Читать онлайн Пульс "Элиона" бесплатно

Глава 1

Больше всего доставала дикая головная боль. В редкие моменты, когда я всплывал из глубин мутного сумеречного безвременья, пытался осознать — где я? Но это невозможно сделать из-за режущего глаза яркого дневного света, моментально скручивала волна боли и накатывала тошнота. Благо, что это длилось весьма короткое время. А дальше спасительный уход.

На этот раз я очнулся от того, что мне приподняли голову и поили, вливая в рот живительную воду. Кто это делает — не понятно. Потому что на глазах повязка, спасающая от убийственного света. Зато голова не так резко болит. Скорее боль давящая, будто моя голова не может вместить своё содержимое и грозится взорваться. А ещё этот равномерный шум в ушах, он периодически усиливается, но вскоре утихает, напоминая шум морских волн в раковине. Кроме этих звуков, ничего адекватного уловить не могу. Но чувствую, как меня крутят. А сейчас даже протёрли тело влажной тряпкой и одели свежую одежду. Те же руки попытались всунуть в рот что-то тёплое. Но организм сразу же отреагировал тошнотой и от меня наконец-то отстали. Потом периоды бодрствования стали более продолжительные. А когда повязку сняли — оказалось был вечер.

Да, я в больнице. Вернее, в военном госпитале и рядом со мной лежат молодые парни. Все перевязанные, сквозь бинты проступают пятна крови и мазей. У меня в вену воткнута угла и из стеклянной банки, закреплённой на стойке, капает какая-то прозрачная жидкость.

Глазам больно от света лампочки в комнате, но вскоре притерпелся. Интересно, кто я и где нахожусь? Идиотское состояние, когда ты не можешь сориентироваться. Остаётся только ждать.

Белые стены, на окнах решётки и духота, из-за которой тело покрывается липким слоем пота. От открытого окна слабо веет прохладой, но при этом воздух сушит горло и пахнет пылью.

Периоды бодрствования удлинялись, помню, как у моей койки остановилась группа врачей. Поначалу я их не слышал, а потом смог уловить некие звуки. Но как сквозь вату. Запомнилось, как старший из них сказал, что надо отправлять на Большую Землю. Врачи боятся отёка мозга с осложнениями.

Ещё помню, как меня грузили в машину, а потом мучительный перелёт и опять больница. Но здесь условия были получше. В палате окна завешены и всё время как-бы сумерки. Это отделение неврологии и лежат здесь такие же страдальцы как я. У некоторых перебинтованы конечности, но основная причина нахождения в этом отделении — это контузии и черепно-мозговые травмы различной степени.

Постепенно я перезнакомился с соседями и обслуживающим персоналом. Поутих мешающий шум в голове и я свободно могу разобрать, что говорят окружающие. А когда перестала кружиться голова, даже начал вставать. Правда, чтобы выйти из палаты, необходимо одеть защитные очки. В коридоре очень много солнечного света и моментально начинает разламываться голова. Пластиковые очки ужасно неудобные и давят на переносицу, царапины на пластике закрашены чёрной тушью. Это кто-то из пациентов оставил и теперь они навроде дежурных. В уборной удалось разглядеть своё лицо, впервые кстати.

Худое лицо, карие глаза, нос прямой с лёгкой горбинкой. Губы пухлые как у девицы, волос тёмный и короткий. Вокруг глаз тёмные круги, будто специально нарисовали. Выражение глаз — «лучше добейте меня, чтобы не мучался». На лбу и щеке плохо зажившие следы травм. Чёлка не скрывает воспалённые следы от недавно снятых швов, а правую щёку будто тиранули о кирпич. Всё это великолепие подсохло и радует глаз различными оттенками красного, жёлтого и синего. Красавчик, одним словом. Но от разглядывания себя родимого начало двоится в глазах, и я пошатнулся, упёршись рукой в стену. Напившись воды, побрёл обратно в палату.

Хреново, мне эта личность незнакома. Но хуже того, что у меня вообще нет прошлого. Только настоящее, я как ребёнок знакомлюсь с окружающим миром. Да что там говорить, я даже читаю с трудом. Вот на спинке моей кровати висит табличка, такая же и у других моих соседей. Там для облегчения врачи написали фамилию и имя больного. Но я с трудом прочитал свою. Зубов Дмитрий Анатольевич, причём сначала я услышал свои данные от медсестры и стало понятно, что когда зовут Зубова, надо откликаться мне.

Первое время возили по этажам на каталке, просвечивая и прощупывая мою слабую тушку. Но потом лечение свелось к капельницам и таблеткам.

Так я начал знакомится с чужим миром. Почему чужим? Да потому, что мне удалось вспомнить себя. Проснулся и прислушался к собственным мыслям. Ура, с этого момента я не потеряшка. И никакой я не Дима, а Алекс. Или Саша, так меня называет жена. И страна эта для меня абсолютно чужая. Я попал почти на сорок пять лет назад в чужое прошлое.

Зовут меня Александр Кагановский, тридцати девяти лет от роду. Женат, воспитываю с разной степенью успешности сына и дочь. Родители выходцы из Белорусии и приехали в Израиль, когда мне было почти три года. Далее — школа, армия, три года университета, всё как у всех. С Леной познакомился во время учёбы. Прожив вместе два года, решили пожениться. Она у меня умница, трудится на серьёзном предприятии инженером-электронщиком. А вот я балбес, получив степень бакалавра по химии и проработав на заводе инженером-технологом целых два года, понял, что это не моё. А вот понять — что моё, у меня заняло почти пять лет. Кем я только не работал. Отучившись на курсах, начал заниматься созданием сайтов под заказ. Затем увлёкся рекламным бизнесом и даже удалось выйти на тот уровень, когда можно было перестать комплексовать перед женой по поводу зарплаты. Мы рискнули и взяли ссуду на покупку четырёхкомнатной квартиры в Ришон-ле-Ционе, самый центр страны.

Тот день я помню вполне отчётливо. Каждая деталь врезалась в мою память, будто вырезали из камня. Мы собрались семьёй слетать на неделю в Будапешт. Осталось только собрать чемоданы и договориться, чтобы мой товарищ наведывал нашу кошку, дабы та не одичала.

Проснулись от воя сирены, — опять ракеты из Газы, чтобы они там посдыхали все- проворчала Лена и скомандовала всем тащиться в особую защищённую комнату.

Вот же сучьи дети, даже в праздник не дадут поспать. Начала пятого утра, страна спит, а этим всё скучно. Обычно из Газы на нас сыпятся ракеты, когда у них деньги заканчиваются. Катар забыл завезти наличку или гумпомощи хочется побольше. Тогда они высыпают на наши головы свои взрывающиеся железки. Наши в ответку обстреляют их пустыри и отчитаются наверх, что якобы разрушили тренировочные лагеря Хамаса. И всё успокаивается, наши пропускают деньги и наступает мир до следующего раза.

Первой прибежала дочка. Она запрыгнула к нам на кровать с воплем, что арабы пришли. Оказывается, есть проникновение через забор безопасности. В соцсетях чёрт знает что творится, как с ума все посходили. Первые минуты я думал, что это фейки. Но когда стали звонить наши ребята, стало ясно, что дело обстоит намного хуже. Наступило 7 октября 2023 года.

Разумеется, все планы полетели к чертям собачьим. Два дня царила полная неразбериха, потом была объявлена война и я получил повестку. Это так называемый Цав 8. В Израиле всеобщая воинская обязанность. Ну только израильские арабы и ортодоксы от неё освобождены. Остальные честно служат. В своё время после школы я изъявил желание служить в боевых войсках. Просто наши ребята из класса многие так сделали. Ну и меня занесло в самую задницу. Парень я уродился крепкий и меня после окончания КМБ (тиранут) определили в одну из частей на должность пулемётчика. Три года мы бегали как заведённые по пустыне, в то время как сверстники спокойно служили на базах и каждый вечер возвращались домой. Правда ежемесячное содержание солдат, служащих в боевых частях чуть повыше. Но важнее было уважение в глазах соседей, когда они встречали меня на лестнице и отмечали особые знаки принадлежности к боевым частям.

И только позже я понял, что сделал глупость. Три армейских года пролетели, но теперь каждый год меня начали призывать на три недели для прохождения резервистских сборов (милуим). И, разумеется, направляли не на продовольственные склады, а по профилю. У нас свой резервный батальон, ребята друг друга знают и всех кучно призывают, заставляя вспоминать армейскую жизнь. Когда тебе двадцать пять — это вроде даже в кайф. Забыть про семью и работу, так сказать, развеяться от всех проблем. Мы брали с собой всё что положено, чтобы не скучать вечерами, и командир относился к этому с пониманием. Сам такой же резервист.

А вот когда тебе тридцать пять и появилось пивное пузико, бегать с пулемётом по жаре уже не так приятно. Почему я как все не согласился стать джобником, тянул бы себе лямку где-нибудь в тихом месте? Ведь в боевые войска берут исключительно добровольцев, да ещё с согласия родителей.

Война — это когда над страной нависла угроза уничтожения. Ведь то, что сделал Хамас, это было только начало. Под ногами проклятых евреев по их задумке должна была загореться земля. Уже на второй день Хезболла (Ливан) открыла второй фронт на севере, где-то у чёрта на куличках начали дёргаться хуситы, обещая поддержку братьям и ужасную смерть неверным. А арабский мир напряжённо ждал, вписаться или нет.

Испугались — прежде всего потому, что была объявлена война со стороны Израиля. Всем, кто угрожает и нападает. А значит конец привычной терпимости и толерантности. Зассали наши арабесы с израильскими паспортами. Им популярно объяснили, что время играться кончилось. Пятой колоны не получится. Бедуины по привычке попытались заниматься любимым занятием, контрабандой наркоты и оружия через пустыню. Но пара случаев, когда вместо привычного «но-но-но» пальчиком, по ним открыли огонь — уж больно те напомнили хамасовцев. То и тут стало тихо. Иордания и Египет сами ненавидят палестинцев в Газе и боятся только прорыва «мирняка» к ним. Для этого даже войска подвели к границе. Иран — ну а что Иран? С ним всё понятно. В Сирии свои тёрки, но и оттуда начали постреливать поклонники аятоллы Хаменаи из шиитских милиций.

Недели через три я попрощался с семьёй и отправился защищать Родину. Сказать, что было трудно — это ничего не сказать. В тебя стреляют и ты стреляешь. А потом всё это крутится в голове и хочется тупо напиться в надежде, что поможет.

Это случилось уже в следующей моей заходке в Газу. После четырёх месяцев боёв нас отпустили по домам. Но ненадолго, вскоре накал войны увеличился и нас опять призвали.

Прошла неделя, как мы снова в этой долбанной Газе. Наша рота сопровождала сапёров, пока те расчищали прилегающую улицу. Ближе к вечеру разговоры пошли о том, что возможно сегодня удастся помыться и нормально поспать. Отработав в охранении, мы по команде забрались в машины. К нашему отделению приписан тяжёлый БТР «Намер». На автомате, очутившись под защитой брони, мы расслабились.

Дальнейшее описать сложно. Машина будто наткнулась на препятствие и встала на дыбы. Затем сильнейший удар, и моё ставшее чужим тело бросило вперёд. Ремни больно впились в грудь и наступила плотная тишина. Я отстранённо вижу, как раскрывает в крике рот наш наводчик, кучерявый худой эфиоп Моше. Вижу, как горит куртка на старшем сержанте Полански, нашем командире. Всё в дыму, наконец-то кто-то догадался выбить изнутри заднюю аппарель. Но лучше не стало, послышались истеричные крики и стрельба. Меня ухватили за руку и рывком вытащили наружу. Дальнейшее помню смутно. Меня тащили по развалинам арабы, подгоняя ударами прикладов в спину. Потом мы спустились в подвал жилого дома. Там меня избили, но так чтобы мог сам идти. А вот Илану, моему товарищу повезло меньше. Он серьёзно ранен идти самостоятельно не может. Пришлось помогать ему, подставив своё плечу. Нас двое, видать остальные ребята остались там, на месте взрыва. Долго и нудно пробирались по плохо освещённому туннелю. По нему попали в другой дом. Так я очутился в плену.

Первую неделю отходил от контузии. Слышал плохо, мы находились в темноте и это хорошо, не думаю, что яркий свет мне бы понравился. Судя по всему, тут ещё есть наши, они тихо переговаривались на иврите. Потом мне полегчало, физически. Зато начались мучения другого рода. За мной пришли, просто больно ткнули стволом автомата в бок и заставили идти вслед за конвоиром.

Это обычная небольшая комнатка, но без окон, скорее она играет роль склада. По-крайней мере в углу свалены матрасы, упаковки с водой и ящики с консервами. Пахло едой, в тарелках на столе остатки риса с мясом. Впервые у меня свело живот от голода, до этого тошнило и мне хватало воды.

В комнате пять человек, один араб постарше, остальные совсем молодые, почти подростки. Все вооружены. Автоматы, пистолеты, гранаты в подсумках. Рожи довольные, сытые, предвкушают развлечение. Для начала меня избили, но так, для порядка. Больше досталось ногам, затем старший на иврите начал спрашивать из какой я части. Ну на этот случай нас всегда учили, если не повезло очутиться в плену, говори всё — главное выжить. Тем более особых секретов я не знаю.

Так потекло тягостное время. Кормили ужасно, чаще на день приходилось по чёрствой лепёшке и кружка затхлой воды. Иногда давали рис, который оставался от трапезы нашей охраны. Нас тут пятеро, кроме меня остальные гражданские. Илана сразу увели другие боевики. А эти -гражданские, жители поселений, которые первые попали под удар. Насколько я понял они все друг друга знают. Постепенно познакомились. Эстер самая старшая из нас, ей за шестьдесят. Её соседке Галит тридцать пять. Йонатану семнадцать, он вообще приехал погостить к другу на праздник и попал под раздачу. А вот Томеру пятьдесят пять, он был одним из руководителей поселения, находившегося в километре от забора безопасности и ему, пожалуй, сложнее всего. Мало того, что у мужчины нога пробита пулей и рана плохо заживала. Так он ничего не знает о судьбе своей семьи и в общем в тот день тот потерял друзей и дело всей своей жизни. Томер пытался обороняться, но с пистолетом против автоматов много не навоюешь. А когда его ранили, то он успел увидеть, как жену и дочку уводили за угол дома, — а потом я услышал, как кричала моя жена. Это было ужасно, когда меня тащили в машину, я увидел их тела. Они были в крови, все изрезаны с задранными платьями.

Мужчина говорил тихо, но его безжизненный голос пробирал в темноте до дрожи. А ещё он явно температурил, рана на ноге зарубцевалась, но теперь он, наверное, подхватил простуду. Тут в туннеле воздух спёртый, но по ночам довольно холодно. А ещё сильно пахло от отхожего ведра, эта нора очень тесная, а выносить ведро разрешали не чаще раза в два дня.

— Как же вы продержались столько время, пять месяцев в аду? — спросил я.

— Не знаем, — за всех ответила Эстер, — надеемся, что нас не забыли. Вспоминаем родных. И ещё взрывы чувствуем постоянно. Значит наши рядом.

Впервые мне дали помыться через пару месяцев. Ну как дали, заставили раздеться, при этом тыкали палкой в пах и ржали. А потом обдали водой из ведра и увели. Хуже приходилось женщинам и нашему младшему. Грешно так думать, но я стал радоваться тому, что далеко не красавец, а Томером вообще можно людей пугать. Но зато нас с ним не трогали в этом плане. А вот остальных частенько уводили наверх. А потом они возвращались и лежали в тишине. Галит невысокая хрупкая женщина. Она учительница младших классов и у неё двое маленьких детей. После того, как охранники её возвращали, мы её не трогали. Она сворачивалась в позу эмбриона на грязном полу и так лежала. Все понимали, что сейчас женщину лучше не трогать. Но страшнее всего приходится юному Йонатану, арабов не даром называют "любителями парнокопытных в задней проекции". Это не попытка их оскорбить. Арабское общество устроено по средневековым принципам. Рулят кланы, так называемые хамулы. Женщина по статусу ниже домашнего животного, скорее полезная вещь. А свои вещи они хорошо охраняют.

Их женщины не ходят одни, только в сопровождении своих родственников или стайками таких же красавиц. Одеты всегда в чёрное и мешковатое. Попробуй какой араб посмотреть в сторону чужой женщины, сразу нарисуются её родичи. И отнюдь не с цветами. Их молодняк голодный, отсюда и это ярко выраженное стремление к сексуальному насилию на войне, включая к мужскому полу. Так что не удивительно, что еврейский юноша пользуется у них успехом. А когда он плакал, немолодая женщина прижимала его к себе и пела что-то успокаивающее. Самое поразительное, что Эстер сама рассказала, какой дурой была.

— Я же левачка и всегда ратовала за мир с арабами. Да у нас весь кибуц такой. Мы же им продукты и медикаменты на свои деньги покупали. Мужчины работали у нас в поселении, мы устраивали их детей в наши больницы. Как же так, в миг позабыли всё хорошее и сами наводили на нас боевиков. Знали, где мы можем спрятаться.

Глава 2

М-да, эта война многое изменит в душах людей. Я же спасался тем, что вспоминал семью и лучшие моменты, что у нас были. Когда уже готов был наложить на себя руки, вспоминал их и это позволяло мне ждать перемен.

Арабам частенько становилось скучно и они выводили нас по одному. Лично мне не раз предлагали принять ислам и проникнуться их идеями, снимали на камеру и заставляли говорить всякое дерьмо. В этом случае обещали создать условия содержания получше. А потом привычно ржали, заставляя раздеваться. Благо я не понимаю их язык, но понятно, что ничего хорошего они не говорили.

Не все охранники были одинаковы. Попадались те, кому не особо нравилось это занятие. Но вот что интересно, часто мы пересекались с членами их семей. Так эти были ещё хуже. Пацаны и их тётки будто пытались выместить на нас всю злость за то, что им сейчас хреново и приходится ютиться по подвалам.

Не знаю точно, сколько времени прошло. Периодически нас неожиданно подымали и тащили наверх. Там одевали бабские пыльные тряпки, скрывающие всё тело и вели по улице вместе с беженцами. Потом новая тюрьма. Чаще это были участки туннеля, но иногда мы жили в подвалках домов. Тогда нам удавалось увидеть солнечный свет.

Вот и на этот раз нас завели в большой трехэтажный дом и закрыли в комнате на первом этаже. Узкое окно забрано решёткой, с той стороны двери расположилась охрана. Дело к вечеру, но про нас похоже забыли. Очень хочется есть и пить, с утра давали воду и всё. Сами готовят жрачку, чувствуется запах, может вспомнят и про нас.

Нет, так и легли голодные. А подъём получился внезапный. Мне снилось, как мы пару лет назад с детьми ездили в Чехию, и я учил своих ездить на лошадях. Специально поехали на конеферму для этого. Но из прекрасного сна меня резко выбросило шум и сотрясение.

Сильнейший удар, попадание снаряда в наш дом. Причём именно наша комната подпрыгнула, но стены устояли. А вот в соседней дело обстоит похуже. Когда развеялся дым, я выглянул в соседнюю комнату. Благо двери от сильного толчка вывалились вместе с дверной коробкой наружу. Там лежат несколько тел, кто-то возится в пыли. Моментально заработали мысли рвануть в побег. Наши где-то рядом. Вот только как сигнал подать? Это нелегко. Первое время арабы наших делали. Многие из них отлично знают иврит. Вот они и кричали на иврите, выдавая себя за похищенных. А когда наши подходили, устраивали им засады. С тех пор наши в ответ всегда обстреливают, тем более побегов ещё не было.

Жалко, я поднял с пола автомат. Ему досталось, вряд ли с него удастся стрелять. Ствольная коробка деформирована. А вот под разваленным столом виден приклад, и я с трудом вытянул серьёзного вида штурмовую винтовку. Похожа на бельгийскую FN FAL.

— Алекс, что ты делаешь, положи автомат. Нас же убьют, — Галит сейчас похожа на девчонку, худющая в майке с чужого плеча, глаза впали и в них выражение испуга и покорности.

— А ты хочешь ждать, когда они очухаются? Наши где-то не далеко. Надо бежать, — и чтобы не возникло длительных прений, я долбанул прикладом по голове шевелившегося боевика. Тот успокоился, возможно, навсегда. По-моему, это Мухамед. Не самый худший из наших охранников. Но не оставлять же его, мы однозначно не сможем уйти от погони.

На плечи набросил чью-то куртку, я-то в драной майке щеголяю. Сверху разгрузка с двумя магазинами, подходящими к моей винтовке. В карман пошёл сегментированный кругляш американской гранаты М-26.

— Кадима, кадима, (вперёд) — начал я понукать своих товарищей. Близко утро и когда посветлеет, надо бы свалить отсюда подальше. Я не идиот и понимаю, что нас быстро отыщут местные. Вся надежда подобраться к периметру, где стоят наши. Тут везде развалины и даже так сразу и не определишь, в какую сторону двигаться.

Так, вроде ясно. Мы в северной части анклава. За спиной море, а по левую сторону далёкие огни. Это возможно Ашкелон. Значить надо забирать чуть в сторону. Там должны быть части 98-й дивизии. Если, конечно, за это время их не перебросили в другое место.

Очень трудно пробираться в потёмках по камням. У нас вместо нормальной обуви китайские рваные шлёпки. В таких до пляжа можно дойти, не более. Мои женщины падают, сбивают колени, но упорно идут. Поняли, что впереди свобода. Мы жалкие сто пятьдесят метров полчаса шли. Приходилось прислушиваться и обходить остовы домой. Попадались и почти целые, от них мы держались подальше.

Совсем недалеко от места, где мы притаились, росчерк пламени понёсся к земле и раздался мощный взрыв. Земля вздрогнула и заставила нас лечь на землю. На мгновение стало светло как днём. Наши с воздуха шибанули по неведомой цели. Эх, знали бы они, что мы здесь. Раздались выстрелы, резкое стаккато автоматов и деловитая работа пулемёта. Узнаю наш МАG, так называют бельгийский пулемёт, стоящий на вооружении Цахала. Именно такой у меня и был до недавнего времени.

Судя по звукам, схлестнулись две небольшие группы. Но это не обязательно наши. Тут враждующих группировок хватает, воюют за влияние и за те блага, которые завозит сюда мировое сообщество. Поэтому лучше сделать круг.

Эстер потеряла в сутолоке рваный тапочек и сейчас хромает из последних сил. Сбила в кровь ноги, но опираясь на Йонатана тянется за нами. А вот Томер подхватил с земли гнутую арматурину и использует её как костыль. После ранения ему трудно передвигаться, но держится мужик, молоток.

А вот это точно наши, метров семьсот, не больше. Сердито рявкнула пушка «Меркавы» и по ушам приложило звуком близкого взрыва. Получается надо брать резко вправо. Но там группа домов и заметно движение.

— Тихо, замрите, — я напряжённо вслушиваюсь в наступившую тишину, пытаясь понять, двигаться вперёд или не стоит.

Нет, вроде тихо. Я знаком показал, что можно продолжить идти.

Громкий стон резанул слух, бедная Эстер упала на битый кирпич. Она пропорола острой железкой босую ступню и сейчас согнулась, обняв ногу.

Раздался короткий и резкий гортанный окрик. По интонации — вопрос и почти сразу раздались одиночные выстрелы. Лупят на слух, а ведь совсем рядом зацокали пули по стене.

— Бегом, нас обнаружили, — и я рывком поднял женщину на ноги и взвалив на плечо потащил в проход между зданиями. Теперь уже не до соблюдения тишины.

К сожалению, за нами увязались. Спасает только сложный ландшафт и тот факт, что Луна периодически скрывается за облаками. Но боевики явно знакомы с местностью в отличии от меня. Выход один, постараться их отвлечь.

— Томер, помоги Эстер. Я попробую их тормознуть, держите направление на танк, и обязательно заставь женщин кричать и звать на помощь, когда доберётесь. А то тебя могут свои же подстрелить, — мужчина кивнул, отбросил свою железку и потащил Эстер, приняв часть её веса.

Хреново, я огрызнулся несколькими выстрелами, заставив арабов залечь. Плохо, что их несколько человек. И они рассредотачиваются, пытаясь меня зажать с разных сторон. Поэтому отсидеться за обломком стены не получится, надо двигаться.

Игра, в которой ставкой являются наши жизни, продолжается минут двадцать. Это по моим ощущениям, а в реальности, может быть, прошло только несколько минут. Светает, небо начало сереть. И это говорит о том, что мои шансы на спасение уменьшаются. Я потерял ориентацию и уже не представляю, где наши. Осталось половина последнего рожка. И граната, как последнее средство. Опять в заложники я не пойду. Да и меня по-любому грохнут, только заставят помучаться. Так что, если что, лучше без мучений.

Всё, меня зажали. Каким-то чудом влез в нору, образованную обвалившимся обломком и стеной. Место разве что для крупной собаки, но за последнее время я изрядно похудел, так что ухитрился втиснуться. А когда истратил последний патрон, навалилось опустошение. Всё, я пытался. Честно Лена, я хотел вернуться. Но видать не судьба, сразу передо мной встали лица жены и детей. Они будто не верили мне, зовя с собой к свету. Но действительность иная, она неумолима и я прижимаюсь к грязной холодной стене. И если у меня ещё теплилась надежда, что меня потеряли или наши подойдут — то когда в метре раздались крики, радостные и возбуждённые, стало ясно — это конец.

Не думал, что буду гладить ребристую поверхность «лимонки» с такой любовью. На душе стало спокойно, впервые за долгое время я почувствовал себя почти счастливым, ничего не болело и голова стала удивительно ясная. Свет заслонила чья-то тень и мне в плечо сильно ткнули стволом автомата. Я отстранённо выдернул чеку, несколько мгновений — ярчайший свет резанул по сознанию и мир схлопнулся.

— Как ты себя чувствуешь? — на этот раз я попал не к своему лечащему врачу, а к кому-то должностью постарше. Мужчина лет сорока пяти, жгучий брюнет. Несмотря на чисто выбритое лицо, щёки и подбородок отливают синевой. На вешалке китель в двумя звёздами. Вроде по званию подполковник, это наш заведующий неврологическим отделением.

— Как самочувствие? Идёшь на поправку?

— Наверное, Вам виднее.

— Мне твой лечащий врач сообщил о некоторых проблемах с памятью? Это действительно так?

— Мне сложно судить, но голова и в самом деле пустая, — я для себя решил, что единственным выходом будет ссылаться на полную амнезию.

Врач прищурился и перестал что-то писать на бумагу, — ты знаешь где находишься?

— В больнице.

— А в каком городе знаешь?

— Нет. Не уверен, кажется это Средняя Азия.

Понятно, — доктор постучал карандашом по столу, — тогда давай прямо, а имя своё знаешь? Часть из которой пропал к нам? Родителей помнишь, школу, друзей?

— Нет, даже представления не имею.

— А что ты вообще помнишь?

— Помню другую больницу, там было очень жарко. Помню женщину, которая мне помогала. Потом перелёт на самолёте и только здесь я начал вставать.

— Но ты же умеешь делать многие вещи. Получается, что пострадала память.

— Да, наверное. А это пройдёт?

— Уверен, ты получил тяжёлую акубаротравму плюс стресс. В медицине такие последствия тяжёлой контузии называют ретроградной амнезией. В твоей истории болезни написано, что ты находился почти три дня без сознания. Потом сложный период восстановления уже здесь в Ташкенте. Из кабульского госпиталя тебя санавиацией переправили к нам в госпиталь Туркестанского военного округа. Сегодня 23 июня 1980 года. Если хочешь, мы пройдёмся по твоим данным. Налицо потеря автобиографических данных. Но можно подстегнуть работу мозга. Понимаешь — твой мозг получил резкую встряску в результате взрыва. Ну и он посчитал лучшим выходом отключить всё лишнее, что не связано непосредственно с выживанием. В твоём случае он решил, что не стоит тратить ресурсы на поддержание личной памяти. При этом ты не разучился думать, говорить, есть и выполнять обыденные вещи. Сейчас память как бы заблокирована. Ты далеко не первый и не последний такой. У нас каждый третий с контузией.

Да это был бы самый лучший для меня выход, — замечательно, а то я как пустой сосуд. Какие-то тени мелькают в голове и ничего.

— Договорились, тогда я запрошу твоё личное дело. Там будут указаны все подробности. Думаю, максимум через неделю мы с тобой обязательно встретимся. А пока лечись, отдыхай. Организм молодой, будем надеяться.

— Да, но почему знания остались, а память пропала?

— Это нормально. Знания — это как инструменты. Они лежат глубже. А в первую очередь страдает долговременная память. Тот её раздел, который связан с личностью.

— А какая ещё существует память?

— Ну в первую очередь кратковременная. То есть то, что было сегодня. Если ты говоришь, ориентируешься в пространстве, запоминаешь новую информацию — значит с нею у тебя всё в порядке. При тяжёлых травмах обычно страдает долговременная память. Её принято делить на две части. Фактическая память — это язык, знания, навыки и логика. Это обычно присутствует, если человек умеет думать и действовать. А вот есть ещё память автобиографическая. Это как раз твой случай. Ты не знаешь кто ты, откуда, не помнишь детства и лиц близких. Данный раздел страдает чаще всего. Это классическое состояние при взрывной контузии. И диагноз твой — ретроградная амнезия с утратой автобиографической памяти. Она основана не на чистых знаниях, а на переживаниях и эмоциях. Их мозг и блокирует в первую очередь, стараясь избавиться от стресса.

С этих пор даже медперсонал стал ко мне относится по-особому. А санитарка, женщина лет пятидесяти даже всплакнула, — господи, такой молодой и уже контуженный, без памяти.

— Ничего мать, — вмешался сосед по палате, — зато руки-ноги целы. Тут вон привозят обгорелых ребят, вот там действительно горе.

Мне не просто понимать речь окружающих меня людей. Дело в том, что для меня родным языком является иврит. А русскому меня учили дед с бабулей. Вот они говорили со мной только на великом и могучем. Поэтому я вроде по-русски говорил совсем без акцента. А вот писать мог лишь печатные буквы, читал правда свободнее. Скажем тот же английский у меня почти на уровне родного, ради прикола Шекспира читал в подлиннике, знаком с рукописным авторским текстом и разобрать его почерк для меня тоже сложностей не доставляло. Ещё я неплохо знаю испанский. Просто в детстве одно время увлекался испанскими сериалами и научился воспринимать язык Сервантеса на слух. Будучи в Барселоне или Мадриде я мог объясниться с официантом без проблем. Но сейчас предпочитал помалкивать, чтобы меня не заподозрили в плохом знании языка. Да и многие слова мне не понятны, наверное, это сленг, специфичные выражения, которые знать могут только те, кто вырос в стране. Смотрел местные фильмы и читал нужные книжки. Отвечать пока предпочитал односложно, сквозь зубы, чтобы не разобрали мою чужеродность. Признаться в переносе сознания было бы с моей стороны величайшей глупостью. Когда-то дед рассказывал про всемогущее КГБ, да и в книгах читал всяко разно про эту контору. Так что лучше помолчу.

Кормёжка в столовой очень однообразна, мало овощей и фруктов, много гарнира и теста. Дни пролетали скучно, но я пристрастился выпрашивать у соседей по палате местные газеты и пытался читать. Смысл от меня ускользал, что-то о производстве и достижениях в различных сферах. Важнее было осилить очередную статью. А когда мне разрешили прогуливаться в госпитальном саду, стало поинтереснее. Всё цветёт, несмотря на начало лета уже жарковато. Почти как у нас. Но, к сожалению, кондиционеров в палатах нет. Видел только у завотделением странный агрегат, врезанный в окно. Потолочных вентиляторов в палатах тоже не видел. Зато маленькие настольные у особо ушлых имелись. Телевизор имелся только в отделении травматологии, там где лежачие. Зато периодически к нам приезжали с концертами. Прикольно так, сначала это были старшеклассники. Совсем юные парни и девчонки что-то пели и танцевали. А потом приехали ребята посерьёзнее. Группа взрослых самых разных возрастов. От молоденьких девчонок до убелённых сединами пожилых дядечек. Они представились членами местного клуба песенной поэзии. Выходили по одному, садились на стул и пели, аккомпанируя себе на гитаре. Мне понравилось. В старших классах мы с друзьями сбили группу и играли рок-н-ролл. Я солировал на гитаре и пел. Всем нравилось и прежде всего нам самим. Правда со временем это увлечение уступило прозе жизни. Родилась дочка, потом сын и стало не до музыки.

Но я играл на шестиструнке, а тут инструменты с лишней седьмой струной. При чём у всех. А ещё понравилось то, что выступающие явно не являются профессионалами и многие грешат при игре или исполняя вокал. Но зато всё довольно живо и наполненно эмоциями. Кто-то пританцовывал, но больше пели почти с закрытыми глазами или улетали в свои дали, возвращаясь к слушателям только чтобы поклонится. Смысл песен в общем-то ясен, но я ухватываю общее впечатление. И оно весьма положительное.

Глава 3

Когда меня пригласил к себе заведующий отделением, я понял, что пришло моё личное дело. Наверное, из той части, где я служил. Было ли волнение? Немного, по большому счёту мне всё равно, что было в чужой жизни.

Итак, родился я в конце октября 1961 года в одном из городов необъятной страны с непонятным названием Целиноград. Родители имеются, есть также старшая сестра. Окончил среднюю школу-десятилетку, затем год училища и призыв в вооружённые силы. Возможно, благодаря спортивному разряду по ручному мячу и крепкому телосложению я попал в разведбат. Но сначала была учебка в Термезе, а потом в звании младшего сержанта был определён в 177-й отдельный разведбатальон. Нас изрядно помотало по всему Афгану. Одним словом, армейская разведка — засады, рейды, зачастую ночные выходы. Часто привлекали для сопровождения колон. Оказывается, я прослужил полный год с хвостиком, получил очередную лычку на погоны и две медали. «За отвагу» и «За боевые заслуги». Висюльку «От благодарного афганского народа» за награду не считали, давали всем, кто сюда попадал.

В тот день мы сопровождали колонну тяжёлой техники и наливняков с горючкой. Именно наш БТР-70 попал под фугас, большую часть колонны тогда потеряли. Спасли мотострелки, шедшие навстречу. Так я попал в Кабул.

Всё вышеперечисленное говорю с чужих слов. Принимаю на веру, но зачем врачу меня обманывать. Отдельно он сообщил мне, что с части прислали мои личные вещи, которые дожидаются владельца на специальном складе. А из неприятного он мне выдал, что сообщили о ранении моей семье и кто-то из них должен вскоре приехать. Этого ещё не хватало, если честно я рассчитывал этот этап пропустить. А лучше вообще с ними не встречаться. Ну как я им объясню, что никого не помню. Ладно контузия, но почему голос изменился и словарный запас поскуднел? Возможно, родители смогут понять, что я — это уже не я. Вроде материнский инстинкт действует как у животных на более глубоком уровне.

— Ты не переживай, твой лечащий врач поможет, объяснит родственникам ситуацию. И вообще, теперь ты не потеряшка. Теперь ты вполне определённая личность.

Вещи я смог осмотреть в присутствии старшего лейтенанта. Судя по всему, это особист решил со мной познакомиться. Но после непродолжительного опроса тот потерял ко мне интерес.

Мне показали мои немногочисленные вещи — называю их так, как тут принято.

Солдатская форма, не новая. Но чистая и даже местами штопанная. Бушлат, наручные часы, ремень, бритвенные принадлежности, зубная щётка, коробка с зубным порошком, расчёска. Далее, завёрнутые в мягкую ткань три медали. Более ничего, ни фотографий, ни дорогих вещей. Даже спортивной обуви нет, задолбало рассекать по парку в больничных неудобных тапочках. Ознакомившись с содержимым вещмешка, я вернул всё неулыбчивому прапорщику, — при выписке всё получишь, не переживай, — обрадовал он меня.

В то утро я торопился на процедуры, а сразу после них меня вызвала старшая медсестра, — Зубов, к тебе приехали. Дуй к врачу.

Хм, в его кабинете сидят две женщины. Одной лет тридцать пять, в простом платье и кофте. Ей, наверное, жарко. На улице под тридцатник и та протирает лицо платком. Круглое лицо с живыми карими глазами. Вторая поинтереснее, молодая женщина или скорее девушка моего возраста. Лицо симпатичное, платье летнее в зелёный горошек и оставляет открытым шею и часть груди. Ноги напряжённо сведены, руки тоже в замке, лежат на коленях. И если это возможно моя сестра Ирина, то вторая женщина на матушку явно по возрасту не тянет.

Врач принял мои раз мышления за просьбу о помощи, я так и остался стоять у двери, — ну, Дмитрий, проходите. Я бы сразу хотел расставить все точки над «И». Ваш брат и племянник в результате контузии потерял память.

— Ох, — женщина что постарше испуганно прикрыла рот ладошкой. А глаза стали как у испуганной лани. Аж самому страшно стало. Значит это моя тётя. А это точно сеструха. Та держит себя в руках, только пальцы побелели, так сильно она их сжала.

— Но мы уверены, что это временное явление. Поэтому постарайтесь не травмировать его излишними подробностями. И не требуйте от Дмитрия обязательно всё вспомнить. Мозг штука тонкая и мы не знаем точно, когда произойдёт улучшение.

Не знаю, о чём они говорили, пока меня не было. Но через несколько минут врач повёл нас вниз. Лифт был занят каталкой и мы пошли по пандусу. Врач говорит в полголоса с тёткой, а сестра идёт рядом со мной. Я чувствую, как она косится на меня. А когда та коснулась моей кисти своей рукой, так, будто невзначай, я в ответ посмотрел на неё.

Мы совсем не похожи. Разве что форма лица чуть вытянутая как у меня. Но Ира имеет серые глаза и каштановые вьющиеся волосы. Они скручены в косу и намотаны бубликом как шляпка. Открытая шея подчёркнута красными бусами. А когда я пропустил девушку вперёд, то смог оценить фигуру в целом. Стройная и даже изящная, на таких всегда долго смотрят в след.

А когда сестрица перехватила мой изучающий взгляд, то она нахмурилась.

Да, трудно оценивать молодую девушку как нечто запретное, я же её впервые увидел. И, к сожалению, не чувствую особых родственных чувств.

— Ну вы погуляйте, только не долго. Ему не нужны сейчас сильные эмоции. Даю вам полчаса. Для первого раза вполне достаточно.

Первой начала дурацкий разговор тётка. Она буквально рухнула на первую попавшуюся лавку и цапнула меня за руку:

— Димочка, ты что же меня совсем не помнишь? Ты же почти каждый год ко мне на лето приезжал с Иришкой. Неужели забыл?

Ну что ей ответить, я предпочёл неопределённо пожать плечами, — извините тётя. Но у меня не остались воспоминания о прошлой жизни. Только как очнулся в госпитале в Кабуле.

Ну а поскольку тетка продолжает меня тянуть вниз, я предпочёл освободить свою руку и сесть рядом.

— Тетя Света, доктор же сказал, что Дима ничего не помнит. Нужно подождать, — сестра права и я благодарно посмотрел на неё, но тут моё внимание привлёк необычайно вкусный запах. Он взбудоражил меня. С завтрака прошло немало времени, да и там кроме каши и двух кусочков масла с хлебом ничего не было.

— Ой, может ты голодный? — нет, сестра однозначно заслуживает уважения. В отличии от тётки она не смотрится излишне перепуганной и неспособной к нормальному общению женщиной.

Мне неудобно вводить в расходы родственников, скоро обед и голодным я по любому не останусь. Но Ира быстро исчезла с горизонта, и я остался один на один с женщиной.

— Димочка, а что врачи говорят? Это же не нормально, когда молодой парень не помнит свою семью.

— Наверное, но в нашем отделении таких много. Это называется контузия, мозгу требуется время, чтобы прийти в себя после травмы.

— Да-да, а я тут принесла наш семейный альбом, посмотришь потом. Может поможет вспомнить. А хочешь я тебе покажу маму?

На снимке женщина средних лет с ранней сединой. Приятное лицо, худенькая, это видимо недавняя фотография. Здесь снят я, вернее тот Дима, это проводы у здания военкомата. Я бритый почти налысо улыбаюсь и держу в руках гитару. Интересно я умею играть?

А вот и папа, невысокий мужчина с глубокой залысиной. Понятно, что я пошёл явно не в его породу. У него светлый волос и голубые глаза. Дальше пошли мои детские фотографии, если честно я устал от этой женщины. Она, переворачивая страницу альбома, требовательно смотрела на меня. Будто ожидая, что это заставит меня воскликнуть, — всё, я прозрел и всё вспомнил. Что было и что не было.

Как не удивительно, спасла меня снова сестра. Она быстрым шагом подошла к нам, держа в руках нечто пахнувшее самым волшебным образом. В газетную промасленную бумагу завёрнуты какие пирожки из румяного теста, — Димка, давай трескай, пока не остыли.

Я осторожно принял с её рук нечто горячее в масле. Надкусил, а вкусно, откусил ещё раз и тут мне на пижаму брызнул мясной сок.

Сестра, смеясь принялась вытирать мне подбородок и казённую пижаму своим платком, — Димка, это же чебуреки, внутри настоящий бульон. Надо сворачивать пополам и потихоньку есть, чтобы не уляпаться как ты сейчас.

Неожиданно это сцена примирила меня с действительностью. Я перестал стесняться и принялся уплетать вкуснейшее блюдо с таким странным названием. Осилил целых четыре штуки, оставшиеся два съели мои спутницы.

— Ой, Дима, так давай я тебе наш плов сварганю. Как раз завтра и привезём, — выяснилось, что тётя живёт не так и далеко от Ташкента. От небольшого городка Янгиюль, где она проживает, автобус идёт до города меньше часа.

— Я же не знала, что ты лежишь тут, прямо под боком. Давно бы пришла навестить. И детей бы взяла. Ты не помнишь, а ведь у тебя есть два двоюродных брат и сестра. Ирочка, Вадик и Костя. И дядю Сашу бы привела, это мой муж, — пояснила она.

Вскоре я узнал, что и в самом деле мы с сестрой если не каждое лето, то частенько гостили по два летних месяца у бабушки. А тётя Света жила в двух шагах от неё. Воспользовавшись моей беспомощностью, на меня выгрузили поток не очень ценной информации. Ну зачем мне знать, что у тёти Светы свой дом с огородом, а бабуля живет в двухкомнатной квартире в двухэтажном доме старой, ещё довоенной постройки.

И когда мне замахала рукой медсестра, я изобразил сожаление и расстался со своей роднёй. Даже голова разболелась от тётушкиного напора. На обед идти бессмысленно, поэтому я сытый как удав, завалился на койку и заснул.

На ужин тоже не пошёл, вместо этого спустился в больничный сад, пока не закрыли двери решил прогуляться и привести мозги в порядок.

Итак, первая встреча с семьёй прошла, в общем и целом, нормально. И если тётя Света меня откровенно напрягала своей экспрессией, то сестра производит впечатление вменяемого человека. И, главное она вроде не восприняла меня как чужого человека. Как не совсем здорового — это да. Несколько раз я ловил её непростые взгляды, та делала знаки тётке и присматривалась ко мне. Надеюсь, я не подкачал в качестве брата.

— Слышь, Димка, а что это у тебя за наколка? — мой сосед по палате Ромка углядел на моём предплечье странную татуировку. Явно нанесена кустарным способом человеком, далёким от художественного восприятия.

— А, грехи молодости, — отмазался я. И привычно напомнил о проблемах с памятью. Я и не сразу обнаружил это убожество. Синей тушью кто-то наколол нечто похожее на кривой якорь.

— Да это якорь, у нас пацаны кололи такие. Означает — типа я вольная птица, а не маменькин сынок. Имею тягу к дороге и блатной романтике, — вмешался Мишаня, наш третий сосед.

Хм, не хватало мне ещё босяцкого уголовного прошлого. Моя Ленка, будучи студенткой, изобразила себе на пояснице изящную цветную татушку, цветок — так я долго шипел на неё. Ну не люблю я это дело. Надо будет самому свести эту синюю гадость.

Нет, я не полный профан в постсоветской кухне. В Израиле много выходцев из Азии, из того же Узбекистана. Поэтому я не раз и не два бывал в ресторанах бухарской или грузинской кухни. И знаю, что-такое плов. Но то, что принесла тётя Света явно принадлежало к авторской эксклюзивной работе. Это вам не рис с мясом. Здесь только от запаха с ума сойти можно. Янтарно-жёлтый, рисинка к рисинке, а мясо просто тает во рту. У нас баранина тощая и жилистая, а тут просто нектар. Я умял целую посудину, тётка забрала у меня большую пиалу, которую она назвала «косушка». А в освободившиеся руки сунула опять пиалку поменьше с зелёным ароматным чаем.

— Пей, Димочка. После жирного плова чай в самый раз будет. Дядя Саша сам для тебя готовил, как раз сосед барашка зарезал. Там ещё осталось, так ты ребят в палате угости.

Потом мы опять гуляли по больничному садику и я слушал щебетание женщин. Умом понимаю, что это домашняя заготовка. Они говорят о своих делах, игнорируя моё состояние. Но ведь сработало и постепенно я привык к этому и даже начал прислушиваться. На прощание мне сунули в руки авоську с продуктами и отправили в корпус.

А ночью на меня нахлынуло, я просто вспомнил своих. Как там Ленка, а дети ещё ждут отца? И что жене пришлось придумать, чтобы объяснить моё отсутствие. Хотя меня наверняка нашли и похоронили, тогда дети уже знают, что отца у них больше нет. И так мне хреново стало, что даже слёзы навернулись на глаза. Почему судьба меня так приголубила? Чем я прогневал всевышнего, что он приписал мне такую участь?

Пришлось встать и прогуляться по отделению. На пандусе, ведущему вниз, свежо. Стоит у окна и курит сестричка из соседнего отделения.

— Угостить сигареткой? — она по-своему поняла мой интерес к себе, решила, что я хочу стрельнуть табачку. А мне просто остро захотелось с кем-нибудь посторонним поговорить.

— Нет спасибо, просто в палате душно, решил вот прогуляться, — и я неслышно потопал дальше.

Кстати, а ведь я раньше курил. В своих вещах нашёл несколько пачек дешёвых сигарет без фильтра. Запах от них шёл брутальный такой. Но лично я курить не собираюсь. Не курил раньше и сейчас не буду.

Вернувшись в палату понял, что приступ благополучно прошёл и вскоре я заснул.

Сестра уехала через три дня. Выяснилось, что она у меня учится на врача и у неё начинается практика. А вот тётушка обязалась приезжать. Только я уговорил её не делать это часто. От силы посещать меня раз в неделю, просто я один на один её с трудом воспринимаю. Она из тех людей, которым нужны уши. И не важно, что эти уши повёрнуты в другую сторону. Зато я многое узнавал о своей семье. Вот, к примеру тётя Света бухгалтер, а её супруг дядя Саша трудится токарем на небольшом заводе. А моя мама учитель музыки по классу фортепиано. Ну а батя — цельный начальник цеха на заводе, где клепают зерноуборочные комбайны и сеялки.Прикольно, однако.

Родители прислали мне 150 рублей. Да вот беда, за территорию госпиталя не выйдешь. Недалеко находится кафешка, где сестра покупала чебуреки. Там и плов можно заказать, самсы и прочие прелести национальной кухни. Но вокруг окружного госпиталя забор высокий, а на проходной стоит вредный солдатик. Он даже родственников не пускает, сначала созванивается с начальством. Говорит, что это военный объект.

И чего меня держат? В последнее время я чувствую себя вполне здоровым человеком. Ребята говорят, что в армию я не вернусь. Мой майский призыв уже дембельнулся, а я торчу тут в госпитале, дожидаясь врачебной комиссии.

В это утро я пораньше посетил санблок. Побрился, привёл отросшие волосы в порядок. Ребята сказали, что ежели выдадут форму, значит отправят назад в войска. Ну или в моём случае на дембель. А вот если поведут на комиссию в больничной пижаме, то возможны варианты. Но видимо про меня просто забыли и после завтрака я спустился на первый этаж где и заседает военно-врачебная комиссия, в спортивных штанах и футболке, которые принесла тётка.

За длинным столом сидят шесть человек, мне их представили. Председатель комиссии с полковничьими погонами, рядом невролог, психиатр, терапевт и почему-то хирург. И ещё женщина секретарь, которая записывала вопросы и ответы.

Старший молчит как рыба, только перебирает листы моего дело. Наконец он отмер и посмотрел на меня, стоящего перед столом:

— Ваша фамилия, имя и год рождения.

— Где служили?

— При каких обстоятельствах получили контузию?

Я стараюсь отвечать без эмоций, но что я могу поделать, если на большинство вопросов мой ответ, — как мне рассказали… Или — по словам ребят из моего отделения…

Своих ответов у меня нет, всё в основном взято из личного дела.

Невролог быстренько обследовал меня, проверил зрачки, реакцию на свет, координацию и прочее:

— Головные боли остались?

— Головокружение?

— Сон нормальный?

— Шум в ушах тревожит?

Вот здесь я честно ответил, что чувствую себя абсолютно здоровым.

Под конец в меня вцепился психиатр, женщина в капитанских погонах:

— Дмитрий, Вы осознаёте где сейчас находитесь?

— Да, в госпитале, в Ташкенте.

— Хорошо, какое сегодня число? Можете назвать командира Вашего взвода? Кто сейчас возглавляет нашу страну? Вам снится, как Вы воюете?

Здесь мне трудно отвечать правильно. Иногда лажаю, потому что женщина быстро чиркает что-то карандашом в своём блокноте.

— Какую школу Вы заканчивали? Помните своего классного руководителя?

Глава 4

А после обеда меня вызвал мой лечащий врач:

— Значить так, Дима. Изучив историю болезни и побеседовав с тобой, члены комиссии пришли к выводу, что ты не годен к строевой службе. Диагноз — органическое поражение головного мозга в следствии минно-взрывной контузии. Амнестический синдром, батенька. Психиатр настояла на категории «Д». Я не во всём с нею согласен. Но время покажет. И ещё, они сравнили образцы твоего почерка. Ты же писал недавно автобиографию? Так вот, очень плохой сигнал в том, что твой почерк изменился. А значит у нас есть проблемы с моторной памятью. Видимо и это повлияло на решение комиссии.

— Доктор, а что со мной будет? — если честно неприятно слышать о том, что меня тут держат за психа.

— А что с тобой? Ты заслужил отдых, поправляйся, через два дня на выписку. Документы мы подготовим. По месту жительства снимут с воинского учёта в запас без призыва. По приезду домой необходимо будет встать на учёт в психоневрологический диспансер. Возможно получится оформить инвалидность. Но уверен, до этого не дойдёт.

— Как же так? — вырвалось у меня, — я же здоров. Разве не видно, что я абсолютно вменяем. Почему сразу инвалидность?

Врач подтянулся до хруста в плечах, встал и подошёл к окну:

— Видишь ли, — стоящий напротив доктор завис, подбирая слова, — ты сейчас чувствуешь себя здоровым. Это нормально, даже закономерно.

— Так в чём проблема? Я хожу, соображаю, руки-ноги на месте. Вон сколько тут ребят даже ходить не могут.

— Да, только проблема не в том, что у тебя есть. Проблема в том, чего у тебя нет, — и он осторожно постучал пальцем по виску.

— Память — это не воспоминания про детство и школу. Это опора. Это то, что удерживает человека в реальности. Ты можешь думать, учиться, анализировать, но ты не знаешь, кем ты был. А значит мы не можем быть уверенны, как ты себя поведёшь завтра. А с твоим диагнозом ты даже ответственности за свои поступки не понесёшь. Как ты отнесёшься к внешним раздражителям без того якоря, которым является долговременная память?

— И что это навсегда?

— Мы не знаем. Возможно один щелчок или случайная встреча заставит твой мозг пойти по обходному пути и связи восстановятся. Тогда можно будет пересмотреть диагноз. Но в армию тебе хода нет, однозначно.

Да не больно и хотелось. Хуже, что из меня делают психа. Да я даже домой не могу сам ехать. Только в сопровождении родственников. Вот дела.

В комнатке с табличкой на двери «Вещевое довольствие» царствовал старший прапорщик. Наши парни с палаты подсказали мне раскошелится на две бутылки водки, которые притащил рядовой из хозотделения. Вот я сразу сунул тому бумажку о выписке и попросил принести мои вещи.

— Так, что тут у нас? — прапор быстро перебрал мои вещи, — бушлат забираю. Ремень можешь оставить на память. М-да, как же тебя отпустить на гражданку в таком виде. Ладно, сейчас что-нибудь подберём.

В результате передо мной выложили чёрные ботинки, новый китель, брюки и самую настоящую тельняшку. Как у ВДВ.

— Так нам в разведбате не положены тельники.

— Ничего, а кто тебя остановит? Ты вернулся с войны. Зато все девки будут твои.

Он же помог мне прикрепить знаки отличия. На правую сторону значок за классность. Слева мои медали.

— Хочешь, прицепим на галун нашивку за ранение?

— Не надо, в документах и так всё прописано.

Вот таким красавцем я впервые оказался вне территории госпиталя. Мне удалось договорится с начальством, что встретит меня тётя. Она и отвезёт к родителям. Но тётке я сразу сказал, что не стоит тратить на меня время. Мне выдали проездные документы, справку от ВВК и выписку из истории болезни. Удивительно, что вместо денег мне выдали чеки Военторга. В Афгане негде тратить советские рубли, да и солдат живёт на всём готовом. А так платили этими чеками. На них в автолавке можно было закупиться. Но в основном ребята берегли, в Союзе можно было отовариться на них в магазинах «Берёзка». Говорят, что люди скупали по курсу 1:3,5. У меня скопилось 370 этих самых чеков. Живыми деньгами выдали только «суточные» из расчёта — рубль двадцать. Ехать до моего города целых трое суток. Плюс от родителей осталась сотня. Так что я далеко не нищий. Другое дело, что так и не решил куда податься.

Тётка задержалась у врача и заставила меня ждать, — Димочка, ну всё. Едем на автовокзал и к нам. Мои уже ждут.

Не-не, мы так не договаривались. Меньше всего я хочу развлекать незнакомых подростков и ловить сочувствующие взгляды родни. Поэтому проявил всё своё красноречие, — Теть Свет, извини, но я не готов к этой встрече. Я буду стесняться, что не помню их и комплексовать. Давай уж в другой раз. А вот перекусить и купить в дорогу еды я бы не отказался.

— Дима, ну как же так? Я лагман приготовила, пальчики оближешь, — на секунду мне стало жаль старания этой доброй женщины.

— Ладно, тогда поехали на рынок. Там и перекусим.

До трамвайной остановки шли под ручку. Я нёс подаренный ребятами небольшой потёртый чемоданчик. От палящего солнца спасала армейская панама песчаного цвета.

Чиланзарский рынок встретил нас жарой, пылью, сладким запахом фруктов и гулом людской толпы. Мы прошли вдоль прилавков с навесами из брезента. Со всех сторон крики продавцов и гомон покупателей. Говорят, на нескольких языках. Тут и русский, узбекский и таджикский. Тётя целеустремлённо ведёт меня к обжорным рядам, попутно объясняя, где и что лучше покупать.

М-да, здесь настоящее царство кулинаров. Благоухают мясом и древесным углём мангалы, зазывают к своим чанам мастера плова. Чебуреки и самсы я уже пробовал. На сей раз тётя Света взяла нам по порции мантов. Это нечто нежное, истекающее соком. Мы пристроились к маленькому столику, к этому делу предлагают ещё красный перец.

— Может хочешь пива? Так я схожу, тут разливное есть.

— Не надо, — я успокаивающе положил ладонь на её кисть. Тётя какая-то нервная, может переживает за меня.

Насытившись, мы пошли дальше по рядам.

— Так, Дима, мама всегда просила меня присылать сухофрукты. Так что сейчас и купим, я знаю у кого брать.

Тетя отказалась брать у меня деньги и сама расплачивается. Вскоре сумка из плотной ткани, которую она привезла, начала заполняться кульками с сушёными абрикосами, черносливом и изюмом. Лично себе я взял в дорогу несколько полосок сушёной дыни. Вкусно и сытно.

В начале июля фруктов мало, только ранние сорта яблок, немного винограда и есть арбузы. Но пока дорогущие. Зато удалось купить три кило ярко-оранжевого урюка. Это чтобы не с пустыми руками к родителям заявляться.

Под конец взял в киоске пару бутылок минералки и ещё горячие чебуреки. Это чтобы не оголодать в поезде. С тёткой распрощались на привокзальной площади. Когда она ушла, я наконец-то расслаблено выдохнул. Умеет же она заполнить собой всё свободное пространство.

Так, в кассе для военных обменял проездные документы на два билета. Алма-атинский поезд отходит в шесть вечера. Мне предстоит доехать до Караганды и там уже пересесть на целиноградский. Я с трудом пока ориентируюсь в названиях. Но в госпитале мне чётко объяснили, как добраться домой. Значит мне куковать на вокзале целых три часа.

Прикольно, стоило мне встать, как передо мной сразу вырос патруль. Старлей и двое рядовых. Красные повязки с надписью «Комендатура», чтобы не перепутали.

— Ваши документы? — офицер не мог вкурить, почему у меня тельняшка как у ВДВ и мотострелковые эмблемы. Но он быстро вернул мне военник. Там чётко написано — комиссован по состоянию здоровья.

— Афганистан? Как там парень, тяжело? — в его голосе появилось сочувствие.

— Да по-всякому бывает, — козырнув в ответ я пошёл в здание вокзала. Там купил пару газет посвежее и уселся изучать прессу. Надо же мне врастать в местную жизнь.

Много писали о приближавшейся Олимпиаде в Москве, о событиях в Афганистане почти ничего. Так, лишь одна статья о Кабульском госпитале, где побывали известные советские артисты с агитбригадой.

В душном плацкартном вагоне я сразу попытался уснуть, но пассажиры устроившись и получив бельё, сразу начали вытаскивать свои домашние припасы. Варёная курица, яйца, сало и домашние колбасы. Зелёный лучок и конечно водку.

— Солдатик, давайте с нами, — молодая женщина коснулась моей спины.

— Да, парень, не стесняйся, подтягивайся к столу, — поддержал соседку пожилой мужчина. Пришлось слазить с полки. При этом бряцнули мои медали и народ воодушевился. Сразу пошли просьбы рассказать, как там?

Так я промучился полтора дня в дороге, пока поезд не подошёл к Караганде. Было очень душно, а ещё сосед попался настырный, всё пытался меня споить. Я уже и на запрет врачей ссылался, а тот мне настойчиво предлагал не стесняться. Типа он сам таким дембелем был и его тоже в вагоне поили добрые люди.

Шахтёрский город встретил меня прохладой. Недавно прошёл дождь и воздух пахнет свежестью. К сожалению, целиноградский поезд будет только утром. Зато рядом автостанция и уже через два с половиной часа междугородний автобус доставил меня до нужного места.

С автостанции города Целинограда я взял такси, просто назвал свой домашний адрес — ул. Ленина. Там в доме 47, кв. 23 и проживают мои родители.

Город встретил меня не суетой, не гулом моторов и не людским потоком. А тишиной, растянутой на километры. Улицы просторные, почти неприлично широкие, будто их строили не для людей и машин, а скорее для парадов. Редкие машины неторопливо плыли по асфальту, в основном грузовые и автобусы, реже легковушки. После израильских улиц эта пустота бьёт по глазам. Там город дышит и бурлит. Вывески, рекламы, крики, сигналы, свет и движение даже ночью. Здесь же город будто ждал команды. Стоял, расправив плечи и молчал.

Из окна машины я смотрел на пыль, покрывающую улицы и редкую траву вдоль дороги. На домах аккуратные таблички: «Гастроном», «Аптека», «Дом быта». Они не звали, не уговаривали, не обещали — они просто существовали. Ничего не продавали взгляду, ничего не требовали от человека. Город был уверен, что ты и так знаешь, куда тебе нужно.

Я смотрю на людей, идут неторопливо, по сторонам не смотрят. И не потому, что опасно, а потому что смотреть не на что. Такое ощущение, что город равнодушен к своим жителям. Но в этом, наверное, его сила и уверенность.

Как же тут любят называть все одним именем. На центральной площади имени Ленина стоит памятник вождю пролетариата Ленину. Мои предки также проживают на улице Ленина. Какое удивительное разнообразие.

Правильными рядами стоят пятиэтажки. Реже высятся девятиэтажки. Дома серые с балконами, на которых висит бельё. Но жизнь тут не выставлена наружу, а как бы спрятана внутрь. За дверями, на кухнях, в разговорах, которых не слышно с улицы. Израильские города кричали о себе, спорили и требовали внимания. Целиноград молчал и не оправдывался.

Заплатив таксисту рубль тридцать, я хлопнул дверью. В отместку тот обдал меня вонючей волной выхлопных газов и выехал со двора.

Пятиэтажный панельный дом. Судя по всему, мне нужен второй подъезд. Собираясь с духом, я потоптался у крыльца.

— Димон, здорово, — из подъезда вышел высокий парень и сразу сунул мне руку.

— Всё, на дембель? Красава, а я уже месяц загораю. Прикинь, задержали дембель, потому что пополнения опоздало. Как сам, говорят в больничке валялся? Молоток, за что награды? Ладно, вечером забегу, давай краба, — опять сунув мне жёсткую ладонь он, насвистывая завернул за угол.

Звонок из солидарности прозвучал тихо и печально, созвучно настроению. Кто бы знал, как мне не хочется встречаться с чужими для меня людьми. Опять выслушивать пустые для меня слова и делать вид, что я очень переживаю.

В глубине квартиры послушался шорох, дверь открылась и передо мной застыла мама. Я узнал женщину по фотографиям. Невысокая, худенькая, в домашнем платье и переднике. Видать готовила, руки в муке. Увидев меня застыла, глаза конкретно на измене. Но почему-то на шею вешаться не торопится. Неужели что-то почувствовала?

— Дима, — как-то сдавленно всхлипнула она и вцепилась в мою руку. И только затащив меня внутрь, обняла. Почему-то мне стало неудобно. Она ведь не меня обнимает. Это она радуется возвращению родного сына. А я как бы ворую эмоции, предназначенные отнюдь не мне. А так мне только и остаётся, как поглаживать её вздрагивающие плечи.

— Димка, ну давай проходи скорее. Тётя Света вчера позвонила, что ты едешь. Так что я твои любимые пельмени леплю. Давай, дуй в ванную. Вода горячая есть, так что мойся с дороги. Отец минут через сорок подойдёт, вот и поужинаем.

Набрав полную ванну, я погрузился в горячую воду с головой. Вода немного отдаёт душком и чуть желтоватая. Но мама сказала, потому что это теплоцентраль. Мне кажется странноватым такое решение, у меня в квартире были солнечные панели и электрический бойлер. То есть горячая вода у каждого своя. А тут всё решили иначе. Или у всех, или не у кого.

Отмокал я долго. Слышал шум, наверное, батя пришёл. А когда вытирался, мама в щель сунула мне спортивные штаны и майку. Домашние тапочки я ещё раньше одел.

— Ну, сын, здравствую что ли, — мужчина в коричневом костюме крепко сжал меня, будто пытаясь выдавить сок. Потом отстранился, удерживая руками, — ты это, давай к столу. Я быстро переоденусь и отметим твой приезд.

После довольно длинного и утомительного тоста отец вопросительно посмотрел, как я отставил в сторону рюмку, — мне нельзя. Врачи категорически запретили.

Мужчина понятливо кивнул, резко забросил в себя содержимое немаленькой такой рюмахи и активно застучал ложкой.

А я, лёжа на диване, прокручивал в голове сегодняшний вечер. Мать как могла старалась не говорить о моей контузии. А вот батя с рабочей прямотой мне выдал, — так что врачи говорят? Когда память вернётся?

Пришлось опять озвучивать последний разговор с моим лечащим врачом. Сестры не было дома, оказывается она учится в другом городе. Я вообще был в шоке от их жилищных условий. В двухкомнатной квартире ютились четыре человека. Родители спали у себя в спальне. А в зале на диване постелили мне, это типа моё постоянное место. В середине зала стоял настоящий кабинетный рояль благородного белого цвета. За ним шкаф и ширма. Там стоит топчан, на котором обычно спит Ира. У меня ТАМ была четырёхкомнатная квартира. Так мы с Леной искренне считали, что для четырёх она маловата. Просто мне для работы нужен был кабинет. Вот и подумывали о расширении. Нет, честно, мне никогда не попадались в Израиле двухкомнатные квартиры. Это только в спецпроектах для пожилых и одиноких людей. Меньше трёх комнат просто не строят. А тут и однушки очень распространены. Как они в них помешаются?

Я проснулся рано, но специально притворялся, ожидая когда отец уйдёт. А вот мама на каникулах. Поэтому она и приготовила завтрак.

— Специально сварила тебе геркулесовую кашу. Твоя любимая, с мёдом.

Серьёзно? Я с трудом запихиваю в себя это блюдо. Запах мёда с детства ненавижу. С чем мне ещё придётся мириться?

Увидев, что я с трудом осилил половину порции, мама вздохнула и подошла к холодильнику, — сына, вот свежий батон. Мажь сливочным маслом, — родительница начала метать на стол сыр и колбасу, — хочешь я глазунью пожарю?

Наконец-то нормальная еда. А пока я насыщался, живот перестал требовательно урчать. При этом старался смотреть в окно, нет сил встречаться с её глазами. И хотя для меня эта женщина абсолютно чужая, но невыносимо видеть в её глазах боль. Она гладит меня по руке и пытается не заплакать. Я же вижу, как закаменели её скулы, и как она вскочила, якобы поставить чайник, хотя моя кружка и так полная. И стоя спиной ко мне пыталась успокоиться. Невысокая и хрупкая женщина, она действительно убита этой ситуацией. Сын вернулся совсем чужим человеком. Вроде руки-ноги на месте, но видимо только матери понятно, что с сидящим напротив человеком не всё в порядке. С её точки зрения, конечно.

Глава 5

А через час я собрался выйти в свет. Тот шкаф, который выделяет уголок сестры от общего пространства зала, содержит в своём чреве и мою одежду.

Если честно, выбор ужасный. Какие-то подозрительные облегающие штаны с наглаженными стрелками. Рубашки из плотного искусственного материала. Нет шорт, нет простых маек из натурального хлопка. Зато висят аж два костюма синего и серого цвета. Фасон, даже не знаю, как описать. Пиджак заужен в плечах и свободные штаны. В целом полное убожество. А ещё галстуки. Один на резиночке короткий, другой длинный и цветастый.

С трудом подобрал себе брюки серого цвета из плотной ткани и легкую рубашку с коротким рукавом. В прихожей зацепил отцовские солнечные очки, чтобы каждая собака не признавала меня при встрече. На голову одел кепку от солнца, тоже в целях конспирации.

— Ма, я прогуляюсь.

— Хорошо, только вернись к обеду. Я зелёные щи готовлю, специально для тебя.

Быстро, пока мама не придумала ещё что-нибудь, я скатился по лестнице и вышел на залитую солнцем улицу. Слава богу никто ко мне не прицепился, и я направился в сторону проезжей части.

Пройдя детскую площадку, я с интересом через высокий забор понаблюдал за вознёй малышей в детском садике. Следом оценил пустой двор школы, возможно, здесь я проучился десять лет. Трёхэтажное добротное здание с плакатом над входом «Добро пожаловать», а ниже священный и бессмысленный лозунг классика «учиться, учиться и учиться…». А чтобы не перепутали авторство, инициалы первого руководителя страны Советов.

Меня заинтересовал длинный магазин, встроенный в очередную пятиэтажку. Над входом двухязыковая надпись «Продукты. Азык-тулIк».

Выбор ожидаемо не поражает, но есть минимальный набор продуктов. Пара видов сыра, варёная колбаса, свежие куры. А также неплохой набор молочки. В бакалее имеются разнообразные крупы, консервы, кофейный напиток и чай местного производства. Познавательно, мне нужно привыкать к действительности.

Около бочки «Квас» выстроились несколько человек. Покупатели здесь на самообслуживании. В стекляные банки и бидончики полная тётка в белом халате наливает тёмно-коричневую жидкость.

— Воды нет, только в свою посуду, — жёстким непримиримым голосом известила она подходящих страдающих от жары.

Ага, понятно, от ближайшего дома протянут водяной шланг и на столике стоят несколько грязных кружек. Амбре от этого и вьющиеся пчёлы заставляет отшатнуться. Но я понадеялся, что люди знают, что делают.

Чуть в сторонке бабуля предлагает купить полулитровые банки, — сынок, чистые, не бойся. Всего 10 копеек.

Пришлось взять одну. Зато сам напиток оказался выше всяких похвал. Ядрёный и ледяной, от большого глотка аж в голову ударило. Что прикольно, предприимчивая бабка уже нацелилась подобрать посудину. Понимает, что я не потащу её с собой, получается стопроцентная прибыль.