Читать онлайн Цветение кувшинок бесплатно
- Все книги автора: Мари-Кристин Шартье
La floraison des nénuphars
by Marie-Christine Chartier
Печатается с разрешения Éditions Hurtubise inc при содействии литературного агентства SAS Lester Literary Agency & Associates
© Éditions Hurtubise inc., 2020
© Хотинская Н., перевод, 2025
© Издание на русском языке, оформление. Строки
* * *
Тебе.
Да, да, тебе, кто держит в руках эту книгу.
Она для тебя.
В воскресенье сведу, коль смогу, девчушку,
Чтоб сидеть средь ветвей и удить рыбешку
Рено Сешан
Макс
Опять я остался в офисе последним. Вечер пятницы, но здесь это ничего не меняет. Стивен, мой самый близкий коллега, только что заглянул пожелать мне хорошего вечера. Вообще-то, цитирую дословно, он сказал: «Не жги масло до полуночи». Стивен – англофон, но изо всех сил старается таковым не быть, и я всегда умираю со смеху от его буквальных переводов английских выражений.
По правде сказать, я и не заметил, что уже так поздно. Стоит сентябрь, и, хотя осень еще не дошла до кульминационной точки депрессии, солнце все же ухитряется сесть прежде, чем я уйду с работы. Так что это не новость, но только подняв глаза на Стивена, я понял, какая наступила темнота: лишь моя лампа на ножке отбрасывает немного света на угол деревянного стола.
Я протираю слипающиеся сухие веки тыльной стороной ладони. Вредно проводить столько времени перед экраном. Видела бы меня Кам, покачала бы головой, а потом в энный раз посоветовала бы не дурить и сходить наконец к окулисту. Она без конца повторяет, что если мне нужны очки, это еще не значит, будто я старею. Прекрасно знает, как ее разумный подход меня раздражает, но не отступается. Из нас двоих мне ее никогда не переупрямить.
Я встаю на пару минут размяться. Заодно смотрю на Монреаль, раскинувшийся у моих ног. У меня один из лучших видов на город. Отсюда просматривается большинство других небоскребов, часть реки, светящиеся точки автомобильных фар внизу на бульваре, люди, которые уже идут домой. Я все же решаюсь зажечь верхний свет, хоть и не люблю неон, он не вяжется с очень современной, строгой и приветливой обстановкой офиса. Трубки мигают несколько секунд и заливают кабинет своим промышленным холодом. Я возвращаюсь к столу, успев взглянуть на мобильник. Часы показывают 21:23.
Мне на телефон насыпалась куча уведомлений. Вздыхаю и быстро прокручиваю сообщения, ища, собственно, одно имя. Кам находится в самом низу списка, и я нажимаю на ее эсэмэску. Она послала мне ее чуть больше часа назад, перед уходом в свой читательский клуб – или писательский, не помню, как они это называют. Кам наверняка мне говорила, только я забыл. То ли я начинаю проявлять невнимание к любимой, то ли тридцатник приближается гигантскими шагами, тоже до конца не уверен.
Кам:
Ты сегодня допоздна?
Макс:
Пока не ясно, надеюсь на лучшее ;)
Это вообще-то правда, потому что я решаю наконец выключить компьютер и отложить оставшуюся работу до понедельника. Все равно я на том этапе, когда детали важнее всего остального. Мы в компании заканчиваем большую работу над промокампанией одного из моих любимых клиентов. После этого я смогу наконец немного отдохнуть. По крайней мере, так я говорю себе для самоуспокоения. Или для очистки совести.
Я знаю, что Кам так же, как и мне, не терпится, чтобы напряженный период закончился. Даже если, в сущности, он никогда не заканчивается. Это я в конце концов понял, поднимаясь по ступенькам карьерной лестницы своей новой работы в Монреале, с тех пор как обустроился в этом прекрасном кабинете, просторном и в каком-то смысле даже греющем душу – по крайней мере, при свете дня. Иногда мне думается, что прежний я от души посмеялся бы над иронией ситуации. Когда вспоминаю прежнего Макса, беспечного парня, который на все плевать хотел, и вижу, как теперь стрессую над своими отчетами, отдаю им всю энергию до такой степени, что страдает остальная моя жизнь, действительно есть над чем посмеяться. Невесело, конечно, но все же посмеяться.
Кто бы мог подумать, что моя жизнь так изменится? Во всяком случае, не я. И правда, никогда не знаешь, что готовит нам будущее, даже если пытаешься убедить себя в обратном.
Приходит ответ от Кам.
Кам:
Подумаешь, еще и десяти нет, совсем чуть-чуть задержался!
Я представляю, как она хмурит брови, одновременно улыбаясь, потому что, хоть я и ухожу с головой в работу и не замечаю дни, летящие со скоростью взбесившейся карусели, мне все еще удается заставить ее улыбнуться. И этим я по-прежнему больше всего горжусь.
Макс:
Как у тебя дела?
Кам:
Здорово, но я-то скоро домой.
Макс:
Как, бросаешь Гремлинов? Да что с тобой?
Кам:
Дурак ;)
Однажды, придя еле живой после презентации, я оговорился и спросил Кам, как прошла встреча ее клуба гремлинов, а не колдуний, так по-настоящему называется группа. Надо сказать, что сравнение со зловещими зверушками возымело свое действие: от смеха у нее красное вино пошло носом. Это изрядно подпортило наш новый ковер в стиле бохо, шикарный, за сто пятьдесят пиастров, но мы перевернули его другой стороной.
Как проходят эти вечера – всегда немного загадка для меня. Я знаю только, что авторши… авторки… – понятия не имею, как правильно, это все так сложно, – феминистки собираются вместе, чтобы читать стихи и другие литературные тексты. Потом все обсуждают прочитанные произведения. Так и представляю их потягивающими органическое вино, со сборником в руке и с беретом на голове. Кам говорит, что у меня очень стереотипное представление о писателях, вот только я видел как минимум двух ее подруг, щеголявших в таких головных уборах, так что остаюсь при своем мнении.
Макс:
Скоро увидимся, я уже выхожу.
Кам:
Ого, какая хорошая новость!
Я чувствую, как улыбка растягивает мое усталое лицо. Я знаю Кам как свои пять пальцев: знаю, что за ее внешней веселостью кроется апатия последних недель, последних месяцев. Я гашу весь свет и поспешно покидаю свой кабинет. К любимой ноги всегда несут быстрее. Я никогда не прихожу домой так рано, как бы мне хотелось, но очень стараюсь. Надеюсь, что она это знает.
Я прохожу мимо кабинета Эрика, моего шефа. Дверь открыта. Странно: я думал, что ухожу последним, хотя чему удивляться, Эрик переработает нас всех, пока не ляжет в гроб. Да и там, возможно, велит похоронить себя со смартфоном, чтобы работать удаленно.
Я небрежно прислоняюсь к дверному проему.
– Собираешься здесь ночевать?
– Если потребуется, – отвечает он с улыбкой, которая зеркалит мою. Искренняя, хоть и слегка вымученная.
Эрик показывает на зеленый изящный диван в неоклассическом стиле в углу своего кабинета.
– Всегда есть это. Я, правда, стараюсь не злоупотреблять. Потеряет форму, если я буду спать на нем слишком часто.
Я рассматриваю диван, длинный и узкий, и подтянутую фигуру Эрика с мышцами как у футболиста.
– Угу… Скажем так, он скорее красивый, чем удобный.
– Точно, – соглашается мой шеф, смеясь своим заразительным смехом, от которого всегда становится тепло.
Он встает, садится на край своего стола, ближе ко мне. За его спиной Монреаль сверкает тысячей огней. Вид из окна моего кабинета хорош, но это ерунда по сравнению с видом Эрика. И видит Бог, он этого заслуживает.
– Как дела с промо? – спрашивает шеф.
– Хорошо. Очень хорошо. Мне осталось связаться с несколькими изданиями, подтвердить интервью. Думаю, будет горячо.
– Не терпится увидеть результат. Ты хорошо работаешь, Макс.
Я в этой компании уже почти три года, но так и не привык к сияющему взгляду босса, когда он меня хвалит. Когда я вспоминаю, как попал сюда, мне часто думается, что, не будь у Эрика столько огня в глазах, когда он говорил мне о работе, не исходи от него столько энтузиазма и не почувствуй я, что он уже так верит в меня, я никогда не уехал бы из Квебека. В иные вечера, когда я прихожу домой, а Кам давно спит, я думаю, что лучше было бы не уезжать. Я бы чаще видел любимую, меньше бы уставал, играл бы роль первого плана в нашей паре, в своей жизни, не был бы просто статистом. А бывают другие вечера, когда у меня порхают бабочки в животе от одной только перспективы показать Эрику все, что я приготовил для следующей презентации. Когда я вспоминаю, что помогаю выпустить в большой мир людей, которые творят чудеса, людей, у которых непохожий, оригинальный голос; что моя работа позволяет мне одновременно быть креативным, проявлять лидерские качества и общаться с вдохновляющими талантами, – в такие моменты я уверен, что сделал правильный выбор.
Никак этого не демонстрирую, но часто спорю вот так сам с собой. Это словно тонкая грань в моей голове, которую я то и дело пересекаю, как то и дело менял женщин раньше, когда был моложе, горячее и, главное, еще не собрался с духом, чтобы пережить мою любовь с Кам.
В быту я стараюсь не показывать сомнений, одолевающих меня вопросов, и на работе, и дома. Я не хочу показаться неблагодарным по отношению к Эрику и тем более не хочу, чтобы Кам думала, будто зря поехала за мной в Монреаль. Как объяснить человеку, которого сорвал с насиженного места, что, может быть, хотелось бы, чтобы он снова цвел на прежней клумбе? Так не делают. И я не хочу.
– Иди спать, Макс, ты засыпаешь на ходу, – говорит мне Эрик, замечая, как я ушел в свои мысли, облокотившись на косяк его двери.
Я тотчас выпрямляюсь и по-военному отдаю ему честь.
– Sir, yes sir[1].
Он смеется, закатывая глаза, а я направляюсь к лифту, понимая, что Эрик опять будет спать в кабинете. Я-то рад, что ухожу, мне не терпится увидеть Кам, кажется, что я почти не видел ее в последние недели.
Хуже всего то, что я знаю: мне это не только кажется.
Кам
Обстановка в клубе колдуний та же, что и обычно: неяркий свет, красные бархатные портьеры, приглушенная музыка. Этот почти мистический штрих успокаивает. Я знаю, клуб назвали так потому, что в старые времена женщин могли обвинить в колдовстве и казнить за это. Сегодня многие феминистки решили присвоить себе определение, раз уж фиктивный костер заменил реальный. Это не имеет никакого отношения к магии, и все же, когда входишь, сразу чувствуешь эти чары: чары слов, возможностей. Для меня прийти сюда – все равно что попасть в другой мир. Есть что-то успокаивающее, обволакивающее в этой женской дружбе. Мне такое на пользу.
Я участвую в вечерах, которые устраивает эта группа, уже несколько месяцев. О ее существовании я узнала от сестры. Не думаю, что пришла бы сама, если бы не Софи. Надо сказать, она всегда проявляла больше инициативы к социализации.
Я приехала в Монреаль где-то два с половиной года назад, но только с тех пор как Софи вернулась из Новой Зеландии в прошлом году, я начала по-настоящему общаться с людьми, завязывать связи, жить хоть немного за пределами кафе, своей квартиры и моих отношений. Я скорее одиночка, а Софи – душа компании. Было ясно, что, вернувшись, она обрастет большим количеством друзей, чем я, в считанные недели. Зато мне приятно, что она как само собой разумеющееся включила меня в свой круг общения.
Я не знала толком, как реагировать на ее возвращение, ведь мне казалось, я всю жизнь ждала, что сестренка решит жить поближе ко мне, устав скитаться, как сорвавшийся с дерева лист, который все не может упасть на землю. Когда она покинула Квебек, ей было всего девятнадцать лет, а мне – двадцать четыре. Я думала, она уехала на несколько месяцев, чтобы «найти себя» или что-то в этом роде, оправдания, к которым прибегают люди, когда не хотят посмотреть в лицо своим проблемам и предпочитают бежать от них подальше. Отсутствие Софи больно ранило меня, и за эти пять лет, что она жила заграницей, между нами пролегла трещина.
До сих пор ветра ее жизни носили сестру куда угодно, только не ко мне. Потом, разумеется, были обстоятельства, омрачившие нашу встречу. Я боялась, что в грусти, окружавшей ее приезд в Квебек, она продолжит отдаляться от меня, даже если будет жить рядом.
Однажды вечером сестра повела меня в бар, который только что открылся и где, как по волшебству, она уже познакомилась с управляющим. Софи заказала нам два апероля и заявила:
– Мне надо кое о чем с тобой поговорить.
– Валяй.
– Я хочу, чтобы ты прекратила хандрить и вести себя так, будто я делаю тебе подарок каждый раз, когда куда-нибудь приглашаю.
– Ну…
– Это правда, Кам. Ты держишься так, будто я могу в любой момент выгнать тебя из своей жизни.
– А не думаешь, что у меня есть причины?
Она посмотрела на меня поверх своего бокала. Коктейль отбрасывал оранжевый отсвет на ее левую щеку, голубые глаза были темнее, чем мне помнилось, но может быть, просто от освещения. Она попыталась заправить прядь волос за ухо, безуспешно: по приезде в Монреаль Софи постриглась так коротко, что ни одна заколка не держалась. Тогда она почесала свой новый пирсинг в носу. Я подумала, что он ей очень идет, и вообще она из тех девушек, которые могут позволить себе все на свете пирсинги, но не поделилась с ней своей мыслью, потому что знала, она в ответ назовет меня занудой.
– Я здесь, чтобы остаться, Кам. Захоти я бежать, есть еще парочка неисследованных уголков планеты, куда я могла бы уехать, ясно?
– Ясно.
– Ладно. Закажем еще по коктейлю, чтобы отметить это?
– Что, твое возвращение?
– Нет, тот факт, что ты прекратишь доставать меня твоей неуверенностью.
Я улыбнулась и согласно кивнула, хотя, даже открыв для себя другие виды алкоголя кроме пива, так и не стала фанаткой коктейлей.
Итак, сестра начала таскать меня с собой по тусовкам. Поначалу я ходила с ней только из желания укрепить нашу связь, но постепенно вошла во вкус всех этих новых встреч. Когда я покинула мой родной Сагене, мне очень понравилось жить в Квебеке во время учебы в университете, но надо признать, что в Монреале кипит культурная, социальная и эпикурейская жизнь, перед которой Старая Столица бледнеет. К тому же, учитывая, сколько часов Макс проводит на работе, по крайней мере в это время я чем-то занята, а не только глажу кота, тоскуя по любимому.
Когда он пишет мне, что скоро будет дома, я иду искать Софи, которая перемещается в клубе от группы к группе. Нахожу ее за столиком с компанией студентов лет по двадцать, одетых шикарно и в то же время небрежно, что требует больше усилий, чем кажется. Почти все в вязаных шапочках или других головных уборах. Макс мигом бы понял все про это место, хоть и ни разу здесь не бывал. Наклоняюсь к уху Софи:
– Макс идет домой, мне пора.
– Ох, нет, не дури! За все те разы, что он засиживается на работе, могла бы заставить его немного подождать!
– Да, только я его люблю и скучаю по нему.
Клара, подруга Софи, с которой я в хороших отношениях, вмешивается:
– Не слушай советов сестры, она совсем не романтик!
Я благодарно улыбаюсь ей. Целую сестру в щеку, обнимаю Клару и выхожу из клуба. Иду быстрым шагом по оживленной улице. Ночной воздух овевает теплом, и мне почти жарко. Я предпочла бы глоток свежего воздуха, наверно, хочется встряхнуться. Замечание Софи рассердило меня сильнее, чем я это показала. Конечно, потому что в глубине души я знаю, что она отчасти права.
Это правда, иной раз мне приходят глупые мысли: девушке хочется отомстить своему парню за то, что он часто оставляет ее одну вечерами и даже в выходные. Мне не нравится, что из-за моего свободного расписания я вечно должна приспосабливаться, быть готовой сорваться в те редкие разы, когда свободен он. Разочарованный внутренний голос нашептывает мне, что усилия должны прилагать оба. Вот только я знаю, что у Макса нет выбора. Разве что уйти с работы, но этого я от него никогда не потребую.
Скоро стукнет четыре года как мы с Максом вместе. Первый год мы были словно сиамские близнецы. Наша лучшая пора. Не то чтобы теперь нам не бывает хорошо вдвоем, просто это другое. Мне случается скучать по времени, когда были только мы двое. Я вспоминаю наши вечера мексиканской тематики, с пивом, такос, атмосферной музыкой и, конечно, caliente[2], и понимаю, что скучаю по парню, с которым живу, в то время как живу с ним. Какая ирония, если вдуматься.
Когда я жалуюсь по этому поводу, Софи мне всегда отвечает: «Ты могла бы типа поговорить с ним об этом?» В ее глазах все проблемы легко решаются. Только что бы я ему сказала, Максу? Это ведь я поддержала его, когда ему предложили эту работу три года назад. Заверила его, что расстояние мне не помешает. Конечно, в то время я имела в виду расстояние между Квебеком и Монреалем. Имею ли я право менять условия контракта теперь, когда мы отдалились скорее психологически, чем физически? Сомневаюсь…
Так что я не слушаю советов Софи. Да и что она в этом понимает? Романтика – это не ее, как верно подметила Клара. Насколько мне известно, отношения сестры никогда не продолжались дольше трех месяцев.
Вместо этого я решаю сосредоточиться на хорошем. На надежде, что все еще изменится. Пусть я и не помню, когда в последний раз провела вечер пятницы с Максом. Хоть технически уже 21:40. Главное, что он будет дома, когда я приду.
Я захожу в магазин на углу нашей улицы и покупаю четыре пива из ремесленной микробрассерии. Из них одно я выбираю только потому, что на банке нарисован золотистый ретривер. Я легкая мишень для хорошего маркетинга, сказал бы Макс. Ну и плевать.
Под пальто я расстегиваю пуговки блузки чуть больше необходимого. Просто потому что. Просто на всякий случай. Открываю дверь и приступаю к классике:
– Honey, I’m home[3]…
Моя веселая реплика остается без ответа. Свет не горит. Макса нет. И я понимаю, это значит, что его что-то задержало, наверняка что-то важное, и мой вечер будет печальной копией всех моих пятничных вечеров. Только на этот раз еще печальнее, потому что мне было чего ждать.
Я ставлю пиво на кухонную стойку, застегиваю блузку. Не давая себе труда включить свет, направляюсь в спальню, уверенная, что он придет ко мне нескоро.
Пусть даже Макс действительно собирался домой, пусть я не сомневаюсь в его искренности, все равно невольно называю себя дурой за то, что ему поверила.
Макс
Не успел я войти в лифт, как Сэм, мой любимый артист, звонит мне в панике. Он получил вести – и не самые хорошие – от хозяина бара, где должна состояться его презентация на следующей неделе. Я вернулся в кабинет и позвонил хозяину, чтобы уладить конфликт с расписанием и сгладить его скачки настроения. Жизнь пиар-менеджера, что вы хотите.
На решение всех вопросов ушел час. В 22:45 я выхожу наконец из здания. Иду домой торопливым шагом, хоть и догадываюсь, что, когда я приду, Кам будет уже в постели с Шарлем Бодлером. Мне интересно, ждала ли она меня хоть немного, но я не буду на нее в обиде, если нет.
По факту я прихожу и вижу на стойке забытые банки пива из микробрассерии, а весь свет погашен. Чувство вины лезвием вонзается в живот, когда даже наш кот не изволит встать, чтобы приветствовать меня.
Он прав: я этого не заслуживаю.
Мы назвали его Шарль Бодлер, или просто Шарль, или еще Чак или Чаки для близких. По мне это штамп, если пишущий человек – так я выкручиваюсь, когда не хочу путаться с авторшей-авторессой, – называет своего кота Шарлем Бодлером. Я-то хотел назвать его Салемом, потому что он весь черный, но Камилла возразила, что это и есть настоящий штамп. Конечно, это она писательница и она же выбирала кота, так кто я такой, чтобы упрямиться? К тому же за все эти годы я отлично понял, что перечить Кам нет смысла.
Мы взяли его вскоре после того как она переехала ко мне в Монреаль, когда я прожил там полгода. Кам бросила докторантуру по психовоспитанию, и у нее не осталось никаких ориентиров. Я видел, как она бродит по квартире, спрашивая себя, что делать со своей жизнью теперь, когда у нее нет больше ни научного руководителя, ни государственной стипендии, чтобы диктовать ей ее путь. С самого начала Камилла возненавидела эту докторантуру. Я еще помню ее лицо, когда в Квебеке, в моем кондоминиуме, четыре года назад она сообщила мне, что получила стипендию для продолжения высшего образования. Казалось, небо обрушилось ей на голову. Она всегда мечтала писать, и вот шестеренки затягивали ее все глубже в свой механизм. Кам терзалась сомнениями – то ли все бросить и попытаться жить своим пером, то ли пойти по пути преподавания, более надежному. И обеспечивающему большую финансовую независимость. Мы выпили, она – чтобы забыться, я – чтобы приободриться: это было аккурат перед тем, как мы стали парой. Я сказал ей, мол, что бы она ни думала, ее право выбирать ту жизнь, которую ей хочется. Это действительно была для нее пора решений: учеба или нет, я как друг или как возлюбленный. Она выбрала меня, но не оставила учебу, во всяком случае, не сразу.
Но дело в том, что, как ни ненавидела она свою учебу, та определяла ее жизнь годами. Когда Кам бросила докторантуру, казалось, она не знает, что делать со всей своей свободой. Она не могла удержаться и просматривала список университетских программ, убежденная, что успех можно снискать только в академическом мире, потому что другого никогда не знала. Сколько я ни твердил ей, что не всему учатся обязательно на школьной скамье, что у нее уже есть огромный писательский талант, что ей надо только начать, все мои слова отскакивали от нее, как камешки от воды. Тогда я решил, что нужно что-нибудь поменьше, попушистее и помилее меня, чтобы помочь ей выйти из порочного круга. Вот почему однажды, июньским субботним утром, я повел ее в приют для животных. Переступив порог, она спросила:
– Что мы здесь делаем? Я думала, ты не любишь кошек.
– Я предпочитаю собак, но больше всего на свете люблю счастливую подругу.
– Я счастлива!
– Я знаю, – ответил я, – но счастья не бывает слишком много. И помимо счастья мне нужно, чтобы, когда меня нет, кто-нибудь прижался к тебе и напомнил, что надо дышать носом.
Я поцеловал ее в макушку, пока она смотрела уже влюбленными глазами на ряд клеток с котятами. С Кам всегда рискованно проявлять инициативу типа «визит в приют для животных». Ее обостренная чувствительность может сыграть с ней шутку. Но мы-то пришли взять питомца, и я не сомневался, что все получится. Я почувствовал это по ее тону, когда она с усмешкой повторила:
– Дышать носом, да?
– Я слышу, как хомячок бегает по кругу в твоей голове, даже когда ты спишь. Скоро борозды в черепушке протопчет. И меня заодно сведет с ума.
– А-а-а-а, значит, мы делаем это, в сущности, для тебя? – подколола она.
– Ну да. Я же избалованный ребенок, ты забыла?
Мои руки легли ей на плечи, и я почувствовал, как они содрогаются от смеха. Она рассматривала котят еще несколько секунд, потом обронила «он», показав пальцем на комочек пуха. Я встретил взгляд зеленых глаз Шарля Бодлера, ярко блестевших на черном фоне его шерстки. The rest is history[4], как говорится. С тех пор я пытаюсь умаслить его, самым волшебным образом почесывая ему брюшко и пряча лакомства в карманах халата, но все без толку. Я на него не в обиде: это в порядке вещей – любить Камиллу больше всех на свете. Я тебя понимаю, Чаки, сам такой.
Я вешаю пальто и снимаю пиджак. Если бы Кам не спала, то улыбнулась бы, глядя на меня. Она всегда находит комичным, когда я одет как «месье». Но еще я знаю, что она улыбается и потому, что это напоминает ей наш первый раз: шикарный вечер в «Шато Фронтенак», наш тет-а-тет в холодной ночи, наши признания, ее разорванное платье в прихожей моего кондоминиума.
Забавно, какими незначительными зачастую кажутся наши проблемы задним числом. Это как каждый насморк бывает худшим в жизни. В тот момент попытка любить Кам по-настоящему представлялась мне самым большим в моей жизни вызовом. Я боялся, что мы никогда не осмелимся сделать этот шаг. И думал, что самое трудное останется позади, когда у нас получится. Как в кино, где влюбленные уходят вместе в закат. The еnd[5].
Полагаю, я бы очень наивен.
Кам
Сегодня утром я проснулась рано. Не спешу вставать, смотрю на спящего Макса: небритая несколько дней щетина кажется рыжее на белизне наших простыней. Черты напряжены даже во сне, кожа еще забрызгана летними лучами солнца. Мне хочется, чтобы он открыл глаза. Хочется утонуть в их зелени с золотыми крапинками. Хочется, чтобы он поцеловал меня и время остановилось. К сожалению, Макс продолжает спать, а я тихонько выскальзываю из спальни, и Шарль Бодлер следует за мной по пятам.
Я беру свой ноутбук, надеваю длинное осеннее пальто и бесшумно выхожу из квартиры. Говорю себе, что делаю это для того, чтобы дать Максу поспать, ведь он совсем вымотался в последние недели. И, в сущности, это правда. В то же время я знаю, что предпочла бы избежать разговора с ним, потому что где-то внутри еще ноет от его вчерашнего отсутствия. От его отсутствия.
Я подхожу к моему любимому кафе, как раз когда приходят бариста. Брэндон, высокий блондин лет восемнадцати, не больше, подает мне мой латте экстра какао с пленительной улыбкой, которая мне приятна. Недавно я заметила, что мне это доставляет больше удовольствия, чем раньше. Кадреж, я хочу сказать. Это факт, от которого мне некомфортно, потому что я не припомню, чтобы когда-нибудь ловила такой кайф от знаков внимания. Даже в школе, когда я обнаружила, что парни могут находить меня в своем вкусе, даже в университете, когда я сама работала бариста и флирт был частью игры. Ладно, ясное дело, никто не откажется от чуточки позитива, вот только недавно это стало ощущаться глубже. Это мне в самом деле приятно. Даже слишком.
Вообще-то я совершенно честна с самой собой и знаю, что мое смятение вызвано не сердечком, которое нарисовал Брэндон в моем овсяном молоке, и не его многозначительной улыбкой. Дело скорее в другом: это доставляет мне такое удовольствие по той простой причине, что я получаю очень мало внимания от своего партнера. Если бы Макс смотрел на меня, трогал меня и говорил со мной как на первых порах наших отношений и даже в те четыре года нашей дружбы, которые им предшествовали, я бы, наверно, даже не заметила попытки Брэндона.
Мой партнер отсутствует, вот я и ищу себя в глазах других.
Этот вывод меня ранит, хоть он и логичен. Если посмотреть со стороны, ситуация выглядит простой, даже банальной. И все равно удовлетворение, которое доставляет мне внимание других парней, не Макса, оставляет во рту горький вкус, он стекает в горло и копится в животе тяжелым комом, который твердеет и занимает все место. Я не терзаюсь виной за удовольствие чувствовать себя красивой в глазах других, нет, но меня беспокоит, как сильно это на меня действует. Беспокоит, что мне хочется больше, постоянно не хватает. И главное, я скучаю по тому, как чувствовала себя красивой в глазах Макса. Я скучаю по Максу.
Я тихонько вздыхаю, взяв чашку, что, кажется, сбивает с толку беднягу Брэндона. Извини, парнишка, не всегда просто стареть. Я сажусь за свой обычный столик в глубине кафе. Люблю наблюдать за другими клиентами, потягивая латте, и мне спокойно в моем уголке. Я отпиваю глоток, пока запускается мой ноут.
Мне очень нравится мой новый ритм жизни. Я могу позволить себе роскошь вставать, когда мне хочется, самой определять распорядок дня и работать где вздумается. Я не сразу нашла свой путь, когда бросила докторантуру и переехала сюда к Максу. Оказаться в одночасье совершенно свободной – это решительно ужасало.
После нескольких недель поисков себя на манер игры в Марко Поло с глухим – то есть ходя по кругу, – я начала вести блог. Это была идея Макса. Помню, я засмеялась, когда он это предложил. И ответила, что блоги вышли из моды. Но в глубине души я знала, что на самом деле боюсь. Боюсь, что не буду знать, о чем писать, боюсь случая наконец высказаться как есть, без барьеров; подойти к этому океану возможностей и понять, что не умею плавать. Макс улыбнулся и сказал только:
– Все-таки попробуй. В худшем случае никто не будет тебя читать.
Звучало не очень обнадеживающе, но это была соломинка, за которую мне требовалось ухватиться. В каком-то смысле она давала мне право на провал. Потому что именно эта мысль пугала меня больше всего: все бросить, чтобы последовать страсти, которая, быть может, никуда меня не приведет. Между верой в свою мечту и решением осуществить ее конкретно лежит целый мир.
В конечном счете я так и назвала свой блог: В худшем случае никто не будет меня читать.
Я совершенно не ожидала, что он будет иметь такой успех. Теперь, продолжая подпитывать мой блог, благодаря которому я на виду, я пишу тексты на заказ для журналов и других платформ, а при случае еще и редактирую. Есть, разумеется, сроки, но график у меня очень гибкий.
Расписание, несмотря на всю свободу, которую оно мне предоставляет, остается одним из стабильных факторов моего быта. Ибо, видит Бог, столько перемен произошло в моей жизни, что иногда мне кажется, потребуется генеральная уборка, чтобы навести порядок в моем внутреннем хаосе. Я говорю о том совершенно безумном периоде, когда я пережила одновременно самое большое горе и самое большое счастье.
Самым большим счастьем было то, что полтора года назад я опубликовала мой первый роман.
Я говорю об этом сегодня почти спокойно, хотя, даже подписав контракт, хранила это в секрете несколько месяцев, прошептав только на ушко Максу, из страха, что иллюзия развеется. Он смеялся надо мной, но принял игру, понижая голос, когда заходила речь о моем романе, и стуча по дереву всякий раз, когда его упоминали. Он может иногда быть лучшим из мужчин.
Разумеется, это состоялось не в одночасье, и я говорю здесь даже не о процессе публикации. Только написание, только, какой эвфемизм! Я понятия не имела, чего это требует – написать книгу. И поняла, что к осуществлению мечты не прилагается инструкция.
Еще прежде, чем занести на бумагу что-то похожее на роман, мне пришлось пересмотреть свое понимание писательского ремесла, то, что мне вдолбили в университете: рамки, строгие правила, имеющие единственной целью передать академические знания. Я начала работать над этим в блоге, вот только там я выкладывала лишь обрывки своей жизни, фрагменты моей души в каком-то смысле. Это совсем не то, что выстроить историю. Надо создать путеводную нить и суметь пробудить у читателя желание сопровождать вас до самого конца рассказа. Надо найти и дыхание, и слова, чтобы внятно и интересно передать то, что у вас в голове.
Однажды вечером мы с Максом пошли в ресторан недалеко от нашей старой квартиры. Болтали спокойно о том о сем, но он ясно видел, что я озабочена.
– Что происходит в твоей хорошенькой головке?
– Пф-ф. Именно что ничего особенного.
Он вытянул руку поверх стола и накрыл мою правую своей большой ладонью. Это меня всегда успокаивает. Как будто он может передать мне все на свете тепло, угнездившееся в его пальцах.
– Поговори со мной, красавица.
Я подняла на него глаза.
– Мне кажется, я иду в никуда, Макс. С тех пор как я приехала сюда. Ладно, у меня есть блог, вот только… этого мало, по-моему. Это как будто мне дали только кусочек, а я хочу весь пирог.
Он кивнул, некоторое время молчал и наконец спросил:
– Ты жалеешь, что поехала за мной в Монреаль?
– Нет. Вовсе нет. Но я разочарована в себе. Думала, когда у меня будет время, я смогу наконец заняться делом. Написать роман, я хочу сказать. Большой проект, ага.
– О чем ты хотела бы написать?
– Не знаю. Идеи не приходят…
– Кам…
Он посмотрел мне прямо в глаза, чуть приподняв одну бровь. Казалось, Макс заглядывает сквозь мой фасад в самую душу. Как он один это умеет, с самого нашего знакомства. Вот как хорошо быть лучшими друзьями четыре года, до того как начать встречаться. Не только в любви Макс узнал меня, и это просвечивает во всем, чего нам не надо говорить друг другу вслух. Я продолжала:
– Ладно, я знаю, о чем хотела бы написать. Только мне абсолютно в лом в этом копаться.
– Ты говоришь о твоей матери, да?
Я кивнула.
Мне было девять лет, когда моя мать умерла от рака. Я всегда думала, что смогла пережить утрату достаточно естественно, потому что была еще так мала, потому что с тех пор столько лет прожила без нее. Вот только чем старше я становилась, тем больше осознавала, до какой степени загнала внутрь ее отсутствие, так до конца и не смирившись с ним. Не совсем, во всяком случае.
– Знаешь, Кам, – сказал Макс, – если есть человек, способный докопаться до своих чувств, то это ты. Думаю, если тебе удастся, вряд ли все будет в розовом цвете… но в конечном счете ты будешь гордиться собой. И я искренне считаю, что это принесет тебе больше пользы, чем ты думаешь.
Кровь прилила к моим щекам, я ощутила покалывание в кончиках пальцев, знак, что мне хочется взяться за перо.
Когда мы вернулись домой, слегка пьяные, я устроилась на диване в гостиной, с Шарлем Бодлером под боком, и спросила себя, как же подействовала на меня эта утрата. Я никогда не задавалась этим вопросом, по крайней мере, не напрямую и не с намерением дождаться ответа.
Я включила ноутбук и на одном дыхании набрала:
Если я что-то и знаю, так это то, что я похожа на мою мать. Не потому что могу смотреть на нее каждый день, не потому что знаю ее наизусть. Нет. Моей матери больше нет на свете. Ее жесты, ее голос, ее смех я забываю день ото дня. Я знаю, что похожа на нее, потому что мне постоянно об этом напоминают, да еще с таким видом, будто думают, что если я это забуду, все равно что совершу преступление. Вот чего не знают об утрате, не пережив ее: всегда будешь чувствовать себя виноватым, что ты остался, а значит, забываешь.
Начав, я не могла остановиться и написала свой роман за считанные недели. Плотину прорвало, и ничто больше не удерживало того, что копилось во мне столько лет. Я назвала его «Все, что забудется». В этой книге читатель знакомится с Сандриной, молодой женщиной, потерявшей мать в детстве и долго загонявшей внутрь боль, связанную с этой утратой. В конце концов для нее становится очевидным, что только приняв свои чувства, она сможет двигаться вперед. Еще она встречает парня, который поможет ей на этом пути. У него смеющиеся глаза и большие, как Вселенная, руки. Это я подмигнула Максу. И еще не раз подмигну, надо добавить. Макс повсюду в этом романе, мои слова рассказывают о нем снова и снова, правда, ни разу не назвав его по имени.
Эта книга – моя история, но достаточно измененная, чтобы каждый мог примерить ее на себя. В ней красной нитью проходит вопрос: может ли одно событие все изменить? Всегда ли одно решение или одна встреча полностью переворачивают нашу жизнь? Конечно, ответ на этот вопрос я искала в себе. Действительно, я часто спрашивала себя: если бы моя мать не умерла, если бы отец меньше был со мной, если бы я не переехала в Квебек, если бы не встретила Макса… каким человеком была бы я сегодня? Можем ли мы изменить нашу судьбу? Да и есть ли она, судьба?
Закончив текст, я перечитала его, отредактировала и разослала в несколько издательств. Я отправила его в мир, думая, что скорее всего никогда не получу никакого отклика. Я ничего не ждала.
Ладно, вру. «Я ничего не жду» – так мы говорим родным и близким, чтобы показать, что мы выше этого. На самом деле я говорила себе, что ответов придется ждать долго и вряд ли хоть один из них будет положительным. Я очень старалась не обращать внимания на крошечную безумную надежду, угнездившуюся глубоко в груди. И когда одно издательство связалось со мной буквально через несколько дней после отправки рукописи, меня захлестнули такие эмоции, что голова пошла кругом. Я как будто переживала самое настоящее счастье, чистое, беспримесное счастье, впервые в жизни. Это чувство не поддается описанию, когда знаешь, что твой голос оценили, что кто-то прочел написанное тобой и сказал себе: «Вау, мир обязательно должен с этим познакомиться». Нет ничего удивительнее, чем узнать, что твои слова кого-то тронули.
Вечером, когда я подписала контракт с издательством, мы с Максом закатили самую крутую пьянку в нашей жизни. Блестя глазами от всех наших успехов, мы праздновали в баре с невероятным вином, а потом, вернувшись домой, потерялись друг в друге самым восхитительным образом. Редко я так улетала. При одной мысли об этом сегодня утром у меня становится горячо в местах, которым не положено быть горячими на людях.
– Гм, извини?
Я поднимаю глаза от ноутбука, осознав, как далеко ушла в своих мыслях, и немного смутившись. Передо мной стоит молодая женщина лет двадцати с робкой улыбкой на губах. Я замечаю, что она держит в руках книгу и теребит уголки. Не какую-нибудь книгу. Мою.
– Я не хотела тебе мешать, – продолжает она, хотя я еще ничего не сказала.
– Что ты, нет, ты мне не мешаешь! Извини, я задумалась. Привет!
Я тотчас настраиваюсь на общение. Хоть я и не экстраверт по натуре, всегда ухитряюсь стать им, когда приходит время поговорить с читателем, будь то онлайн или лично. После выхода моего романа я получаю много сообщений, особенно в Инстаграме[6]. С ума сойти, мы живем в чудесную эпоху, когда общение с читателями стало практически моментальным. Раньше, когда писатель выпускал свое произведение в свет, приходилось ждать ближайшего книжного салона или же отзывов в газете или журнале, чтобы иметь представление, что о нем думают люди. Сегодня читатели могут общаться с любимыми авторами в социальных сетях и посылать им напрямую свои комментарии и замечания. Это часто выливается в прекрасное общение. Я знаю, что не все авторы ценят эту близость. Но для меня это огромная привилегия – возможность напрямую переписываться с теми, кто открыл для себя мою историю.
– Я не ожидала встретить тебя здесь, – продолжает девушка. – Я как раз перечитываю твой роман.
– Да ну, ты его перечитываешь? Вау, это лестно! Спасибо! Хочешь, чтобы я тебе его подписала?
– Ты правда подпишешь? Как здорово!
Я улыбаюсь и беру свой роман у нее из рук. Обложка обтрепана, страницы загнуты. Мне это приятно: знак, что у него насыщенная жизнь.
– Как тебя зовут?
– Розмари.
– Красивое имя.
Она кивает, довольная. Я открываю книгу на титульной странице и думаю, что бы написать. Что-нибудь славное, доброе.
– Я хотела тебе сказать, что мне так помогла твоя книга, – продолжает Розмари. – Я потеряла маму два года назад. Это до сих пор меня очень мучает. Ты так описываешь, как поэтапно переживают утрату, что это дает мне надежду тоже ее пережить… когда-нибудь.
– Я очень тронута, Розмари. И соболезную тебе.
– Спасибо. Я подумала… это ведь и о твоей матери? Типа персонаж Сандрины – это, в сущности, немного ты?
У меня щемит сердце, как всегда, когда кто-нибудь задает мне этот вопрос. Это не ее вина. Иногда приходится нелегко, потому что люди говорят со мной об утрате так, будто я с ней справилась. И я их понимаю. В конце концов, я написала историю об утрате, которую переживала почти двадцать лет. Я ее закончила, это правда. По крайней мере, эту…
– Да… моя мать.
– А, мне очень жаль.
– Все нормально, это было давно. Потом, знаешь, я ведь написала об этом книгу, так что была готова к тому, что мне станут задавать вопросы на этот счет.
Она улыбается. Я склоняюсь над чистой страницей и пишу одним махом:
Розмари,
Всем мамам, которых нам не хватает, и всем словам, которые нам помогают, спасибо.
Камилла
Я возвращаю ей ее экземпляр, стараясь сохранить веселое лицо. Она прощается и выходит из кафе. Я кусаю губу, задумавшись.
Потому что есть и другая утрата, которую я ношу в себе, о ней я еще не говорила публично. Однажды я наверняка это сделаю. Когда буду готова…
Макс
Когда я просыпаюсь в большой пустой кровати, чувство вины обрушивается на меня точно камнепад. Даже Шарль Бодлер не лежит рядом. Проявляет солидарность, паршивец. Мне не надо вставать, я и так знаю, что он разлегся на коврике в прихожей, ожидая прихода Кам. Мне почти хочется присоединиться к нему. Хочется превратиться в кота и так искупить все свои грехи, прижавшись к Кам.
Я смотрю на высокий бетонный потолок нашей квартиры в стиле «индустриальный модерн с теплыми нотками». Так нам описала его мадам из агентства недвижимости, когда мы с Кам смотрели квартиру. Нам это сначала показалось претенциозным, но в конечном счете мы влюбились в стиль и… в теплые нотки, ну да.
Я закрываю глаза и пытаюсь найти внутренний покой или еще какую-нибудь дзенскую фразу, чтобы уснуть и еще хоть немного наверстать недосып. Напрасный труд, само собой. Уже звон стоит между ушами.
Мой мобильник вибрирует на ночном столике, и я не обращаю на него внимания. Вот только он все звонит и звонит. Я смотрю на экран и невольно вздыхаю.
Мать звонит мне почти каждую неделю. Обычно перед своими уроками горячей йоги, или спиннинга, или еще какой-нибудь новой атлетической причуды. На часах 8:50, так что по моим прикидкам она будет упорствовать еще как минимум десять минут.
С тех пор как я переехал в Монреаль, мать говорит со мной чаще. Мы общались от случая к случаю, когда я жил в Квебеке, и я думал, что с расстоянием ее звонки станут еще реже. К сожалению, вышло наоборот. Она явно боится оборвать тонкую нить, связывающую ее с единственным сыном, и вбила себе в голову, что должна поддерживать связь во что бы то ни стало. Хотя нам никогда особо нечего было друг другу сказать. Отец-то скорее думает, что нет смысла прилагать столько усилий всего лишь ради меня. Он, вероятно, слишком занят своей карьерой врача, которая, вне всяких сомнений, для него важнее всего в жизни.
Телефон продолжает звонить, и я, смирившись, принимаю вызов.
– Алло, мама.
– Боже мой, наконец-то, Максим. Я тебя разбудила?
– Нет, я просто надеялся, что тебе надоест.
– А, прелестно, как всегда.
– Ты меня знаешь.
– Да. Как ты поживаешь?
Моя мать не любит ходить вокруг да около в разговорах. Так что, по крайней мере, ее звонки никогда не бывают долгими.
– Все хорошо, очень занят, как обычно.
– Ты напоминаешь мне твоего отца.
– Блин!
– Что ты, это комплимент.
– Не для меня.
Мы с отцом всегда были как вода и огонь, будто бы наши натуры никак не могли поладить: с одной стороны серьезный мужчина, настроенный на карьеру, немного нарцисс, с другой – беспечный разгильдяй. Однако когда я согласился на эту новую работу в Монреале, какое-то время мне казалось, будто это что-то изменит для нас. Что моя денежная должность в известном предприятии станет тем, что всегда имело для него цену, создаст что-то вроде точки соприкосновения между ним и мной. Что наши беседы станут не такими тяжкими. Что мы с ним сможем наконец поговорить и, может быть, даже сумеем послушать друг друга.
Ну и ничего подобного. Отец просто выразил мне свое удовлетворение оттого, что я «взял себя в руки», добавив, что наконец гордится мной. Мне же это подтвердило, что презрение, которое я к нему испытывал, куда глубже его одержимости деньгами и престижем. Было мерзко, что уважение отца ко мне неразрывно связано с денежной суммой, поступающей еженедельно на мой банковский счет.
А ведь зарабатываю я кучу денег или нет, я останусь все тем же. Я не изменюсь. И он тоже. В моих глазах отец навсегда останется безобразным, таким же безобразным, как в тот день, когда я застукал его голову под юбкой секретарши, таким же безобразным, как в те вечера, когда он мог часами говорить мне о себе и своих успехах. Хорошо, что я переехал, теперь у меня больше причин не видеться с ним, и так оно лучше.
Я слышу короткий вздох матери. Зная, что эта битва заранее проиграна, она предпочитает сменить тему:
– А Камилла, как она?
– Тоже хорошо.
– Кстати, на этой неделе я прочла еще одну хвалебную статью о ее романе. Он будет допечатан, правда? С ума сойти, какой успех. Я всегда знала, что она далеко пойдет.
– Конечно, Кам лучшая.
– А детки, когда планируете?
Я выхожу из себя:
– Мама! Отстань ты от нас с этим. Не горит.
– Я просто говорю, что вам с Камиллой уже под тридцать. Самый подходящий момент для этого. После определенного возраста женское тело хуже переносит беременность.
– Я передам ей, спасибо, мам. Теперь ты напоминаешь мне папу.
Она не может удержаться от смеха. Ей тоже наверняка помнятся обеды в честь дня рождения моего отца. Хотя Камилла тогда еще не была моей девушкой, она всегда соглашалась сопровождать меня, из жалости. Каждый раз отец не упускал случая сообщить ей срок службы ее яичников. Это очень раздражало Кам, но ответить она не смела.
– Ладно, я с тобой прощаюсь, у меня начинается урок пилатеса.
– Вот как, решила попробовать что-то новенькое?
– Да, балади[7] мне, пожалуй, не очень нравится. Хорошего дня, дорогой. Приезжайте скорее к нам в Квебек с Камиллой.
– Да-да. Хорошего дня, мама.
Я сбрасываю звонок, закатив глаза: никаких шансов, что это случится.
Кам
Розмари уходит, а я иду заказать еще кофе. Сажусь и отпиваю несколько глотков, пытаясь приободриться.
Я закрываю глаза, на меня накатили воспоминания.
В прошлом году, в конце августа, всего через три месяца после выхода моего романа, умер мой отец, Дени. Его нашли в саду перед его домом в Сагене. У него случилась аневризма мозга, когда он стриг газон. Папа не мучился, и это единственное, что утешало меня во всем океане моего горя.
Сегодня мне лучше, хотя это было ужасно тяжело. Словно плыть в густом кошмаре. Казалось, это была дурная шутка, жестокая ирония. Я потеряла мать, и вот теперь потеряла еще и отца. Когда мама умерла, я была еще слишком мала, чтобы в полной мере осознать случившееся. Я выросла с этой брешью во мне, с нехваткой той, кого еще не успела хорошо узнать, той, к кому испытывала лишь детскую любовь, чувство, которое так и не смогло развиться в нечто более глубокое, более сложное.
С отцом все обстояло иначе. Всю жизнь он был моей опорой, один играл роль обоих родителей. Он был именно тем, в ком я нуждалась. Своего отца я знала. Я так много помню о нем: его нежность, его утешительные или подбадривающие слова, его незаурядное умение слушать, его монашеское терпение. Помню выходные на озере, костры во дворе летними вечерами, его любимые песни, его страсть к рыбалке, даже его руки, которые много дней пахли рыбой. Сам по себе это не особо приятный запах, но я ассоциировала его с отцом, поэтому любила. Боль от его утраты куда острее именно потому, что я так хорошо его знала. Часть меня умерла вместе с ним, и я знаю, что мне никогда ее не найти.
Его уход также наклеил на меня новый ярлык – сироты, и мне до сих пор трудно с этим справиться. Только я и Софи остались в нашей маленькой семье. Мы двое, без отца, без матери. Это странно, как будто мы должны искать ориентиры в огромной пустоте, оставленной нашими родителями.
Это не считая чувства вины: я мало виделась с отцом в последние годы, была слишком сосредоточена на себе, на своих страхах и амбициях, слишком занята, чтобы позвонить, навестить лишний раз. Я убедила себя, что буду чаще видеться с ним, когда окончу докторантуру, или допишу книгу, или опубликую мой роман, в общем, когда-нибудь.
Когда я поделилась этими мыслями с Максом, он посмотрел серьезно и заверил, что отец никогда на меня не обижался, он был счастлив и горд, что я наконец живу своей страстью. И ему было бы нестерпимо знать, что я корю себя за беспечность теперь, когда его больше нет. Софи сказала мне то же самое, но я не знаю, говорила ли она искренне или только пыталась успокоить собственное чувство вины. В конце концов, сестра уехала дальше и на дольше. В итоге смерть папы положила конец годам ее странствий.
В глубине души я знаю, что Макс и Софи правы: не в духе Дени держать обиду на своих дочерей за то, что те следуют за своей мечтой, пусть даже удаляясь от него, но скорбь и рациональность как холодная вода и горячее масло – никогда не смешиваются.
Макс сделал все, чтобы поддержать меня в моем горе, хотя это было нелегко с его загруженностью работой, да и с его собственным горем тоже – Макс очень любил моего отца. Это создало между нами трения. Какое-то время я злилась на него и никак не могла понять причину этой обиды. Теперь знаю, что было легче выплеснуть на спутника жизни весь гнев, который я чувствовала от смерти отца, потому что я видела Макса каждый день, потому что он любил меня, и в глубине души я знала, что он все мне простит.
Прощение прощением, но иные раны порой могут затягиваться очень долго.
Макс
Поговорив с матерью, я еще несколько минут лежу в постели. Пустое место Камиллы как будто дразнит меня. Мне хотелось, чтобы она была здесь, когда я проснусь. Ее бегство огорчает меня, хоть я ее и понимаю. Я знаю, что Кам рассердило мое отсутствие вчера вечером, что ей нужно время собраться с мыслями, прежде чем поговорить об этом со мной. В каком-то смысле так даже лучше. После смерти Дени у нас был непростой период, когда мы сначала говорили, а потом думали, и я не уверен, что полностью оправился от этой вопиющей нехватки фильтров.
Я встаю, тру лицо руками, потом запускаю их в волосы. Пора стричься. При одной мысли, что придется планировать это на загруженной под завязку неделе, я ударяюсь в панику, так что спешу выбросить это из головы. Похожу с длинными волосами. Буду выглядеть моложе и вообще классно. Для своих сойдет.
Солнце уже шпарит вовсю. Легким сухим ветерком тянет в приоткрытые окна. Это прекрасное осеннее утро совсем не вяжется с моим настроением.
Я надеваю пижамные штаны и белую футболку, выхожу в коридор. В кухне включаю кофеварку. Ее шум напоминает мне последний раз, когда мы с Кам пытались заняться любовью. Это было в прошлое воскресенье. Она готовила мне кофе, а Шарль, мурлыча, терся о ее ноги. Она была очень красива с длинными светлыми волосами, падавшими на ее белый халат. Еще никогда, с тех пор как мы знакомы, у нее не было таких длинных волос. Когда мы занимаемся любовью, они рассыпаются по ее крепким грудям, и я теряю голову. С этой мыслью я подошел к ней и положил руки ей на талию, слегка притянув ее к себе. Она вздохнула, этот звук был полон сдерживаемого желания, и подалась ко мне, крепко прижавшись ягодицами к моим бедрам и – главное – к самой твердой на тот момент части меня. Я угадал улыбку, тронувшую ее тонкие губы.
Мне подумалось, что давно я не терял из-за нее головы, хоть и теряю немного всякий раз, как ее вижу. Не потому что я больше не хочу Кам, просто мне труднее настроиться: кажется, что мой мозг постоянно занят другими вещами, и мне чертовски трудно сосредоточиться на настоящем моменте. Я всегда был парнем спонтанным и не предвидел, что можно любить и желать кого-то, как я люблю и желаю Кам, и все же не иметь желания перейти к действию. Я тихонько приподнял ее волосы и поцеловал в затылок, пробуя на вкус еще теплую с утра кожу.
– Ты сегодня в настроении, – прошелестела она.
Я замер, прижимаясь губами к ее коже.
– Мне надо быть в настроении, чтобы хотеть тебя? – спросил я.
Она услышала нотку разочарования в моем голосе и обернулась. Руки скользнули по моему торсу поверх футболки. Я ощутил покалывание. Примирительным тоном она поправилась:
– Ты в форме, я хочу сказать.
Ее слова мне все равно не нравились из-за того, на что она намекала. Но Кам так смотрела на меня, а во мне так набухло желание, что я решил засунуть обиду подальше. И главное, мне очень хотелось снова почувствовать себя прежним Максом.
Я кивнул и склонился к Кам, твердо решив удержать желание, пока оно есть. Но как только наши губы соприкоснулись, в спальне зазвонил мой мобильник. Я что-то проворчал в губы Кам. Встретил ее взгляд и прочел в голубых глазах немую мольбу.
Пытаясь игнорировать звонки, я продолжал целовать Кам. Но телефон звонил, не переставая. Я чувствовал себя как в эпизоде телесериала, когда главный герой попадает во временной пузырь и должен проживать снова и снова один и тот же день, пока не научится на своих ошибках. Моя ошибка – всегда отвечать на звонки, даже в выходные.
Камилла потеряла терпение первой. Я понял это по ее вздоху, почти неуловимому, как будто разочарование закупорило ей горло и воздух не проходил. Она пожала плечами, повернулась к кухонной стойке и протянула мне кофе.
– Иди, это, наверно, важно.
Я взял чашку и пошел к телефону. Как будто у меня не было выбора. В глубине души, однако, я сознавал, что выбор, конечно, был. И что я делаю неправильный.
Кам
Я взяла на этот раз чай, потому что с количеством кофеина, поглощенным мной с утра, рисковала слететь с катушек еще до вечера. Я с трудом продвигаюсь в написании статьи для одного веб-сайта по следующему вопросу: надо ли страдать, чтобы писать? Честно говоря, у меня нет определенного мнения на этот счет. И, главное, нет мотивации. Я вновь погрузилась в воспоминания о смерти отца, и опять накатила вся моя грусть. Полагаю, страдание не всегда помогает творчеству…
Я знаю, что должна вернуться домой и поговорить с Максом. Что это освободит изрядную часть моего ума, и я, возможно, смогу наконец сосредоточиться на работе. Беда в том, что я не знаю, что, собственно, ему сказать. Даже если я наеду на него за слишком частое отсутствие, что он может изменить? Я ведь знаю, отсутствие – побочный ущерб от его успеха. К тому же Макс всегда призывал меня добиваться того, чего я хочу. Мне будет неловко упрекать его за то, что он тоже хочет состояться. Если бы Макс проводил вечера, играя в покер с друзьями или шлясь по барам, тогда мои обвинения были бы более чем законны. Я объяснила бы ему, в каком я состоянии, до какой степени в этой ситуации чувствую пустоту и собственную никчемность. К сожалению, какие бы разумные доводы я ни приводила своему недовольству, я все так же не удовлетворена.
Сообщение Софи отвлекает меня от моей бесконечной дилеммы.
Софи:
Я заканчиваю занятия, пообедаем?
После возвращения в Квебек Софи преподает йогу и спиннинг. Много денег это не приносит, насколько я поняла, зато она остается сама себе хозяйкой, и это ее устраивает. Что-то, возможно, изменилось, как ее желание колесить по миру, но она никогда не была карьеристкой в душе. Пока сестра обеспечивает себя и имеет время, чтобы наслаждаться жизнью, она счастлива.
Камилла:
Я уже в кафе. Придешь?
Софи:
В каком?
Камилла:
Все в том же.
Софи:
Of course[8]. Буду через 10 минут. Целую.
Мы живем недалеко друг от друга. Это тоже одно из удивительных решений, которые она приняла по возвращении. Конечно, живет сестра в чем-то вроде коммуны с шестью соседками, но квартиру выбрала на разумном расстоянии от моей.
Она сказала мне, что останется в Квебеке насовсем, через несколько дней после похорон папы, год назад. Софи тогда временно жила у нас. Однажды в полдень она предложила мне выйти перекусить. За исключением похорон, я не высовывала носа на улицу, с тех пор как узнала о смерти Дени. Я согласилась. Приняла душ и немного подкрасилась. Это помогло мне почувствовать себя хоть чуточку живой, как будто я целый слой траура оставила позади. Этот ланч был первым шагом вперед, чтобы я могла снова начать жить.
Сидя за столом перед двумя салатами, к которым едва притронулись, мы несколько минут молчали. Я думала, Софи сообщит мне, что скоро снова уедет на край света. И не знала, сможет ли мое сердце, которое, я чувствовала, было хрупким, как стекло, выдержать эту боль. Я уже представляла, как оно осыпается мелкими острыми осколками в моей груди, закупоривая артерии, взрезая вены. Сестра глубоко вдохнула, и я напряглась, готовая принять удар.
– Я прочла твой роман, – обронила она.
У меня отвисла челюсть. Я этого совсем не ожидала. Не то чтобы я думала, что Софи никогда не прочтет мой роман, просто при ее такой увлекательной жизни я была уверена, что пройдет немало времени, прежде чем она к нему приступит. И главное, Софи никогда особо не любила читать. Тем не менее, я послала ей электронную версию три месяца назад, еще до появления книги в магазинах. Она поблагодарила меня, но продолжения не последовало. Я молчала, и Софи заговорила снова, слегка растянув губы в улыбке:
– Тебя так удивляет, что я его прочла?
Настала моя очередь улыбнуться.
– Я свыклась с мыслью, что ты могла о нем забыть.
– Да брось ты. Я обязательно должна была прочесть, честно.
Мне было неловко, что я недооценила важность своего первого опубликованного романа в глазах моей сестренки. Мне даже показалось, что я, наверно, не так хорошо ее знаю, как думала.
– Ну и?
– Мне понравилось. Хоть это и жестко…
– Из-за мамы, да?
– Да… Все, что ты пишешь об утрате. То, что мы прячем от себя, забываем, вернее, будто бы забываем. Я во многом нашла там себя. Это вернуло меня к детству, к отрочеству. Получилось очень личное чтение.
Я отпила глоток воды, он застрял в горле. До меня вдруг дошло, что мы с Софи никогда по-настоящему не говорили о смерти нашей матери. Не как взрослые, не по прошествии времени. Я немного рассказывала ей о ней в детстве, а потом сестра отстранилась и от папы, и от меня, как будто совладала со своим горем быстрее нас. А ведь на самом деле наверняка было наоборот.
Я призналась:
– Если честно, я не думала, что могу так много сказать о смерти мамы.
– Я тоже не думала, что мне будет так тяжело читать это. А теперь, с папой…
– Я знаю…
Она попыталась скрасить разговор ноткой юмора:
– Ты напишешь второй роман тоже об утрате? Это может стать твоим брендом. Девушка, которая пишет о смерти.
– Послушай, – возразила я, – если, чтобы пережить утрату папы, у меня уйдет столько же лет, сколько понадобилось на маму, мой второй роман выйдет, когда мне будет пятьдесят.
– Вот и хорошо, у меня будет время прийти в себя после чтения первого.
Софи сопроводила эти слова взрывом смеха, и я последовала ее примеру. Нам обеим пошла на пользу эта капля радости во всей нашей грусти. Отсмеявшись, Софи посмотрела на меня, и я поняла, что час настал. Сейчас она сообщит мне, что опять уезжает. Но ее слова в очередной раз поразили меня.
– Я остаюсь в Квебеке.
– Серьезно?
– Да. Мне кажется, что я должна быть здесь.
Не описать, какая радость охватила меня в эту самую секунду. Она захлестнула мое разбитое горем тело, проникнув в каждую трещинку и мгновенно укрепив меня. Взволнованная, я ответила: