеринкой скользнувшая на дрогнувшие в робкой улыбке губы.

– Вот так-то лучше, – сказал священник и причастил Анастасию.

Народ подходил к кресту, а Прохор с женой ждали в сторонке. После всех подошли и попросили Ермолая благословить на благополучные роды.

– Когда срок? – поинтересовался священник.

– Повивальная баба[40] еще утром предупреждала, что не сегодня, так завтра приспеет, – с готовностью ответил Прохор.

– Завтра, значит, – промолвил Ермолай, словно что-то припоминая. Затем благословил Анастасию крестом, окропил святой водой и вдруг неожиданно сказал: – Родится девочка, и назовем Агриппиной.

– Почему девочка? – с обидой в голосе спросил Прохор.

– Сам не знаю, – пожал тот плечами, – подумал, что завтра двадцать третье июня, день памяти святой мученицы Агриппины[41], вот решил, что девочка. А впрочем, как Бог даст.

С грустной улыбкой смотрел священник вслед уходящей молодой чете. Были дети и у Ермолая, да все померли в младенчестве. Скорбел он теперь не столько о несбывшихся надеждах, сколько за свою супругу Аксинью. «Тебе-то, любимый мой господине, – с горечью говорила она мужу, – Бог в утешение посылает духовных чад, а мои чадушки не со мной рядом. Чем оправдаюсь, окаянная грешница?» И столько было в том голосе тоски, столько неизбывной муки, что Ермолаю хотелось хоть как-то утешить жену. Он прижимал ее к себе, гладил по голове, как ребенка, и шептал укоризненно и нежно: «Не гневи Бога, Аксинья. Господь дал, Господь и взял. Да будет имя Его благословенно. Неугодно Богу, чтобы были у нас детки». «Это потому, что я великая грешница», – в отчаянии говорила жена. Ермолай еще крепче обнимал супругу: «Какая же ты великая. Это уже гордыня, считать себя великой. Господь Сам знает, что для нас спасительно, а что нет». Аксинья вздыхала, прижавшись лицом к его плечу, а Ермолай чувствовал, как намокает рубаха от ее слез.

В дом Торопца, служившего в стрелецкой сотне, пришла их родственница Матрона, десятилетняя дочь стрельца Макара Кущи. Пришла для подмоги, на тот случай, если начнется у Настасьи, то сбегать за повитухой Агафьей. Настасья приходилась Матроне двоюродной сестрой, отчего отроковица, несмотря на разницу в возрасте, почитала ее чуть ли не за ровню. Женщина вышивала рубашечки для своего будущего ребенка, а Матрона сидела напротив и выспрашивала.

– Настя, а тебе не страшно рожать?

– Страшно, – отвечала та, – да только меня сегодня отец Ермолай успокоил. И уже не так страшно.

– Чего же тебе он сказал? – почему-то шепотом спросила Матрона.

– Сказал, что у меня все будет хорошо и родится девочка, – также шепотом отвечала Настасья.

– Ах! – воскликнула Матрона, – так почем же он знает, что девочка?

– У нас батюшка Ермолай все знает, – строго и наставительно сказала Настасья, – он даже имя моей дочери знает. Будет, говорит, у вас Агриппина, да такая красавица, такая умница.

Настасья отложила в сторону распашонку, сложила руки перед собой и закрыла глаза, словно уже видела свою красавицу дочь.

– Ах ты! Святые угоднички! – воскликнула Матрона, – так прямо и сказал, что красавица?

– Ну, что красавица, не очень помню, а что Агриппина, так прямо и сказал.

– А вдруг ошибается, что девочка будет? Вот наш поп у Николы Тульского[42] тоже говорил, что раз на Покров снег выпал, то и урожай будет хороший. А теперича старики говорят, что весь урожай погорел.

– Чего же ты своего попа с нашим ровняешь? Дуреха ты.

– А если ты не дуреха, то растолкуй мне, почему ваша церковь зовется святым Николой Гостиным, а наша церковь Николы Тульского? Это что же, два разных Николы?

– Чего ж тут не понять-то. У нас церковь стоит возле гостиного двора, тут всякий гость купляет да продает. Потому и Никола Гостиный. А чего вот у вас Тульским зовется, так то, наверное, от иконы святого Николы Тульского.

– А почему Тульского, знаешь? – не унималась Матрона.

– Да отстань ты от меня, вот привязалась, как репей к подолу сарафана, – начала сердиться Настасья.

В это время в избу зашел дед Петр, по прозвищу Торопец. Он перекрестился на красный угол, проковылял к столу и сел на лавку. Настасья тут же встала, прошла к печи и достала ухватом чугунок пустых щей, шли Петровки[43].

– Вечерять одни будем, Прохор в караул пошел.

– Это доброе дело, служба государева прежде всего.

Дед взял краюху хлеба и, прижав к груди, стал нарезать. Все помолились и сели есть. Ели молча. А когда поели и Настасья разлила по глиняным кружкам варенный из лесной земляники кисель, дед, вытирая намокшие усы, спросил:

– Вы тут о чем давеча спор вели?

– Да так, ни о чем, – отмахнулась Настасья.

– Я, дедушка, спросила ее, почему наш Никола называется Тульским, а она не знает.

– А на кой мне это надо знать, – сказала, усмехаясь и поглаживая свой живот, Настасья, – это ты у нас, Матрона, чересчур любопытна.

– Вся в меня, – сказал, смеясь, дед и прижал к себе внучку, – а про Николу Тульского знаю. Слухайте, коли интерес имеете.

Приходит в город Тулу один вольный человек из казаков, тех, что промышляют далеко за Киевом-городом на Днепре-реке. Звали того казака, как и нашего попа, Ермолаем. Как-то раз шел этот Ермолай болотистым местом, да и заблудился. Туда шагнет – топко, в другую сторону пойдет – топко. Стал тогда казак молить святителя Николая Чудотворца, чтобы он помог ему из того гиблого места выйти. А кругом темень, хоть глаз выколи. Ну, молится наш казак и вдруг видит: на одном пригорке светится что-то. Подошел, глянул, а там лежит икона, а на той иконе образ святого Николы, как есть, во весь рост писан. В руке же святой Никола держит Книгу Жизни, то бишь, Евангелие. Тогда Ермолай и скумекнул, что сам Угодник Божий пришел спасти его от гибели. Упал казак на колени, облобызал святой образ, взял его и пошел уже без опаски. Идет все прямо и никуда не сворачивает, а топи болотные словно сами обходят казака стороной. Идет Ермолай, словно посуху, яко Моисей от фараона. Идет да святителю Николе молится. Так и дошел до города Тулы. А уж как пришел в город, то дал святой обет выстроить церковь в честь и память святого Николы. И построил храм Ермолай, и поставили в сем храме образ, найденный им на болотном месте, и с тех пор прозвали сей образ Тульским. А в то время государь наш, великий князь Иван Васильевич, повел свое войско царское на Казань-город, умерить неверных, чтобы впредь не бесчестили храмов святых и обителей Божиих. Чтобы народ христианский не угоняли в полон и не разоряли земли русские. А царь крымский Девлет-Гирей[44] как прознал про то, что русский царь идет на его сородников басурман[45], так тут же собрал свое войско и пошел на Москву-город. А дорога на Москву из их поганого крымского царства лежит как раз через Тулу-город. И коли не взять поганым Тулы, то и не видать им Москвы. Обступили басурмане Тулу войском неисчислимым, а туляки заперли ворота и давай молиться всем миром святому Николе Тульскому о даровании победы над супостатами[46]. А потом взяли сей чудный образ святого Николы и обнесли его вокруг стен города. А как обошел святой Никола весь город Тулу, так бежали крымчаки в ужасе и страхе с земли русской. Государь же наш, Иван Васильевич, воевал Казанское царство без опаски от крымчаков поганых. А уж как взяли Казань, тут и стали строить храмы Божии. Вот тогда-то казак Ермолай принес из Тулы список со святой иконы Николы Тульского. А как поставили в Казани храм в честь Николы, то и внесли в него сей чудотворный образ. С той поры и зовется храм сей Николой Тульским. Стрельцы же да казаки особо чтут эту церковь, и уж ежели кто приезжает к нам из вольных людей, так сразу же идут молебствовать к Николе Тульскому. Теперь-то вампонятно, почему наша церковь прозывается Николой Тульским?

Матрона обняла деда и поцеловала его в пушистую бороду.

Глава 2. День святой мученицы Агриппины

Схватки у Настасьи начались, едва забрезжил рассвет. Она растолкала спящую Матрону, и та, протерев глаза и сообразив наконец, что от нее требуется, опрометью бросилась бежать на соседнюю улицу за повитухой. Пришла Агафья и выпроводила Матрону из избы. Все утро и почти до полудня у Матроны сжималось сердце от воплей сестры, доносившихся сквозь избяные оконца, с которых на летнее время снимался бычий пузырь. Девочка, мелко крестясь, непрестанно шептала: «Матерь Божия, помилуй нас грешных! Пресвятая Богородица, смилуйся, помоги ей. Пресвятая Дево! Заступница наша, не оставь рабу Божью Анастасию». Наконец вышла Агафья и поманила девочку к себе. Та робко подошла.

– Ты вот что, девонька, – строго сказала повитуха, – когда я зайду в избу, немного погоди, а потом забегай следом и кричи: пожар! Пожар! Да громче кричи, не жалей глотки-то.

– А где пожар? – испуганно спросила девочка.

– Вот глупая, – всплеснула руками Агафья, – да нет никакого пожара, это чтоб Настьке помочь. Теперь поняла?

Девочка округлила глаза от удивления, но головой мотнула: мол, все поняла. Хотя на самом деле так и ничего не поняла, зачем надо кричать: «пожар», если пожара нет. Она немного подождала, как и наказывала ей повитуха, затем огляделась кругом и тут заметила, что со стороны, где стоит их дом, вьется дымок. «Печку, что ли, затопили?» – с удивлением подумала Матрона. А между тем дым все рос и рос к небу и вширь. И тут с соседнего двора послышались крики:

– Гляди-ка, никак пожар!

Крики на улице слились с криками роженицы. Матрона взвизгнула и кинулась к избе с истошным воплем:

– Пожар, пожар! Мамочка родная, горим, горим!

Ворвавшись в горницу, Матрона так вопила, что кричавшая до этого Настасья умолкла, со страхом глядя на нее, а потом вдруг сама вскрикнула. Агафья тут же засуетилась возле роженицы. Матрона продолжала голосить. Повитуха обернулась к ней и зло прикрикнула:

– Да прекрати ты вопить, оглашенная.

Она вновь склонилась над роженицей, затем торжественно распрямилась. В руках Агафьи появилось что-то красно-розовое.

– Пора бы и тебе кричать, красавица, – при этих словах повитуха перевернула новорожденную девочку, положив животиком на свою ладонь, а другой ладонью слегка шлепнула малышку по попке. В избе раздался надсадный детский крик.

– Слава Тебе, Господи! Задышала, родимая, – сказала повитуха и засмеялась.

Она положила девочку на лавку, ловко перевязала пуповину и стала отирать новорожденную влажной тряпкой. Матрона во все глаза смотрела на это чудо, а над городом уже ото всех церквей звучал тревожный набат.

Загорелось возле церкви Николы Тульского, а начался пожар с дома стрелецкого сотника Данилы Онучина. Безветренная до этого погода вдруг изменилась, словно только и поджидала случая проявить свое коварство. Налетевший ветер стал раздувать огонь, без труда перекидывая горящие угольки от дома к дому. Пламя ревело и металось, как раненый зверь. Оно кружилось по посаду, словно в скоморошьем танце, пока не достигло стен Казанского кремля[47]. Горящие головни с треском взлетали вверх, и порыв ветра, словно вражеская катапульта, закидывал угольки за каменную ограду. Запылали постройки Спасов-Преображенского монастыря[48], а вскоре огонь-всеядец достиг и великокняжеских теремов.

Набат раздался как раз в то время, когда отец Ермолай, придя после службы домой, сел за трапезу. Услышав тревожный призыв колокола, он выскочил на крыльцо. Пламя полыхало уже на соседней улице. Ермолай, крикнув жене, чтобы выносила из избы вещи, сам побежал к храму. Там уже суетился пономарь[49], вынося из церкви иконы. Священник вбежал в алтарь. Антиминс[50], подписанный для храма еще первым архиепископом Казанским Гурием[51], сунул себе за пазуху подрясника[52]. Взял в руки серебряную дарохранительницу с запасными Дарами[53] и беспомощно оглянулся, хотелось зараз взять тяжелое напрестольное Евангелие, но руки-то две. В это время прибежал запыхавшийся диакон. Отец Ермолай облегченно вздохнул.

– Быстро бери Евангелие, напрестольные кресты и служебник.

Они отнесли все это в безопасное место, и Емолай, оставив стеречь церковные святыни диакона, вновь ринулся в храм. Крыша уже занялась огнем, и храм наполнился дымом. Сквозь дым ничего не было видно, но священник уверенно дошел до клироса и стал собирать Минеи[54] и другие богослужебные книги. Рядом с собой он услышал кашель, к нему пробрался пономарь. Ермолай вручил кипу книг пономарю и велел выносить, а сам пошел в алтарь, вспомнив о забытом Часослове[55]. Часослов он долго не мог найти. Дым разъедал глаза, вызывая удушливый кашель. Кружилась голова. Наконец обнаружив часослов, направился к выходу, но вдруг до его сознания дошло, что он не соображает, в какую сторону идти.

– Господи, помоги! Не оставь нас грешных, Господи! Матерь Божия, Путеводительница наша, призри на мя грешного, заблудшего. Выведи, Матерь Божия. В руцы Твои предаю себя. О! Пресвятая Дево, будь мне Заступница и Путеводительница.

Так он шептал и шептал молитвы, уже пробираясь по церкви ползком на полу. Стены горели. Очнулся Ермолай от струи воды, лившейся ему прямо на лицо. Он сел и огляделся кругом. Невдалеке пылал храм, суетился пономарь Потап с ковшом воды, а прямо над ним склонилось заплаканное лицо Аксиньи.

– Чего плачешь? – Ермолай протянул руку к лицу жены и пальцем смахнул крупную слезинку с ее щеки. Она схватила его руку и принялась целовать.

– Полно тебе, Аксинья, – улыбнулся Ермолай, – живы и слава Богу.

– Правда твоя, отче Ермолае! – Пономарь перекрестился и, отхлебнув из ковша, подал его священнику. – Мы уже думали, все, конец тебе. Нет, смотрим, ползешь. Силен Бог, коли возжелает кому помочь.

– Бог-то силен, да мы слабы, – сказал Ермолай, отпивая воды.

Тут он заметил, что в другой руке все еще сжимает Часослов, немного обгоревший по краям. Он поднялся с земли, передал книгу пономарю. Затем посмотрел на пылающий город и перекрестился:

– На все воля Твоя, Господи, помоги нам в этот час. Утешь сирых и погорельцев. Дай нам силы все начинать заново во имя Твое Святое. Аминь.

Оглядел себя. Ряса местами сильно обгорела, так что появились дыры, сквозь которые виднелась покрытая пузырями и покрасневшая от ожогов кожа. Махнул рукой: «Ладно, и так сойдет. Теперь не до внешнего благолепия». Ласково поглядел на жену.

– Побудь здесь, разбери, что успеешь, а я схожу на владычный двор.

Над городом стоял стон, и плач, и вопли отчаяния. Редко кто пытался тушить дома, понимая всю тщету этого занятия. Желали лишь одного: спасти хоть что-нибудь из нажитого добра. В первую очередь спасали иконы, а потом уже остальное: животину, рухлядь, посуду. Тут же посреди объятых пламенем улиц мелькали тени мародеров. Одним убытки и горе, другим – нажива. Ветер, который еще недавно раздувал пожар, гнал к городу грозовые тучи. Ермолай посмотрел на тучи и горько усмехнулся.

Проходя мимо сгоревшего двора татарина Керима, женившегося на русской и крестившегося в православную веру, он услышал ругань и плач. Обогнув тлеющую груду бревен, священник увидел самого Керима и его жену. Татарин пытался что-то у нее вырвать, а женщина, прижимая руки к груди, не давала ему. Ермолай подошел поближе.

Женщина, заметив священника, вырвалась от мужа, бросилась к нему и, упав на колени, со слезами стала умолять:

– Отец родной, не выдай. Муж мой совсем разум потерял. Крестик с меня срывает, говорит, чтобы в магометанскую веру переходила.

За женщиной стоял Керим, поглядывая на священника исподлобья и сердито сопя.

– Что же ты творишь, Иван? – строго обратился к татарину Ермолай, нарочно называя его православным именем.

– Я не Иван, – насупился татарин, – я Керим, сын Туруна. Она моя жена, что хочу с ней, то делаю.

– Да, Керим, это твоя жена перед Богом и людьми. С этим никто не спорит. Но зачем ты ее нудишь оставить веру христианскую?

– А где был твой Бог? Почему не защитил от огня? – зло крикнул Керим. – Где Его сила? Керим свечи в церкви ставил? Ставил. Керим иконам кланялся? Кланялся. Почему Бог не помог? Аллах прогневался и наказал Керима. А если Бог христиан любит, то почему наказывает?

– Твои слова неразумны, Керим, – с досадой проговорил Ермолай, – Бог наказывает нас за наши грехи, чтобы обратить на путь спасения. Благодари Бога за то, что он заботится не о твоем несчастном скарбе[56], а о твоей бессмертной душе.

Татарин истерично захохотал:

– Это не Керим разума лишился, это ты, поп, лишился. У Керима все отняли, а он должен еще и благодарить за это.

– Я говорю о том, Керим, что Бог, подобно чадолюбивому отцу, наказанием своим очищает наши грехи.

Но татарин, не слушая слов священника, продолжал сердито мотать головой:

– Твоих слов, поп, Керим не понимает. Керим понимает, что все его добро сгорело, а твой Бог не помог Кериму.

– Ладно, Керим, придет время, и Бог сам вразумит тебя. Но жену свою отвращать от христианской веры тебе никто не позволит. Если не образумишься сам, то образумит тебя воевода казанский.

После разговора с татарином на душе у Ермолая было скверно. Он шагал, не глядя по сторонам, и тут перед ним, словно из-под земли, выросла девочка. На перемазанном сажей лице отроковицы светились лишь глаза. Но, что больше всего поразило священника, эти глаза светились радостью.

– Что тебе? – спросил удивленный Ермолай.

– Там Агриппина, – указала девочка пальцем в сторону сгоревшего дома, – она только что родилась.

– Какая Агриппина? – еще больше удивился священник.

Но девочка уже убежала. Ермолай обернулся и увидел Анастасию с ребенком на руках. Она сидела на обгорелом бревне, прикрытом рогожей, и кормила малышку грудью. Ермолай ощутил, как на сердце накатывает теплая волна. «Блажени плачущие, ибо тии утешатся», – прошептал священник, и на его лицо упали первые дождевые капли.

Глава 3. Матронины сны

Огонь пожег почти весь город. Чудом сохранилась лишь часть посада, а в кремле уцелел только соборный храм и подворье архиепископа. Зато Преображенский монастырь и великокняжеский дворец постигла та же участь, что и весь город. Уже на третий день после пожара из Свияжска сплавом стали прибывать плоты строительного леса. В первую очередь ставили храмы, над ними трудились всем миром, а затем артелями принялись рубить избы.

Все городское управление сосредоточилось в уцелевших покоях архиерея. Здесь поселились оба казанских воеводы: князь Булгаков-Куракин Григорий Андреевич[57] и боярин Сабуров Богдан Юрьевич[58] – в ожидании, пока отстроят их сгоревшие хоромы, а также дьяк Михайло Битяговский с подьячими. Дел было невпроворот. Кроме строительства и подрядов на лес, надо было позаботиться о подвозе хлеба. Амбары в городе погорели, и в первый день после пожара хлеб выдавали из запасов архиерейского подворья. Затем наладили постоянный подвоз продуктов из Свияжска и Чебоксар. На подходе были караваны судов из Нижнего Новгорода. Городская казна быстро опустела, и теперь брали в долг под ручательство архиепископа и воевод у купцов нижегородских и свияжских. Престарелый архиепископ Иеремия[59] хотя и участвовал во всех земных заботах города, но все же его более заботили дела духовные. Неспокойно было в среде новокрещенных инородцев. Когда владыке доложили о приходе гостинодворского священника Ермолая, он распорядился принять не мешкая. С Ермолаем у архиепископа была давняя дружба, еще с тех самых времен, когда сам Иеремия был архимандритом Казанского Преображенского монастыря. Да и наставник у обоих был один – блаженной памяти архиепископ Казанский Герман.

Ермолай, войдя в покои архиепископа, низко поклонился владыке и подошел под благословение. Иеремия дал священнику поцеловать руку и тут же пригласил сесть на лавку. Сам не вернулся на свое архиерейское место, а сел рядом с Ермолаем.

– Ну, отче, поведай, отстроил ли свой храм?

– В сей день, владыко, уже закончили полы настилать, потому и пришел просить тебя освятить новый храм.

– Освяти пока сам иерейским чином и начинай служить, мне сейчас недосуг. Расскажи, что там люд, крещенный из инородцев?

– А что тебе говорить, владыко, иноверцы теперича все беды валят на измену басурманским обычаям. Поносят веру христианскую и возводят хулы на святые иконы. А коли пытаешься их урезонить, то в озлоблении своем говорят: «Где же был Бог ваш, когда горели храмы и дома?»

Архиепископ вздохнул:

– Мало мы заботимся о душевном спасении, надо бы нам усердней молить Всемилостивого Бога, чтобы Он заградил уста, говорящие хуления на святую веру.

Иеремия встал и благословил священника, а когда тот наклонился поцеловать его благословляющую десницу, архиерей поцеловал Ермолая в голову и на прощание сказал:

– Ты уж порадей, Ермолай, как и прежде, об утверждении веры христианской. Я знаю, ты это можешь.

Ермолай вышел с архиерейского подворья и огляделся. Казань возрождалась из пепелища. Кое-где еще торчали почерневшие остовы печных труб, но уже там и сям белели новые срубы домов и церквей. Священник долго стоял в задумчивости, затем неторопливым шагом направился в сторону Благовещенского собора.

Матрона проснулась от стука топоров. Пахло свежей стружкой и хвойной смолой. Девочка еще какое-то время лежала на овчине, постланной прямо на земле, припоминая, что же ей привиделось во сне перед самым пробуждением. Отроковицу не покидала мысль, что об этом сне она должна непременно поведать матери. Но вот что именно рассказывать, не могла сообразить. От волнения у нее все перепуталось в голове. Ясно помнила видение яркого света. «Уж не пожар ли?» – подумала отроковица и испугалась. «Нет, не пожар, этот свет исходил от иконы. Да, да, – обрадовалась Матрона, – это была икона Богородицы, а затем был голос». Теперь отроковица старалась припомнить, что именно вещал этот голос. Она привстала с постели и оглянулась. На огороде возле очага, выложенного из камней, мать Матроны пыталась разжечь свежеструганную щепу, но та была сыровата и не принималась. Когда же пламя, до этого робко лизавшее стружку, вспыхнуло, то эта вспышка словно озарила память отроковицы. Матрона припомнила все виденное во сне разом и, вскочив, стремглав кинулась к матери.

– Матушка, матушка! Ты только послушай, что я видела во сне.

– Ой, некогда мне, Матронушка. Ты же сама видишь, отец с мужиками избу рубят, надо обед варить. Потом расскажешь.

– Да как же потом? Мне ведь Сама Пречистая во сне явилась.

– А больше тебе никто не явился? – насмешливо сказала женщина, высыпая пшено на кусок полотна, расстеленный тут же на земле.

– Нет, только лик Пресвятой Богородицы, и рядом с ней Сын Божий, и сияние от иконы, да такое, что смотреть страшно.

– Ну, хватит пустословить, иди, умывайся и принимайся за дело. Надо рыбу почистить, крупу перебрать.

Когда уже отроковица сидела возле матери и перебирала крупу, та все же спросила:

– Ну чего там тебе снилось? Рассказывай.

– Вот я сплю и вижу пресветлый образ Божией Матери, а от него сияние, – обрадованно заговорила отроковица, но мать остановила ее вопросом:

– Это какой же образ, как в нашем храме?

– Да нет, у нас младенчик Христос сидит у Богородицы на ручке, а на той иконе Христос словно уже и не младенец, а будто бы отрок, и не сидит, а как бы стоит, но с другой стороны от Пречистой, чем на нашей иконе.

– Вон чего, – удивилась женщина, – и что же дальше?

– А дальше я слышу голос, который повелевает мне пойти и рассказать об этом видении самому архиепископу и воеводам казанским, чтобы они искали сей образ чудный по соседству от нас, у сотника стрелецкого Данилы Анучина.

– Ну и дуреха ты у меня. Чего же там искать, коли все сгорело. Пожар со двора Данилы Анучина и начался. От его дома почитай ничего не осталось. Навыдумывала ты все, вот что я тебе скажу.

– Нет, матушка, не выдумала, а все это я видела во сне, – и Матрона обиженно надула губы.

На следующую ночь сон Матроны повторился, но мать опять отмахнулась от дочери:

– Мало чего во сне привидится, что же каждый раз прикажешь докучать о том архиепископу да воеводам? Засмеют нас.

Необычный сон Матроны повторялся еще несколько раз, и отроковица упорно твердила матери одно и то же: «Пресвятая Богородица велит архиепископу и воеводам найти Ее образ, схороненный во дворе Данилы Анучина». Мать, досадуя на дочь, уже не хотела слышать от нее ни о каких снах, и в то же время в материнское сердце начал закрадываться страх: не заболела ли Матронушка каким-нибудь неизлечимым недугом? Как бы в подтверждение этих опасений вскоре произошло событие, напугавшее не только бедную мать, но и всех соседей.

Случилось это в седьмой день месяца июля, когда дом стрельца Макара погрузился в сладкий послеобеденный сон. Неожиданно все в доме были разбужены криками Матроны. Переполошились даже соседи, так как девочка выскочила во двор и там кричала что есть мочи, а потом упала замертво на землю. Отроковицу занесли в дом и положили на лавку. Мать билась в истерике над недвижимой дочерью, думая, что та умерла. Послали за знахарем. Тот послушал девочку, затем поднес к губам маленькое зеркальце. Оно запотело. Знахарь сказал, что девочка жива, только без чувств. Стали брызгать ее святой водой. Но ничего не помогало. Матрона пролежала в забытьи почти до ночи. Мать стояла рядом на коленях, плакала и молилась. Девочка очнулась и застонала. Мать кинулась к ней. Матрона, открыв глаза, некоторое время смотрела на нее, а потом вдруг стала кричать:

– Матушка, матушка, умоляю тебя, иди и скажи архиепископу и правителям нашего города, чтобы нашли икону, иначе я умру.

Мать стала успокаивать дочь, уверяя ее, что сама пойдет к воеводам и владыке.

– Мне опять Богородица явилась, – продолжала отроковица уже без крика, но в большом возбуждении, – я спала, а потом вдруг очутилась посреди нашего двора. Сама не знаю, как такое получилось. Только вижу: передо мною икона Богородицы. Лик весь сияет словно огненный. Ну, думаю, сейчас и сама сгорю. Страсть как напужалась, а тут еще голос, вроде как от иконы: «Если не поведаешь слов Моих и не пойдешь вынуть образ Мой из недрземли, то я явлюсь в другой улице и в ином городе, ты же сделаешься больной до тех пор, пока не кончишь во зле жизни своей».

– Матренушка, доченька моя, успокойся, – заплакала мать, – утром мы пойдем с тобою к воеводам и все расскажем. Только сейчас упокойся и давай молиться.

Глава 4. Обретение образа

До утра они молились, а едва наступил рассвет, мать решилась сама идти на двор к воеводе вместе с дочерью. Но в это время вернулся из воинского караула Макар. Узнав о намерении жены, стал ее отговаривать:

– Да образумься ты, женщина. Кто тебя допустит до воеводы? И что ты ему скажешь?

– Не отговаривай меня, Макар, я все равно пойду. Ведь если я не пойду, то дочь моя заболеет и умрет. Этого ты хочешь?

– Хорошо, – согласился муж, – тогда иди сразу к Благовещенскому собору, там воевода отстаивает заутреню, у церкви и сможешь его застать, а в хоромы тебя все равно не пропустят.

Женщина послушала доброго совета мужа и направилась прямо в Кремль к собору. Тут у паперти они с Матроной и стали караулить воеводу. В семь часов утра первый воевода Казани князь Булгаков в сопровождении дьяка Михаила Битяговского вышел из храма. Женщина, увидев выходивших из храма сановников, вместе с дочерью кинулась им в ноги.

– Батюшка наш, кормилец, отец родной, – закричала женщина, – выслушай нас окаянных, о большем и не просим.

– Кто ты будешь и о какой милости просишь? – спросил воевода, несколько озадаченный этой неожиданной докукой.

– Вот моя дочь, Матрона, она тебе поведает о том, что сама Пресвятая Дева ей повелела.

Князь с досадой поморщился, решив, что перед ним просто ненормальная или блаженная. В любом случае от нее легче отвязаться, если выслушать.

Девочка пересказала воеводе сон. Воевода слушал молча, не перебивая, а затем также молча проследовал дальше.

Женщина заплакала, а Битяговский обернулся к ней и с усмешкой в голосе сказал:

– Чего плачешь, дура? Вам велено поведать об этом видении еще и архиерею, вот иди и расскажи ему.

Подьячие, тут же оценив шутку своего начальника, стали угодливо хихикать.

Мать с дочерью пришли во владычный двор. Здесь им вначале повезло больше. Они встретили подьячего архиерейского дома, который приходился родственником им по мужу. Узнав, по какому они делу, он попытался отговорить, но потом сдался:

– Ладно, стойте здесь, сейчас владыка Иеремия пойдет осматривать строительные работы в Преображенской обители, и я попрошу его милости выслушать вас.

Они прождали немного. Вскоре показался архиепископ в сопровождении архимандрита монастыря, дьяка и подьячего. Женщина с дочерью повалились к архиерею в ноги. Владыка, предупрежденный подьячим, благословил их и милостиво выслушал.

– Не всякий сон от Бога, – сказал, вздохнув, владыка, – есть такие сны, которые нам посылаются во искушение. Молитесь и да не внидите в напасть. – Он еще раз благословил мать и дочь и пошел дальше.

Женщина смотрела вслед уходящему архиерею в задумчивости. Слезы уже высохли на ее глазах. Матрона потянула мать за рукав:

– Матушка, мы все сделали, что велела Пречистая Богородица. Теперь я не буду болеть?

– Нет, Матронушка, мы не все сделали. Пойдем, – женщина встала и решительно зашагала к дому, так что Матрона еле поспевала за ней. Встречаясь по дороге с прохожими, мать Матроны останавливалась и коротко рассказывала о видении ее дочери. Те с сомнением качали головами. Придя домой, женщина взяла заступ[60] и лопату, еще один заступ подала Матроне:

– Пойдем, дочка, мы сами исполним повеление Богородицы, больше нам не на кого надеяться.

Они перешли во двор Данилы Анучина, который сам уж два года как находился на Ливонской войне[61] и не ведал о том, что его дом сгорел, а жена, испугавшись расплаты за вину пожара, убежала с детишками к своим, в глухую мордовскую деревню. Мать с дочерью помолились и начали копать. Соседи подходили и с любопытством наблюдали за их работой. Некоторые тоже взяли заступы, лопаты и стали помогать. Вскоре народу набралось много. Перерыли почти весь двор. Кто-то, махнув рукой, возвратился домой. Близилось обеденное время. Матрона, видя, что ей негде во дворе копать из-за множества народа, перешла к развалинам печки и стала рыть возле нее. Подбежали соседские девчонки, ее подруги, и стали помогать отгребать землю. Когда Матрона углубилась в землю на два локтя, то почувствовала, как лопата во что-то упирается. Девочка наклонилась и стала разгребать землю руками. Вскоре она увидела рукав стрелецкого кафтана темно-вишневого цвета. В рукаве было явно что-то твердое. Девочка нащупала доску и потянула ее из полуистлевшего сукна. Показался край доски, а затем сверкнули яркие краски. Матрона увидела, что в ее руках была икона, точь-в-точь такая же, как и явленная ей во сне. Отроковица вскрикнула и, упав на колени, положила икону опять на сукно. Закричали и ребятишки, копавшие вместе с ней. На крик, побросав заступы и лопаты, бежали люди. Подбежавшая мать Матроны упала рядом с нею на колени. Заливаясь радостными слезами, женщина обнимала и целовала свою дочь, непрестанно повторяя:

– Прости меня, доченька, что не поверила сразу. Матерь Божия, и Ты прости нас грешных.

Народ тоже плакал и молился, стоя рядом на коленях и воздевая руки к небу, со слезами вопия: «Владычица, спаси нас» Кто-то уже бежал сообщить новость о чуде. Не прошло и получаса, как Казань пришла в движение. В сторону Тульской церкви ко двору Данилы Анучина двигались толпы людей по всем улицам.

В покоях архиепископа Иеремии сидели оба воеводы – князь Булгаков и боярин Сабуров, а также дьяк Михайло Битяговский с подьячими. Битяговский прятал ухмылку в густой бороде, наблюдая ненависть, сквозившую во взгляде боярина Сабурова к Булгакову. Князь же Булгаков всем своим видом старался показывать, что не замечает присутствия на совещании Сабурова. Вражда и соперничество между двумя воеводами были известны всем. Архиепископ Иеремия поначалу пытался примирить их, но потом махнул рукой, как на дело безнадежное. «Куда уж мне, убогому, – говорил владыка, – коли сам великий государь, Иван Васильевич, не может унять этих гордецов». Царь Иван Васильевич, действительно, послал увещания к обоим. «Ему бы, царю, – думал Битяговский, – развести по разным городам спесивцев, чтобы прекратить вражду, а он их держит вместе, словно желает посмотреть, что же будет с этими двумя медведями в одной берлоге». Собственно, у Битяговского был тайный наказ присматривать за воеводами да отписывать царю, что тут делается, на Казани. На совете обсуждали меры противодействия назревавшему бунту среди инородцев казанского края. Сабуров предлагал выслать усиленный отряд детей боярских с казаками к селениям луговой черемисы, так, для острастки, чтобы не вздумали сговориться с казанскими татарами.

– Теперь подмоги из Москвы не жди, все силы на Ливонскую войну направлены, – говорил Сабуров, обращаясь к Иеремии, словно тому было решать, а не первому воеводе Булгакову.

Князь Булгаков тоже обращался к архиепископу, хотя возражал Сабурову:

– Нам казаков никак нельзя никуда отправлять, от царя наказ послать за Оку на засечные заставы две сотни для опаски от крымчак поганых. А кого тогда здесь, в Казани, оставим?

– Вы уж, Григорий Андреевич, ратные дела с Богданом Юрьевичем сами без меня решайте, мне бы с духовными разобраться, – сказал со вздохом Иеремия: – Мне вот что думается. Надо бы смутьянов среди инородцев, тех, что крещеных татар смущают, в колодки забить. А так если дальше пойдет, то все труды, понесенные приснопамятными святителями Гурием и Германом, будут напрасны. Вот о чем хочу с вами толковать.

В это время в покои архиерея вошел служка и доложил, что прибыл священник из церкви Николы Тульского:

– Скажи, пусть ждет, – махнул рукой архиерей, но служка повалился в ноги архиепископу:

– Владыко, не прогневайся, но поп говорит, что безотлагательно желает видеть тебя, потому как в городе случилось чудо Божие.

Архиепископ встал с места, а следом за ним и все, присутствующие на совете.

– Так что же ты, недотепа, сразу не пояснил? Зови, не мешкая, – при этом архиепископ так посмотрел на воевод, словно хотел сказать: «Чего там ваши полки стрелецкие супротив Божией милости?»

Вошел священник и поклонился в ноги архиерею.

– Ну, ну, – сказал Иеремия в нетерпении, – не томи, говори, что случилось?

– По благости Божией и Его неизреченному человеколюбию из недр земных явлен нам образ Богородицы и Ея Предвечнаго Младенца, Господа нашего Иисуса Христа.

– Объясни толком, – попросил архиерей, осеняя себя крестным знаменем и уже догадываясь, что речь пойдет об иконе, явленной во сне отроковице, что утром приходила к нему со своей матерью.

– Икона, та вначале являлась девице одной во сне, а ныне сей чудотворный образ обретен яблиз моего храма, во дворе Данилы Анучина, что сейчас на службе царской в Ливонии.

– Господи! Владычица Небесная! – воскликнул архиерей и вновь перекрестился, – грешник я великий! Ведь не поверил, а мне утром сегодня было о том сказано.

– Да, – смущенно почесал себе переносицу князь Булгаков, – и я тоже их утром видел, ну, эту женщину с отроковицей. – Князь повернулся к Битяговскому, словно ища у него подтверждения.

Тот кивнул головой.

– Так вот беда, – продолжал воевода, – я подумал, что женщина та рассудком повреждена. Поди разбери, когда тебе такое говорят.

Сабуров при этом недвусмысленно хмыкнул и покачал осуждающе головой. И тут Булгаков, задетый за живое этим хмыканьем, не выдержал и вспылил:

– А ты бы, Богдан Юрьевич, что бы на моем месте сделал, поверил, что кому-то там что-то приснилось?

Видя, что назревает ссора, Иеремия поспешил загладить положение.

– Полно вам, что тут еще скажешь, коли даже я, архиерей, не разобрался, а дело-то духовное. Надо собирать попов, дворян, детей боярских, с гостиной сотни кто познатней, да идти почтить Царицу Небесную крестным ходом и молением изрядным. Ты вот что, – обратился он уже к священнику Тульской церкви, – спешно иди в свой храм и подготовь все к торжественному молению, а мы, взяв икону, поспешим следом.

Глава 5. Молитва

Колокола в храмах трезвонили, как на Пасху. Двор Данилы Анучина и вся прилегающая улица были запружены народом. Радостный гомон перекликался с ругательствами людей, пытавшихся пройти сквозь толпу, чтобы хоть одним глазком взглянуть на чудо. Все же, когда Ермолай подошел, то люди, теснясь, пропускали вперед известного и почитаемого в городе священника. Наконец Ермолай протиснулся к месту нахождения иконы. Девочку, которую он встретил у двора Прохора Торопца после пожара, узнал сразу. Она стояла на коленях у края разрытой ямы, и, когда Ермолай подошел, оглянулась на него. Ее глаза светились так же, как и в день пожара. Только теперь к счастью примешивался восторг, граничащий с испугом. Взгляд словно говорил: «Не растает ли эта явь, как сонное наваждение?» Ермолай опустился на колени рядом с отроковицей. На дне ямы священник увидел образ Богородицы с Младенцем Христом. Икона стояла на рукаве стрелецкого кафтана темно-вишневого цвета, опираясь на воткнутую в землю ветку. Сукно почти истлело, но сам образ светился яркими красками, как будто его только что написали. Ермолай смотрел во все глаза на явленный образ Пресвятой Богородицы и, не смея до него дотронуться, лишь непрестанно шептал: «Заступница усердная, Мати Господа Вышняго! За всех молиши Сына Твоего, Христа Бога нашего, и всем твориши спастися, в державный Твой покров прибегающим». Он повторял и повторял эти слова, только что сложившиеся в его изумленной чудом душе. «Всех нас заступи, о Госпоже Царице и Владычице…», – шептали губы священника, не замечавшего, как по щекам его текут слезы. Народ, никогда до этого не видевший своего строгого и всегда невозмутимого пастыря плачущим, притих, охваченный благоговейным чувством сопричастности к чему-то таинственному и великому. «Иже в напастех, и в скорбех, и в болезнех обремененных грехи многими, предстоящих и молящихся Тебе умиленною душею и сокрушенным сердцем, – Ермолай наконец почувствовал слезы и, смахнув их тыльной стороной ладони, закончил молитву: – пред Пречистым Твоим образом со слезами, и невозвратно надежду имущих на Тя, избавления всех зол. Всем полезная даруй, и вся спаси, Богородице Дево: Ты бо еси Божественный покров рабом Твоим». Он вновь начал свою молитву: «Заступница усердная.», в это время послышалось пение хора, – приближался крестный ход, возглавляемый архиепископом.

Над толпою, плавно покачиваясь, проплывали хоругви[62] с вышитыми иконами и кресты, укрепленные на высоких древках. Дворовое пространство, потеснив простой народ, заполнили диаконы и священники в расшитых облачениях. Вокруг казанских клириков расцветилось все парчовыми, шелковыми и бархатными ферязями дворян и богатого купечества. Архиепископ, поддерживаемый под руки двумя иподиаконами[63], повалился на колени и заплакал. За архиереем на коленях стояли оба воеводы: впервые позабыв свои взаимные обиды, эти два суровых воина, побывашие во многих битвах, теперь, не стесняясь своих слез, каялись в грехах чуть ли не в голос. Впрочем, на них мало кто обращал внимание. Между тем Ермолай, подойдя к архиепископу и преклонившись до земли, попросил благословения взять икону. Владыка благословил не только взять, но и нести икону во все время крестного хода. Ермолай встал на колени и с благоговением взял в руки образ Владычицы Небесной, а затем, поднявшись, повернулся к архиепископу – тот, осенив себя крестным знаменем, приложился к иконе. За ним приложились священники, диаконы и воеводы. Когда Ермолай поднял образ над головой, то дьяк Михаил Битяговский, как он ни крепился до этого, как ни старался не подпасть под общий настрой покаянного плача, но тут не выдержал, глаза его увлажнились, а к сердцу подступила вина запоздалого раскаяния за то, что насмешничал над женщиной, поведавшей о видении ее дочери.