Читать онлайн Бывший муж. Ты выбрал (не) нас бесплатно

– Я тебе изменил. И люблю другую.

Растерянно моргаю.

– Какую ещё другую?

– Это не имеет значения, – отрезает.

– Что значит «не имеет значения»? Я думала, мы семья, а ты…

– Перестань драматизировать, Лана. И давай без этих твоих круглых глаз. Не делай вид, что в шоке. Ты же всегда понимала, что слишком скучная для меня. Серая мышка. Будем объективны: ты не дотягиваешь. У тебя лишний вес, эти вечно отросшие корни… Да мне, Лан, элементарно вывести тебя в люди стыдно!

Унижение. Боль. Развод.

Я уехала на стажировку в Париж, увезя с собой тайну под сердцем. А спустя пять лет вернулась, и судьба снова свела нас с бывшим мужем.

У него своя успешная жизнь, у меня – жених.

И нас ничего больше не связывает, кроме близняшек…

Глава 1

Пять лет назад.

Лана.

Толкаю дверь, и она привычно скрипит, впуская меня в квартиру.

Сердце бьётся так быстро, будто я только что пробежала марафон. Пальцы дрожат от предвкушения. В сумке – два символа счастья: конверт с логотипом того самого бюро в Париже и белый конвертик из клиники.

Стажировка мечты. И… Дети. Близнецы. Наши с Лёшкой близнецы!

Поверить не могу!

Неужели жизнь наконец дала зелёный сигнал и снялась с паузы? Я стану мамой! И спустя четыре года моих поисков себя в профессии, смогу начать реализовываться. Пока не знаю, как буду совмещать два таких важных дела одновременно, но уверена, что всё получится. Ведь Лёшка рядом и всегда готов поддержать.

За такой шанс нужно хвататься.

Не так просто пробиться куда-то, будучи простым искусствоведом. Моя карьера началась на пыльных складах старых музеев, и грозила там и закончиться, если бы Лёшка не подбил меня отправить заявку на стажировку заграницей.

Честно признаться, я вовсе не была уверена, что меня возьмут. Да и если бы не Лёша, я бы никогда не подала резюме – мне всегда казалось, что я абсолютно неприметная, заурядная, и вокруг много специалистов, достойных этого места куда больше, чем я.

Но муж настоял. И я согласилась попробовать.

Вдыхаю глубже, снимаю шарф, приглаживаю выбившуюся тусклую прядь волос за ухо.

– Лёш? – Зову, стягивая пальто. – Я дома.

Ответа нет. Только тихое шуршание из гостиной.

Иду туда.

Лёша, откинувшись на спинку, сидит в кресле, неподвижный, словно статуя. Вечерний свет ложится на его лицо, выделяя острые скулы, чуть насмешливый изгиб губ.

Он, как всегда, красивый до боли. Этот мужчина всегда был для меня кем-то из другого мира. А я рядом с ним – невзрачная, бледная, в неизменном сером свитере. Я как фон, на котором он блистает. Иногда мне казалось, что он женился на мне по ошибке. Или из жалости. Хотя я знаю, что муж любит меня. Он доказывал мне это ни одну сотню раз…

– Лёш? – Тихонько стучу по дверному откосу.

Муж вздрагивает. Расфокусированный взгляд концентрируется на моём силуэте. Слабая улыбка трогает красивые губы.

– Не слышал, как ты пришла.

– Странно, я шумела как слон в посудной лавке, – одариваю его ответной улыбкой. – А у меня для тебя новость.

– У меня для тебя тоже, – сжимает челюсти.

Не могу понять по его лицу, что могло случиться. Какой-то он подавленный, бледный…

– Лёш, у тебя всё хорошо? Рассказывай, что произошло, – присаживаюсь на подлокотник кресла, зарываюсь пальцами в волосы мужа.

– Нет, сначала ты.

– Ладно, – закусываю губу. – У меня, вообще-то, целых две новости. Хорошая и восхитительная. С какой начать?

– С какой пожелаешь, – отстранённо. Он словно снова утекает от меня куда-то в собственные мысли.

– Ну, тогда начну с хорошей.

Вытаскиваю из сумки конверт с приглашением из парижского бюро, взмахиваю им перед носом мужа.

– Что это?

– Меня взяли, – шепчу на выдохе. – Париж! Полгода стажировки. Жильё, куратор, проектная группа… Лёш, мы сделали это. Мы это сделали!

Он смотрит на меня долго и пристально. Как-то совершенно отчуждённо. Молчит. Но что-то неотвратимо меняется в его лице, на него наползает серая тень, а из взгляда пропадает всё тепло.

– Тогда и я скажу, – произносит он и на пару секунд прикрывает глаза ладонями. С силой растирает, а когда поднимает голову и переводит на меня взгляд, я не узнаю собственного мужа.

Почему-то становится страшно.

– Что? Лёш, что случилось?

– Я тебе изменил.

Глава 2

Лана.

Растерянно моргаю.

– Что?

– Изменил, – повторяет. – И люблю другую.

– Ка… Какую ещё другую?

– Это не имеет значения. Важно, что я не хочу продолжать то, что между нами.

– Что значит «не имеет значения»? – Смеюсь коротко и хрипло. – Мы женаты. Пять лет. Ты каждое утро варишь мне кофе, я глажу твои рубашки. Мы мечтали о детях, планировали квартиру покупать. Это семья, Лёш. Я думала, мы семья, а ты…

– Перестань драматизировать, Лана, – лениво перебивает. – И давай без этих твоих круглых глаз. Не делай вид, что в шоке. Ты же всегда понимала, что слишком скучная для меня. Серая мышка. Ни искры, ни страсти. Мы просто не совпадаем. Рядом с тобой я… Я буквально задыхаюсь.

Кровь гудит в ушах, а по спине расползаются колючие мурашки.

Я не дура, конечно, и предполагала, что когда-то и нас может настигнуть развод. Но никогда не думала, что именно по такой причине.

– Не понимаю…

– Ну, что тут не понимать, Лан? Ты сама всё видишь. Взгляни на нас со стороны. Мужчина вроде меня хочет видеть рядом женщину, которая будет ему соответствовать. Ты соответствуешь?

– Да, я не модель, но…

– Этого достаточно.

– Разве не ты говорил мне, что внешность – не главное? – Свожу в недоумении брови над переносицей.

– Лан, ничего личного. Просто я пересмотрел свои взгляды на брак. Будем объективны: ты не дотягиваешь. У тебя лишний вес, эти вечно отросшие корни… Да мне, Лана, элементарно вывести тебя в люди стыдно!

– Стыдно?! Ах, тебе стыдно? Значит, пока я тебя обстирывала, ты, бедный и несчастный, мучился мыслями о том, что не можешь красавицей-женой перед друзьями прихвастнуть?!

– Не начинай. Так будет лучше.

Лучше.

Для кого? Для чего?

В голове гул, как в подземке, когда поезд только входит в тоннель.

– Понятно, – произношу механически, хотя не понятно совсем. Совсем. – Я… ясно.

Хочется рассмеяться. Сказать, что он ужасно шутит. Кажется, что сейчас он встанет, возьмёт меня за плечи, извинится: «Глупость. Прости. Расскажи ещё раз про Париж».

Но он молчит. И я молчу. Не понимаю, что ещё говорить.

Из-ме-нил…

Прикрываю глаза. А по щекам расползается предательское тепло. Глупые слёзы, которых я стыжусь сейчас, катятся и катятся градом.

– Лан… – Лёша оказывается совсем рядом, отнимает от лица мои ладони, которыми я стыдливо прикрываюсь. – Лана, не плачь. Это к лучшему. Поверь. Так будет лучше для всех.

– Почему?

– Нам просто не по пути. Я – лев. Ты – мышка.

– Не смей, – шепчу сквозь зубы. – Это мои слова. Про себя. Не смей ими меня бить!

– Я говорю, как есть. Лучше честно сказать сейчас, чем имитировать ещё десять лет.

– Честно? Тогда отвечай: когда? Когда это началось?!

– Давно, – пожимает плечами. – Осенью.

– Осенью? Осенью ты был вечно в разъездах. Ты изменял между командировками?

Лёша мажет по мне равнодушным взглядом.

– Я не обязан оправдываться. Решение принято.

– Тобой, – киваю. – Как всегда. А меня достаточно просто поставить перед фактом. Спасибо!

– Ты поедешь на стажировку. Это лучшее, что с тобой могло случиться. Не вздумай отказываться.

– И возвращаться? – Подсказываю я. – А что с нашим браком?

– Разведёмся.

– Быстро ты, – улыбаюсь так, что щёки сводит. – Прямо как на совещании. Пункты, дедлайны, страшная жена. Скажи ещё, что я тебя тормозила, и станет совсем красиво.

– Ты меня тормозила, – соглашается, не моргнув глазом – С тобой нет огня.

– А с ней есть?

– Она не боится жить, понимаешь? Она не забивается в угол, не шепчет себе под нос, что недостойна. С ней я настоящий. А с тобой я просто тихо умираю.

– И кто же она, эта потрясающая женщина, раздувшая в тебе пламя жизни? С которой ты, как грёбаный феникс, из пепла восстал?!

– Неважно.

– Всё важно. Я имею право знать, кого ненавижу.

– Ты никогда никуда не лезешь, Лана, – улыбается криво. – И сейчас не надо. Просто сделай то, что умеешь лучше всего: уйди тихо.

Я делаю вдох, потом ещё один. Слова утыкаются в горло, застревают в нем сотнями острых кинжалов.

Я хотела сказать, что у нас будет ребёнок. Хотела. Но сейчас это прозвучит как просьба. Как верёвка, которой я пытаюсь привязать его к себе.

А я не хочу. Не дам ему права назвать моего малыша аргументом.

– Скажи ещё раз, Лёш. Глядя мне прямо в глаза. Скажи, что не любишь меня. Чтобы я не сомневалась.

Он смотрит в упор. Глаза тёмные, затуманенные.

– Не люблю, Лана. Я тебя. Совсем. Не люблю.

Что-то крошится во мне, как тонкая карамель под острым лезвием ножа.

– Понятно. Я тогда… Заберу свои вещи и останусь у Евы. Улетаю через неделю.

– Хорошо.

Тишина между нами становится тяжёлой, как свинец. Я слышу, как в батареях бежит вода. Тюль шевелится – сквозняк. Даже он знает, что делать дальше: выдувать меня из этого дома подальше.

– Знаешь, – поднимаю голову, – я верила, что мы команда. Что мне можно быть серой рядом с тобой, а тебе – высоким и ясным рядом со мной. Что так и рождается семейная геометрия. А ты… ты выбрал самый лёгкий путь.

Иду в спальню, в чемодан скидываю вещи: свитера, джинсы, зарядку, щётку, паспорт. Движения машинальные, как будто это всё уже было, и я просто повторяю за кем-то. В прихожей останавливаюсь, отстранённо глядя на свои сапожки, аккуратно стоящие рядом с ботинками мужа.

Вот и всё.

Наш брак закончился…

– Ключ оставлю здесь, – бросаю в ключницу. Перекидываю через локоть пальто.

Лёша прислоняется плечом к дверному косяку. Смотрит, как я обуваюсь. Молчит, однако, когда моя ладонь ложится на дверную ручку, всё же спрашивает:

– А вторая?

– Что? – Не оборачиваюсь, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Ты сказала, у тебя две новости. Какая вторая?

«Я беременна» – стучит в голове, но язык словно прилип к нёбу. Не даёт сказать правду.

Да и не достоин Лёша этой правды. Больше нет.

– Да так, – отмахиваюсь. – Не бери в голову.

Выхожу.

В подъезде пахнет чужой едой, из-за соседской двери доносится визг ребятишек и громкие голоса взрослых. Праздник какой-то отмечают… Большая семья у них.

Прижимаю ладонь к животу и шепчу едва слышно:

– Теперь мы только вдвоём.

Иду вниз, шаг за шагом, туда, где начинается моя другая жизнь.

Глава 3

Пять лет спустя.

Лана.

В зале тихо и царит тот самый музейный полумрак, в котором краски на холстах кажутся ещё глубже, чем при дневном свете. Пахнет лаком, старым деревом и чем-то терпким, чуть пряным – то ли полировка мебели, то ли чьи-то духи, застрявшие в складках тяжёлых портьер.

Отмечаю карандашом в блокноте: растрескалась левкасная грунтовка, есть следы поздней подкраски.

– Мам, а что это? – Тянется тонкий голосок, отрывая меня от работы.

Опускаю глаза.

Соня стоит, запрокинув голову, и рассматривает пейзаж с зимней дорогой.

– Это картина, которую художник написал очень-очень давно.

– Сто тыщ миллионов лет назад?

– Ну, не настолько давно. Просто сто лет назад, если округлить.

– Сто лет… – шепчет Сонька заворожено. – Это когда ты в садик ходила?

С улыбкой киваю, взглядом отыскиваю вторую непоседу – Тоню. Она в другом конце зала, держит музейный буклет и делает вид, что читает: губы шевелятся, брови серьёзно сведены. Меня копирует.

– Мам, – оборачивается, – тут длинное слово какое-то… Что тут написано?

– Тут написано «предположительно».

– Это значит, что вы сомневаетесь?

– Это значит, что мы честные, – киваю ей. – И не делаем вид, будто знаем всё на свете.

Кнопки мои переглядываются – две одинаковые ямочки, одинаковые яркие искры в карих глазах, две косички набок и бесчисленное количество веснушек на двоих.

Они очень похожи. А ещё, они безумно похожи на Одинцова…

Эту мысль я настойчиво отгоняю подальше – ни к чему сейчас думать о человеке, что так вероломно предал мои чувства.

Владелец коллекции опаздывает. Менеджер из приёмной извинялся три раза, обещал «вот-вот». Мне не спешно. Я умею ждать.

Пять лет училась терпению.

Пять лет назад я уехала.

Сначала – Париж. Стажировка. Потом работа при фонде, ночи в хранилищах, бесконечные каталоги, пыль и радость, когда из-под слоя реставрационной краски проступает настоящий мазок, живой. Потом Лондон. Рим. И снова Париж.

Я впитывала всё, что могла, работала как одержимая. И вернулась домой лишь два месяца назад, когда меня позвали в один частный московский музей. Им нужен был куратор по европейской живописи и атрибуции. Хороший контракт. Высокий гонорар. Свой отдел. Право голоса и график, который я могу выстраивать сама.

У меня прекрасная квартира в центре, приличная машина и два главных шедевра в жизни – Соня и Тоня. Я больше не та Лана, что стояла в прихожей, молча глотая чужие обвинения. Теперь я знаю, сколько я стою. И знаю, как дорого стоило мне это узнать.

– Мам, а можно мы побегаем? – спрашивает Соня, уже косо поглядывая на дальний зал.

– Нет, – бормочу машинально, но близняшки синхронно делают шаг назад… и исчезают за ширмой, перешёптываясь и давясь смешками.

Вздыхаю.

Пускай. Всё равно мы ждём владельца коллекции.

Обхожу зал, фиксируя в блокноте состояние рам, полотен, штампов. На мне чёрные брюки-палаццо и белая блуза с мягким, но глубоким вырезом. Кожа моя загорелая после майских – мы с девчонками ездили на Бали на пару недель. Каблуки легко постукивают по наполированному до блеска паркету, браслет на запястье тихо позвякивает в такт моим движениям. Волосы сегодня я распустила – мягкие медные волны падают на плечи.

Я знаю, что выгляжу хорошо. Даже отлично. И это не самодовольство – это долгожданное ощущение контроля над собой и своей жизнью.

Телефон вибрирует в сумочке. Это Фабьен.

– Да? – Шёпотом. Отхожу к окну.

– Ланочка, mille excuses. Я в… как вы говорить… пробка, – со своей фирменной бархатной «р». – Буду через двадцать минут. Ты ещё в коллекции?

– В зале. Владелец опаздывает, так что ты в графике.

– Parfait. Я забрал бумаги для опеки Нико, надо будет взять подпись у нотариуса… И потом кофе с девочками? По два эклэр на каждую, я помню правила, – смеётся.

– Посмотрим, как пойдёт, – тоже улыбаюсь. – Езжай аккуратно.

– Toujours. До тебя, ma chérie.

Возвращаю телефон в сумку.

Фабьен – мой друг из Парижа.

Мы подружились на стажировке: ругались у Моне, мирились у Сезанна. Сейчас он открывает в Москве филиал фонда и пытается оформить опеку над племянником, и без долгосрочного статуса здесь всё вязнет в бумагах и бюрократии.

Мы договорились о браке: юридически удобно ему, предсказуемо – для меня. Без розовых очков, без обещаний, с уважением и ясными правилами. Он знает про девочек, любит их по-взрослому. Я ему благодарна, и этого достаточно.

А сердце – в сейфе, код которого знаю только я.

Дверь в зал открывается беззвучно.

Сначала я вижу только тень. Потом – его.

Он входит, как всегда, медленно, будто даёт глазам привыкнуть к свету, а всем в комнате – привыкнуть к его присутствию.

Лёша.

Всё тот же, но совсем другой.

Виски чуть тронуты серебром, чуть глубже морщинки в уголках глаз. Но в этих глазах…

Шок. Узнавание. И что-то ещё.

Одинцов смотрит на меня жадно. Скользит взглядом по изгибу моей шеи и без стеснения ныряет в ворот блузки, так, словно всё ещё имеет на это право.

Поднимаю подбородок, делаю шаг навстречу – деловой, уверенный.

– Здравствуйте, – вытягиваю ладонь для рукопожатия. – Вы, видимо, и есть владелец коллекции?

– Видимо, да, – отвечает он, и уголки его губ едва заметно вздрагивают.

Чёрт.

Не мог он что ли сказать, что его сюда сквозняком занесло?

Судьба-злодейка снова раздала карты, и козырь, кажется, не в моих руках.

– Что ж… Тогда приступим, – разворачиваюсь к ближайшей картине, делая вид, что вся эта сцена не перевернула мой день с ног на голову. – У вас прекрасная подборка, но есть вопросы к состоянию некоторых полотен.

Он подходит ближе. Слишком близко. Обдаёт облаком до боли знакомого парфюма.

– Лана… Ты… Ты очень изменилась.

– Прошло пять лет, – бросаю, не глядя на бывшего мужа. – Было бы странно, если бы я осталась прежней.

– Я… – он делает паузу, – не думал, если честно, что мы снова когда-то встретимся. А ты?

– А я о вас не думала вовсе, – вру безбожно.

Потому что не было ни дня, чтобы я не вспоминала Одинцова.

Как иначе, когда рядом со мной всегда две его маленькие копии?

Ох, блин…

Девчонки где-то поблизости носятся. И если Лёша заметит их, а не заметить этих маленьких шилопопых торнадо крайне сложно, то у него наверняка возникнут вопросы о том, кто же является отцом. А мне меньше всего хочется сейчас объясняться и оправдываться перед бывшим мужем.

– Пройдёмте в другой зал, там есть полотна, по поводу которых у меня возникли сомнения, – взмахиваю рукой, указываю Одинцову на дверь в соседнее помещение, чтобы увести его подальше отсюда.

Иду впереди, однако пятой точкой чувствую этот прожигающий, вкручивающийся мне между лопаток взгляд. Он медленно сканирует меня, задерживаясь особенно долго на бёдрах, вырисовывающих в воздухе восьмёрку.

– Вот, взгляните.

Я всё показываю: здесь – подновление, тут – поздняя подпись, на этом пейзаже – явно чужая рука.

Лёша слушает внимательно, с тем же выражением, с каким когда-то слушал мои рассказы про Рубенса. Только тогда это всё происходило на кухне, в три ночи. Я тогда могла забраться на кухонный подоконник и натянуть его футболку на колени. А он без конца подливал кипяток в остывший чай…

Отгоняю картинку, как назойливую муху.

– А этот портрет? – Спрашивает Одинцов, наклоняясь над холстом, и мы оказываемся близко.

Слишком.

Запах его кожи бьет в нос, кружит голову. Мои губы помнят вкус его губ.

Делаю полшага в сторону.

– Портрет хорош, – киваю. – И рама родная, что редкость. Только лак пожелтел. Но это лечится.

– Всё лечится? – Взгляд в упор.

– Не всё. Но многому можно помочь, если вовремя отдать в руки мастера.

Тишина натягивается, как струна. Кажется, ещё секунда, и она оборвётся, оставив нас среди звенящего вакуума.

– Лана, – он снова произносит моё имя как что-то слишком личное, почти интимное. – Ты давно вернулась?

– Два месяца назад. Вот на этой картине…

– Ты занята сегодня вечером?

– Это вас не касается и к делу отношения не имеет. Итак, на чём мы остановились?

– На том, что ты не ответила, свободна ли ты вечером.

– Я не…

Закончить не успеваю – дверь с грохотом распахивается, и две мои молнии врываются в зал.

Несутся наперегонки. Рыжие волосы развеваются, щёчки пылают.

Господи! Может, пронесёт?! – Думаю с робкой надеждой.

– Мама! Мамочка! – Два тракторёнка стирают эту надежду в пыль. Буквально бросаются на меня, обвивая ноги. – Мам, там собака из камня, у неё нос холодный! Мы потрогали!

Лёша застывает в ступоре. Взгляд падает сначала на одну мою дочку, потом на вторую.

– Мама? – Повторяет глухо.

Поднимаю глаза. И вижу, что мир в его голове только что перевернулся.

Глава 4

Лана.

Девчонки мои мажут взглядом по Лёше, однако тут же теряют к нему интерес. Они привыкли видеть в музеях важных дядей в строгих костюмах, поэтому очередной персонаж не привлекает их внимание. И слава богу!

– Девочки, помните ту картину с зимним пейзажем?

– Помним, – синхронно качают они головами.

– Идите и посчитайте, сколько там птиц. Считайте внимательно.

Девочки, замотивированные новой задачей, уносятся.

Я выдыхаю и поднимаю взгляд на Лёшу. Его вопрос всё ещё висит между нами, как натянутый канат. Он смотрит, не отрываясь по очереди на меня, на дверь, за которой исчезли близняшки, снова на меня.

В его глазах математика.

Он считает. Вычитает. Складывает годы.

– Сколько им?

– Четыре, – поджимаю коротко губы.

– Двойняшки?

– Близняшки.

Он сглатывает. Ноздри вздрагивают еле заметно.

– Их отец где?

– Мы обсуждаем картины или мою жизнь?

– В данный момент твоя жизнь касается меня больше, чем эти пейзажи, – неожиданно резко. – Лана, я не собираюсь играть в угадайку. Я задал прямой вопрос и имею право получить на него ответ.

– Имею право на твои вопросы не отвечать, – веду бровью и разворачиваюсь, шествуя вдоль стены с полотнами дальше.

Он не двигается. Только взгляд меняется – становится тяжелее, темнее.

– Лана!

– Лёш, – произношу устало. – Мы с тобой сейчас не про это. У нас контракт на осмотр. Я сделаю выводы, ты получишь отчёт. Вне этого ничего нет.

– Вне этого – есть. Четыре года… – Он умолкает и, как будто старательно, спокойно формулирует: – Это мои дети?

Тишина.

Персонажи с картин смотрят на нас с убийственной невозмутимостью, тогда как во мне самой всё вращается, как в сошедшей с ума стиральной машине.

– Это мои девочки. И это всё, что тебе нужно знать.

– Ты правда думаешь, что сможешь отрезать меня от ответа? Лана, ты всегда была честной.

– Я всегда была доброй, – поправляю. – Но я стала умней.

– Наплевать! Я хочу знать правду.

– Правду?! – Резко разворачиваюсь к нему на каблуках. – Требуешь от меня правды? Начнём с твоей. Ты умеешь говорить её лишь тогда, когда тебе удобно.

– А ты?

– Вот тебе моя правда! У них есть отец, да, и это…

Это ты… Ты!

Всё моё существо вопит, желая открыть секрет, который я храню уже пять лет, но язык отказывается подчиняться.

– Ну? – Требовательно рычит Одинцов и делает шаг ко мне. – Кто же?!

Я так и не успеваю ничего ответить – дверь снова открывается, и в проёме появляется внушительная фигура Фабьена.

– Ланочка! Mille excuses, я задержался. – Голос его мягкий, музыкальный, с очевидными французскими округлостями. – Ваши пробки – это тотальная катастрофа!

Фабьен входит легко, как будто всё пространство давно ему знакомо. Чёрное пальто, шарф, улыбка, которая согревает лучше батарей.

– Фабьен, заходи.

Он стаскивает перчатки, одновременно кивает мне и сканирует взглядом зал. Оживляется при виде Одинцова.

– Bonjour. Добрый день! Я Фабьен Дюваль, – подаёт руку. – Должен забрать Лану. Позже, у нас… эм… дела.

Лёша не сразу протягивает ладонь, но всё же ситуация вынуждает. Он смотрит, считывает, косится на меня. Я же чувствую, как воздух становится плотнее.

Пора, Лана.

Решение – вот оно. Готовое. Прямо на блюдечке приплыло к тебе само.

Фабьен поворачивается ко мне, мягко касается локтя – жест дружеский, но абсолютно неверно считываемый, если поддать огня. И я использую этот момент, разворачивая его в своих интересах.

– Фабьен, познакомься, этот господин – владелец коллекции, по которой я готовлю заключение. Алексей, это Фабьен. Мой… – глубокий судорожный вдох. – Мой жених.

Фабьен ни единым мускулом не выдаёт замешательства, лишь чуть сильней сжимает мой локоть.

Господи, Фаби, ты только подыграй мне, прошу!

– О, да, – с удовольствием подтверждает Фабьен, находит мою ладонь и, не спрашивая, переплетает наши пальцы. – Моя fiancée. Красавица и умница. Ma chérie.

Он тепло обнимает меня за талию – собственнически, уверенно. А я позволяю.

Лёша шурупом вворачивается мне куда-то между бровей, взглядом пытаясь видимо проникнуть сразу в мозг и понять, что там происходит. А я бы и сама рада… Да не могу, не выходит.

– Жених? – Переспрашивает он, будто пробует слово на вкус. – С какой радости?

– С радости, – со спокойной улыбкой парирует Фаби. – Люди иногда встречаются и делают всякий… Глупость.

Затем моргает мне коротким «окей?», и я едва заметно киваю.

– И давно вы… эм… – Лёша делает жест, как будто соображает, как подобрать слово.

– Знаем друг друга пять лет. Работа, проекты, Париж. Я открываю здесь филиал фонда – бумага-бумага, как это у вас… Бюро… Бюрократия. – Он вздыхает театрально.

– Замечательно, – отрывисто произносит Лёша. – Очень романтично. Поздравляю.

– Мам, мы посчитали! Десять и пять! Десять птичек и ещё пять птичек! – Верещат наперебой девчонки, влетая в зал, а завидев Фаби бросаются в его объятия. – Мы трогали собаку! У неё холодный нос!

– О-ла-ла! – Он приседает, чтобы быть с ними на одном уровне. – C’est magnifique. Нос холодный, а сердце горячий, oui? – Целует каждую в макушку.

Девочки сияют. Они любят его за печенье, которое он носит в кармане, за его интересные истории, за то, что он всегда разговаривает с ними как с маленькими леди.

Лёша наблюдает так за этой картиной с нескрываемым раздражением. Взгляд его вновь находит мои глаза. Он словно пытается внушить мне что-то, но я не подчиняюсь больше этому гипнозу.

– Значит, вы приехали сюда ради фонда?

– Ради семьи, – мягко поправляет Фабьен и притягивает меня ближе, чтобы чмокнуть в висок. Его жест лишь декорация, но он делает её убедительной. – И ради любви, bien sûr.

Скулы Лёши напрягаются, желваки ходят.

– Лана, я хочу поговорить с тобой наедине.

– А я хочу закончить работу. – Улыбаюсь. – И пообедать.

– Я настаиваю. Не стоит заигрывать со мной.

– Это угроза? – Тихо спрашивает Фабьен, перестав улыбаться. Его русский выходит внезапно жёстким. – Monsieur владелец коллекции, очевидно, вы путаете тон.

– Я говорю с жен… с Ланой. И я буду говорить.

Соня тянет меня за рукав:

– Мам, а мы съездим в кафе? Я хочу ещё тех пирожных с розовым кремом, – складывает на груди руки лодочкой.

– А я с голубым, – тут же примыкает к сестре Тоня.

– Можно, – решаю на лету. – Алексей, я почти закончила здесь. Вернусь завтра, и итоговый отчёт предоставлю в электронном виде. Дальнейшее обсуждение мы можем вести через переписку.