Читать онлайн Запах ванильной жвачки бесплатно

ПРОЛОГ

Вот что я помню о дне, когда умерла моя дочь: запах ванильной жвачки.

Медсестра жевала её, пока держала мою руку. Чавк. Чавк. Чавк. Метроном, отсчитывающий секунды до конца. А я лежала в луже собственной крови и

думала: почему ваниль? Почему не что-то другое? Почему мой мозг выбрал

запомнить именно это – а не лицо дочери, которую мне дали подержать на

четыре минуты, прежде чем забрали навсегда?

Четыре минуты. Вся её жизнь.

Её звали Элис. Двадцать восемь недель. Размером с баклажан – так писали в

приложении для беременных. Я удалила его той же ночью.

Врачи говорили – стресс. Отслойка плаценты. «Вы не виноваты».

Враньё.

Я знала, чей стресс. Чьи измены. Чьё лицо должна ненавидеть в три часа ночи, когда потолок давит на грудь.

Но это – другая часть истории. Та, где я расскажу про мужа, который любил меня

так красиво, что я не заметила, как это меня убивает. Про падение – такое

глубокое, что я забыла, как выглядит свет. Про женщину по имени Виктория, которая умирала от рака и научила меня жить.

Про город, который сломал меня.

И про то, как я сломала его в ответ.

Меня зовут Эми. Мне было девятнадцать, когда я приехала в Нью-Йорк с двумя

чемоданами и верой в то, что мечты сбываются.

Мне тридцать пять сейчас. Вера – умерла. Я – нет.

И это, оказывается, уже история.

Глава 1

«Некоторые люди входят в твою жизнь как благословение. Другие – как

урок. А некоторые – как пуля, которая застревает внутри навсегда». Ten Parmon

Хотите знать, как пахнет момент, когда твоя жизнь ломается пополам?

Кровью. Больничной хлоркой. И почему-то – ванилью, потому что медсестра, которая держала мою руку, пока я теряла ребёнка, жевала ванильную жвачку.

Но это – конец истории. А вы хотите услышать начало, да? Хотите знать, как

хорошая девочка из Айдахо оказалась в родильном отделении Нью-Йоркской

больницы, истекая кровью и надеждой одновременно?

Ладно.

Расскажу.

Только не говорите потом, что я не предупреждала.

Всё началось с запаха мусора.

Август. Нью-Йорк. Выход из Penn Station – и в лицо бьёт волна горячего воздуха, пропитанного гниющими отходами, человеческим потом и несбывшимися

мечтами миллионов идиотов, которые до меня приезжали сюда с глазами, полными звёзд.

Мне было девятнадцать. У меня было два чемодана, рюкзак с дыркой на дне и

грантовое письмо, которое я прижимала к груди, как гребаную библию.

Грантовое письмо. Пропуск в другую жизнь. Доказательство, что я – не просто

очередная неудачница из города, название которого половина американцев не

может найти на карте.

«Айдахо? Это где картошка, да?»

Да, сука. Где картошка. Где моя мать работает по двенадцать часов за копейки в

стоматологии, улыбаясь людям, у которых зубы стоят дороже нашей машины. Где

мой отец – призрак, появляющийся раз в год в виде открытки с оленями и

надписью «С Рождеством, дочка!», как будто этого достаточно. Как будто

восклицательный знак может заменить восемнадцать лет отсутствия.

Но я выбралась. Я стою здесь, в этом вонючем, прекрасном, ужасающем городе —

и я. Выбралась.

Помню, как думала: вот оно. Начало всего.

Какая же я была дура.

Общежитие Колумбийского университета воняло хлоркой и карри. Комната – два

на три метра. Койка. Стол. Окно с видом на кирпичную стену.

Я села на голый матрас и уставилась на эту стену.

Кирпичи. Рыжие, потрескавшиеся, уродливые. Вот тебе, Эми, окно в будущее. Вот

твой горизонт возможностей. Любуйся.

Соседки по этажу были именно такими, какими должны были быть.

Дженнифер – блондинка из Коннектикута с ногтями цвета «розовый оргазм» и

голосом, от которого хотелось воткнуть вилку себе в ухо. Патрисия – брюнетка из

Бостона, чья семья «обожает Кейп-Код летом», и да, она произносила это так, будто я должна была упасть в обморок от зависти. Мэдисон – рыжая из Верхнего

Ист-Сайда, для которой Колумбия была «семейной традицией».

Три девочки, которые никогда в жизни не задумывались о том, откуда берутся

деньги на учёбу. Для которых грант – это что-то, что получают бедные люди. Для

которых я была – экзотикой. Зверьком в зоопарке.

– Айдахо? – Дженнифер наморщила свой идеальный носик. – Это где картошка, да?

– Да. Картошка. – Улыбка. Та самая, которую научилась носить ещё в средней

школе. – И много пустоты. Для размышлений.

Она не поняла сарказм. Они никогда не понимают.

Но знаете что? Плевать. Я приехала сюда не ради Дженнифер и её розовых ногтей.

Я приехала, чтобы стать кем-то. Кем угодно – только не Эми из Бойсе, чей

потолок – касса в супермаркете и муж, который будет трахать официантку за

углом.

Ха.

Мужа-изменщика я всё равно получила. Только не из бара на углу. Из

Коннектикута. С дипломом Лиги Плюща и глазами, в которых я видела свой

будущий дом.

Вселенная – та ещё сука.

Его звали Итан.

Нет. Стоп.

Давайте я расскажу по-другому.

Давайте я расскажу о том, как впервые в жизни почувствовала себя целой. Не

половинкой, ищущей вторую. Не пустотой, требующей заполнения. Целой.

А потом – как эта целостность разлетелась на осколки, которые я до сих пор

нахожу в себе. Острые, режущие изнутри.

Третья неделя сентября. Лекция по американской литературе XIX века.

Я опоздала, потому что этот гениальный университет спроектировал какой-то

садист, который ненавидел людей. Пятнадцать минут блужданий по коридорам, три неправильных поворота – и я влетела в аудиторию, красная, потная, с

глазами перепуганной лани.

Сто голов повернулись.

Профессор Маклафлин посмотрел так, будто я была тараканом на его завтраке.

– Присаживайтесь. Единственное место – третий ряд.

Единственное место было рядом с ним.

Он сидел, уткнувшись в телефон, с лёгкой усмешкой в углу губ. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем принято. Серый свитер, который стоил больше моего месячного

бюджета на еду. Ботинки – коричневые, кожаные, такие, в которых ходят люди, никогда не думающие о цене обуви.

Я плюхнулась рядом. Достала тетрадь. Ручка выскользнула из пальцев – потому

что, конечно, в этот момент мои руки решили превратиться в желе – и покатилась

по полу.

Остановилась у его ботинка.

Он поднял её. Протянул.

– Держи.

Одно слово.

Я подняла глаза – и мир остановился.

Карие глаза с зелёными крапинками. Такие, которые замечаешь, только если

смотришь слишком близко. Такие, в которых хочется утонуть.

Вот что я хочу, чтобы вы поняли: в тот момент я не влюбилась. Влюблённость —

это розовые бабочки и романтическая чушь из фильмов. То, что я почувствовала, было другим. Это было узнавание. Как будто часть меня – та, которую я не знала, что искала – вдруг нашлась.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что. – Улыбка. Короткая, небрежная. – Ты опоздала.

– Заблудилась.

– Бывает. – Вернулся к телефону.

И всё.

Никаких искр. Никакой музыки за кадром. Просто – ручка, улыбка, три слова.

Но я уже знала. Где-то глубоко, в той части себя, которая чувствует раньше, чем

понимает – я уже знала, что этот человек изменит всё.

И он изменил.

Только не так, как я надеялась.

Совсем не так.

После лекции он догнал меня в коридоре.

– Эй. Картошка.

Я обернулась.

– Что?

– Ты откуда? Акцент странный.

– Из Айдахо. И у меня нет акцента.

– Есть. Лёгкий. – Он шёл рядом, засунув руки в карманы. – Типа, не знаю, как

это описать. Провинциальный?

– Ты всегда так очаровываешь девушек?

– Только тех, которые роняют ручки мне под ноги. – Улыбка. Шире, чем раньше.

– Я Итан.

– Эми.

– Эми из Айдахо. Звучит как название кантри-песни.

– Или начало плохого анекдота.

Он рассмеялся. Громко, неожиданно – так смеются люди, которым редко бывает

по-настоящему смешно.

– Хочешь кофе?

Вот тут – если бы я была умной – я бы сказала: «Нет, спасибо, мне нужно в

библиотеку».

Но я не была умной. Я была голодной – в том смысле, который имела в виду

мама. Голодной до внимания, до признания, до того, чтобы кто-то посмотрел на

меня и увидел что-то большее, чем девочка из Бойсе.

– Хочу.

Два слога. Один выбор. И вся моя жизнь – в другом направлении.

Кофейня называлась «Joe's».

Дыра. Настоящая, классическая нью-йоркская дыра – с потёртыми столами, меню мелом на доске и баристой, который выглядел так, будто убил человека и не

собирается извиняться.

Итан заказал эспрессо. Я – капучино, потому что это было единственное слово, которое знала.

– Расскажи о себе, – сказал он, обхватив чашку обеими ладонями.

– Что именно?

– Всё. Откуда ты. Почему здесь. Чего хочешь от жизни.

Никто. Никогда. Не спрашивал меня так.

Не мама, которая слишком устала после работы. Не учителя, которым было

плевать. Не одноклассники, для которых я была невидимкой.

А он сидел напротив – этот красивый мальчик из Коннектикута – и смотрел так, будто мои ответы были самым важным в мире.

И я рассказала.

Про Бойсе. Про мать, которая работает на износ за гроши. Про отца-призрака с

его рождественскими открытками. Про библиотеку, которая была моим

убежищем. Про грант – три попытки, два отказа, одна победа. Про мечту стать

писателем.

– Писателем? – Он поднял бровь. – Серьёзно?

– Банально, да?

– Нет. – Пауза. Он смотрел так, будто видел сквозь меня. – Смело. Большинство

людей боятся хотеть чего-то по-настоящему.

– А ты? Чего ты боишься?

Вопрос вырвался сам. Дерзкий. Слишком личный для первого разговора.

Он не отвёл взгляд.

– Посредственности. Боюсь прожить жизнь, которая ничего не значит.

– Мрачно.

– Честно.

– Это одно и то же?

Улыбка.

– Мне нравится, как ты думаешь, Эми из Айдахо.

Вот тут я должна остановиться.

Потому что сейчас – с расстояния в годы, через призму всего, что случилось – я

вижу то, чего не видела тогда.

Он не спрашивал меня, чтобы узнать. Он спрашивал, чтобы казаться тем, кто

спрашивает. Это была техника – отработанная, отполированная до блеска.

Смотреть в глаза. Задавать глубокие вопросы. Слушать так, будто твои слова

меняют его жизнь.

Нарциссы – мастера первого акта.

Они знают, как быть идеальными. Как отражать тебя так, что ты видишь в них всё, что хочешь видеть. Как создавать ощущение, что вы – единственные два человека

в мире, которые по-настоящему понимают друг друга.

А потом – когда ты уже подсела, когда уже не можешь без этого взгляда, без этих

слов – они начинают забирать. По капле. По крупице. Пока от тебя не остаётся

ничего.

Но это я понимаю сейчас.

Тогда я просто сидела в дешёвой кофейне, смотрела в карие глаза с зелёными

крапинками и думала: вот он. Тот самый. Человек, ради которого приехала сюда.

Наивная, голодная, сломанная девочка, которая искала дом в чужих глазах.

Он это видел.

Он на это и рассчитывал.

***

Три недели.

Двадцать один день между первым кофе и первым поцелуем.

Он был везде. На лекциях – рядом, всегда рядом. В библиотеке – «случайно» за

соседним столом. В столовой – «случайно» в той же очереди.

Случайностей не существует. Это я тоже поняла потом.

Сообщения в два часа ночи:

«Ты спишь?»

«Нет».

«О чём думаешь?»

«О тебе».

Каждое сообщение – как доза. Маленькая, сладкая, смертельная. Я

подсаживалась, не замечая. Начинала ждать. Проверять телефон каждые пять

минут. Не спать, если он не писал. Не есть, если он не отвечал.

Это называется «love bombing» – бомбардировка любовью. Термин, который я

узнала через годы, от терапевта, за сто пятьдесят долларов в час.

Но тогда это называлось по-другому.

Это называлось – счастье.

Крыша Батлеровской библиотеки. Ночь. Звёзды – те, которые видны сквозь

городской смог.

Он привёл меня сюда по пожарной лестнице, потому что «там лучший вид».

Потому что он был тем типом парней, которые водят девушек на крыши. Которые

делают всё красиво, правильно, как в кино.

– Эми. – Его голос изменился. Стал ниже. Серьёзнее.

– Да?

– Я не могу о тебе не думать.

Сердце остановилось. Или ускорилось – не помню.

– Итан…

– Нет, послушай. – Он взял моё лицо в ладони. – Я не знаю, что это. Не знаю, что

ты со мной делаешь. Но я засыпаю – и думаю о тебе. Просыпаюсь – и думаю о

тебе. Весь день – только ты.

– Это…

– Можно тебя поцеловать?

Я могла сказать «нет». Могла отступить, подумать, включить голову вместо

гормонов.

Вместо этого – притянула его к себе.

Его губы пахли кофе и мятой. Руки – большие, тёплые – обхватили моё лицо так, будто я была чем-то хрупким, драгоценным.

Поцелуй был долгим. Медленным. Таким, после которого мир выглядит иначе.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, он смотрел на меня так, будто я была

чудом. Восьмым чудом света. Единственным, что имело значение.

– Господи, – выдохнул. – Где ты была всю мою жизнь?

– В Айдахо. Выращивала картошку.

Он рассмеялся – и поцеловал снова.

Вот что я хочу, чтобы вы запомнили.

В тот момент – на той крыше, под тем небом – я была абсолютно, безоговорочно

счастлива.

Это не ложь. Это не иллюзия, которую я создала задним числом. Это было

реально. Так реально, что до сих пор – через всё, что случилось – могу закрыть

глаза и почувствовать.

Его руки на моём лице. Его губы на моих губах. Ощущение, что наконец —

наконец – нашла место, где принадлежу.

И именно поэтому – то, что случилось потом – так больно.

Не потому что он оказался монстром. Монстров легче ненавидеть, легче

отпустить.

Он был человеком. Сломанным, испорченным, неспособным любить так, как

обещал – но человеком.

И часть его – та, которая целовала меня на крыше, которая смотрела так, будто я

была всем – эта часть была настоящей.

Просто её оказалось недостаточно.

Знаете, что самое страшное в токсичных отношениях?

Не удары. Не измены. Не ложь.

Самое страшное – моменты, когда всё хорошо.

Потому что именно они держат тебя. Именно они заставляют возвращаться, прощать, надеяться. Именно они шепчут: «Видишь? Он может быть таким. Он

был таким. Может стать таким снова».

И ты веришь.

Снова и снова веришь.

Пока не оказываешься на полу больничной палаты, истекая кровью и надеждой, и

медсестра с ванильной жвачкой держит твою руку, потому что держать больше

некому.

Но это – потом.

Сейчас – только крыша. Только поцелуй. Только ощущение, что жизнь

наконец-то начинается.

Последняя запись в моём дневнике за тот сентябрь:

«Я нашла его. Того самого. Того, кто смотрит на меня так, будто я – всё.

Будто без меня мир был бы неполным.

Может, так оно и есть. Может, некоторые люди рождены друг для друга.

Может, все эти годы одиночества были просто подготовкой к нему.

Я люблю его. Уже люблю, хотя знаю меньше месяца.

И он любит меня. Я вижу это в его глазах. Чувствую в его поцелуях.

Наконец-то – дома».

Бедная, глупая, сломанная девочка.

Она ещё не знает, что дом, который строит – на песке. Что человек, в которого

верит – не способен верить в кого-то, кроме себя. Что любовь, которую чувствует

– половина правды и половина голода, который тащила из Бойсе.

Она ещё не знает, что через два года будет лежать на полу больничной палаты, потеряв ребёнка, потеряв себя, потеряв всё – и единственное, что останется, это

запах ванильной жвачки и вопрос: «Как, чёрт возьми, я здесь оказалась?»

Но это – потом.

Сейчас – только начало.

И начала всегда красивые, правда?

Это концы – уродливые.

Глава 2

Вот что никто не рассказывает о любви: она похожа на героин.

Не в романтическом смысле – в буквальном. Тот же механизм. Первая доза —

эйфория, которой ты никогда раньше не чувствовала. Вторая – чуть меньше, но

всё ещё прекрасно. Третья – ты уже не ищешь кайфа, ты ищешь нормальное

состояние. А потом – ты просто пытаешься не умереть от ломки.

С Итаном было именно так.

Первые три месяца – передозировка счастьем. Мы были везде вместе. Лекции, библиотека, кофейни, его квартира – которая оказалась не комнатой в

общежитии, а целой fucking квартирой в Верхнем Вест-Сайде, потому что его

папа-юрист считал, что «мальчику нужно личное пространство для учёбы».

Личное пространство. Две спальни, гостиная с видом на Гудзон, кухня, которой

никто не пользовался.

Я стояла посреди этого великолепия в первый раз и чувствовала себя

самозванкой. Девочкой из Бойсе, которая каким-то образом проникла в мир, где

ей не место.

– Нравится? – спросил он, обнимая сзади.

– Это… много.

– Много – это хорошо или плохо?

– Не знаю.

Он развернул меня. Взял лицо в ладони – тот самый жест, от которого я каждый

раз теряла способность думать.

– Эми. Посмотри на меня.

Посмотрела.

– Мне плевать на эту квартиру. Плевать на деньги отца. Плевать на всё это

дерьмо. Единственное, что имеет значение – ты.

И я поверила.

Господи, как же я поверила.

Секс был на четвёртой неделе.

Его спальня, огромная кровать с серым бельём, свечи – потому что он был из тех

парней, которые зажигают свечи. Всё идеально. Всё правильно. Всё как в фильме.

Мои руки тряслись, когда он расстёгивал мою рубашку.

– Ты уверена? – спросил, замерев.

– Да.

– Эми. Посмотри на меня.

Посмотрела. Его глаза – в свете свечей они казались почти чёрными.

– Если ты не готова – скажи. Я подожду. Сколько угодно.

Он сказал правильные слова. Все правильные слова. И я – голодная, влюблённая, отчаянно ищущая доказательства, что он настоящий – притянула его ближе.

– Я готова.

Было больно.

Не физически – хотя и это тоже, первый раз всегда немного больно. Больно было

– открываться. Показывать себя – всю, без одежды, без масок, без той брони, которую носила всю жизнь.

Но он был нежным. Осторожным. Шептал на ухо, какая я красивая, какая

особенная, как долго он ждал кого-то вроде меня.

Потом – лежали в темноте, переплетённые. Его пальцы рисовали узоры на моей

спине.

– Эми.

– Ммм?

– Я люблю тебя.

Три слова. Первый раз.

Сердце взорвалось. Или остановилось. Или и то, и другое одновременно.

– Я тоже тебя люблю.

И это было правдой. Абсолютной, безоговорочной, сжигающей изнутри правдой.

Я любила его так, как можно любить только в девятнадцать лет. Без страховки.

Без запасного выхода. Всем, что у меня было.

Ошибка номер один.

Вот как выглядел мой мир следующие шесть месяцев: Понедельник – лекции вместе, обед вместе, вечер у него. Вторник – библиотека

вместе, ужин вместе, ночь у него. Среда – кофейня вместе, кино вместе, ночь у

него. Четверг, пятница, суббота, воскресенье – вместе, вместе, вместе, вместе.

Заметили паттерн?

Мой мир сузился до одного человека. Одного лица. Одного голоса.

Подруги? Какие подруги? Дженнифер с её розовыми ногтями? Я перестала с ней

общаться, потому что Итан сказал, что она «поверхностная». Патрисия с её

Кейп-Кодом? Перестала, потому что «снобка». Мэдисон? «Слишком много о себе

думает».

У него всегда были причины. Логичные, разумные причины, почему тот или иной

человек мне не подходит.

А я кивала. Соглашалась. Потому что он же умнее, опытнее, он видит людей

насквозь.

Ещё один термин, который я узнала от терапевта за сто пятьдесят долларов в час: изоляция. Классическая тактика. Отрезать жертву от всех, кто мог бы сказать

правду. Оставить одну, без поддержки, без сравнения, без возможности увидеть, что происходит.

Но тогда это называлось иначе.

Тогда это называлось – он хочет меня защитить.

Первый звоночек прозвенел в январе.

Вечеринка у его друга Маркуса – «просто небольшая тусовка, познакомишься с

ребятами». Квартира в Сохо, много людей, много алкоголя, много девушек, которые смотрели на Итана так, будто я была пустым местом.

Одна из них – Меган – была особенно настойчивой.

Высокая, худая, с волосами цвета воронова крыла и улыбкой, которая говорила:

«Я знаю что-то, чего не знаешь ты». Она повисла на его руке, смеялась над каждой

его шуткой, касалась плеча чаще, чем было необходимо.

Я стояла рядом с бокалом вина и чувствовала, как внутри поднимается что-то

тёмное, липкое.

Ревность? Наверное. Но не только.

Страх. Животный, иррациональный страх, что он увидит её – блестящую, уверенную, принадлежащую этому миру – и поймёт, что я не стою его времени.

– Итан, – Меган положила руку ему на грудь, – помнишь тот вечер в Хэмптонах?

У Вандербильтов?

– Смутно. – Он не убрал её руку.

– Мы тогда до утра сидели на пляже. Ты читал мне стихи. Это было так…

романтично.

Романтично. Она произнесла это слово, глядя прямо на меня.

– Итан, – сказала я, – можем поговорить?

Он посмотрел с лёгким раздражением, которого раньше никогда не видела.

– Сейчас?

– Да. Сейчас.

На кухне – полупустой, с бутылками и грязными стаканами – я спросила:

– Кто она?

– Кто?

– Меган.

– Подруга. – Пожал плечами. – Знакомы сто лет.

– Она вела себя так, будто вы были вместе.

– Потому что были. – Спокойно, как о погоде. – Год назад. Ничего серьёзного.

– Ты не говорил.

– Ты не спрашивала.

– Это не…

– Эми. – Он подошёл ближе, положил руки мне на плечи. – Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что у меня не было девушек до тебя? Были. Много. Но это —

прошлое. Ты – настоящее.

– Она трогала тебя.

– Она всех трогает. Это её стиль.

– Тебе понравилось.

Его лицо изменилось. Что-то промелькнуло в глазах – раздражение? гнев? – и

тут же исчезло.

– Эми, ты ведёшь себя параноидально.

Параноидально. Слово, которое он использовал впервые. Не последний раз.

– Я просто…

– Ты просто устраиваешь сцену на пустом месте. – Вздох. Тяжёлый, уставший. —

Я люблю тебя. Я с тобой. Меган – никто. Почему этого недостаточно?

Почему недостаточно.

Хороший вопрос. Вопрос, который заставлял чувствовать себя виноватой, неадекватной, той самой параноидальной психопаткой, которой он меня назвал.

– Прости, – сказала я.

– Всё хорошо. – Он поцеловал меня в лоб. – Просто доверяй мне, ладно?

– Ладно.

Вернулись к гостям. Меган всё ещё была там – улыбалась той же улыбкой, которая знала слишком много.

Я улыбнулась в ответ.

И проглотила всё, что хотела сказать.

Ошибка номер два.

Вот что происходит, когда ты глотаешь слова вместо того, чтобы их говорить: Они не исчезают. Они накапливаются. В горле, в груди, в животе – тяжёлые, гниющие, отравляющие изнутри.

После той вечеринки я стала замечать вещи.

Как он смотрит на других женщин – быстро, оценивающе, как будто сравнивает с

меню.

Как улыбается официанткам – той же улыбкой, которой улыбался мне в первые

дни.

Как его телефон всегда экраном вниз.

Как он выходит из комнаты, чтобы ответить на звонки.

Как говорит «друг», когда имеет в виду – «женщина».

Но каждый раз, когда я открывала рот, чтобы спросить – вспоминала его лицо на

той кухне. «Параноидально». «Сцена на пустом месте».

И глотала.

Снова и снова глотала.

Пока однажды не подавилась.

Март. Весна – та поддельная, нью-йоркская, когда один день плюс пятнадцать, а

следующий – снег.

Мы были вместе восемь месяцев. Жили фактически вместе – большая часть моих

вещей перекочевала в его квартиру, хотя официально я всё ещё числилась в

общежитии.

Он был в душе. Телефон – на столе. Экраном вверх впервые за долгое время.

Уведомление высветилось:

«Меган: Скучаю по тебе. Вчера было невероятно ❤»

Вчера.

Вчера он сказал, что задерживается на работе – он подрабатывал в юридической

фирме отца. Пришёл в полночь. Пахнул другим.

Не духами – нет, это было бы слишком очевидно. Чем-то другим. Свежестью?

Мылом, которого у нас не было?

Я списала на паранойю. Он же говорил – я параноидальная.

Телефон лежал на столе. Уведомление горело.

«Вчера было невероятно».

Руки – не мои руки, чьи-то чужие, дрожащие – потянулись к телефону.

Пароль – его день рождения, он сам сказал как-то, небрежно.

Открыла сообщения.

Есть моменты, которые делят жизнь на «до» и «после».

Этот был – одним из них.

Переписка тянулась на месяцы. Фотографии, которые я никогда не должна была

видеть. Слова, которые он говорил ей – те же слова, которые говорил мне.

«Ты – особенная». «С тобой всё по-другому». «Люблю тебя».

Люблю тебя. Он писал ей это. Неделю назад. Три дня назад. Вчера.

Звук душа прекратился.

Я сидела на кровати с телефоном в руках, когда он вышел – полотенце на бёдрах, капли воды на плечах, улыбка человека, который не подозревает, что его жизнь

вот-вот рухнет.

– Эй, что… – Увидел телефон. Улыбка исчезла. – Ты читала мои сообщения?

– Да.

– Какого хрена, Эми?! Это личное!

– Личное? – Голос – чужой, ровный, мёртвый. – Ты трахал её. Пока говорил

мне, что любишь. Пока я жила здесь, в твоей гребаной квартире, как последняя

идиотка.

– Это не то, что ты думаешь.

– Не то? – Швырнула телефон ему в грудь. – «Вчера было невероятно, сердечко». Это – не то?!

– Эми, успокойся…

– Не смей говорить мне успокоиться!

Он отступил. Поднял руки – жест капитуляции, который видела в фильмах.

– Ладно. Ладно. – Глубокий вдох. – Да. Я переспал с Меган. Один раз. Это было

ошибкой.

– Один раз? Там переписка за три месяца!

– Ну… несколько раз.

– Несколько?!

– Эми. – Он подошёл ближе. Я отступила. – Послушай меня. Это ничего не

значит. Она ничего не значит. Это просто… секс. Ты – другое. Ты – любовь.

Любовь. Он произнёс это слово так, будто оно что-то значило. Будто не было

растоптано, раздавлено, выброшено на помойку вместе с его обещаниями.

– Ты говорил ей, что любишь её.

– Слова. Просто слова. Она хотела их слышать.

– А мне? Мне ты тоже говорил просто слова?

Пауза. Слишком долгая.

– Нет. С тобой – по-другому.

– Почему я должна тебе верить?

– Потому что я здесь. – Он снова попытался подойти. – Потому что я выбираю

тебя. Каждый день выбираю тебя.

– Пока трахаешь её.

– Это больше не повторится.

– Как я могу знать?

– Потому что я обещаю.

Обещание. От человека, который только что признался, что врал мне три месяца.

Но знаете, что самое страшное?

Часть меня – та голодная, сломанная часть, которая приехала из Бойсе – хотела

поверить.

Хотела услышать правильные слова и сделать вид, что этого не было. Вернуться в

«до». В то время, когда он смотрел на меня как на чудо, и мир имел смысл.

– Пожалуйста, – сказал он. – Дай мне шанс. Один шанс.

И я – идиотка, жалкая, влюблённая идиотка – дала.

Ошибка номер три.

Знаете, как выглядит прощение человека, который его не заслуживает?

Как медленное самоубийство.

Я осталась. Он поклялся, что Меган – в прошлом. Удалил её номер при мне.

Показывал телефон, когда я просила. Говорил правильные слова, делал

правильные вещи.

Три месяца – почти нормально.

Потом – снова. Не Меган. Другая. Коллега с работы. «Это просто случилось».

Опять слёзы. Опять обещания. Опять – я остаюсь.

Ещё четыре месяца.

И снова. Третья. «Она ничего не значит».

К этому моменту я уже не плакала. Плакать – это когда ещё осталось что-то, что

можно разбить. У меня внутри было пусто. Выжженная земля, на которой ничего

не росло.

Но я осталась.

Почему?

Потому что уходить было страшнее, чем оставаться. Потому что без него я не

знала, кто я такая. Потому что всё моё существование было построено вокруг него

– и уйти означало признать, что два года моей жизни были ложью.

Потому что он говорил: «Никто не будет любить тебя так, как я».

И я верила.

Свадьба – потому что, конечно, мы поженились, почему бы и нет, давайте

добавим юридическую связь к этому прекрасному кошмару – была через два года

после первой встречи.

Маленькая церемония. Его семья – холодная, отстранённая, смотрящая на меня

как на ошибку, которую их сын скоро исправит. Моя мама – прилетела из Бойсе, плакала всю церемонию, потому что «моя девочка нашла счастье».

Счастье. Ха.

Я стояла в белом платье – простом, потому что денег на дорогое не было, а его

отец «не собирался оплачивать эту глупость» – и смотрела на человека, за

которого выходила замуж.

Красивый. Обаятельный. С улыбкой, которая всё ещё заставляла сердце сбиваться.

Изменщик. Лжец. Человек, который систематически разрушал меня изнутри и

называл это любовью.

«Согласна ли ты взять этого мужчину в мужья?»

Могла сказать «нет». Могла развернуться и уйти – прямо там, перед алтарём.

– Да.

Ошибка номер четыре.

Самая большая из всех.

Беременность обнаружилась через полгода после свадьбы.

Две полоски на тесте. Руки, которые дрожали так сильно, что еле удержала

пластиковую палочку.

Ребёнок.

Внутри меня рос ребёнок.

Часть его. Часть меня. Что-то новое, что-то, что могло всё изменить.

Или так я себе говорила.

Он отреагировал… странно. Не радостно, не испуганно. Просто – странно. Как

будто я сообщила, что купила новый диван.

– Хорошо, – сказал.

– Хорошо? Это всё?

– Что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Не знаю. Что-то. Что угодно.

– Я рад. – Без улыбки, без эмоций. – Это… неожиданно, но рад.

Неожиданно. Мы были женаты. Не предохранялись. Что было неожиданного?

Но я снова проглотила слова. Списала на шок. Сказала себе, что он привыкнет, что

изменится, что ребёнок – это новое начало для нас обоих.

Девочка. УЗИ показало девочку.

Мы назвали её Элис – в честь моей бабушки, которая умерла, когда мне было

десять, но которую я помнила как единственного человека, который любил меня

безусловно.

Элис.

Маленькое существо внутри меня, которое пинало стенки живота, как будто

пыталось сказать: «Эй, я здесь. Я настоящая. Я жду».

Я разговаривала с ней по ночам. Когда Итан работал допоздна – или говорил, что

работает. Рассказывала ей о мире, в который она придёт. О том, как буду любить

её. О том, что она никогда – никогда – не будет чувствовать себя недостаточной.

Она была моей надеждой. Моим спасением. Моим смыслом.

И он это знал.

И использовал.

Двадцать шестая неделя беременности.

Я нашла вторую переписку. Не случайно – искала. Потому что за последний

месяц он снова стал задерживаться. Снова пахнуть чужим. Снова смотреть сквозь

меня, а не на меня.

Джессика. Коллега из новой фирмы. Фотографии, которые прожигали глаза.

Сообщения, от которых хотелось вырвать.

«Жду не дождусь увидеть тебя без одежды». «Вчера было лучше, чем когда-либо».

«Люблю тебя, детка».

Люблю тебя, детка.

Я была беременна его ребёнком. Двадцать шесть недель. Живот – огромный, тяжёлый. Внутри – Элис, которая пинала и ждала.

А он – писал другой женщине «люблю тебя».

Конфронтация была… нет, у меня нет слов.

Кричала. Швыряла вещи. Плакала так, что не могла дышать. А он – стоял и

смотрел. С тем же выражением, с каким смотрел на первую измену. На вторую. На

третью.

– Эми, тебе нельзя нервничать. Это плохо для ребёнка.

– Для ребёнка?! Ты трахал другую женщину, пока я вынашиваю твоего ребёнка, и

говоришь мне про нервы?!

– Это была ошибка.

– Опять ошибка?! Сколько ошибок, Итан?! Сколько?!

– Эми, пожалуйста. Сядь. Успокойся.

– Не смей говорить мне успокоиться!!!

А потом – боль.

Резкая, ослепляющая. Внизу живота, там, где Элис.

И кровь.

Много крови.

Скорая. Больница. Лица врачей – серьёзные, напряжённые.

«Отслойка плаценты. Из-за стресса. Мы делаем всё возможное».

Всё возможное.

Я лежала на каталке, в крови, в поту, и единственное, о чём могла думать – Элис.

Моя девочка. Мой смысл.

Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Двадцать восемь недель – слишком рано. Но дети выживают, да? Выживают?

Операция. Общий наркоз. Темнота.

А потом – пробуждение.

И лицо медсестры – той самой, с ванильной жвачкой – которое сказало всё

раньше слов.

– Мне очень жаль.

Три слова.

Конец всего.

***

Элис родилась мёртвой.

Двадцать восемь недель. Маленькая, идеальная, с крошечными пальчиками, которые никогда не схватят мою руку. С глазами, которые никогда не откроются.

Мне дали её подержать. На несколько минут.

Она была тёплая. Или мне так казалось. Тёплая, мягкая, пахнущая – ничем.

Новорождённые должны пахнуть молоком и надеждой. Она пахла пустотой.

Я не плакала.

Не могла. Внутри было – ничего. Выжженная пустыня, на которой не было даже

слёз.

Просто сидела и держала своего мёртвого ребёнка, и медсестра с ванильной

жвачкой стояла рядом, потому что больше никого не было.

Итан приехал через два часа.

Два часа.

Его дочь умерла, а он приехал через два часа. Потому что «был на встрече» и «не

сразу увидел сообщения».

Стоял в дверях палаты – красивый, растерянный, совершенно чужой.

– Эми, я…

– Уходи.

– Что?

– Уходи. Сейчас.

– Эми, позволь мне…

– УХОДИ!!!

Крик – нечеловеческий, животный – вырвался из меня и заполнил всю палату.

Медсёстры прибежали. Кто-то вколол что-то. Темнота.

Когда проснулась – его не было.

И Элис тоже.

Забрали, пока я спала.

Вот что я помню о дне, когда моя жизнь сломалась пополам: Запах крови. Больничной хлорки. Ванильной жвачки.

И тишину.

Ту особенную тишину, которая наступает, когда внутри больше нечему звучать.

Когда сердце всё ещё бьётся, но только по привычке. Когда ты дышишь, но только

потому, что тело не знает, как остановиться.

Я вышла из той больницы другим человеком.

Нет, не так.

Я вышла из той больницы – никем. Пустой оболочкой, которая помнила, как

ходить, говорить, функционировать.

Но внутри – ничего.

Ничего.

Простила ли я его?

Да.

Потому что была сломана. Потому что не знала, как жить одна. Потому что он

стоял на коленях и плакал – впервые за всё время – и клялся, что изменится.

Вернулась в его квартиру. В его постель. В его жизнь.

На три месяца.

Пока не нашла следующую переписку.

С той же Джессикой.

Которая началась – через неделю после смерти Элис.

Вот тогда я ушла.

По-настоящему. Насовсем.

Собрала вещи – те же два чемодана, с которыми приехала в Нью-Йорк четыре

года назад – и вышла из двери, которую считала своим домом.

Он не пытался остановить.

Стоял в коридоре – в дорогом халате, с чашкой кофе – и смотрел, как я уходила.

– И что ты будешь делать? – спросил. – Куда пойдёшь?

Хороший вопрос.

У меня не было денег – всё было его. Не было друзей – он их всех отрезал. Не

было семьи – мама умерла год назад, сердце.

Не было ничего.

– Не твоё дело, – сказала.

И вышла.

В никуда.

В пустоту.

В то, что станет – самым тёмным периодом моей жизни.

Глава 3

Знаете, сколько стоит человеческое достоинство?

Семьсот пятьдесят долларов за ночь. Плюс чаевые, если клиент щедрый.

Но я забегаю вперёд.

Первые две недели после ухода от Итана я жила в мотеле на окраине Квинса.

Не в том смысле «жила», как живут нормальные люди – с планами, с будущим, с

причинами просыпаться по утрам. Я существовала. Лежала на продавленном матрасе, который пах чужим потом и отчаянием, смотрела в потолок с пятнами от протечек и

ждала.

Чего ждала?

Не знаю. Может, что умру. Может, что проснусь – и последние четыре года окажутся

кошмаром. Может, что Итан позвонит и скажет волшебные слова, которые всё исправят.

Он не позвонил.

Конечно, не позвонил. Зачем ему? У него была Джессика. И квартира с видом на Гудзон. И

жизнь, в которой я была – что? Временным неудобством. Ошибкой, которая исправилась

сама.

Деньги закончились на десятый день.

Двести тридцать долларов – всё, что удалось наскрести со дна совместного счёта, прежде чем он его заблокировал. Двести тридцать долларов – и мотель стоил сорок за

ночь.

Математика простая. Даже для девочки из Бойсе.

На одиннадцатый день я вышла на улицу и пошла искать работу.

Вот что никто не рассказывает о бедности: она воняет.

Буквально. Когда у тебя нет денег на прачечную, одежда начинает пахнуть. Когда нет

денег на нормальную еду, тело начинает пахнуть. Когда нет денег на достойное жильё, всё вокруг тебя – пахнет.

И люди это чувствуют.

Я ходила по кафе, ресторанам, магазинам – везде, где висели таблички «Требуются

сотрудники». Улыбалась. Говорила правильные слова. Показывала диплом

Колумбийского университета – который, кстати, так и не получила, потому что бросила на

последнем курсе, когда вышла замуж.

Бросила ради него. Потому что он сказал: «Зачем тебе диплом? Я позабочусь о тебе».

Ха.

Менеджеры смотрели на меня – на мою мятую одежду, на мои красные глаза, на что-то в

моём лице, что кричало «проблемы» – и качали головами.

«Мы вам перезвоним».

Никто не перезвонил.

На четырнадцатый день меня выселили из мотеля.

Стояла на парковке с двумя чемоданами – теми же, с которыми приехала в Нью-Йорк

пять лет назад – и думала: ну вот. Вот оно. Дно.

Оказалось – не дно. Дно было ещё глубже.

Первую ночь на улице провела в Центральном парке. На скамейке, обняв чемоданы, вздрагивая от каждого звука. Не спала – не могла. Каждый шорох казался угрозой.

Каждая тень – потенциальным насильником, убийцей, кем угодно.

К утру – окоченела до костей. Апрель в Нью-Йорке – это когда днём почти тепло, а

ночью можно замёрзнуть насмерть.

Я не замёрзла. К сожалению? К счастью? Уже не знаю.

На третий день бездомной жизни меня нашла Виктория.

Нет, не та Виктория. Другая. Тёмная сторона того же имени.

Сидела в «Макдоналдсе» – единственном месте, где можно было согреться бесплатно —

и пыталась растянуть один кофе на три часа. Выглядела, наверное, как привидение: грязные волосы, круги под глазами, одежда, которую не меняла четыре дня.

Она села напротив.

Женщина лет сорока пяти, идеально одетая, с лицом, которое выражало абсолютно

ничего. Холодные глаза. Красные губы. Запах дорогих духов, который резал мой нос

после дней без душа.

– Ты выглядишь ужасно, – сказала без предисловий.

– Спасибо. Я в курсе.

– Сколько дней на улице?

– С чего вы взяли…

– Милая. – Она подняла руку. – Я занимаюсь этим бизнесом двадцать лет. Вижу таких, как ты, за милю. Образованная, из хорошей семьи, что-то пошло не так. Муж? Наркотики?

Долги?

– Муж.

– Классика. – Усмешка, которая не достигла глаз. – Дай угадаю: изменял, ты терпела, потом случилось что-то страшное, и ты ушла. Без денег, без друзей, без плана.

Я молчала. Что тут скажешь?

– У меня есть предложение, – сказала она. – Выслушай, прежде чем говорить «нет».

Вот что она предложила:

Работа. Хорошо оплачиваемая работа. Семьсот пятьдесят долларов за вечер, иногда

больше. Квартира – маленькая, но чистая. Одежда. Еда. Возможность встать на ноги.

Взамен – я должна была продавать своё тело.

Нет, она не использовала это слово. Она говорила «эскорт». «Компания для одиноких

мужчин». «Ничего, чего ты не хочешь – только то, на что согласна».

Красивые слова. Упаковка для уродливой правды.

– Я не проститутка, – сказала.

– Конечно, нет. – Она улыбнулась. – Ты – девушка, которая спит на скамейках в парке

и доедает чужие остатки в «Макдоналдсе». Это гораздо достойнее.

Удар. Точный, расчётливый.

– Подумай, – сказала она, вставая. Положила на стол визитку – белую, с золотыми

буквами. «Elite Manhattan. Виктория». И номер телефона. – У тебя есть три дня. Потом

предложение сгорает.

Ушла. Запах духов остался.

Я смотрела на визитку и думала: нет. Никогда. Ни за что.

Через два дня – позвонила.

Вот что я хочу, чтобы вы поняли: Я не выбирала эту жизнь. Никто не выбирает. Никто не просыпается утром и не думает:

«Знаете что? Хочу продавать своё тело незнакомцам за деньги».

Это – последний выход. Когда все другие двери закрыты. Когда ты настолько сломана, что уже не различаешь, где заканчивается выживание и начинается саморазрушение.

Я позвонила, потому что на пятый день без еды начала терять сознание.

Я позвонила, потому что бездомный мужчина в парке попытался забраться ко мне в

спальный мешок, который я украла из благотворительного магазина.

Я позвонила, потому что альтернативой была смерть – медленная, голодная, анонимная

– и часть меня, та упрямая часть, которая выжила в Бойсе и пережила Итана, отказывалась умирать.

Виктория ответила на первом гудке.

– Я знала, что ты позвонишь, – сказала. – Они все звонят.

Первый месяц был – обучением.

Квартира – студия в Астории, маленькая, но чистая, как и обещала. Одежда – целый

гардероб, который Виктория называла «рабочей униформой». Платья, туфли, бельё, косметика. Всё дорогое, всё красивое, всё – не моё.

Правила:

Первое: никаких настоящих имён. Я стала «Александрой» – имя, которое Виктория

выбрала, потому что «звучит дорого».

Второе: никаких личных разговоров с клиентами. Они платят за фантазию, не за

реальность.

Третье: никаких отношений. Ни с клиентами, ни с коллегами, ни с кем.

Четвёртое: никогда не говори «нет» Виктории.

– Ты поняла? – спросила она после инструктажа.

– Да.

– Хорошо. Первый клиент – завтра. «Плаза», номер 1407. Восемь вечера. Не

опаздывай.

Первый клиент был бизнесменом из Техаса.

Пятьдесят с чем-то лет, женат, двое детей, фотографии которых стояли на тумбочке

рядом с кроватью, где он собирался меня трахнуть.

Он был – нормальным. Вежливым. Даже нежным, если это слово применимо к ситуации, когда один человек платит другому за секс.

– Как тебя зовут? – спросил.

– Александра.

– Красивое имя. – Он налил шампанское. Дорогое, судя по бутылке. – За знакомство.

Мы выпили. Он рассказывал о работе – что-то про нефть, я не слушала. Я смотрела на

фотографию его дочери – ей было лет десять, светлые косички, счастливая улыбка – и

думала: она понятия не имеет. Что её папа сейчас делает. Кто он на самом деле.

Интересно, знает ли его жена.

Интересно, похожа ли она на меня – четыре года назад, когда верила в любовь и

верность.

– Эй. – Он коснулся моей руки. – Ты в порядке?

– Да. Просто… задумалась.

– О чём?

– Ни о чём важном.

Он кивнул. Не стал настаивать. Наверное, привык к девушкам, которые «задумываются».

Потом – секс. Быстрый, механический, без поцелуев – это было моё единственное

условие, которое Виктория разрешила.

– Поцелуи – слишком интимно, – объяснила она. – Клиенты понимают.

Когда он кончил – отвернулась, пока он приводил себя в порядок. Смотрела в окно на

Центральный парк внизу и думала: вот и всё. Вот так просто.

– Спасибо, – сказал он, застёгивая рубашку. – Ты была… хорошей компанией.

Хорошей компанией. Замечательный эвфемизм.

– Пожалуйста.

Он оставил деньги на тумбочке – восемьсот долларов, пятьдесят сверх нормы. Чаевые.

– До следующего раза, Александра.

– До следующего раза.

Дверь закрылась. Я осталась одна в номере, который стоил больше моей месячной

аренды в прошлой жизни.

Пошла в душ. Стояла под горячей водой – долго, может, час – и ждала.