Читать онлайн О чем молчали березы бесплатно

Все книги автора: Надежда Смаглий

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

О конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почётным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушёл из жизни. В память о нём было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2024 году подведены итоги уже девятого Конкурса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и юношеское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей, первая любовь и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. В серии вышло около 80 книг. Готовятся к выпуску повести и романы лауреатов девятого Конкурса. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, педагоги, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса Ассоциации книгоиздателей России «Лучшие книги года» (2014) в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию. В 2023 году серия книг вошла в пятёрку номинантов новой «Национальной премии в области детской и подростковой литературы» в номинации «Лучший издательский проект».

Пролог

$Рис.2 О чем молчали березы$

В одной руке я держу аккуратную стопку белоснежной бумаги с распечатанным на ней текстом, в другой – перегнутую пополам и потёртую на сгибе школьную тетрадь. Распечатанный текст – моя первая в жизни повесть, которую я только что закончил писать, школьная тетрадь – дневник моего деда. Я смотрю на обложку выцветшей тетради, на которой сверху, прямо по портрету Демьяна Бедного, выведено почти каллиграфическим почерком:

МОЙ ДНЕВНИК. МИХЕЕВ МИХАСЬ. 1943 ГОД

Дед вёл этот дневник, когда был таким же, как я, подростком и жил на оккупированной немцами территории. В дневнике всего шесть листочков в косую линейку, и исписаны они полностью, даже обложка. Фиолетовые чернила кое-где расплылись то ли от попавшей на них воды, то ли от слёз, и, чтобы уловить смысл, некоторые предложения приходится перечитывать. Почерк сначала аккуратный и размашистый, потом небрежный и убористый. Последние строчки громоздятся друг на друга, пытаясь изложить мысль, для которой не хватило места.

Я закрываю глаза и провожу по тетради пальцем. Ощущение странное: поверхность кажется слегка шероховатой, словно бумага то ли ссохлась от времени, то ли съёжилась от боли, заполнившей её страницы…

Прошло три года после того, как мне, городскому подростку, попала в руки эта тетрадь. Я приехал тогда на всё лето в деревню к деду, но пробыл там пятнадцать дней. Всего пятнадцать июньских дней… Сначала размеренных, потом стремительных, но неизменно интересных и так непохожих на мои городские будни.

События тех дней настолько тесно переплелись с событиями более чем восьмидесятилетней давности, что и мне, и моим новым друзьям трудно было поверить в такое стечение обстоятельств. Далёкая война, о которой даже родители знали только из учебников, вдруг ворвалась в нашу жизнь. И не только ворвалась, но и заставила посмотреть смерти в глаза. Я не стал взрослым за эти дни, но я повзрослел и совсем иначе взглянул на окружающих меня людей.

Уезжая тогда из деревни, я не знал, что делать с тетрадью. Каким образом донести до читателя рассказ мальчишки, детство которого пришлось на страшные военные годы? Как не знал и того, что теперь делать со своим враз перевернувшимся привычным и уютным миром.

Ответ нашёлся намного позже. Он возник внезапно, словно озарение, вместе с окончательным решением о выборе профессии. Я начал готовиться к поступлению в педагогический институт и одновременно писать свою первую повесть, вплетая в неё текст из синей тетрадки.

И вот позади бессонные ночи и бесконечная зубрёжка. Позади страхи и волнение перед экзаменами: сначала выпускными, потом вступительными. Впереди годы студенческой жизни, а затем долгий и, скорее всего, тернистый путь школьного учителя, преподавателя русского языка и литературы. Но я уверен в себе, потому как знаком мне на этом пути каждый поворот и каждый ухаб. Это дорога моего деда – сельского учителя.

Я перевожу взгляд с тетради на стопку бумаги и провожу пальцем по верхнему листу: гладкая блестящая поверхность с аккуратными печатными буквами слегка холодит кожу, вызывая в душе смешанное чувство гордости и бесконечной тревоги за своё детище. Жаль, что дед не сможет её прочитать, вспомнить и добавить что-то ещё очень важное, что забыл или просто упустил, когда рассказывал о своём военном детстве. Деда больше нет…

Но есть рукопись, которая когда-нибудь (я верю!) станет книгой и найдёт своего читателя, а значит, память о дорогом для меня человеке останется не только в моём сердце, но и в сердцах незнакомых ему людей.

Дорога

Часть 1

Поезд увозит Лёньку всё дальше и дальше от любимого города. Колёса отстукивают: тук-ту-да, тук-ту-да, тук-ту-да…

Лёнька лежит на верхней полке и слушает, как в унисон размеренному металлическому стуку в его груди горячо бухает сердце: ты ку-да, ты ку^l-да, ты ку-да…

– В тартарары. К чёрту на кулички! – шепчет он, до боли прикусывая нижнюю губу.

Никогда ещё не было ему так обидно, больно и одиноко. Он чувствовал себя щепкой, подхваченной воздушным потоком и закинутой в ползущего железного монстра. Причём – ползущего в неизвестность!

Воздух в тесном купе пропитан особенным вагонным запахом и вызывает лёгкую тошноту. Тихий разговор двух тёток на нижних полках – раздражение. Хочется закрыть глаза, заткнуть уши и даже не дышать, чтобы не видеть потолок грязно-жёлтого цвета, не слышать шепоток и не вдыхать отвратительный запах. Или заорать, выталкивая из себя вместе с криком тугой комок, словно намертво застрявший между лёгкими и глоткой. Ни сглотнуть, ни выплюнуть. Но что изменит крик? Ни-че-го.

Лёнька тяжело вздохнул, пытаясь хоть как-то настроиться на поездку, и уставился на книгу, которую отец подсунул ему перед самым отправлением.

«Дорога долгая, сын. Знаю, ты не любишь читать, но в поезде заняться нечем. Попробуй, вдруг понравится? Это же „Сын полка"! Мы в детстве с другом чуть не подрались из-за неё: экземпляр в библиотеке был последним, а каждому хотелось прочитать первым», – говорил тогда отец и улыбался, но в голосе звучали странные нотки, словно он извинялся за своё решение.

Лёньке неприятен был потерянный вид отца, его красные, припухшие веки, суетящиеся дрожащие руки, и он отвернулся, будто разглядывая пассажиров на перроне. Разговаривать с ним Лёнька больше не хотел. Ни о чём! А уж тем более о книгах. Совсем не так мечтал он провести долгожданные летние каникулы, но отец настоял на этой поездке, а теперь, когда сын уезжал, кажется, чувствовал себя виноватым.

«Мог бы тогда купить байк, обещанный давным-давно, или новый скоростной велик. А читать от скуки можно только Гарри Поттера, а не какого-то там „Сына полка", – думал сейчас Лёнька, рассеянно листая потрёпанные страницы и изредка поглядывая в окно. – Вот останусь в этой дыре навсегда, будет знать!»

Мысль о том, чтобы остаться в деревне, только промелькнула, но Лёнька так явственно увидел ошарашенное лицо отца, когда ему сообщат эту новость, что губы непроизвольно растянулись в кривой ухмылке. Он тут же представил и другую картину: по пыльной улице бредёт стадо коров; на обочинах роются куры; в грязи ворочаются и похрюкивают толстенные свиньи, а дальше только заросли крапивы, среди которых стоит избушка с подслеповатыми окнами, и в ней отныне (а главное – навсегда!) живёт он. Без компа, Интернета и… без друзей! Как вообще можно существовать без знакомых скверов и площадей любимого города, без ежевечерних прогулок с друзьями, да даже без школы? Мрак!

«Всякая ерунда в голову лезет. Больше отец не уговорит меня на такие поездки. Ни за что! – отбросил Лёнька никчёмную мысль и захлопнул книгу. – Подумаешь, раритет! Нашли из-за чего кулаками махать».

Он затолкал потрёпанную книгу под подушку и уставился в окно, вспоминая стеллажи в отцовском кабинете, забитые старыми томами. Этого добра в их доме было навалом.

Сколько Лёнька себя помнил, отец постоянно подсовывал ему книги. Только с какой стати он должен впустую тратить время на всякую допотопность, если есть комп и Интернет? Он же не отсталый, типа Ваньки Кудряша, очкарика из их класса, который постоянно ходит с какой-нибудь книжонкой, а на информатике или тупо пялится в монитор, или читает, пока не видит учитель.

Лёнька этого не понимает. Как можно читать, когда тебя никто не заставляет?! Неужели больше нечем заняться? Куда интереснее же зависать на сайтах, форумах и видеоплатформах, вести собственный блог, а онлайн-игры – вообще супер! На крайняк есть телик с сотнями каналов, и нечего утруждать глаза и мозг.

Нынешняя поездка стала для него вселенской катастрофой. Он вырос в большом городе. Летом они с отцом всегда отдыхали круто: часто летали на море и жили в люксовых гостиницах, по турпутёвкам мотались в Египет, Испанию, Турцию, Таиланд – да где только не побывали за последние годы! На отдых отец денег не жалел. А этой зимой подумали и решили: хватит с них заграницы, надо и по своей стране поездить. Столько в России вайбовых местечек, а они нигде не были. Конечно, если не считать Карелии, и то только потому, что там жили дальние родственники мамы.

Всю зиму они обсуждали, куда бы летом отправиться в первую очередь. Спорили и ссорились, договаривались и мирились, потом снова спорили. Наконец остановились на Байкале. Собирались основательно. Отец готовил машину, купил двухместную палатку, спальники, складной таганок, котелки – в общем, всё необходимое для автотуризма. Лёньке завидовали все пацаны в классе. Да что там пацаны, даже девчонки!

И вот теперь вместо увлекательного похода с ночёвками под звёздным небом, рыбалкой и пахнущей дымком ухой, утренних набегов в лес за ягодами и грибами, купаний на рассвете в реках и озёрах, а главное – целого месяца, проведённого вместе с отцом, он должен ехать в глухую деревню. Один!

Долгожданные летние каникулы можно было вычеркнуть из жизни чёрным маркером. А всё из-за пневмонии, которую он по собственной глупости подхватил в конце мая.

Из больницы его выписали неделю назад, но лечение надо было продолжать, так как в крови обнаружили низкий гемоглобин.

Никогда в жизни Лёнька так не злился: «Гемоглобин! Что это за штука такая, из-за которой приходится менять планы?»

Он пытался объяснить врачу, что чувствует себя хорошо, что у него не кружится и не болит голова, что он не падает в обморок и нет никакой слабости и что, в конце концов, у него – ка-ни-ку-лы!

Но врач только посмотрел поверх очков и, повернувшись к отцу, сказал:

– Отправьте его в санаторий или в деревню. Ему нужен свежий воздух и здоровое питание, а не тряска в машине и перекусы по дороге в сомнительных забегаловках или, что ещё хлеще, еда всухомятку. Думаю, что пока обойдёмся без уколов, но таблетки придётся какое-то время попить. Да и нервишки молодому человеку подлечить не мешало бы. Хотя… возраст, что вы хотите.

И отец согласился. А так как летом путёвку в санаторий взять было нереально, Лёньку ждал свой «санаторий» – деревня в лесной глуши. На два с лишним месяца! Поездка на Байкал накрылась медным тазом…

– Там у соседей можно брать домашнее молоко, творог и сметану. Овощи у деда со своего огорода, а не из супермаркета! В саду – ягоды и фрукты. Недалеко от деревни – берёзовая роща и речка. Можно бегать на рыбалку и в лес за грибами и ягодами. А какой там воздух: словно мёд! – перечислял отец прелести деревенской жизни, когда они приехали домой.

Но чем больше он перечислял, тем хуже становилось Лёньке. Ему совсем не хотелось ехать к деду, которому два года назад, с какого-то перепугу, взбрело в голову вернуться в родную деревню. Родительский дом у него там, видите ли, без присмотра. Эта разваливающаяся халупа – дом? Да её давным-давно пора сровнять с землёй! Древность ещё та. У деда, видимо, от старости в мозгах сдвиг произошёл, а у него, Лёньки, с этим всё нормально! С какой стати он должен тащиться в эту Тмутаракань?

Лёнька целую неделю спорил с отцом. Он и обижался, и злился, и, отказываясь от еды, закрывался в комнате почти на сутки! Но отец молчал и, казалось, на его протест не обращал никакого внимания. Он приходил с работы, весь вечер крутился на кухне, готовя любимые блюда сына, потом звал его и, как маленького, уговаривал хоть что-нибудь съесть. Лёнька старательно отводил взгляд от накрытого стола, демонстративно отворачивался и уходил, так хлопая дверью, что со стен сыпалась штукатурка. Но кушать-то хотелось! И он, как только отец ложился спать, мчался на кухню.

Отец, видимо, всё-таки нервничал, так как по ночам до Лёнькиной комнаты долетал лёгкий запах табачного дыма. Это было так непривычно! Отец никогда не курил дома, тем более по ночам. Нервничать-то он нервничал, но решение не менял. А когда сообщил сыну, что на работе отказался от отпуска, Лёнька наконец сдался: выхода-то не было! Друзья на лето разъезжаются, и ему придётся всё лето сидеть в душной квартире одному. Так что лучше пожить в деревне: всё какое-то разнообразие. В крайнем случае можно «заболеть» и вернуться домой.

– Так и быть, поеду к твоему отцу, – объявил он за ужином, намеренно не используя слово «дед».

Отец посмотрел на него пристально и отвернулся, но сразу же засуетился. Он поставил перед ним пустую дорожную сумку, а сам умчался в магазин за подарками и продуктами в дорогу.

«Не буду звонить и даже выходить в Сеть! Вообще не возьму с собой мобилу и ноут! Пусть видит, что не захожу на свои странички, и нервничает. Ссылка так ссылка. По полной программе», – злился Лёнька, по привычке снимая с плечиков фирменные вещи и аккуратно складывая их в дорожную сумку. Он с тоской поглядывал на новенький смартфон, ноутбук и наушники, но, представив лицо отца, когда тот услышит из его комнаты знакомый звонок (друзья-то звонить будут!), мстительно усмехнулся и окончательно решил оставить их дома.

Конечно, один плюсик даже от такой поездки был: с отпускных отец обещал купить резиновую лодку с мотором. Значит, они всё-таки поедут на Байкал! Но когда это будет? Только через год…

От деревенского «санатория» Лёнька не ждал ничего хорошего, тем более неприятности начались уже в день отъезда. Ехать предстояло меньше суток, но зато в купе с двумя тётками, которым в «обед сто лет».

Ему жутко не нравились папины сослуживицы или сослуживки (как их там называют?), которые разговаривали с ним как с маленьким, когда он приходил к отцу на работу. Они постоянно пытались погладить его по голове или угостить конфетами, а то и поправить воротничок рубашки, при этом как-то странно поглядывая на отца. Хорошо хоть не сюсюкали, но иногда казалось – ещё чуть-чуть и ткнут ему в грудь толстыми пальцами и запищат: «У-тю-тю-тю!»

И этим приставучим тёткам, оказывается, надо было тащиться на пару дней с каким-то аудитом в райцентр – именно туда, куда ехал Лёнька!

Отец попросил их взять ещё один билет в своё купе. Те, конечно, с радостью согласились и даже клятвенно пообещали присмотреть за ребёнком.

Когда отец рассказал об этом Лёньке, тот чуть не задохнулся от возмущения: это он – ребёнок? Вообще перебор! Да эти тётки ведут себя хуже любого младенца. Но ни слушать его возражения, ни тем более обсуждать эту тему отец не стал: вопрос был решённым. Теперь ещё и под конвоем пришлось ехать.

Тётки (как сразу окрестил их Лёнька, конвоирки), едва втиснувшись в купе и с трудом поместив вещи в ящики для багажа, разложили на столике такую прорву еды, которой им с отцом хватило бы на неделю! И в первый же час попытались скормить ему и свои продукты, и те, что собрал в дорогу отец. Была бы их воля, они, наверное, втолкнули бы в него все пирожки-пирожные-бисквиты прямо с сумкой. Видимо, знали, что он после болезни. Или разглядели низкий гемоглобин сквозь кожу?

Еле отбившись от назойливых попутчиц, Лёнька достал из своего пакета с продуктами пачку сока и закинул её на верхнюю полку. Остальное демонстративно вынес и вышвырнул в мусорный контейнер.

«Вот так! Достали со своим „поешь, поешь"!»

И долго ещё стоял в коридоре, уткнувшись лбом в оконное стекло и пытаясь побороть нарастающую, как снежный ком, злость на отца и за поездку, и за попутчиц, и за испорченные каникулы. Потом зашёл в купе, забрался на свою полку и даже открыл книгу, типа решил почитать. Тётки недоуменно пожали плечами, повздыхали, но оставили его в покое.

Сейчас они заливисто смеялись, обсуждая недавний случай на корпоративе. Лёнька ворочался и громко вздыхал, надеясь, что тётки услышат и поймут в конце концов, что они не одни в купе! Но они не понимали.

«Вот мама поняла бы…» – грустно подумал Лёнька, вспомнив, как шумно и весело было дома, когда приходили её подруги.

…Прошло восемь лет, как мамы не стало. Вроде бы много, но день, когда её хоронили, он помнит до сих пор.

Лёньке тогда было тревожно и одиноко в своей квартире среди незнакомых и знакомых, но очень странных людей, что толпились у длинного, неизвестно откуда взявшегося, красного ящика. Чёрные одежды, шёпот и бесконечные всхлипывания его пугали, он бродил по комнатам и искал мамочку, чтобы рассказать, как ему страшно! Но мамы не было нигде, даже в спальне, где она лежала последнее время. А папа был совсем-совсем чужой и сидел рядом со страшным ящиком, к которому Лёнька боялся даже подходить! Он устал и, забившись в дальний угол комнаты, уставился на дверь, вздрагивая от малейшего стука. Он ждал свою маму, но её всё не было…

Потом пришёл дед. Лёнька кинулся к нему и потянул за руку, но тот так посмотрел, что мальчик отшатнулся и даже сделал шаг назад, но, почувствовав на голове тёплую дедушкину ладонь, всхлипнул и прижался к единственному сейчас родному человеку. Тогда дед взял его на руки и унёс в детскую. Уложив на диван, сел рядом и запел нескончаемую песню, от которой хотелось плакать. И Лёнька плакал и плакал… Потом уснул. А во сне наконец-то увидел мамочку и кинулся к ней – такой родной и любимой!..

Одна из тёток-конвоирок заглянула на верхнюю полку и выдохнула ему прямо в лицо:

– Лёнечка, я открыла топлёное молоко, тебе налить?

– Да не хочу я никакого молока! Вообще ничего не хо-чу! – очнувшись от воспоминаний, раздражённо выпалил Лёнька и демонстративно отвернулся, показывая всем своим видом, что собирается спать. – Вот, блин, достали… – резко ответил он, почти уткнувшись носом в тонкую перегородку.

Тётки, конечно, услышали и обиделись и теперь будут рассказывать отцу, какой у него невоспитанный сын. Ну и ладно! Зато перестали смеяться и даже перешли на шёпот. Лёнька перевернулся на живот, отодвинул штору и уставился в окно.

Мимо проплывали леса и поля, затем, словно прокручивая кадры из старого фильма, почерневшие от времени и, казалось, вросшие в землю дома. Возле них кое-где возились люди. Изредка за окном появлялись и более добротные деревянные или кирпичные здания – станции. Тогда поезд притормаживал, останавливался на пару минут и снова, набирая ход, мчался мимо бесконечного зелёного массива, изредка прерываемого гладью озера или извилистой лентой реки.

«Интересно, как в таких местах люди живут? Глушь беспросветная!» – думал Лёнька, с тоской разглядывая очередную станцию и редкие неказистые строения.

Отец, наверное, сказал бы, что природа здесь неописуемой красоты. Может быть, и так, природу Лёнька тоже любил, но сейчас на него абсолютно всё навевало только уныние. Сразу представлялась куча комаров, мошки и прочих крылатых кровососов, впивающихся в лицо и руки. Мрак!

Куда приятнее гулять по залитым яркими огнями городским улицам, проспектам и площадям, где в глазах рябит от рекламных щитов и бегущих строк. Где толпы народу и бесконечные вереницы машин. Где на каждом шагу супермаркеты, развлекательные центры, парки и кафе.

«Ладно, как-нибудь вытерплю пару недель в этой деревушке в три улицы, а потом „заболею" и – домой», – тоскливо решил Лёнька, заранее жалея время, потраченное так бесцельно. Потом уткнулся в подушку и не заметил, как уснул.

Часть 2

– Лёня, Лёнечка, вставай, детка! Мы подъезжаем! – запел в ухо чей-то противный, слащавый голос.

Лёнька открыл глаза и растерянно уставился на потолок. С трудом сообразив, где он находится, посмотрел вниз.

Тётки суетились, вытягивая из багажных отсеков бесконечные сумки и пакеты. Лёнька ещё вчера удивился их количеству, словно они собирались в районную глушь не на пару дней, а как минимум на месяц.

– Не сплю я. Чего вставать-то? – проворчал он и уставился в окно.

Не хватало ещё толкаться между ними, и так в купе повернуться негде. Пусть немного успокоятся и сядут. Ему что собирать? Накинуть ветровку и положить книгу в сумку.

Тётки всё суетились и суетились. Поезд пошёл заметно тише, и Лёнька, так и не дождавшись, пока они окончательно соберутся, спрыгнул с полки, схватил свои вещи и выскользнул в коридор. Поезд стоял всего две минуты, а с такими соседками надо выйти первым.

За окном ещё не светало, но липнущая к стеклу серая морось обещала день дождливый и нудный. Настроение было соответствующее. Двери купе открылись. Обвешанные сумками и пакетами тётки разом устремились в узкий проём и, конечно, застряли. В другое время Лёнька посмеялся бы: вид у них был ещё тот, но сейчас только отвернулся и пошёл в тамбур.

Глядя в окно, он грустно думал, что прошли целых две недели такого долгожданного лета, а ничего из того, о чём он мечтал зимой, не сбылось и уже не сбудется.

«Хоть увижу живность не по телику!» – усмехнулся он криво.

За спиной снова загалдели.

– Лёнечка, детка, давай мы и твою сумку снимем, тебе же нельзя тяжести поднимать.

Лёнька молчал и не поворачивался. Не хватало ещё, чтобы за ним сумки таскали!

Хлопнула дверь, и в тамбур вкатилась проводница. Она оттолкнула его от двери и заворчала:

– В коридоре места мало? Чо выперлись в тамбур со своими баулами? Ни пройти ни проехать!

Лёнька хотел ответить резко и повернулся, но неожиданно для себя не выдержал и прыснул: уж больно картина напомнила ему персонажей из сказки «Три поросёнка».

Тётки разом открыли рты: видимо, хотели спросить, что его так развеселило, но поезд замедлил ход, и показались огни станции.

Проводница объявила:

– Подъезжаем!

Тётки в очередной раз кинулись пересчитывать сумки. Мимо плавно покатились огни двухэтажного вокзала. Мелькнуло название – «Пролески», затем потянулись длинные строения, похожие на склады.

Наконец поезд остановился. Проводница распахнула дверь, и Лёнька, не дожидаясь, пока опустят ступени, скользнул мимо неё, спрыгнул на перрон и стянул сумку.

– Чо, ноги надо переломать? Ох и детки пошли! Всё куда-то бегут, всё торопятся! – закричала вслед проводница.

Тётки тоже охнули, и, конечно, разом. Сёстры-близнецы, да и только! Лёнька мельком глянул на них, потом на гору вещей и отвернулся, рассматривая пустынный перрон.

«Сами снимайте свои баулы! Я в грузчики не нанимался», – подумал он с неприязнью.

Тётки одну за другой быстро спускали сумки, а проводница ворчала:

– Не, ну чо столько с собой таскать? Давайте быстрее, щас отправимся!

Наконец сумки выстроились на перроне, поезд тронулся, и тётки закрутили головами, выискивая встречающего, так как обещали сдать мальчишку (словно багаж!) «прямо в руки». Они-то уже приехали, а Лёньке ещё пилить и пилить по бездорожью.

Голова слегка кружилась то ли от монотонного покачивания в поезде, то ли от влажного цветочного запаха, и потому всё вокруг казалось нереальным и расплывчатым. Как и мысли. Внутренне Лёнька до сих пор противился поездке и злился, но, наблюдая за неровной линией горизонта, слегка подсвеченной розоватым, за мельтешащими в свете уличного фонаря прозрачными мотыльками, вдруг поймал себя на мысли, что хочется постоять подольше, наслаждаясь после городского шума необычной тишиной и покоем.

Издалека послышался дребезжащий шум мотора, и через минуту прямо на перрон влетел старый уазик. Лёнька сначала подумал, что это скорая помощь, и закрутил головой, выискивая, кому она понадобилась, но потом разглядел, что на машине нет креста.

Уазик лихо крутнулся рядом с ними и остановился почти впритык к сумкам. Тётки дружно ахнули и погрозили кулаками в сторону кабины. Сидящий за рулём парень не менее лихо выскочил из машины, рассмеялся и хлопнул изо всех сил дверью.

– Всем привет! – заорал он на весь перрон и расшаркался, словно клоун в цирке.

Впрочем, он и был на него похож: нос-пуговка, сдавленный с двух сторон толстыми красными щеками; усеянное веснушками круглое, как блин, лицо; длинные рыжие волосы, стянутые в хвост, и такого же цвета брови. Вылитый клоун! Не хватало только колпака.

– Ты – Лёнька? – спросил парень, усмехаясь и вытаскивая из пачки тонкую коричневую сигарету.

– Ну да. А ты кто? – поинтересовался Лёнька, удивлённо разглядывая местного жителя.

– Рудик. Меня Михеич попросил тебя встретить.

Тётки сразу выхватили у Лёньки сумку и, толкая друг друга, начали запихивать её на переднее сиденье.

«Интересно, они всегда всё делают синхронно и бездумно? Надо будет спросить у отца», – раздражённо подумал Лёнька.

– Минуточку, мадамы. – Рудик, отодвинув женщин, легко подхватил довольно увесистый багаж Лёньки и переставил сумку в салон. – Адью, вы свободны!

Он взял тёток под руки, развернул и слегка подтолкнул в сторону вокзала. Затем дурашливо поклонился и снова расшаркался.

Глядя на парня-клоуна, Лёнька скривился так, словно у него резко заболел зуб. Но его конвоирки заулыбались, подбежали и с двух сторон обняли Лёньку, опять обдав его приторно-сладким запахом. Потом как-то картинно смахнули несуществующие слёзы, помахали Рудику и, оставив сумки посреди пустого перрона, отправились к машинам такси, видневшимся чуть в стороне от вокзала.

Лёнька с облегчением выдохнул и брезгливо отряхнулся. Рудик, одной рукой усиленно протирая пыльной тряпкой лобовое стекло, а второй разминая сигарету, как-то странно хмыкал – видимо, еле сдерживался, чтобы не рассмеяться.

– Хорош грязь размазывать, – проворчал Лёнька, не разделяя веселья парня.

Он устроился на переднем сиденье и с трудом, не с первого раза, захлопнул дверь, подумав зло: «Ну и рухлядь! Хоть бы не развалилась по дороге…»

Рудик, не закурив, выбросил переломанную сигарету и заскочил в машину. Уазик рванул с места, и Лёнька невольно ухватился за ручку расхлябанной дверцы. Подскакивая на кочках, машина помчалась по разбитой дороге в сторону темневшего вдалеке леса.

Так Лёнька не ездил никогда и такой дороги, соответственно, тоже не видел. Просто трасса на выживание, а не дорога! Уазик мчался вперёд, виляя между кочками и выбоинами, и Лёнька не успевал найти положение, чтобы уберечься от ударов. Его мотало из стороны в сторону до такой степени, что он вдруг почувствовал себя мячиком в замкнутом пространстве кабины!

Вот машину подкинуло на очередной кочке, потом на выбоине и сразу же занесло на обочину. Рудик, не сбавляя скорости, резко вывернул руль, и Лёнька со всей силы при печатался головой в боковое окно. Потирая висок, он искоса глянул на парня: держа баранку одной рукой и перекатывая в зубах спичку, тот сидел прямо и ухмылялся.

– Ты можешь ехать потише?! – возмутился Лёнька.

Объезжая на скорости очередную яму, Рудик рассмеялся, и у Лёньки закралось подозрение, что тот просто рисуется и специально болтает его в своём драндулете.

– Здесь нельзя тихо ездить: вдруг медведь или волк выскочат из леса! – сделав круглые глаза, мельком глянул на него Рудик. – Глушь же непроглядная. Ка-ак хватит зверюга лапищей по капоту, и хана нам! А машина старая и гнилая, развалится за здорово живёшь, – усмехнулся он, явно стараясь придать голосу значительности.

Лёньке стало неприятно, что Рудик разговаривает с ним как с малолеткой, но кожу между лопатками стянул холодок, словно к спине прикоснулись ледяные когти лесного зверя. Лёнька хотел ответить, что ему по барабану и медведи и волки, но голос сорвался, и неожиданно для себя он пискнул:

– Ты сейчас серьёзно?

Рудик не выдержал и расхохотался.

– Да не боись, прорвёмся! Ох уж эти городские дети!

Лёнька даже открыл рот, чтобы напомнить нагловатому парню, что тот сам в лучшем случае старше его года на два, не больше, но тут машина на всей скорости влетела в очередную яму. Лёнька чуть не выбил лбом переднее стекло, а зубы лязгнули так, что он прикусил губу.

Под машиной что-то ка-ак хрястнуло! Веселье горе-водителя испарилось мгновенно. Выруливая на обочину, он уже серьёзно сказал:

– Не дрейфь! По этой дороге по-другому ездить не получается. Хоть быстро, хоть медленно – машину в хлам разбиваешь.

Рудик вылез и обошёл вокруг, пиная колёса, заглядывая под днище и вполголоса чертыхаясь. Лёнька мстительно улыбнулся, но, опасаясь, что именно сейчас машина «разбилась в хлам», высунулся из окна и уставился вниз.

Рудик, видимо не найдя серьёзных повреждений, скрылся в придорожном кустарнике.

Лёнька открыл дверцу и спрыгнул на землю, чтобы размять ноги, а заодно посмотреть, где они остановились. Огляделся и ахнул! Насчёт медведей и волков парень, конечно, пошутил, но лес был знатный.

Над сумеречной дорогой нависали разлапистые кроны высоченных сосен, создавая иллюзию тоннеля. Солнце ещё не взошло, но сквозь махровый просвет деревьев видно было, как прямо на глазах разгорается небо.

– Сейчас полыхнёт! – прищурился Лёнька и замер.

Небо вдруг показалось ему живым: оно двигалось и дышало, переливалось розово-лилово-коралловыми красками. Ещё мгновение – и появился янтарный цвет. Его становилось всё больше и больше…

И вот полыхнула резко очерченная кромка-дуга встающего за лесом солнца! Между деревьями тут же засквозили лучистые нити. Лёгкая дымка потянулась вверх, обнажая намертво вцепившиеся в землю когтистые корни стволов. Усеянные каплями росы, засияли низкорослые травы в окружении великанов – кружевных папоротников. Верхушки сосен чуть тронул ветерок, и лес словно вздохнул, стряхивая остатки сна.

«Ку-ку-к», – видимо, спросонья пропела кукушка и испуганно замолчала.

Но из придорожного кустарника тут же выпорхнула стайка желтогрудых пташек и расселась на влажных от росы ветках, смешно встряхиваясь и покачиваясь на тонких ножках.

«Так вот ты какое, утро в лесу! – расплылся в улыбке Лёнька, разглядывая полыхающее небо, ажурные папоротники и взъерошенных птиц, но, вспомнив, куда едет, помрачнел и мотнул головой, отгоняя мысли о сказочной красоте местечка. – В городе всё равно лучше. Лес здесь, конечно, впечатляет. И что? Если из окна машины смотреть, а вглубь шагни – сплошной бурелом. Ни пройти ни проехать. Может, и правда волки и медведи водятся. Мрак!» – упрямо подумал он и полез в машину.

Рудика всё не было. Лёнька уже забеспокоился, но тот словно из-под земли вырос. Усевшись на сиденье, он проворчал:

– Расея-матушка – никакой цивилизации. Убил бы коммунальщиков! Отремонтировали, называется, дорогу. Главное – отчитаться, а там хоть трава не расти. Засыпали колдобины песком да бросили по лопате асфальта – вот и весь ямочный ремонт. Денежки-то тю-тю! А мы машины бьём.

И он рванул с места так, что Лёнька в очередной раз влепился – на этот раз затылком в подголовник – и возмутился:

– Ну ты даёшь! То мчишься как бешеный, то пропадаешь на полчаса!

– Мне сказали встретить и доставить пацана, а не цацу! – раздражённо выпалил Рудик.

Лёнька уставился в окно.

– Клёвый у вас лес, – сказал он через некоторое время, чтобы прервать неприятно повисшее молчание.

– Это только вдоль дороги. Ты пройдись по нему. Дальше низина начинается, всё изрыто – горбы да ямы. В войну так располосовали землю, что места живого не осталось. И наши, и немцы бомбили. А в низине – болото. На кочках кости белеют: людей там полегло и потонуло в то время тьма-тьмущая! Да и техники тоже. Есть места нехоженые, минные. Люди до сих пор боятся туда нос сунуть: эти зловещие железяки в любой момент могут рвануть, только тронь. Знаешь, сколько местных грибников и копателей сразу после войны там сгинуло? Что говорить, в наше время нет-нет да и подрываются люди.

– Да ладно! – ухмыльнулся Лёнька и отвернулся, показывая всем своим видом, что разговаривать об этом не хочет.

Врёт же! Это в наше-то время люди могут подорваться на мине? Чушь полная. После широких проспектов, блестящих витрин и сверкающих рекламных щитов любимого города, а главное, после рассвета, который он только что наблюдал, в такое верилось с трудом. Да и как можно верить этому клоуну?

«Сначала говорил о волках и медведях, теперь о минах. Напугать хочет? Нашёл кого! Надо обязательно сходить в лес», – решил Лёнька и расслабился.

Рудик прибавил газу, и машина снова помчалась по дороге, подпрыгивая на кочках и на скорости объезжая ямы.

Лёнька покрепче ухватился за сиденье, чтобы меньше болтало, и задумался…

Как они с отцом ждали отпуска! Целый год ползали по карте, прокладывая маршрут и выбирая для остановок самые интересные места. И вот, прощай, Байкал… Обидно? Ещё как! Но обиднее всего, что поездка обломилась из-за собственной глупости. Кто заставлял его лезть в ледяную воду, когда они в конце мая всем классом ходили на дамбу? Бравировал перед рыжей Милочкой, которая пришла в их класс в конце учебного года? Конечно!

Казалось, в ней не было ничего особенного – девчонка как девчонка. Но, глядя на золотистые крапинки на лице и смешливые чуть раскосые глаза, он и краснел, и бледнел, и, похоже, у него отключался разум. Иначе как объяснить купание в мае? Никто из пацанов не полез в воду, только он. Хотел показаться мужественным и бесстрашным? Конечно! Но когда он, синий, как ощипанный цыплёнок, дрожащий и клацающий зубами, «бесстрашно» вылез из воды, то выглядел, видимо, далеко не мужественно.

Все девчонки тогда испугались и кинулись растирать его шарфиками, косынками, даже тёплыми кофточками, и только Милочка заливисто смеялась, придерживая то разметавшиеся от ветра рыжие пряди волос, то разбушевавшуюся светлую юбочку.

Девочка была лёгкой – почти воздушной. Точь-в-точь лесная фея! Казалось, ещё мгновение – и расправит она серебристые крылышки, и подхватит её ветер, унося далеко-далеко, туда, где в сказочных лесах живёт такой же сказочный народ.

Лёнька таращился на неё и понимал, что смотрится сейчас глупее некуда, но не мог отвести глаз. И, только услышав, как заржали пацаны, выхватил у девчонок свою одежду и кинулся в кусты.

А результат «бесстрашия и мужества» – две недели на больничной койке в палате с «болванчиком» – так окрестил он соседа, у которого, казалось, процесс пищеварения преобладал над процессом мышления.

О своей болезни тот говорил с каким-то восторгом, даже благоговением, словно это медаль на шее. Ходил в длинном белом халате и тапочках с опушкой. Кроме еды, его ничего не интересовало. С раннего утра и до позднего вечера он ел, ел и ел! Иногда хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать бесконечного чавканья, и закрыть глаза, чтобы не видеть вереницу контейнеров с пельменями, салатами, кастрюлек с котлетами, пакетов с фруктами-соками-йогуртами и прочее, прочее, прочее…

О чём с ним разговаривать? Не о чем. Так и провалялся на кровати лицом к стене почти две недели. И это долгожданные летние каникулы!

Каждый день к нему приходил отец, иногда одноклассники. А Милочка не пришла ни разу…

День первый

Часть 1

– Домчались! – прервал его размышления Рудик и наконец сбросил скорость.

Машина медленно покатилась по пустынной улице, и Лёнька закрутил головой, разглядывая дома.

– Сейчас докину тебя – и на работу. Если что, забегай – дам порулить.

Лёнька хотел сказать, что водит машину получше некоторых, но ругаться с парнем не хотелось, и он промолчал.

Улица, по которой они ехали, похоже, была центральной, но даже на ней больше половины домов пустовало. Приземистые деревянные избы с почерневшими от времени стенами выглядели пугающе мрачными. Некоторые из них крепкие, добротные, но двери закрыты, окна заколочены крест-накрест, во дворе бурьян выше человеческого роста. В других нараспашку и калитки, и двери, которые словно приглашали – заходи и живи, но во дворе такой же вездесущий бурьян.

Казалось, что дома обиженно хмурятся, пряча низенькие окна за разлапистыми лопухами и густой крапивой; что вцепились они крепко-накрепко в землю, зная, что только она никогда не предаст и не бросит; что живут они, забытые людьми, своей никому не ведомой жизнью…

Жилые и ухоженные строения между ними выглядели островками благополучия, но отчего-то не радовали глаз, а только подчёркивали запустение деревни. И на протяжении всей улицы – ни одного человека! Им встретились только две собаки, бредущие по обочине, да куры и утки, разлетающиеся прямо из-под колёс. Тревога охватила Лёньку с новой силой. Что делать в этом захолустье?

Он хотел спросить у Рудика, куда подевался народ, но машина уже остановилась напротив деревянного дома с белыми резными наличниками и такими же ставнями.

Разглядывая просторный двор, аккуратно постриженный кустарник вдоль покосившегося забора и деревянный стол со скамейками под высоченной берёзой, Лёнька растерянно заморгал, смутно узнавая и дом, и двор.

– Михеич, принимай внука! – крикнул Рудик спешащему к ним высокому старику.

Лёнька с изумлением смотрел на деда, которого успел подзабыть за два года. Если бы не седые волосы и по-стариковски опущенные плечи, он подумал бы, что это отец телепортировался и вперёд него очутился в деревне. Чёрный спортивный костюм, как у отца, подчёркивал внешнее сходство.

Дед подошёл ближе, и оно почти исчезло. Покрытое коричневыми пятнами и исчерченное глубокими морщинами лицо, набрякшие веки и отвисшие щёки сразу выдавали возраст. Но зеленовато-серые, совсем не старческие глаза притягивали взгляд лёгкой грустинкой, спрятанной во влажной глубине зрачка.

«Отцу восемьдесят лет в том году стукнуло. Ты, сын, не особо там капризничай. Помогай по хозяйству», – вспомнил Лёнька слова отца.

– Ну, здравствуй, внук долго званный, долгожданный! В кои-то веки приехал к деду, уважил старика, – обнял его дед, похлопывая по плечу. – А вырос-то, вырос, малец! Теперь не склоняться над тобой приходится, а на цыпочки вставать. Это с моим-то ростом!

Лёнька оглянулся на Рудика и с лёгким раздражением высвободился из объятий. Не хватало только телячьих нежностей, да ещё при этом клоуне!

– Ладно, Михеич, поехал я за председателем. Если что, пусть твой долгожданный свистнет – примчусь! – усмехнулся Рудик, понимающе подмигнул Лёньке и запрыгнул на сиденье.

– Скажу, если что надо будет, – попрощался с ним Михеич и, повернувшись к внуку, пояснил: – Крученный парень. Мать у него умерла два года назад. Может, оно и к лучшему – болела сильно. А слегла-то почти сразу, как его родила. Теперь отмучилась. Рудика малым вся деревня нянчила. Так и вырос, как трава в поле, – вольная птица. Но парень неплохой, уважительный, только выгоды своей не упустит, да оно и понятно: жизнь у него несладкая сложилась. Заскакивает часто и помогает таким, как я, старикам. Не бесплатно, конечно. Да нам-то что? В нашем-то возрасте немощь не всегда можно преодолеть, вот помощь и кстати.

Уазик пару раз «чихнул», выбрасывая клубы чёрного дыма, и рванул с места, сигналя и разгоняя и без того растревоженных птиц.

Лёнька отчего-то почувствовал себя неловко, и раздражение стало проходить. Он снова осмотрел подворье и сказал:

– Ну ты и дал, дед! Чего не сиделось в городской квартире? Собрался и умотал. Как здесь можно жить? Отец до сих пор злится на тебя.

– Лёнька, что за выражение? Не умотал, а уехал.

– Нормальное выражение! – буркнул в ответ Лёнька.

– Нормальное так нормальное… – Старик вздохнул и продолжил: – А на родителей нельзя злиться, их надо понимать. Невыносимо на старости лет сидеть в бетонной коробке да под самым небом. К земле тянет: по травушке-муравушке походить с утречка, птиц послушать, воздухом чистым, без городских примесей, подышать. Я ведь, Лёнька, хоть и жил с вами последнее время, а всё по деревне своей да по школе в Пролесках скучал. Почти полжизни ведь учительствовал. Да Степан всё понимает, просто тяжело ему принять моё решение. Жалеет, что помочь не может. Ох, что же это я, старый пень, держу дорогого гостя на пороге? Пойдём, пойдём в дом!

Старик засуетился, подхватил сумку и бодро зашагал по деревянному настилу. Лёнька даже рот открыл.

– Да ты что? Она же неподъёмная! – закричал он вслед, догнал старика и попытался выдернуть сумку из его рук.

Дед придержал её и рассмеялся.

– Я, Лёнька, в деревне родился да и жизнь прожил, а она здесь тяжёлая. Тут сила недюжинная нужна, чтобы землю обрабатывать и по хозяйству управляться да и дом в порядке содержать. Ты не смотри, что я как лунь седой. Я ещё о-го-го!

То, что дед физически – о-го-го, Лёнька понял: вещи тот нёс не напрягаясь, но сбившееся дыхание говорило о том, что кроме силы есть ещё и здоровье, а оно совсем не о-го-го.

Чувствуя лёгкое сопротивление, он всё-таки забрал сумку и пошёл к дому, стараясь хотя бы не горбиться от тяжести. У крыльца остановился, с удивлением разглядывая мирно спящую в высокой траве парочку: огромного рыжего котяру и уткнувшегося носом в его бок небольшого чёрного пса.

Дед проследил за взглядом и улыбнулся:

– Охрана моя: псина – Жук, а кот – Ёшка.

– Кто-кто?

– Ёшка. Уличный был, когда я в деревню вернулся. Ребятня так кликала, а он, чертяка такая, отзывался. Я и забрал. Ёшка так Ёшка! В доме без кота никак. Жук тоже приёмыш. Забрёл в наши края прошлый год аккурат под осень. Жа-алко. Я приютил, а котяра малого в одночасье принял. Только я не сразу понял, что Жук слепой. Похоже, от рождения. Теперь его глаза – кот. Так и охраняют: кот шипит, когда видит чужого, а пёс, когда услышит шипение, лает. Только редко это бывает: в деревне все свои, кто сюда заглядывает?

Лёнька зашёл в дом и остановился на пороге, изумлённо разглядывая просторную комнату. Он, конечно, знал, что они жили в этом доме, когда он был маленьким, но сейчас вдруг вспомнил, что ему здесь очень нравилось и совсем не хотелось уезжать в чужой, незнакомый город.

Он смотрел на огромную печь, занимающую чуть ли не треть комнаты, плетёное кресло-качалку с наброшенным на неё клетчатым пледом; начищенный до блеска пузатый самовар, стоящий на старинном круглом столе; часы с кукушкой, маятником и подвешенными на цепях коричневыми шишками-гирями, которые надо было подтягивать. Всё было настолько знакомым, что ему вдруг показалось, что он вернулся домой после долгого отсутствия.

Лёнька глубоко вдохнул, и ноздри сразу защекотал едва уловимый горьковатый аромат, вытягивая из прошлого расплывчатые образы…

Часть 2

– Сынок, вставай, чудо моё расчудесное! – слышит Лёнька мамин голос и просыпается, медленно выплывая из удивительного сна, в котором летал вместе с птицами над своей деревней.

Он долго потягивается, не открывая глаз, потом обнимает маму, вдыхая такой родной запах. Мама берёт его на руки вместе с одеялом, усаживает в кресло-качалку и вручает кружку с тёплым молоком.

– Пей, сыночек. Парное молоко вкусное и полезное. Вырастешь крепким и здоровым, как Илья Муромец!

Она звонко смеётся и уходит, неся перед собой глиняный кувшин. Лёнька пьёт молоко небольшими глотками и наблюдает за висящими над столом старыми ходиками. Маятник тихо и монотонно покачивается, отсчитывая минуты. Большая стрелка ползёт медленно-медленно. Лёнька наблюдает за ней и нетерпеливо ёрзает. Как только она дойдёт до небольшой дверцы, оттуда выскочит кукушка и громко прокричит восемь раз. Значит, пора бежать на речку. Там его ждёт отец, спозаранку уметеливший, как говорит дед, на рыбалку.

Дверца на часах открывается, и Лёнька, не дожидаясь, пока закукует кукушка, срывается с места, выбегает из дома и мчится по узкой тропинке к речке.

Увидев сына, отец начинает сматывать удочки. Затем они раздеваются и прыгают в воду, оглашая округу весёлыми криками, распугивая рыбёшку и нервируя местных рыбаков. Потом за ними приходит мама, и Лёнька с отцом наперегонки мчатся домой. Мама идёт следом и смеётся…

Лёнька мотнул головой, пытаясь избавиться от картинки из такого далёкого и счастливого прошлого.

– Что ты замер у порога? – тихо спросил дед, видимо понимая, что сейчас творится в Лёнькиной душе. – Вспомнил, как жил здесь с родителями? Ты проходи, проходи, внучек, сейчас буду потчевать тебя деревенской пищей. Голодный небось?

Лёнька хотел сказать, что не голодный и даже выбросил то, что положил в дорогу отец, но вдруг ему стало стыдно: полный пакет продуктов, которые наверняка деду не по карману, улетел в мусорный контейнер.

«Вот я дурак…» – мрачно подумал он, зайдя в кухню и разглядывая старинный посудный шкаф, занимающий чуть ли не половину стены, маленький холодильник и огромный, под стать шкафу, стол.

Дед тем временем достал из духовки кастрюлю, завёрнутую в детское байковое одеяло, и водрузил на середину стола.

– Рисовая каша с тыквой. На домашнем молочке. Вкуснотища! Самая полезная пища, особенно для городских мальчишек. Специально для тебя томил в духовке, чтобы вкус настоящей каши почувствовал, а то вы с отцом всё в пакетах варите да чаем из пакетов запиваете. Уж прямо с бумагой и ели бы! Здесь пакеты я тебе готовить не буду. Балыков, устриц и кальмаров тоже не будет, а настоящую кашу, молоко, картошку и всё, что растёт на огороде, обещаю, – рассмеялся он неожиданно звонко.

Лёнька хотел было сказать, что они деликатесами не питаются, но и каши он не ест. На завтрак любит мюсли с кефиром или йогуртом, которые они с отцом поглощали в неимоверных количествах, на крайний случай – тосты и какао или чай, но мальчишеский смех старика разбудил любопытство, и он присел к столу.

Дед, накладывая в миску довольно аппетитно пахнущую кашу, глянул строго:

– А руки?

И Лёнька, словно на машине времени, снова очутился в прошлом.

– Сынок, а руки? – Мама накладывает на тарелку стопку блинчиков и обильно поливает их клубничным вареньем.

– Я же в речке купался!

– Руки!

«Ох уж эти взрослые! Какая разница, где моешь руки, – чистые же!» – вздыхает Лёнька, но к умывальнику идёт покорно: с мамой не поспоришь.

Он касается железного носика и ждёт, пока вытечет вода. Потом садится за стол, показывает ладони и берёт блинчик…

Лёнька осмотрелся в поисках умывальника. Дед проследил за его взглядом и улыбнулся.

– Рукомойник ищешь? Нет его. И сюда цивилизация дотопала. Скважину прошлый год во дворе пробили да в дом воду завели. За печкой закуток, там и водица.

Лёнька нахмурился. Синий облезлый умывальник был частью воспоминаний. Он и сам не понял, почему из-за пустяковой вещи вдруг стало так грустно, словно любимую игрушку потерял. Какая разница, где мыть руки? Из-под крана намного удобнее. А деду вообще шикарно: воду ни таскать, ни выносить не надо. Радоваться бы, но радоваться не получалось.

Лёнька зашёл в закуток, открыл кран и посмотрел в зеркало. Разглядывая себя, он вдруг подумал, что не похож ни на отца, ни на маму, ни на деда. В памяти снова всплыла картинка…

– Ты наш подкидыш, – подбрасывая сына под потолок, весело кричит папа.

Он щекочет усами Лёнькино лицо, живот и снова подбрасывает.

– Любимый подкидыш! Ни на кого не похожий подкидыш, – смеясь, добавляет мама.

Лёньке немного больно, когда папа его ловит, но щекотно от усов, и он заливается счастливым смехом. Какая разница, на кого похож, если рядом и папа, и мама, да ещё так весело!

Первый раз Лёнька обратил внимание на свою внешность, когда в классе появилась Милочка и сразу же дала ему прозвище – Ангелочек.

Другой девчонке он отомстил бы, но новенькой… Она была не такая, как другие одноклассницы. Что в ней было особенного, он понять не мог, как не мог понять и то, почему теперь его голова, словно потерявшая управление машина, крутилась только в одну сторону – в сторону новенькой.

Примчавшись тогда домой, Лёнька долго рассматривал себя в зеркало. Конечно, он был похож на девчонку: огромные, вечно удивлённые, словно кукольные, глаза то ли голубого, то ли зелёного цвета; ресницы – распахнутый веер; резко очерченные пухлые губы и светлые волнистые волосы; на щеках – ямочки. Даже не ямочки, а ямищи! Но больше всего в собственной внешности ему не понравился совершенно безвольный, словно вдавленный в челюсть, подбородок. И тоже с ямочкой.

Глядя на гладкие, без малейшего намёка на пушок, щёки и подбородок, он понимал, что когда-нибудь отпустит бороду и усы и они скроют ямочки, но как это недоразумение исправить сейчас?

«Да никак! Это даже не недоразумение, а уродство», – печально думал Лёнька, с разного ракурса рассматривая собственную физиономию.

Раньше внешность Лёньку не напрягала, теперь же стала его проклятием, заставляя завидовать одноклассникам, которые выглядели как нормальные пацаны. Лёнька стал коротко стричься, даже попробовал побриться папиным станком, но кожа на щеках и подбородке только покраснела, а потом покрылась прыщами и стала чесаться. Весь класс тогда над ним обхохатывался! Пришлось сидеть несколько дней дома. Потом он подстриг ресницы. И сразу стал похож на крота. Такой же слепой и беспомощный. После этого Лёнька махнул на себя рукой и решил прекратить эксперименты. Ресницы отросли быстро и, странное дело, стали длиннее и гуще.

– Прямо пупсик. Няшка! – сказала однажды Милочка.

В тот день Лёнька примчался домой, схватил лезвие и хотел располосовать щёку прямо по ямочке, чтобы получился шрам, но… постоял перед зеркалом и не решился. Слабак! А прозвище Ангелочек прилипло, кажется, навечно. Его подхватили даже друзья! Лёнька был удивлён и уязвлён их предательством.

Он замкнулся и перестал ходить гулять. Все вечера и выходные проводил за компьютером, зависая в социальных сетях, на форумах, играя в любимые танки. Игры для него стали второй жизнью.

При встрече с Милочкой он старательно хмурил брови, выдвигал вперёд подбородок и слегка надувал щёки, думая, что так меньше заметны дурацкие ямочки. Выходило, наверное, нелепо, потому как девчонка только смеялась. А потом пацаны рассказали, что видели её с парнем из одиннадцатого…

Лёнька закрыл кран и уселся за стол. Словно не замечая грустной физиономии внука, дед продолжил прерванный разговор:

– И печку топить не надо – отопление теперь электрическое. Дороговато, конечно, зато всегда чисто, тепло и забот меньше. Правда, в зале печь рушить не стал. Русская печь – это целая жизнь! Без неё старый дом души лишается… Пусть стоит, много ли мне надо места? Одному-то. А в кухне печку разобрал сразу, как вернулся, да плиту купил. Помимо готовки хлебушек да сдобу самому печь приходится, в магазин на автобусе не наездишься. Приспосабливаемся. Хорошо, что сынок помогает.

Очарование старого дома потихоньку рушилось. Именно с печкой, что всегда топилась в кухне, у Лёньки было связано самое уютное и тёплое воспоминание.

На улице темнотища, идёт дождь. Дома тепло и вкусно пахнет свежеиспечённым хлебом. Плетёное кресло-качалка стоит напротив печи. Он сидит в нём и смотрит на ярко-оранжевое пламя. Огонь завораживает, рисуя в воображении огнедышащих драконов и неземных чудовищ, с которыми он мысленно сражается. Мама укрывает его пушистым пледом и устраивается рядом, держа в руках очередное рукоделие. Тихо напевая, она вяжет, слегка покачивая кресло ногой. Он таращит глаза на огонь, пытаясь не уснуть, но голова всё валится и валится то вперёд, то набок…

Пытаясь избавиться от воспоминаний, Лёнька тряхнул головой и буркнул:

– Давай свою кашу!

Получилось грубо. Увидев, что дед нахмурился, он попытался замять неловкость:

– Вспомнил, как мама печку топила, в кресле качала, руки заставляла мыть. Как к папке на речку бегал утром.

Лицо у деда сразу стало точь-в-точь как у отца: одновременно и печальное и виноватое.

– Хороший человек была твоя мама, просто замечательный человечек! Царствие ей небесное… Эх, судьба-судьбинушка-а… – как-то сипло выдохнул он и опустился на стул. Лёгкая синева тронула губы деда.

Лёнька, мысленно чертыхнувшись, бросился к нему.

– Дед, деда… Да ты что? Я же просто сказал! Я давно всё забыл!

– Ничего, внучек, ничего. Это я так, разволновался. Ты, Лёнька, поздний ребёнок и потому долгожданный. Она тебя очень любила. Забывать никак нельзя. Мама – это исток. Чистой водицей протекла она по твоей жизни. Не замути её. Сохрани. – Старик вытащил из кармана пузырёк с таблетками и сунул одну под язык. – Всё нормально, внучек, давай завтракать.

Каша была на удивление вкусная, и Лёнька умял всю чашку. Хотел попросить добавки, но дед откинул белоснежное полотенце, и на столе, словно по мановению волшебной палочки, появился запотевший кувшин с молоком, блюдце с золотистым мёдом и целая стопа ещё тёплых блинов.

– Ну ты даёшь! – ахнул Лёнька и чуть было не добавил: «как у мамы», но спохватился и с усердием принялся за блины, макая их в мёд, запивая холодным молоком и щурясь от удовольствия.

Дед, счастливо улыбаясь, сначала наблюдал за ним, подкладывая на тарелку блины и приговаривая:

– Ешь, ешь, Лёнька. Сладкого в твоём возрасте завсегда хочется. – Потом он как-то погрустнел и добавил: – Я это хорошо знаю. В моём детстве и сахарок был на вес золота.

Старик встал, подошёл к окну и надолго замолчал…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Среди ночи раздался стук. Вставать не хотелось. Из-за выбитого взрывной волной окна, хоть и заткнутого тряпьём, изба выстыла так, что изо рта шёл пар. Стук настойчиво повторился. Я выполз из-под одеяла, натянул чуни и завернулся в отцовскую фуфайку.

– Михась! – раздался приглушённый голос со стороны крыльца.

«Буц!» – Я мигом окончательно проснулся и бросился в сени. Влажные от волнения пальцы заскользили по щеколде. Я рванул её и прищемил кожу на ладони. Морщась от боли, распахнул дверь, впуская друга. Тот ввалился в избу и сразу кинулся к печи. Я зашёл следом.

– Ну и холодрыга! Чо так холодно-то? 3-замёрз жуть!

– Печь выстыла, не согреешься. А ты чего рано? Я тебя не ждал нынче. Думал, что в отряде заночуешь. Как мужиков довёл-то? На фрицев не наткнулись?

Стараясь не разбудить мамку, я стянул с полатей тулуп, накинул другу на плечи и зажёг коптилку. Нащупав в углу ухват, вытянул из печи задвинутый в самый дальний угол чугунок с картошкой. Дал другу парочку Буц схватил мгновенно, сжал в руках и даже зажмурился от удовольствия.

– Тёплые карто-охи! В этот раз нормально довёл. Доброе пополнение у партизан. Заночевать в отряде не получилось, дело есть с утречка. Можно я у тебя прикорну? Не хочу своих будить.

– Чего спрашиваешь? Вон на лавку падай, сейчас ещё кожух дам. А картоху я уже в потёмках мамке варил, чтоб не нашли да не пожрали полицаи. Всё шарятся, всё выискивают, что бы стырить! Картоху-то мамка ещё летом притащила аж из Пролесок, закопала в подполе в разных местах и притоптала. Они найти не могут, так взяли привычку: дым пошёл из трубы, и прутся.

– У нас не шарятся – малых куча. Может, жалеют?

Буц торопливо жевал картошку прямо с кожурой, запивая её водой из кринки.

– Как же, жалеют! Твою мамку боятся, – усмехнулся я, вспомнив, как та пошла на полицаев с вилами, не пуская в избу, где ребятня уминала лакомство – печёную репу.

– Если полицаи прознают, что есть припасы, жалеть не будут. Хотя, пока Афанасий за главного, они хоть не лютуют, как в Пролесках, – сказал друг и украдкой глянул на чугунок.

– Буц! Там мамке осталось, она же болеет.

– Да ты чо? Я просто. Налопался. Ты прикрой картоху-то, вдруг привалит кто утром.

– Не-а. Афанасий сказал, что у них рейд в Пролесках. Днём приходил. Мамке говорил, а на меня зыркал.

– Утром смотаюсь в Пролески. Старшой шепнул, что фрицы и местные полицаи заваруху готовят, надо кое-что выведать.

– Буц, возьми меня с собой!

– Приказ забыл? Ты сейчас занимаешься ранеными, нельзя высовываться. Ни тётка Фрося, ни Дарина без тебя не справятся. Вот поднимут они мужиков на ноги, переправишь к лесным, тогда можно и обмозговать с командиром. Ну, если уж с Воронком или со мной что, тогда и дуй в отряд. Может, успеют нас вызволить.

– Ла-адно, – протянул я, зная и сам, что здесь нужнее.

Просто невыносимо было смотреть на фрицев, а особенно полицаев, чувствующих себя хозяевами в нашей родной деревне.

Буц глянул понимающе и сказал:

– Потерпи, Михась, немного уже осталось. Дольше терпели. Держи пока вот. Старшой передал тебе и Воронку по целому кусману. Награда!

На разодранной осокой ладони Буца лежали два куска колотого сахара с прилипшими к ним крупками махорки.

– Ух-х ты-ы! Откуда?

Я взял сахар и сглотнул враз скопившуюся во рту слюну.

– Лесные постарались, а командир решил раздать особо отличившимся.

– Да ладно! Мне-то за что?

– Ты сколько мужиков в отряд переправил?

– Ну-у… около тридцати, поди, будет.

– Вот. На тридцать человек больше партизанский отряд. Если каждый убьёт хоть по одному фрицу – вот и считай. А они не по одному, а по… В общем, по-взрослому бьют! Так что заслужил. Был ещё шоколад, но его за просто так малым в отряде отдали. Жалко их. Болотные кровососы начисто сжирают. Прям струпьями покрылась ребятня, а отправить некуда. Избы-то разбомбили, отцов да матерей побили…

– Ну и правильно, что раздали.

Я не мог отвести взгляд от белого богатства, лежащего на моей ладони. Не выдержал – меньший кусок лизнул, пытаясь задержать на языке сладость. Забытый вкус перебил запах махорки. Глянув на полати, где спала мамка, я положил сахар под подушку…

– Дед, ты о чём размечтался? – спросил Лёнька, с усмешкой глядя на старика, стоящего к нему спиной.

Тот резко повернулся.

– Размечтался? Да нет, Лёнька, мне уже не о чем мечтать. Думаю просто.

– О чём?

– О том, что в хорошее время ты родился и живёшь.

– Время как время.

– Вот именно: время как время! Потому оно и хорошее.

Лёнька, не понимая деда, пожал плечами и решил перевести разговор:

– Чем займёмся?

– А давай мы с тобой, внучек, сначала отцу позвоним. А то у меня нет телефона, всё по соседям бегаю.

– Чего не купишь?

– Купить не проблема, проблема позвонить.

– Не понял…

– Чего здесь непонятного? У нас не везде можно звонить по вашим новомодным телефонам. Говорят, нет Сети. У меня – если только на сарай залезть. Рудик проверял.

– Ты шутишь, дед? – вытаращил глаза Лёнька. – Как такое может быть в наше время?

– Рудик сказал, что вышка далеко и сигнал слабый. На сарае берёт. Полезешь?

Лёнька посмотрел растерянно и только сейчас понял, какую глупость сделал, что не взял с собой телефон.

– Ну-у… Понимаешь… – протянул он, раздумывая, как выйти из нелепого положения.

Но дед сам подсказал ответ:

– Забыл или боишься с крыши свалиться?

– Ничего я не боюсь!

– Значит, забыл, – вроде бы огорчённо сказал дед, но во взгляде промелькнула лёгкая усмешка. – А я думал, что для нынешней молодёжи телефон – самая первоочередная вещь. Оказывается, ошибался. Это хорошо.

Дед смотрел на него так пристально, что Лёньке вдруг показалось, что тот видит его насквозь.

Не глядя в глаза, он кивнул и отвернулся, чтобы дед не увидел, как от стыда полыхнули щёки. Врать Лёнька не любил.

– Ладно, бывает. Тогда давай твою комнату приведём в порядок. Я не стал ничего делать, не под силу мне мебель заносить да выносить. Да и посчитал, что ты сам знаешь, как всё обустроить.

– Это точно, – с облегчением выдохнул Лёнька, удивляясь проницательности деда.

Вроде такой пустяк – навести порядок и разложить вещи, но они провозились почти до вечера: то двигали мебель из комнаты в комнату; то что-то заносили из сарая, то снова выносили; то выбирали шторы, гладили и вешали их, при этом шутили и смеялись. Причём Лёньке показалось, что дед не устал, а даже помолодел! Зато когда закончили и Лёнька помыл пол, комната, хотя и со старой мебелью, напомнила ему комнату в городской квартире.

Потом они поужинали, и дед ушёл в спальню, а Лёнька разобрал сумку, развесил одежду в шифоньере и прилёг отдохнуть, но сразу же уснул.

День второй

Часть 1

На следующий день дед решил представить Лёньку дальним родственникам, то есть почти всем жителям деревни. Знакомиться со стариками, хоть и родственниками, Лёньке не хотелось, но сидеть дома было глупо, да и надо было узнать, есть ли в округе пацаны. После завтрака он вернулся в свою комнату, открыл шифоньер и задумался, перебирая плечики с развешанной на них одеждой. Представив, как круто будет выглядеть в стильном комплекте, купленном в Испании, выбрал белые бриджи и светло-серую рубашку поло. В тон подобрал серые летние кроссовки и белые носки. Оделся, оглядел себя со всех сторон и, довольный, вышел на кухню. Дед, увидев его, хмыкнул, но промолчал.

Они обошли уже с десяток дворов, но экскурсия Лёньку не радовала: одни старики! Да и те таращили на него глаза, словно он не через двери зашёл, а с неба спустился. Пацанов его возраста ни в одном из домов не было. Правда, по дороге им встретился Рудик, но тот снова куда-то спешил. Да и общаться с этим клоуном желания не возникало. Настроение портилось с каждой минутой.

Искоса поглядывая на внука, дед только молча улыбался. Зайдя в очередной дом, спросил у хозяйки:

– Маруська, твои сорванцы дома?

– Нет. Всё где-то носятся, всё секреты у них. А дома дел по горло! – отставив миску с пышным тестом, проворчала полная женщина, неспешно вытирая цветным передником руки и с нескрываемым любопытством рассматривая Лёньку.

Михеич рассмеялся.

– Дела – они нескончаемые, а детство у мальчишек одно. Тебе-то грех на сынков обижаться. Всё хозяйство на себе тянут, можно иногда и погулять, – сказал он и, погрустнев, добавил: – Мы с твоим дедом, царствие ему небесное, много наиграли? Наше детство война растоптала грязными сапожищами.

– И то правда, Михеич… – всхлипнула женщина и вытерла передником повлажневшие глаза. – А у тебя, смотрю, радость: внучок приехал погостить?

– Дождался вот, в кои-то веки. – Дед положил руку на плечо внука.

Лёнька передёрнулся, скинул руку и отошёл к двери.

– Пошли домой, ёж колючий, отыщутся архаровцы, – успокоил старик.

– Ничего не ёж… – проворчал Лёнька и первым вышел во двор.

Всё ещё надеясь увидеть архаровцев, Лёнька огляделся: во дворе было пусто. Следом на крыльцо вышел дед, и они отправились дальше.

Лёнька шёл по пустынной улице и недоумевал: чем можно заниматься в этой глуши?

Дед, увидев грустную физиономию внука, сказал:

– Не кисни. Детворы в деревне, конечно, мало, но твои ровесники имеются. В доме, где мы только что были, живут братья-близнецы: Денис и Севка. Основательные такие ребятки, хозяйственные. Без отца растут, но мать за ними как за каменной стеной. Денис – молчун упёртый, а Севка – тот порох. Внешне сильно схожи, по ушам только и различают. У Дениса они всегда красные и торчат, как два пропеллера, за что бедным и достаётся. У Севки уши прижатые – не ухватишься. – В глазах у деда заплясали смешинки. – Но ребята, хоть и великие спорщики, хорошие. Друг за друга горой! А на соседней улице, где мы никого не застали, живёт Ванька Бунтарь. Этот не местный. Каждое лето мчится к бабушке аж из самого Мурманска. Манька прозвала его Бунтарём, когда он был маленький, уж больно фамилия у малого была подходящей – Бунтарёв. Под стать фамилии и малец был – дюже буйный. Говорят, вся улица от него страдала. Но вырос парнишка хороший, заботливый. Бабку любит. Рукастый, дай бог каждому мужику. Надёжный. Сказал – сделал. А прозвище так и осталось. Пацаны вначале кривились – Бунтарь. Вроде как атаман. Только в деревне так: если уж прилипло прозвище, то навсегда.

Старик слегка запыхался и присел на лавочку перед полуразрушенным домом. Лёнька немного потоптался рядом, косясь на слой пыли, и сесть не решился.

Разглядывая заросший бурьяном двор, разваливающуюся от времени избу и крепкую свежевыкрашенную лавочку, он вопросительно посмотрел на деда.

– Дом – развалюха полная, а лавка целая.

– Так пацаны прошлый год соорудили.

– Зачем? В доме же никто не живёт.

– В доме, может, и не живут, а в деревне – живут.

– Здесь что, местные посиделки проходят? – с иронией спросил Лёнька.

– Вот мы шли, устали и сели. Это посиделки или как?

– Я не в том смысле… – фыркнул Лёнька.

– Ты, внучек, зря усмехаешься. Смысл здесь один: человек устал, сел отдохнуть, потом пошёл дальше. Для этого пацаны сделали лавочку. Ты посмотри внимательно. Улице конца-края не видно, а жилых домов на ней кот наплакал. А живут в этих домах только старики, молодёжи в нашем крае почти не осталось. Пока доковыляем друг до друга, устанем, хочется где-то передохнуть. Не на землю же старикам плюхаться. Вот Ванька Бунтарь с близнятами и соорудили нам лавочку.

Лёнька слушал, изредка поднимая на деда глаза, но ничего не говорил. Его-то он понимал, а вот пацанов, что сделали лавочку, – нет. Им что, заняться больше нечем? Ему бы такое даже в голову не пришло!

Какое-то время они оба молчали, думая каждый о своём, потом дед продолжил:

– Ну так вот… А у самой речки, куда мы ещё не дошли, живёт Петька. Этот тоже местный. Рыбак заядлый. Летом каждый день с утречка в камышах с удочкой сидел, а в этом году отец лодку купил с мотором, так он гоняет теперь, только гул на реке стоит. Ничего не боится – смел, чертяка, до безрассудства. Но пройдо-оха: денежки любит о-го-го как! Всё что-то продаёт да меняет. Есть ещё пара-тройка ребят. Их молодёжь привозит к бабушкам на лето, но то совсем малые: по кустам в войнушку играют да на палках по деревне гарцуют. Ну и Рудик – этот чуток постарше тебя будет. Работает. Раньше всё с ребятами мяч гонял, а как Оошник появился да к себе на работу взял, загордился и нос теперь воротит. А ребятне-то что? Им и без него не скучно.

– Какой Оошник? – удивился Лёнька, до этого слушавший деда не перебивая.

– Лукас. Директор ООО – общества с ограниченной ответственностью. Совсем ограниченное. Лишку даже. Только никакое это не общество, скажу я тебе, так – шарашкина контора. Лукас недавно приехал в деревню и сразу к Рудику. Живёт теперь в его доме. Говорят, лесопилку старую выкупил да оформил почему-то на Рудика. Тот и рад.

Сразу решили восстанавливать, вроде для ремонта даже стройматериал завезли. Мужики местные поначалу обрадовались: хоть работа будет. А они пошумели чуток да и притихли. А Лукаса Оошником так и прозвали. Деревня же. С виду будто бы ничего человек: культурный, обходительный. Всё улыбается да кивает, но как глянет порой, словно зверь дикий: глазки маленькие, кабаньи, так и впиваются в тебя, аж мураши по коже. Я поначалу всё маялся, думки гонял, уж больно он мне кого-то напоминает. Потом рукой махнул. Жизнь прожил долгую, может, где-то ненароком и столкнулись. А может, и не столкнулись, похожих людей на свете много. Только чует моё сердце – плохой человек. Большую беду может принести в деревню.

Дед поднялся с лавочки, постоял немного, словно размышляя, в какую сторону податься, и махнул рукой.

– Давай домой! Что-то не рассчитал я силы, даже лавка не помогла. Завтра отправимся на другой конец улицы, там ещё с пяток жилых домов, – сказал он и, не дожидаясь ответа, пошёл к дому.

Лёнька поплёлся следом. Ему-то побольше, чем деду, надоело ходить и слушать охи и ахи стариков.

Они почти подошли к своему дому, когда до них донеслись какие-то крики.

– Отыскались голубчики! – сразу встрепенулся и повеселел дед. – Сейчас я тебя, внучек, представлять буду. Пошли напрямки, а то уметелятся опять, – сказал он и свернул в проулок, заросший крапивой и репейником.

Лёнька – за ним. Продираясь сквозь густые заросли, он едва поспевал за стариком, удивляясь его выносливости. Полдня на ногах, а вон как вперёд бежит – не догонишь. Помнится, когда в городе жил, всё болел, даже еду в комнату приносили.

Проулок вывел их на соседнюю улицу, прямо к дому, в который они уже заходили. Но тогда в доме никого не было, хотя он и стоял открытым.

Пока Лёнька потирал обожённые крапивой ноги и руки да отрывал намертво вцепившиеся в одежду, особенно в носки, кругляши репейника, дед завернул за угол, откуда слышались крики. Лёнька, чертыхаясь, помчался следом.

Теперь на лавочке перед домом сидели трое ребят примерно его возраста. И даже издалека было понятно, как двое из них похожи.

«Близнецы Денис и Севка, а третий, наверное, Бунтарь или Петька», – вспомнил он рассказ деда, разглядывая пацанов.

Те громко спорили, постоянно переходя на крик. Увидев Михеича с явно городским парнем, разом замолчали и уставились на Лёньку.

– Вот, хлопчики, привёл внучка. Знакомьтесь! – горделиво приосанился дед, поглядывая то на Лёньку, то на ребят.

Те, только что спорившие до хрипоты, переглянулись и дружно захохотали.

Лёнька, не понимая причины такого веселья, покраснел и буркнул:

– Ты скажи ещё: прошу любить и жаловать.

– Да ладно, внучек! То они надо мной смеются, сорванцы этакие.

Близнецов даже вблизи невозможно было различить: оба плотные, коренастые, на голове густой тёмно-каштановый ёжик. Носатые и лобастые такие пацаны, они чем-то неуловимо напоминали парочку грибов-боровиков.

Один из них присвистнул:

– Салют! Ну ты и каланча!

– Нормальный я… – нахмурился Лёнька.

– Баскетболист?

– Нет.

– Ясно. Короче, я – Севка, а это мой брат Денис, – кивнул он на второго «боровичка».

Тот тоже вставать не стал, чуть приподнялся, кивнул и сразу же повернулся к брату. Они снова зашептались, с интересом поглядывая на пришедших.

Третий парень осмотрел Лёньку с головы до ног и ухмыльнулся:

– И вам здрасте! Дед за ручку привёл знакомиться, щёголь?

Лёнька, уязвлённый насмешкой, вспыхнул:

– Мы просто мимо шли, а тут крики. Дед и рванул сюда.

– Прямо-таки рванул?

– Ну да! После того как я два года назад ему в комнату каши и борщи таскал, сейчас – именно рванул.

Парень смотрел на него с лёгким ироничным прищуром, а в тёмно-карих глазах вспыхивали и пропадали смешливые искорки.

Лёнька нахмурился, не зная, как реагировать на такую встречу. Отвечать тем же не хотелось, обидеться и уйти – как-то по-детски, не обратить внимания и протянуть руку не позволяла гордость. Он молчал и исподлобья разглядывал парня.

Взгляд у того изменился – стал серьёзным и внимательным, словно теперь он оценивал нового знакомого.

И вдруг, несмотря на явную насмешку и неприветливость, Лёнька почувствовал симпатию к колючему пацану. Странно, но тот словно понял, улыбнулся и примирительно сказал:

– Да ладно. Мы видели, как Михеич умеет ускоряться, – и подмигнул близнецам.

С этим, видимо, была связана какая-то история, так как те прыснули, вскочили с лавочки и играючи отбежали от старика.

Михеич с облегчением выдохнул и отвёл напряжённый взгляд от Лёньки и Бунтаря. Затем, принимая игру мальчишек, произнёс нарочито строго:

– В следующий раз солью заряжу! Посмеётесь у меня, бесенята.

Парень, откинув пятерней падающую на лоб косую чёрную чёлку, подал Лёньке руку:

– Иван. Можно по-деревенски – Бунтарь.

– Леонид или просто Лёнька. – Он пожал протянутую руку и оглянулся на деда.

Тот взгляд понял и с радостной готовностью заявил:

– Так, потопал я, пожалуй, домой. Здесь не город, охранять тебя не собираюсь. Ты волен идти куда хочешь и делать что хочешь. Только не забывай хоть иногда домой заглядывать, – хохотнул он и, довольный, отправился восвояси.

Лёнька, конечно, показал взглядом, что тот может идти и опекать его больше не надо, но слова деда сначала вызвали недоумение и чувство неловкости перед пацанами, а потом он просто ошалел от свободы.

«Вот это да! Вот это дед!» – восторженно подумал он и хотел было крикнуть вдогонку «спасибо», но, открыв рот, неожиданно для себя громко икнул.

Ребята сначала с недоумением уставились на Лёньку, а когда сообразили, что парень городской и наверняка дома был под жёстким контролем, покатились со смеху, глядя на его враз покрасневшую и поглупевшую физиономию.

Севка, вытирая выступившие слёзы, еле выдавил:

– Ну и ржач! Рот закрой, городской, а то всех кур и уток распугаешь своим кудахтаньем. И запомни: у нас здесь деревня, не режимное заведение. Видел бы ты себя со стороны.

– Да-а… классная ссылка! – с восхищением произнёс красный как рак Лёнька.

– А ты думал, будешь, как в городе, по часам вставать, по часам домой приходить и спать ложиться? Деревня – это полная свобода. Здесь никто даже за маленьких детей не боится. Чужаков у нас почти не бывает, а свои – все родственники да бывшие одноклассники, – заявил Севка.

– Я жил здесь. Давно. С мамой ещё… И отцом.

– Да знаем мы, знаем! Михеич запарил всех рассказами про внука, то есть про тебя, – сказал Бунтарь и неожиданно улыбнулся открыто, ясно и так широко, что Лёнька невольно вспомнил записанный ещё на старинную видеокассету мамин любимый фильм – «Приключения Буратино», который они с отцом пересматривали в «мамин день», очередную годовщину её смерти. Внешнее сходство с главным героем дополнили появившиеся на щеках ямочки. Но ни улыбка, ни эти ямочки не делали его, в отличие от Лёньки, похожим на девчонку.

Бунтарь был немного ниже ростом и казался бы хрупким, если бы не прямая спина и широко развёрнутые плечи. Он был явно на кого-то похож. Но на кого? Лёнька вспоминал знакомых ребят во дворе, одноклассников, потом в памяти невольно замелькали герои любимых онлайн-игр. Но ни среди друзей, ни в веренице мультяшных персонажей не было никого, кто даже отдалённо напоминал бы парня.

Лёнька разочарованно вздохнул и тут вспомнил сказку, которую в детстве читала мама. Даже не саму сказку, а главного героя и словосочетание: стойкий оловянный солдатик. Так всегда называла его мама, когда он болел и приходилось пить таблетки или делать уколы. С тех пор эти три связанные по смыслу слова рождали в его воображении образ настоящего парня: мужественного, надёжного и уверенного в себе.

«Вот на кого он похож!» – с облегчением подумал Лёнька и улыбнулся.

Бунтарь уселся на лавку и хлопнул по ней ладонью:

– Падай!

И Лёнька сразу же почувствовал себя так легко и свободно среди ребят, словно знал каждого из них всю жизнь. Это было немного странно, потому что близнецов он хоть и смутно, но вспомнил, а вот Бунтаря не помнил совсем.

Не обращая внимания на пыль, Лёнька уселся и уставился на близнецов, не понимая, как их различать. Потом перевёл взгляд на уши и рассмеялся: у одного из них они были огромные, как два локатора, и торчали почти под прямым углом, у другого – маленькие и прижатые.

Пацаны смотрели на него удивлённо, но, чего он так развеселился, спрашивать не стали. Лёньке же очень хотелось узнать, о чём пацаны так шумно спорили до его прихода, но он понимал, что если бы хотели, рассказали бы сами. Но те словно забыли о споре и начали вспоминать о школьных проделках, решив, видимо, что посвящать незнакомца в свои секреты пока рановато.

Сидели не долго. Вскоре Бунтарь вспомнил, что обещал бабке съездить на родник за водой, а близнецы – что им надо отгородить место для выведенных квочкой цыплят. И они разбежались по домам, пообещав утром зайти и «ввести в курс дела», как заявил Севка. Лёнька нехотя поплёлся домой.

Часть 2

После ужина Лёнька вымыл посуду и уже собрался было посидеть в саду на качелях, но тут в дверях появился дед.

– Баньку протопил, жар – самое то! Ну что, внучек, пересидишь меня в парилке? – хитро прищурившись, спросил он.

Лёнька хотел сказать, что иногда ходит с отцом в сауну и может высидеть в парилке сколько угодно, но уловил смешинки в голосе деда и, чтобы не попасть впросак, заявил:

– Подумаешь, баня! Ты в сауне не был.

– Не был. Зачем мне ваша сауна, если есть настоящая деревенская баня?

– Сауна тоже настоящая.

– Ну, пошли, – примирительно позвал старик.

Баня у деда оказалась знатная: просторная и чистая. В предбаннике пол застелен войлоком, под которым мягко пружинила, похоже, сухая трава. Над широченной лавкой висели веники, пара банных шапок и полотенец. Маленькое, словно подслеповатое, окно под самым потолком едва пропускало свет, выхватывавший из темноты потемневшие от времени бревенчатые стены.

Лёнька разделся. Дед нахлобучил ему на голову белую шапку, похожую на будёновку, и открыл вторую дверь. Лёнька наклонился и шагнул внутрь. Лицо обдало таким жаром, что он на несколько секунд замер, боясь вдохнуть обжигающий воздух. Немного привыкнув, огляделся: на нижней полке стояли две деревянные бадейки с водой зеленоватого цвета, рядом с ними лежали два веника, мыло и мочалки.

Лёнька сразу забрался на верхнюю полку и растянулся, поёживаясь от жара. Влажный пар с необычным горьковатым запахом жгуче обволакивал тело.

Дед зашёл и устроился на нижней полке, изредка поглядывая в его сторону.

– Ты прям сразу наверх? – удивился он.

– Я всегда в сауне так, – с ноткой бахвальства в голосе заявил Лёнька.

– Ну и как?

– Нормально.

– Жарку поддать?

– Можно.

Дед зачерпнул из деревянного бочонка воды и плеснул на печные камни. Облако белого пара пыхнуло и устремилось к потолку, наполняя воздух тем же странным ароматом.

– Что за запах? – спросил Лёнька и тут же накрыл лицо шапкой, почувствовав, как долетевший пар снова обжигает кожу.

– А это, дружок, настоящая русская баня. Пахнет травами луговыми, – ответил дед. – Ну как? Нормально?

– Угу.

– Гемоглобин твой не бушует?

– В смысле?

– Голова не кружится?

– Нет! Я не больной. Придумали тоже.

– Ну, тогда держись!

Дед поднялся и стал нещадно хлестать его вениками.

– Берёзовый да дубовый веники, запаренные в крутом кипятке с мятой и чабрецом, начисто вышибают болезни. С ними, великими лекарями, ничто не сравнится. А ну, крутись-поворачивайся, чтобы запомнил, что такое целебная деревенская банька, – приговаривал он и охаживал внука то одним, то другим веником. Запыхавшись, снова присел на нижнюю полку.

Лёнька полежал ещё немного. Почувствовав, что голова всё-таки закружилась, сполз и уселся на лавочку, поближе к налитому до краёв деревянному тазу с ручками – шайке, как сказал дед. Прислонившись к горячей стене, долго сидел и плескал на себя прохладной водой, потом стал намыливать тело грубой мочалкой.

Дед снова поддал пару и полез на верхнюю полку. Лёнька посмотрел на него удивлённо, но самому париться больше не хотелось: сил не было совсем. Он сполоснулся чистой водой, вышел в предбанник и с трудом оделся. Потом долго сидел, слушая, как после каждого хлёсткого удара кряхтит и подвывает дед.

Вскоре всё стихло. Окутанный облаком пара старик вышел и рухнул на лавку. Отдышавшись, спросил:

– Ну что, ещё один заход или по кваску?

– О-о-о… не-ет! – взмолился Лёнька.

– Тогда по кваску и спать. Баня – это тебе не сауна, – довольно рассмеялся старик, вытирая жёстким полотенцем раскрасневшееся тело.

День третий

Часть 1

Первый раз в жизни Лёнька понял, что такое спать беспробудным сном. Глухо, словно сквозь толщу воды, слышал он негромкий, но настойчивый стук, будто кто-то кидает в стекло камешки. Слышать-то слышал, только встать не мог.

Почти всю ночь он то покачивался на морских волнах, погружаясь в их тёплое щекотливое дыхание, то взмывал в бесконечную синь, широко раскинув руки, слушая звуки и шорохи проплывающих мимо планет. Тело было лёгким и послушным, земля внизу – яркой и красочной. Лёнька был счастлив и спокоен как никогда и выплывать из безмятежного состояния ему совсем не хотелось, но стук не прекращался.

«Интересно, кому я понадобился с самого утра?» – пробилась мысль сквозь дремотную лень.

Лёнька повернулся на спину и приоткрыл глаза, но сразу зажмурился: солнце светило прямо в лицо! Мгновенно вспомнились ребята, и сон и лень как рукой сняло. Он подскочил и кинулся к окну.

На лавочке перед палисадником сидели близнецы в одинаковых майках и обрезанных по колено и разлохмаченных снизу чёрных джинсах. У каждого из них на коленях лежало по пакету с ягодами. Они громко спорили, трескали ягоды, а косточки раз за разом пуляли в окно. А куда ещё-то?

Лёнька распахнул створки и замотал головой, стряхивая остатки сна.

– Стекло же разобьёте! – цыкнул он на них, разглядывая пустынную улицу.

– Чем? Косточками от черешни? – усмехнулся Севка.

Денис затеребил красное ухо и пробасил:

– Ну ты и горазд спать! Сразу видно – городской! Мы на полигон хотели тебя позвать да не можем дождаться, пока ваше величество выспится.

Лёнька вскинулся:

– На полигон! Военный?

– Нет, на свалку городскую, блин! – хохотнул Севка.

«Ух ты! Вот будет что рассказать в школе. Пацаны обзавидуются!» – мелькнула счастливая мысль, что, возможно, приезд в деревушку может оказаться ничуть не хуже, чем поездка на Байкал.

– Сек, пацаны, я мигом! Только деду скажу.

Лёнька натянул бриджи и футболку и выскочил на крыльцо.

– Он в саду! – крикнул вдогонку Севка.

Вечером, когда Лёнька шёл с дедом в баню, в темноте он не обратил внимания ни на сад, ни на огород. Сейчас же, открыв калитку, замер, разглядывая ровные ряды деревьев и кустов. В памяти снова замелькали картинки из далёкого прошлого: цветущий сад, куча песка под низкорослой яблоней и он, ползающий с машинкой по этому песку. А ещё Лёнька услышал голос мамы, зовущий его ужинать, и закрыл глаза, пытаясь задержать ускользающее воспоминание. Не получилось. Перед глазами мелькали только неясные тени.

Лёнька вздохнул, открыл глаза и машинально повернул голову влево: именно там когда-то росла яблонька, под которой был насыпан песок, где он возил машинки.

«Есть! – обрадовался Лёнька. – Точно, есть яблонька!»

И хотя дерево стало большим и раскидистым, а кучи песка и в помине не было, он сразу узнал это место. А главное, рядом на перекладине, закрепленной между двумя столбами, всё так же висела длинная (свежевыкрашенная!) доска – его любимые качели. Когда-то он взлетал на них, казалось, до самого неба. Всё было как в детстве. Почувствовав за спиной лёгкое движение воздуха, Лёнька оглянулся: никого…

Он вздохнул и пошёл по тропинке, что вела к похожему на блиндаж насыпному погребу. Лёнька шёл и рассматривал кусты, густо облепленные ещё зелёными ягодами, ровные ряды деревьев, ветки которых гнулись от тяжести пока незрелых плодов, и желтые проплешины ковра из одуванчиков под ними.

Лёнька вспомнил свой заасфальтированный двор и небольшую квартирку на девятом этаже, где у деда не было даже своей комнаты, и впервые подумал, что, возможно, дед и правильно сделал, что вернулся в деревню.

Лёнька подошёл к ближайшей яблоне и приподнял одну из нижних веток. Маленькие плоды приятно холодили ладонь. Он взял лежащую рядом палку, подставил под ветку, чтобы та не переломилась от тяжести, когда плоды поспеют, и, глядя, как на землю упало яблоко с небольшой червоточинкой, отчего-то счастливо улыбнулся.

– Что, внучек, яблочка с утречка захотелось? – услышал он голос деда за спиной. – Так они не поспели, рановато чуток. Ты погоди, я тебе яишенку сейчас сооружу. Из домашних-то яичек она совсем другая.

Лёнька обернулся:

– Откуда ты появился?

– В погреб вот спускался, огурчики у меня прошлый год получились на славу: ядрёные, хрустящие. Попробуешь сейчас.

– Сад стал таким классным, а я помню его совсем маленьким.

– Новый сад заложили в честь твоего рождения. Ты же весенняя птаха. Вот с роддома принесли тебя, через недельку и сад посадили. Ты вырос, и деревья выросли.

Дед с гордостью обвел взглядом действительно чудный сад.

– Старый-то я вырубил потихоньку, отжил он своё.

Лёнька помотал головой, пытаясь избавиться от непонятно откуда возникшего странного чувства собственничества, и тут вспомнил о ребятах.

– Я не буду завтракать, не хочу. Мы с пацанами собираемся на полигон.

– Полигон – дело хорошее, – кивнул дед. – Как же мальчишкам без полигона? Недалеко от рощи есть ещё и старые окопы, там ребятня в войнушку играет, – добавил он, погрустнев.

Но Лёнька, представляя, как будет рассказывать в классе о настоящем военном полигоне, даже не обратил внимания на изменившийся голос деда.

– Ещё и окопы? Ух ты! Точно! Здесь же в сорок третьем проходила линия фронта, а до этого была оккупация. Мы в школе по истории проходили. Я запомнил потому, что названия деревень были знакомые, – хвастал он, но, взглянув на деда, осёкся: тот смотрел очень внимательно, и в его взгляде сквозил лёгкий холодок.

Лёнька сразу всё понял, и его словно молнией прошила вина, что историю родной деревни он изучал в школе, а не по рассказам родных. А ведь когда здесь стояли немцы, деду было столько же лет, сколько и ему сейчас…

Дед никогда не рассказывал о войне, но Лёнька и не просил. А чего просить? Это было так давно! Его семьи война вроде не коснулась. Никто же не погиб. Так он считал всегда, но сейчас…

Поёживаясь от пробежавшего по телу озноба, он впервые задумался: «А как жилось среди фашистов таким пацанам, как я? Чем можно было заниматься, глядя, как на твоей родной улице бряцают оружием полчища врагов? Ведь не сидели же они по домам, а наверняка пытались воевать. Как могли… Деду в то время было тоже четырнадцать, у него были друзья, одноклассники. Сколько их пережило оккупацию? А сколько не пережило?»

Щёки полыхнули от стыда за невнимание к деду. Лёнька опустил голову и прошептал:

– Прости…

Старик тяжело, с надрывом прокашлялся в кулак и сиплым голосом сказал:

– Да ничего, внучек, ничего. Не твоя это вина. Жизнь теперь совсем другая настала. Слава богу – хорошая жизнь! А нам, мужикам, на роду написано защищать родную землю от всякой напасти чужеземной, чтобы дети и внуки жили лучше. Во все времена так.

И тут у Лёньки глаза чуть не выкатились из орбит! Он вдруг понял, что мужиком дед назвал себя, четырнадцатилетнего. Так получается, что он и правда воевал? В оккупации?

– Дед, ты что, воевал?

– Как тебе сказать…

– Понятно. Значит, воевал. Дед, ты вечером расскажешь мне о войне? Твоей войне.

– Расскажу, внучек. Только не вечером, как-нибудь потом… – словно с облегчением выдохнул старик и уже спокойно продолжил: – Так вот, а полигон появился за колхозным полем уже в наше время. Воинская часть здесь была. Только расформировали её в девяностые. Сказали, что в опасной близости от деревни. Может, оно и так, может, и нет. Бардак в те годы был такой, что голова кругом шла. Солдатики разъехались по домам, а начальство что могло увезти – увезло, остальное мокнет-ржавеет под дождём на радость местной детворе. Пацанята всё лето там пропадают. Да и ты беги. Небось интересно. Вон как глазюки-то горят! – Дед слегка хлопнул его по спине. – Беги!

Любопытство пересилило чувство вины. От нетерпения Лёнька рванул с места так, что зацепился футболкой за калитку.

– Порвал, непоседа? – рассмеялся дед.

– Не-ет!

– Поесть что-нибудь возьми! На целый день, поди, убегаешь, – крикнул старик вдогонку.

Но Лёнька только отмахнулся.

– Да не хочу я, дед! Вернусь – поем.

Михеич посмотрел вслед, с силой потёр ладонями лицо и глухо выдохнул:

– Беги, Лёнька, беги. Это хорошо, когда ребятки в войну только играют… По нашему-то детству танками проехались да гранатами прошлись…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Мы топали в Пролески менять картошку на муку. Буцу и Воронку выделили по ведёрку, я взял чуть меньше, но зато выкопал в огороде чекушку.

Мамка сильно берегла её, часто перепрятывала – батю ждала с фронта. Но теперь-то чего уж? Похоронку я ей не показал. И про чекушку сейчас промолчал, чтобы не плакала.

Мамка болела давно. Сначала ела всё меньше и меньше, потом совсем перестала, только воду пила. А вчера не поднялась и даже воду не могла глотать, куталась в лоскутное одеяло и что-то неразборчиво шептала. Потом вроде очнулась и попросила лепёшку. Но не из картофельных очисток с опилками и крапивой, а настоящую – хлебную. Я сначала не знал, что делать, а потом решил: немного картошки, что мамка обменяла на кофту, в подполе осталось. Можно ещё раз обменять. Хотя бы на несколько горсточек муки. На одну лепёшку хватит.

Пацанов уговорил быстро. Буц давно собирался раздобыть муки для затирки. Малых у него в семье добрый десяток. Он – старший. У ребятни животы раздуло от супа из лебеды и очисток, которые они собирали за фашистской столовой. Иногда такой вой в избе стоял – хоть уши затыкай. Ну а Воронок пошёл с нами за компанию.

И вот мы втроём шагаем в Пролески, где у местных полицаев, да и у жителей, можно на картошку, а особенно на чекушку, выменять всё что хочешь.

День для осени был тёплый. Если не глазеть на обочины, где ржавели подбитые танки и развороченные гаубицы, можно было подумать, что нет никакой войны, а шагаем мы на базар, который раньше в выходные и в праздники гудел-шумел в Пролесках.

Мы уже подходили к сосновому бору, откуда до села рукой подать, как услышали треск мотора. Фрицы или полицаи на мотоцикле!

Воронок тихо скомандовал:

– Идём, не оглядываемся и не дёргаемся.

– Вот чёрт, откуда они взялись? Если полицаи, то заберут картоху, – заворчал Буц, потуже перетянул солдатским ремнём фуфайку и высыпал клубни прямо за пазуху, пояснив: – Так-то надёжнее.

У нас ремней не было и прятать, получается, было некуда. Я сунул чекушку под мышку и прижал узел к груди, чтобы сзади не увидели.

Шум приближался.

– А ну стоять! – послышался голос, и мотоцикл заглох.

Мы остановились, но не оборачивались.

– Тьфу! – со злостью сплюнул Воронок. – Шухман. Будь ты неладен!

Он мог бы и не говорить: этот голос мы узнали бы из тысячи. Староста из Пролесок – самый гадский и злючный, как цепной пёс. Всё выслуживается. Всё лебезит перед немцами – в бургомистры метит. А ещё учитель!

– Пацаны, дело-то швах. Слышите, фрицы с ним, – зашептал Буц, услышав немецкую речь.

– Ну-у сейчас начнётся! – У меня даже мурашки побежали по спине. – Может, дёру дадим?

– Воронов, Буцев и Михеев, вы куда направляетесь? Что в узлах? – снова раздался скрипучий голос Шухмана.

До соснового бора было метров двести, не больше. Невдалеке виднелись окопы. Можно добежать, спрыгнуть и по ним домчаться до опушки, а там густющие заросли дикого шиповника. По заросшей бурьяном пашне они на мотоцикле не попрутся и стрелять вряд ли будут. Шухман преподавал физику в нашем классе и, ясен перец, знает нас как облупленных. Чего стрелять-то?

– Не оборачиваемся. На счёт три мчимся к окопам, – велел Воронок.

Мы рванули, не дожидаясь отсчёта. За спиной раздался хохот.

– Фу-у, пронесло! – выдохнул я и тут услышал..

– Das sind kleine Partisanen![1]

– Ох, ни фига себе! – ошарашенно крикнул Буц. – Ну, держись, ребзя! Фрицы нас за партизан приняли. Рассыпались по одному!

Продолжить чтение