Читать онлайн Сказание о яблоне и Жар-птице бесплатно

Пролог

Парчовая подушка отдавала сухим жаром, обжигала щеку. Василиса тяжело застонала, перекатила голову на другую сторону, но и там не было облегчения. Вся постель исходила сухим жаром, словно лежала Василиса на углях, а не на царской перине. Заметалась царевна во сне, скинула одеяло, с трудом разомкнула тяжелые веки.

– Не спится, Василисушка? – нянюшка убрала волосы от ее лица, погладила ласково, опустила на лоб мокрую тряпицу. – Что же за напасть на тебя нашла?

Лоб обожгло холодом, но ненадолго, вскоре и тряпица прониклась тем же жаром. Василиса подняла руку, удивляясь, куда делась легкость ее тонких запястий, и потянулась к Настасье.

– Тяжко мне, нянюшка, душно! Убери грелочку с постели!

– Нет никакой грелочки, милая, – вздохнула нянюшка и убрала горячую уже тряпицу. – Сама ты, точно огонь, горишь!

Василиса зажмурилась, но веки раскаленными листами давили на глаза, заплакала беззвучно, но слезы только обжигали щеки. Неведомый огонь пожирал царевну, точно рвался кто-то изнутри стонами горькими. И выпустила бы его на волю – мочи нет терпеть, только кто подскажет, как.

– Поспи, милая, поспи, – прошептала нянюшка. – Царь-батюшка уж давно за знахарем послал, скоро тот придет, облегчит твои страдания.

– Облегчит? – с надеждой выдохнула Василиса, снова отворачиваясь от пылающей подушки.

– Облегчит-облегчит, – успокоила нянюшка, – поспи, Василисушка, спою тебе.

Колыбельная для Василисы

Месяц голову протянул

К реке-сестрице,

Гриву звездную обмакнул

Воды напился,

Гриву звёздную отряхнул –

Звезда упала,

На сестрицыны рукава

Слезой попала

Спи, волны тебя качают,

Ой-люленьки, бай-баю,

Спи, я отведу печали,

Ой-люленьки, бай-баю,

Спи, скачет мой брат по небу,

Ой-люленьки, бай-баю,

Я унесу тебя, где он не был,

Ой-люленьки, да к ручью.

“Будешь звездам речным сестра, –

Шептали травы, –

Будешь с ними петь по утрам

В седой дубраве,

Там, где девица над рекой

Сидит печально,

Унесло в омут да волной

Кольцо обручально”.

Спи, сестры глядятся в воду,

Ой-люленьки, бай-баю,

Спи, смоет вода невзгоды,

Ой-люленьки, бай-баю,

Спи, небо восход расцветит,

Ой-люленьки, бай-баю,

Спи, роща ему ответит,

Ой-люли, я подпою.

Солнце вымочит рукава

В реке-сестрице,

Рыжим пламенем голова,

Роса в ресницах.

Ты же спрячешься поскорей

На дно речное,

И отыщешь там средь стеблей

Кольцо простое.

Как возьмет дева над рекой

Завет-колечко,

Брат мой спустится за тобой,

Прижмет к сердечку.

Закружилось, заплелось в голове, и вслед за рекой покатилась по рукам и груди горячая, огненная волна .

«Горю!» – испугалась Василиса и распахнула глаза.

Но распахнула ли? Всю горницу залил свет, точно от большого пожара, и ни рук своих, ни нянюшки уж не было видно, только тени в огне, только крик испуганный.

«Горит терем!» – подумала Василиса, но ни вскрикнуть, ни привстать уж не смогла – мир раздался неохватной широтой, рухнул под жарким крылом, далеко позади осталась родная горница, где нянюшка из окна простирает руки , кричит, только не услышать уже, не ответить. А внизу распахнулись вдруг города и села, точно кто царство всё кукольным сделал и по ковру разложил: погляди, Василисушка, полюбуйся, какая красота! И правда, красота и простор кругом, глазом не окинуть. И ни перин пылающих, ни подушек раскаленных – ветер вольный крылья ласкает, ночь обнимает звездной прохладой.

«Неужто всё? Неужто кончился путь мой на земле? – удивилась Василиса и тут же рассмеялась от неописуемой легкости, – А и пусть! Зачем нужна земля, когда можно птицей в небе лететь с ветром лихим об руку?! Когда землю крылом единым укрыть можно от глаз! Лишь бы этот путь дольше был!»

Только не волен полет, тянет царевну куда-то вдаль от родных земель, зовет, манит ароматом ли чудным, видением ли. И мчит Василиса над морями и лесами, над горами и долами, куда – сама не ведает.

Долго кружила над волнами и травами Василиса, наконец видит – встает впереди крепостная стена, а из-за нее башенки большие и малые, купола, маковки витые. Спит город на холме, точно на перине высокой, только светится что-то огоньком малым в самом сердце, зовет и манит. И летит Василиса на зов, а за крылом ее светлее небо становится, вспыхивают огнями маковки и купола.

«Никак светает? – подумала Василиса. – Пора домой поворачивать».

Только как повернуть, если зовет ее что-то из самого царского сада, и нет сил противиться? Во сне ли, наяву летит Василиса на зов дурманящий? Да и она ли это? Ближе сад царский, сильнее аромат пьянящий, и вот уже не огонек горит – яблочко золотое у самой макушки покачивается, вот-вот упадет. Кинулась Василиса к нему, обхватила когтями птичьими, пробила острым клювом – брызнул сок дурманящий сладкий, раскололся мир на тысячу осколков золотых и радужных. Взмахнула Василиса крыльями и проснулась.

Открыла глаза, осмотрелась удивленно: лежит она в матушкиной опочивальне на пуховой перине , в углу на сундуке нянюшка дремлет, в окно свет ласковый льется, а за дверью батюшкин голос слышится. И ни жара больше, ни тяжести, свободно дышится, легко.

«Чудный сон! – улыбнулась Василиса и потянулась сладко. – Исцеляющий!»

Глава 1

Кто б мне службу сослужил,

Службу да не службишку?

Кто б мне крепко удружил

Дружбу, а не дружбишку?

Закачалось на тоненькой веточке, заплясало на ветру золотое яблочко, но не упало. Не упало. Царь Гордей тихо выдохнул, погрозил яблоньке пальцем:

– Погоди ты. Не время еще, не время.

Яблонька капризно взмахнула ветками, опасно дернула налитое солнцем яблочко. Царь вскинулся, подставил ладони, в любой миг готовый подхватить, но яблонька успокоилась, утихла.

– Ох, радость моя горькая! – вздохнул царь Гордей.– И за что мне напасть такая?!

Он еще немного посмотрел на золотое яблочко на само макушке и осторожно присел у корне, обнял златострунные гусельки и тихонечко заиграл.

Песня царя Гордея

Золотые яблочки,

Ой, не на радость налились,

Лютые да вороги,

Ой, по вас повадились.

Кто б мне службу сослужил?

Службу, да не службишку.

Кто б мне крепко удружил

Дружбу, да не дружбишку?

Как стояли сторожа

У златой у яблоньки,

Как смотрели сторожа

С ночи и до зореньки.

Один зевнул,

Да второй моргнул –

Задремали сторожа,

Пропустили ворога.

Сторожей тех гнал,

Да других позвал,

Почестней да поверней,

Посноровистей.

Те стояли сторожа

У златой у яблоньки,

Стерегли те сторожа

С ночи и до зореньки.

Ни один не зевнул,

Никто глаз не сомкнул –

Прилетели ворога

Выжигали им глаза.

Кто б мне службу сослужил,

Службу да не службишку?

Кто б мне крепко удружил

Дружбу, а не дружбишку?

Я б ни серебра, ни злата,

Не судил да не рядил,

А за верную за службу

Я б по-царски наградил.

Смолк царь, но долго еще допевали, разносили по всему саду его печаль золотые струны. Притихли, точно призадумались птицы, яблонька замерла, опустив ветки к самой земле. Кручинился царь, горькую думу думал, беды неминучей страшился, тут не до пересвиста, не до капризов. Велика беда, тяжела дума, кто бы советом мудрым облегчил? Уж и силой пробовал – не берет сила, и хитростью пытал – не перехитрил врага. Посылал царь за великими мудрецами, за страшными колдунами, те приходили, теребили бороды, трясли казну за каждое слово, но ничем помочь не сумели.

Царь прикрыл глаза и привалился к яблоньке тяжело, слушая ее печальный, обреченный шепот. Страшно царю, но он в палатах укроется, страшно народу, но он в домах попрячется, яблоньке страшно – лишь ветвями тонкими прикрыться и может. Вдруг ворвался в опутавшую сад тревогу голос молодой

– О чем печалишься, батюшка?

Царь Гордей открыл глаза, и на сердце стало светлее: стоит перед ним Иван, младший любимый сын, солнце в кудрях его путается. Улыбнулся Иван, аромат медовый вдохнул, огладил широкой ладонью яблоньку, потрепал гладкие листья. Откликнулась та на ласку, зашелестела, потянулась к нему всеми веточками, понесла ему навстречу золотые яблочки.

– Ох, Ванюшка… – царь отложил гусли и посмотрел на сына. – Вишь, как яблочки-то налились! Того и гляди упадут. А как упадут… – он махнул рукой и поднялся.– Многие богатства – многие печали, Ванюша.

– Опять сторожей ставить будешь? – Иван с улыбкой отвел слишком назойливую ветку.

Гордей снова вздохнул, любовно погладил гибкие ветви и стройный ствол:

– Кабы толк какой от этих сторожей…

– Давай, я постерегу? – Иван подхватил оставленные отцом гусли и принялся наигрывать веселую плясовую. Яблонька озорно тряхнула ветками.

– Тише! Тише ты! – Царь бросился к яблоне.– Кто ж на сносях так пляшет?!

Иван заиграл медленнее, и ветки послушно склонились к нему.

– Не бойся, золотая, уж я тебя устерегу! – улыбнулся он, откидываясь на ствол и подставляя солнцу беспечную улыбку.

– Устерегу… – царь покачал головой. – Не царское это дело, на страже стоять!

– Отчего ж не царское? – удивился Иван, перебирая струны и подмигивая яблоньке. Та согласно качала ветвями любимой колыбельной. – Уж кому, как ни царевичу о богатстве нашем радеть?

Глаз у Ивана был зоркий, рука верная, сердце смелое и преданное. Только юный совсем.

«А и правда, – подумал царь. – Уж если кто и сумеет устеречь, так только Иван!»

Кольнуло сердце за любимого сына, в душу закралась тревога: непрост враг, лют, выследить не выследишь, а коли углядишь ненароком – вмиг глаз лишишься. Нет, нельзя царевича пускать.

– Ты радеть-то радей, а головой в пекло не лезь, – нахмурился царь. – Сказал, сторожей поставлю!

– Ставь, батюшка, отчего ж не поставить! – согласился Иван. – А я к ночи тех сторожей проверить приду. Уж со мной не задремлют!

Упрям был Иван да словом крепок. Если уж чего решил, так ни цари, ни боги ему не указ. Поспорил Гордей, покричал, потопал ногами, да и махнул рукой: поступай, как знаешь.

Ушел царь, а Иван гусли отложил, поклонился яблоньке в самую землю:

– Матушка, милая! Твоими руками яблонька золотая посажена, твоими радениями выросла, тебе первые плоды пожаловала. Встану нынче на стражу, от врага страшного сторожить. Не для серебра и злата, не для чудес заморских, что купцы сулят – ради памяти о тебе, о том, как сидели мы с тобой под яблонькой да на солнце сквозь яблочки налитые поглядывали. Лют враг, да не страшно мне его пламя. Подпоясаюсь я поясом, что ты ткала, надену рубаху, тобой вышитую, на страшный бой один выйду! Не оставь меня, матушка, врагу на поругание, недругу на осмеяние, дай мне взор соколиный, руку мою направь, чтобы разили стрелы без промаха!

Потянулась яблонька к Ивану, обняла его ветками, зашептала ласково – что, ему одному ведомо. Долго простоял Иван у яблоньки, уже солнце стало к закату клониться, когда пошел он снаряжаться. Взял сеть покрепче, тугой лук и два глядельца золотых с дырочками маленькими посредине, помолился, у батюшки благословение спросил и отправился у яблоньки дозор нести.

Глава 2

Солнце тянет белу пряжу

За широкий окоем.

Не узнаем долю нашу,

Пока морем не пройдем.

Солнце закатилось за дальние леса, отпылала зарница, на терема и сады опустилась ясная, звездная ночь. Задрожала листьями златоплодная яблонька, зашептала беспокойно, к Ивану руки-ветки протянула, точно дитя малое.

– Не дрожи, не робей, золотая! – улыбнулся Иван. – Неужто мы с матушкой-царицей в обиду тебя дадим?! Я и лук тугой прихватил, и стрелы каленые. Не пройдет никто, не пролетит мимо!

Ветки словно вздохнули под рукой Ивановой, опустили чуть не до земли тяжелые золотые яблочки. Постоял Иван, поглядел на сад, да и сел под яблоньку с гусельками.

Песня Ивана про заморскую царевну

Солнце тянет белу пряжу

За широкий окоем.

Не узнаем долю нашу,

Пока морем не пройдем.

А за морем-окияном

Разгорается закат,

Там царевна Несмеяна

Примеряет свой наряд.

То ни серебро, ни злато,

Ни парча, ни кружева,

Вспыхнут золотом палаты,

Как раскинет рукава.

Месяц тянет черны нити

За безбрежный Окиян,

Други-братцы, как хотите,

Я царевной этой пьян.

А за морем-окияном

Отгорел седой закат,

И царевна Несмеяна

Надевает свой наряд.

Пальцы-перья руки-крылья,

Брызнет искрами слюда.

Злая сказка станет былью,

Не воротишься сюда.

…

Затихла совсем яблонька от ласковой песни, задремала, вздрогнет изредка от шального ветерка и снова в сон погрузится. Зазевал и Иван, гусли из рук ослабевших выпустил. Скатились гусельки, ткнулись в колчан еловым боком – загудели струны, застонали беспокойно. Встрепенулся Иван, распахнул глаза: тихо всё, дремлет сад, ни зверя, ни птицы. Хотел было снова гусельки взять, но не стал яблоньку будить, пожалел.

Поднялся царевич и принялся по саду ходить и по сторонам глядеть: не идет ли кто чужой ли, свой ли? Нет никого, спят свои сном глубоким, печалей не ведая, а чужим через стены высокие и ворота дубовые нет ходу. Походил Иван, посмотрел туда-сюда и сел обратно. Долго сидел, в темноту вглядываясь, то звезды считать принимался, то листья темные на яблоньке рассматривать – как мог боролся со сном, только и доселе не найдется человека, что перед сном устоит, рано ли, поздно ли всяк под стрелой его падет. Прилег Иван на лавочку, веки смежил, а открыть уже не сумел, как ни старался.

Так и спал бы царевич до зорьки, но одному яблочку пришла пора от ветки родной отделиться, прямо на Ивана упало. Вскочил тот, выхватил острый меч, ноздрями, точно конь, пышет, глазами врага лютого ищет. Только нет никого в саду, одно яблочко золотое у самых ног перекатывается. Рассмеялся Иван, поднял яблочко:

– Так вот, кто на спящего напасть удумал! И то верно, стеречь обещал, а самого, гляди ж ты, сморило.

Залюбовался Иван яблочком: так и переливаются бока золотом, так и разлетается от него свет по сонному саду, так и растекается сладкий аромат.

– Славное! – молвил Иван и за пазуху яблочко спрятал. – Отрада батюшке поутру будет!

Потянулся Иван и принялся снова сад шагом широким мерить. Как ни манила скамейка золоченая под яблонькой, не присел больше.

***

Ударило, точно громом, в голову, раскатилось звоном протяжным. Вскочила Василиса, нянюшку, батюшку оттолкнула и на гульбище опрометью кинулась. Тихо все кругом, спит дворец в летнем мареве, одна Василиса покоя не знает, мечется взад-вперед, руки заламывает, в небо с тоскою глядит. Батюшка с нянюшкой вслед за ней бегут, зовут ласково, слуг скликают. Только не видит их Василиса, голоса родные не узнает, к небу тянется, звездам в глаза с мольбой глядит, за Окиян-море сердцем рвется.

Снова ударило в голове – распахнулось небо, бросились в глаза золотые звезды-яблоки, подхватил ветер под крылья, закружил и прочь помчал. Опалила ярким светом на прощанье родные стены Жар-птица, звездой в небо метнулась, искрой малой за окоемом погасла.

***

Пропела ночная птица за дальним лесом, минула полночь, а Иван всё ходит от деревца к деревцу, врага высматривает. Только тихо всё в саду, ветер один листья уснувшие тревожит.

– Напрасно мы с тобой дрожали да робели, – прошептал Иван яблоньке. – Тихая какая ночь! И звезды, что яблочки твои, крупные, всё небо вызолотили! Красота такая! – Иван раскинул руки, вдохнул воздух ночной полной грудью, погладил лист темный. – Отдыхай спокойно, нет никого. А я похожу еще.

Вскинула яблонька ветки беспокойно, зашептала листьями испуганно, Ивана за кафтан ухватила. Обернулся царевич, удивился:

– Что же ты? Тревожно тебе? Напрасно тревожишься, спокойно всё! Вон и светает уже.

Задрожала яблонька еще сильнее, яблочки листьями укрыла, ветками поникла.

«Знать не от солнца-то зарница, – смекнул Иван. – Не так всё ладно, как кажется».

А свет меж тем по небу расплескался, залил и город, и сад ярче солнца. И такая вдруг дремота на Ивана напала, что моргнуть страшно, а глаза от света так и режет, мочи нет.

«Нет, – рассердился Иван. – Меня таким не проймешь!»

Достал глядельца, на глаза нацепил, принялся сквозь дырочки врага разглядывать. Да где уж разглядеть: только и виден силуэт птичий, что огнем так и пылает. Думал Иван сетью гостя незваного опутать, затаился у яблоньки, но только коснулась сеть птицы, в миг осыпался шелк пеплом. Налетела Жар-птица, опалила Ивана, наземь опрокинула и к яблоньке кинулась. Вскочил Иван, лук натянул, да не прицелиться никак: свет от птицы такой, что и глядельца не спасают. Зажмурился Иван и в самый жар выстрелил. Вскрикнула Жар-птица, яблоко опаленное выпустила и в небо взвилась.

Как схлынул свет, Иван глаза открыл, огляделся. Вскинулась из-за дальнего леса Жар-птица и ушла за холмы-горы, унося с собой зарево. Только видит Иван, не весь свет-то погас, лежит у самых корней перо алое, огнем пылающее. Потянулся Иван к нему, однако ж вспомнил, каким жаром птица его обдала, намотал кафтан на руку, осторожно поднял перышко. Светит то, не гаснет, а рук не обжигает, греет только ласково. Осмелел Иван, провел пальцами по перу – теплое, мягкое, так и ласкается к руке. И такая тоска вдруг сердце сдавила, и точно голос чей проплакал внутри: «Почто же ты, царевич, стрелой меня поразил?»

Мотнул Иван головой, спрятал перо за пазуху, да думает: «Нет, не забавы ради птицу я подстрелил, за разбой лихой покарал по праву! Жаль, улетела, схватить не успел».

Подошел Иван к яблоньке: стоит та, ветки уронив бессильно, яблочки по земле раскатились, погас блеск золотой. Погладил царевич листья опаленные, провел пальцами по коре растрескавшейся:

– Ты прости меня, золотая, хвастал я, что в обиду не дам, а как до дела дошло – не сумел беду отвести! Но теперь уж не оплошаю, до края света дойду, а отыщу Жар-птицу.

Поклонился Иван яблоньке и пошел к батюшке виниться и благословения на дальнюю дорогу просить.

Глава 3

Кто послал стрелу свою на чужбину,

Испытать решил тот судьбину.

Прокатилась по крылу острая боль, охватило сердце страхом. Вскрикнула Жар-птица и кинулась прочь из проклятого сада. Но не долететь с подбитым крылом до родной стороны, не добраться до батюшкиного дворца, в тереме своем не схорониться. Взмахнула крыльями Жар-птица и упала обессиленно в непролазной чаще далеко от родимого дома. Упала и заплакала горько о крыле раненном да о яблочках золотых, что отведать не сумела. Манят к себе через лес и холмы ароматом дурманящим волшебные плоды, зовут сладким соком, но не взмахнуть подбитым крылом, не вырваться в небо, не плыть над морями и полями, над городами и селами, не воротиться к батюшке.

Скачет Жар-птица по елани, крыло больное по земле волочит, а за деревьями шепоты-шорохи собираются, глаза недобрые мерцают, зубы острые из темноты блестят. Испугалась Жар-птица, со всей силы крыльями взмахнула, взлетела на ветку низкую, да выше уж никак.

Выкатилось солнце из-за края леса, разлило свет мягкий по округе, всякого зверя согрело и приголубило. Одна Жар-птица солнцу не радуется, сидит на сосенке, едва не падает от боли и усталости, а внизу уже волки собираются, пасти клыкастые скалят.

На счастье неслась мимо царская охота, услыхали волки лай собачий, растворились в зарослях, схоронились в оврагах. Закрыла Жар-птица глаза и упала без сил. Здесь ее и настигла царская охота, пожалел царь Демьян птицу дивную и забрал к себе во дворец.

***

Хотел Иван тем же днем за Жар-птицей ехать, да царь Гордей одного не пустил, велел и старшим сыновьям в путь снаражаться. А для пущего рвения повелел грамоту написать, что отдаст свое царство в наследное владение тому, кто привезет ему Жар-птицу. Крепко спорили и серчали братья, но делать нечего, царское слово для каждого закон, а для царевичей – первей всего.

Девять дней и девять ночей снаряжались братья в путь, наконец на десятую зорьку выехали из ворот и направились в ту сторону, куда, по словам Ивана, Жар-птица улетела.

Целый день ехали, ни зверя, ни птицы не видели, человека не встретили, лишь деревья вокруг обступают, точно сердятся.

«Недобро нынче в лесу, – вздохнул Иван. – Больно тих да суров. Никак, царь лесной гневается».

Стало солнце к западу клониться, встал посреди дороги камень большой и разбил ее на три тропинки.

– Едем по правой! – сказал старший, Василий-царевич. – Она пошире прочих, знать, корчма недалеко, там и расспросим про Жар-птицу.

– Нет, левая, гляди, камнем вымощена, здесь вернее людей добрых встретить, сюда едем, – возразил средний, Дмитрий-царевич.

Поглядел Иван направо, поглядел налево, прижал руку к груди, где под кафтаном перо алое грело.

«Ну, подсказывай, перышко, где хозяйку твою искать».

Откликнулось перо, потянуло вперед.

– Нет, братцы, чую, прямо нам дорога, – мотнул головой Иван.

Удивились братья, переглянулись.

– Да какая ж это дорога?! – усмехнулся старший. – Это тропка болотная, в глушь ведет. Если туда Жар-птица и полетела, то уж давно в трясине сгинула.

– Чем без пути по лесу шататься, лучше у людей добрых совета спросить, – поддержал брата Дмитрий.

– Какая ни есть, а наша это дорога, – рубанул рукой Иван. – Верно говорю, прямо наш путь лежит.

До ночи спорили братья, а как упала тьма на лес, сердито разъехались в разные стороны: Василий-царевич правой, широкой дорогой уехал, Дмитрий-царевич – левой, мощеной, а Иван – тропкою узкой в самую глушь направился, куда перо алое звало.

Чем дальше Иван ехал, тем темнее лес становился, а тропинка, точно в дремоте, клонилась и клонилась вниз. Споткнулся конь, всхрапнул устало, и сам Иван голову повесил на грудь, присматривает из-под век полуприкрытых, где бы на ночлег остановиться. Да только негде ни лечь, ни лошадь привязать: теснится по обе стороны тропинки лес, дерево к дереву, кустик к кустику. Хоть на дороге ложись!

– Где бы нам ночь скоротать, Вранко? Лес один кругом. Верно, надо было с братьями ехать.

И только сказал это – глядь, впереди огонечек маленький замаячил. Дрожит, точно свеча, мерцает, манит обещанием тепла и уюта. Обрадовался Иван:

– Смотри-ка, светит что-то впереди! Никак, жилье какое.

Всхрапнул Вранко, ушами повел беспокойно, воротит морду, не хочет на огонек ехать.

– Что же ты упрямишься, Вранко? – удивился Иван. – Неужто ехать всю ночь по лесу темному желаешь? Гляди, ночлег сам нам в глаза бросается, свет путь в тепло указывает.

Смирил Иван нравного коня, быстрее поехал вперед. А тропка все ниже спускается, стал Вранко спотыкаться и оступаться. Иван коня по густой гриве треплет, подбадривает:

– Потерпи, друг, немного уж осталось, скоро к жилью приедем.

Глядь – и правда, второй огонек показался, следом третий. То пропадут среди деревьев, то снова из тьмы выскочат, будто совсем на дороге.

«Эк, петляет дорога-то, – удивился Иван. – Знать, деревья густо стоят, прямиком не проедешь».

Долго уж едут, совсем засыпать Иван стал, а огоньки ближе не становятся. Вдруг споткнулся Вранко, зачавкала под копытами земля влажная. Зафыркал конь, ушами прясть принялся, головой трясти, ноги из грязи топкой высоко поднимает да вперед идти отказывается.

– Что это? – удивился Иван. – Никак, в болото мы с тобой заехали? Поворачивай-ка, брат, обратно! На пригорочек взберемся, знать, оттуда огни лучше видно будет.

Поворотил коня, да только куда ехать – непонятно. Стоят кругом деревья сплошной стеной. Иван в одну сторону – не проехать, в другую – и там дороги нет. Покрутился на месте, видит, что нет ходу никуда, только вперед.

– Давай-ка, братец, здесь остановимся, а то, чего доброго, в топь заедем, – решил Иван, слез с коня и принялся его к ветке привязывать.

Неспокоен конь, озирается, фыркает тревожно, но деваться некуда – чаща кругом непролазная, шорохи страшные. Расседлал Иван коня, лапника набрал, устроился как-то, но только нелегко баловню Гордееву на ветках да иголках в темноте и сырости уснуть, во дворце стража каждую мошку отгоняет, сон царевича бережет, а здесь не то что от мошек – и от волка никто не защитит, какое уж там сон стеречь.

«Что я, девица красная! – рассердился на себя Иван. – Отец в мои годы на соседей войной ходил, в походах дни и ночи проводил, а у меня сердце точно заячье, так и лопочет в груди! Стыдно, брат!»

Да только как не храбрится Иван, а сердце унять не может, так и колотится, почитай, всех шумов да шорохов громче. Уж и конь верный всхрапывать настороженно перестал, задремал, и шорохи будто поутихли, а все не спится Ивану, вертится на колючих ветках, кутается в кафтан, согреться пытается. Наконец совсем невмоготу стало, поднялся, меч проверил – легко ли из ножен вынимается, сумку посмотрел – не унес ли кто. Всё ладно, всё спокойно, один Иван кругами ходит по елани, куда деть себя, не знает.

Однако недолго без дела ходить пришлось. Как выкатилась луна на середину неба, послышалось Ивану, будто плачет кто-то тихонечко. Остановился, прислушался: не мерещится, вправду кто-то на судьбу горько жалуется. И конь встрепенулся, фыркнул, ушами заводил.

– Будто горюет кто-то, Вранко? – Иван подошел к коню, погладил по крутой шее, успокоил. – Ты меня жди, а я посмотрю схожу, видно, заблудился кто.

Фыркнул конь, затряс головой, заржал тревожно, отмахнулся Иван, меч свой подхватил и пошел осторожно ветки раздвигать. Громче плач, ближе, а под ногами совсем уж мокро, сапоги так и вязнут.

«Неужто кто в болоте ночью завяз? – удивился Иван. – Этак и утопнуть недолго».

Наконец совсем близко плач послышался. Раздвинул Иван ветки, видит, сидит посреди елани затуманенной девица, волосы темные по плечам раскидались, сарафан в грязи перепачкан, уткнула голову в руки и всхлипывает.

Вышел Иван из-за деревьев, окликнул ее:

– Кто ты и отчего в болоте ночью оказалась?

Вздрогнула та, голову подняла:

– Слышу голос, да не вижу тебя, молодец.

Иван ногой почву потрогал, шагнул ближе:

– Отчего ж не видишь? Здесь я.

– Да где же? – жалобным голоском спросила девица, – Туман такой, что и рук своих не вижу, а тебя так далеко и подавно не разглядеть!

Иван еще шагнул – до половины сапог в землю ушел. Вытащил его Иван из грязи, покачал головой:

–Не пройти к тебе, топь, куда ни шагнешь. Как же забралась ты в болото?

– Заблудилась я, – пропела девица.– В темноте сюда забрела, ножку о корни повредила. Помоги мне, вынеси меня из болота, выведи меня из леса к батюшке с матушкой!

– Да как же тебя вывести? – вздохнул Иван. – Топь да туман кругом, не знаешь, куда и ступить.

– Холодно мне, – крикнула жалобно девица, а у самой голосок так и дрожит. – Не дождусь утра.

«И в самом деле, – подумал Иван да сам зябко поежился. – Туман проклятый под самую рубаху заползает».

– Не горюй, девица, вытащу тебя, только дай оглядеться, – ответил Иван, поднял палку да принялся дорогу впереди себя ощупывать.

Только сколько ни пробовал – уходит палка в грязь али в воду, не пройти никак. А девица сидит в лунном свете, плечи худые обняла, головку повесила и плачет тихонько от страха ли, от холода ли. И негромко, да так жалобно, что у Ивана сердце щемит.

Наконец нашел он место потверже, наступил осторожно, приблизился на шажочек к девице. Снова искать да проверять принялся и потихонечку, помаленечку нашел тропку верную. Уж почти вплотную подошел, подняла девица голову, сверкнули глаза светом нездешним, улыбнулись губы оскалом звериным, в один миг вскочила она на ноги, руки когтистые к Ивану протянула, захохотала так, что лес спящий встрепенулся, затрепал косматыми ветвями, выбросил в небо стаю ночных птиц. Отшатнулся Иван от чудища болотного, оступился – прямиком в трясину угодил. Схватился было за ветку, да та под рукой надломилась, за корни да коряги – вырвались из топкой земли, за траву прибрежную – вышла с корнем трава. А чудище косматое скачет вокруг по кочкам невидимым, смехом злым заливается, руки Ивановы от корней и веток отталкивает. Ищет Иван ногами, на что опереться, да только глубже вязнут сапоги в трясине, воды тягучие грудь сдавливают, по самую шею ушел уже.

Горько стало Ивану, обидно, что на голос певучий повелся, болотнице злой поверил, жизнь свою погубил, а больше всего горько, что не сумел он Жар-птицу отыскать, от яблоньки матушкиной навек отвадить. Бьется он в трясине, руки тянет к небу, да только нет в небе том спасения, одна луна холодная катится к краю леса. Стал Иван с жизнью прощаться, у батюшки и братьев прощения просить, вдруг зажгло под рубахой, задрожало. Вылетело из трясины перо Жар-птицы да Ивану в прямо руку. А как схватился тот за перышко, потянуло его вверх, потащило крепко и вытянуло на берег.

Отдышался Иван глаза открыл, видит: конь над ним стоит, фыркает, трясет головой сердито, а у Ивана в руке узда его зажата. Отпустил Иван узду, принялся вкруг шарить – нет нигде перышка алого, точно не было. Испугался, за пазуху руку сунул – там оно, у самого сердца, греет да не обжигает.

«Ишь, диво какое! – улыбнулся Иван. – Простое перо, да непростое. Из болота вытянуло».

Тут спохватился Иван, вскочил на ноги – рыскает рядом болотница злая, только и ждет, как снова зайдет он в топь. Однако туда глянул, сюда глянул – нет болотницы, будто и не было вовсе. А на том месте, где сидела она, топь одна, ни кустика, ни кочки. Подивился Иван, да искать уж не стал – глухие здесь места, неезженные, долго ей ждать нового гостя. А как воротится он в родной город, попросит царя-батюшку на развилке той, где с братьями они разъехались, камень указательный поставить, дабы людей от беды предостеречь.

Глава 4

Но ничто не таится вовеки веков,

Всякой тайне конец знаменуется.

Коли сделал ты шаг от заветов отцов,

Боги в гневе на небе беснуются.

Подхватили за крыло руки твердые, окатило болью на прощанье и померкли небо и лес, а когда снова прояснилось, встали перед глазами прутья золотые в закатном пламени. Вскинулась Жар-птица, крыльями взмахнула, но не слушается крыло правое, по полу волочится, едва приподнимается. Закричала птица, забилась, принялась клювом рвать клетку проклятую, но не рвутся прутья золотые, ни царапинки на них, ни трещинки.

Прибежала стража, схватила платок, на клетку накинула, и снова во мрак всё погрузилось. И хоть немного легче на душе стало, что не видно ни прутьев, ни горницы чужой. А что чужая, то она сразу приметила: не такие узоры по стенам, не такие окна-двери, да и клетка в родном дому ни к чему, там не на крыльях золотых она летает, по полу в красных сапожках ходит. Стоит Василисе вернуться на гульбище родное – и уж в терем не птицей, девицей она войдет и до следующего лета забудет и про крылья, и про море, что под ними стелется, и про яблоки проклятые дурманные.

Далеко ли терем родной? Уж верно заждались ее батюшка с нянюшкой, все глаза проглядели. Смежились веки, встало перед глазами лицо батюшкино, охватили слух нянюшкины сказки, и задремала Жар-птица, о доме родном грезя.

***

Ни к этому рассвет, и ни к следующему выбрался Иван из лесу: не пускал темный бор, крылья-ветки навстречу выбрасывал, руки-корни меж ног лошадиных сплетал, ухал ночами беззвездными, сверкал из чащи дикими глазами, но больше уж ни в топь сманить, ни в овраг загнать не пытался. Силу ли молодецкую почуял, перо ли волшебное за пазухой видел – не стал царевич о том гадать да терпение лешего испытывать, погонял коня настороженного и сам лишнего не засиживался.

И расступились стволы крепкие, распахнулись ветви сосновые, последний раз за кафтан ухватили, поворотили лицом в самую чащу – смотри, царевич, откуда я тебя живым отпустил да помни о лесе, что за спиной твоей небо подпирает! – и стегнули в спину, выбросили на простор широкий.

Закашлялся Иван, ветром опьяненный, зажмурился, светом солнечным ослепленный, коня придержал. Да тот и сам не торопится – стоит шальной, на поля и холмы глазами усталыми смотрит, точно и не помнит уж, что есть в мире что-то, кроме корней под копытами да веток коварных в самую морду.

– Хорошо-то как, Вранко! Привольно! – выдохнул наконец Иван, распахнул руки полям навстречу, вдохнул поглубже влажный воздух, похлопал по лошадиной холке крепкой ладонью. – Уж и не думал, что конец этому лесу будет, что есть еще места, где солнце по полям вольно гуляет!

Всхрапнул Вранко, затряс головой, точно соглашаясь, и тронулся с места, торопясь от леса коварного подальше оказаться. Поднялись на холм, нырнули снова в ложбинку полевую, да на другой холм въехали. Глядит Иван – а впереди деревенька виднеется, с холма на холм переваливается, в речку одним боком глядится. И еще светлее на душе стало, еще радостней, едет, с Вранко своим рассуждает:

– Скоро, брат, передохнем, не в лесу под свист и шорохи спать будем, а в тепле, в сытости. Тебе сена свежего душистого прикажу, себе баньку жаркую да вина чарку. А там и про Жар-птицу с кем потолкуем. В эту сторону она летела, точно помню. Коли в лесу не сгинула, непременно над деревней должна была пройти, уж ее не заметить сложно.

Кивал согласно Вранко, легко бежал по гладкой дороге, да вдруг остановился.

– Ты чего, брат, стал? Никак устал? Потерпи чуток, к полудню уж точно в деревне будем.

Фыркает Вранко, прядет ушами, а дальше не едет.

«Знать, неладное дело», – смекнул Иван, стал и сам по сторонам оглядываться.

Расстилается кругом поле спелое, золотое, плавно к лесу дальнему клонится. Тихо в поле, ни зверя, ни птицы не слыхать. Вдруг глядит – идет по тому полю баба неподпоясанная в одной рубахе, волосы смоляные распустила, все лицо ими застила. Неспеша идет, точно плывет, да вдруг к колоску наклонится, молвит что-то негромко и дальше идет, голову повесив. Неспокойно поле под ее руками, так и клонит колосья спелые, так и ходит волнами крутыми, словно ветер гонит их, да только нет ветра, спокойно все кругом, одно поле под руками ее волнуется. И Вранко с ноги на ногу переступает, морду вскидывает, на поле фыркает.

«Никак ведьма заломы на полях учиняет!» – вскинулся Иван, соскочил с коня и прямо к тому полю бросился.

– Эй, ты кто будешь? Да почто поле чужое портишь?! – крикнул он сурово.

Остановилась ведьма, голову на него вскинула, волос от лица не убирает, рассмотреть себя не дает, а сама не отвечает, только бормочет непонятно. Принялся Иван веревку разматывать да к ведьме подкрадываться, а та стоит, не уворачивается, слова не вымолвит. Уж близко подобрался, размахнулся петлю накинуть – зашипела ведьма, руки вскинула, и где была ведьма, встала огромная черная кошка. Сверкнула глазами желтыми, оскалилась клыками острыми, прямо на Ивана бросилась.

Иван ее веревкой, да разве кошку веревкой опутаешь! Прыгнула в сторону, да в другую, упала веревка в колосья густые. А кошка не ждет, так и напрыгивает, так и сверкают перед самыми глазами Ивана стальные когти, так и смыкаются над самым ухом острые зубы. И куда не повернется царевич, везде кошка на него бросается, с ног сбить старается. Отскочил кое-как, выхватил меч острый да прямо по лапе когтистой ударил. Закричала кошка человеческим голосом, завыла и в миг исчезла, точно не было, лишь колосья примятые вокруг остались. Иван долго раздумывать не стал, на коня вскочил и прямиком к деревне направился.

Едет и дивится: казалось, у соседнего холма деревенька, а не так-то просто до нее добраться. То в гору дорога так круто пойдет, что спешиваться приходится, то борона широкая поперек нее ляжет оврагом глубоким. Бьет копытом Вранко, фыркает, идти упрямится. Знать неспроста дорога тяжела – козни то ведьмины. Но у Ивана и на ведьму управа найдется. Где ветку березовую сломит и перед копытами прометет, где полыни в поле выдерет и к седлу привяжет, а где перышко волшебное к груди прижмет, слова добрые прошепчет – и гладко ложится дорога под копыта лошадиные, ни вверх не вскинется, ни вниз не обрушит, прямо к деревне царевича ведет.

Наконец уж за полдень подъехал Иван к избам да сразу приметил, что на чужую землю он въехал. У них в стране все избы ровненькие стоят, подбоченясь, бревнами свежими глаз радуют, а здесь что ни изба, всё мазанка обтрескавшаяся с забором кривым. А и крыши не их, не двускатные, на четыре стороны спускаются. К центру ближе поухоженнее стали избы, поновее, и понял Иван, что та часть деревни, видно, брошенная.

Подъехал к самой большой избе, крикнул по-молодецки. Вышла на крыльцо старуха, глянула на него кривым глазом, руками всплеснула и обратно в дом кинулась. Но недолго ждал Иван у ворот, выскочил из дома мужик в богатом кушаке, гостю низко кланялся, ворота отпирал да в дом провожал, сажал за стол богатый, подавал меду и каши, с расспросами не торопился.

Иван, утолив жажду и отведав простой пищи, поблагодарил хозяина за гостеприимство, представился, мол, царевич Иван, царя Гордея сын едет по великой надобности в дальние страны добывать Жар-птицу. Удивился староста, услыхав про птицу, долго бороду чесал, после по совету жены велел старожилов звать местных, но и те о Жар-птице не слыхивали. Только одна старушка слепенькая помнила, как годков пять назад среди ночи разлилось по небу зарево великое, постояло немного да снова ушло, но отчего то было, никто тогда не понял, а стой поры и не случалось больше чудного ничего.

Огорчился Иван, голову повесил, да вспомнил, что не только свою беду избыть торопился, а народу о его беде поведать. Как рассказал он старосте про ведьму, что заломы на поле чинила, помрачнел тот, посуровел, кликнул сыновей своих крепких и собрался к знахарке старой идти, что на краю деревни живет. Не по нраву Ивану самосуд пришелся, стал он старосту увещевать, мол, неизвестно еще, она ли это, надобно в город ее на суд везти да там и разбирать, но те и слушать не хотят.

– Не серчай, царевич, но в каждом дому свои законы. Может у вас ведьм на суд и ведут, а у нас, коли удумала она зло людям чинить, сами эту беду здесь же и решают.

– Да постойте вы, кто ж ночью к ведьме суется? – возразил Иван. – Темное время для нечистой силы славно, а для люда честного беда одна. Погодите до свету. А там с вами пойду да на старуху эту погляжу, коли правда ведьма она, так я ее узнаю.

Нахмурился староста, покачал головой:

– Что к ночи ведьму бить негоже, то прав ты, царевич. А только как ты ведьму узнавать собрался, коли лица ее не видел? Ведьма она хитрая, хошь кошкой, хошь старушкой слабой перекинуться может.

– А так и узнаю, – ответил Иван, – что ранил я ее в правую руку. Известно, что как ни хитра ведьма, а такую рану в один день не вылечит. Коли выйдет она к вам с перевязанной рукой, то она и есть ведьма.

Подумали мужики, почесали затылки, видят, что царевич-то не глупый да не чванливый, хоть и царский сын, и упредить их приехал, и как ведьму распознать, смекает, колдун, не иначе. Кланялись ему и просили поутру с ними к знахарке идти да смотреть, она или нет. Согласился царевич, только просил на ночь постелить ему не в избе старостиной, а в хлеву у кузнецова сына, на чьем поле, по приметам, заломы ведьма делала. Еще больше подивились мужики, еще крепче уверились, что не царский сын перед ними, а колдун чужеземный. А коли колдун, так на беду спорить с ним – хочет в хлев, пусть там спит. Велели бабам по-тихому корову полынью обмазать – кто его знает, что чужой колдун замыслил, а полынь, она всякую нечисть отгоняет – постелили царевичу в хлеву и пожелали доброй ночи.

А Иван в хлеву и не думал спать, весь вечер вспоминал он, как нянюшка старая про ведьм и колдунов деревенских ему сказывала да научала, как распознать их. Любил Иван те сказки слушать, крепко запомнились они ему, а теперь, смотри ж ты, пригодились.

«Коли не слукавила нянюшка, для страху пущего не выдумала чего, так нынче же ночью узнаю, кто здесь ведьма, – решил Иван. – Коли правда знахарка, будет на нее верное слово, коли нет, так невинную от наговора злого уберегу».

Подтащил к себе борону старую, закидался соломой, как сумел, и притаился, прислушиваясь. Минула полночь, стихло все кругом, одни сверчки за стеной трудятся. Вспомнилось Ивану, как седмицу ли две ли назад так лежал он под яблонькой матушкиной и Жар-птицу стерег. Не сумел устеречь яблоньку, вырвалась Жар-птица, всего и оставила, что перо золотое в руке. Невесело стало на сердце, муторно, сам не знает, отчего.

«Ну, уж с ведьмой деревенской справлюсь, – нахмурился Иван. – То не диво заморское, а баба простая».

Закопался в солому посильнее да смотрит. Вот скрипнула дверь, приоткрылась немного, точно от ветра, и снова захлопнулась. Стало по хлеву соломой шуршать, свежую приминать, а кто – и не видно вовсе.

«Пожаловала, знать, ведьма по чужую корову, – смекнул царевич. – Ну-ка, нянюшкины сказки, покажите, много ли в вас правды!»

Гляну сквозь борону и точно – крадется к корове точно тень женская, и у тени той рука правая перемотана. Приноравливается она корову доить, да все больше левой рукой, а другую к себе прижимает. Только тронула корову – зашипела, зачихала, завыла глухо, на одном месте вертеться принялась.

«Видно, корову ту полынью окурили, – догадался Иван. – Вот ведьму и корежит».

А та все к корове подступиться пытается, и с одной стороны подойдет, и с другой – все полынь проклятая отгоняет. Встала ведьма спиной к двери, принялась на корову рукой словно брызгать и шептать что-то.

«Нет, – решил Иван. – Недоброе слово ты тут шепчешь. Пора тебя к ответу призвать».

Отбросил Иван борону, вскочил, на ведьму бросился. Завизжала та, вывернулась и прочь кинулась, одни бусы в руке Ивановой оставила. Царевич бусы те прибрал да прилег, как ни в чем не бывало, нянюшку словом добрым вспоминая.

Глава 5

Не казни без пути невинного,

За спиной не прячь втиноватого,

Коль придет с головою повинною,

Отплати ему верною платою.

Едва забрезжил свет, Иван поднялся и отправился к старосте. Ни словом не обмолвившись о ночном происшествии, он переодел кафтан и вместе со старостой пошел на край деревни, где жила старая знахарка. А там уже народу собралось море-окиян, и стар, и млад, кто с топором, кто с вилами, и все кричат, что есть мочи. Однако, увидав старосту и царевича, приумолкли и освободили дорогу .

Хлипенькие накренившиеся ворота испуганно задрожали, когда кулак старосты уверенно забарабанил в них.

– Выходи, бабка, да за дела свои нечистые перед народом ответь!

Перекошенная дверь скрипнула, и из нее вышла сухонькая, в дугу согнутая старушка, заслонилась рукой яркого от солнца, обвела глазом с бельмом собравшийся народ и прицокнула:

– Вы почто в такую рань притащились? Али животы у всех разом прихватило?

Староста снова в ворота стукнул, крикнул сурово:

– Ты нам, бабка не болтай без пути! Отвечай честь по чести, на чьем поле заломы делала?!

– Тьфу, нелегкая принесла! Да какие заломы, мне до полей ваших и не дойтить!

– Не юли, ведьма, отвечай прямо! – крикнул старостин старший сын. – Не то мы иначе с тобой говорить станем!

Старуха всплеснула руками:

– Али я вас от всякой хвори не лечила, колтуны на полях не срезала, что вы ко мне с топорами и вилами пришли? Говорю вам, не ходила я в поле, никому заломов не творила, и весь сказ!

Задумался староста, бороду почесал и к Ивану оборотился:

– Ну, царевич, за тобой слово, ты ведьму в поле том видел да спознать хвалился. Говори, как есть, она ли?

Царевич к воротам подошел, на старушку посмотрел, поклонился ей низко, сказал ласково:

– Не гневись на народ, матушка. Коли не виновна ты, то в миг мы узнаем. Но сперва поднеси ты мне воды колодезной, больно солнце у вас жаркое.

Усмехнулась старушка, головой качнула, но с крыльца сошла и к колодцу подошла. А Иван старосте шепчет:

– Примечай, какой рукой воду будет набирать. Коли не она то поле портила, то правой все сделает и не поморщится, а коли и вправду ведьма она, то невмоготу ей правой-то рукой воды набрать.

Смотрят: достала старушка ведро правой рукой, да ею же зачерпнула и Ивану подала:

– Выпей, добрый молодец, на здоровье!

Принял Иван ковш, глотнул – свежая вода, хорошая. Вернул старушке ковш, та снова правой рукою приняла.

– Благодарствую, матушка, за водицу да за слова добрые, – поклонился ей Иван. – Не откажи еще в одной просьбе. Шел я сюда да на дороге нитку бус нашел. Дорогие бусы, знать, хозяйка без них горюет шибко. Ты каждого на деревне знаешь, не поможешь ли узнать, чьи то бусы?

Достал царевич из-за пазухи нитку, что с ведьмы сорвал, поднял так, чтобы все вокруг видели. Посмотрела старуха, прищурилась, усмехнулась:

– То известное дело, чьи, не у каждого отца на такие бусы богатства хватит. Да пусть хозяйка сама скажется.

Староста бусы увидал, по плечу царевича хлопну:

– Э, да то моей Добруши бусы! Прошлый год ей с ярмарки привез. Эй, Добрунька! – крикнул староста, обернувшись. – Поди к нам! Ты почто подарками отцовскими разбрасываешься?

Вышла из толпы Добруша – голову низко склонила, руку правую перевязанную к груди прижимает.

Нахмурился староста, на Ивана глянул да у дочери спрашивает:

– Что с рукой?

– Щепу колола и повредил, – отвечает та, а сама глаза прячет.

Сильнее хмурится староста, ближе к дочери подходит:

– А бусы где потеряла?

– Не знаю, батюшка, – отвечает та, – ни днем, ни ночью не снимала их, знать, ниточка поизносилась.

Еще смурнее стал староста, совсем близко к дочери подошел, повернулся к Ивану:

– Скажи, царевич, как на духу, где ты бусы те нашел?

– Не на дороге и не в дому я их нашел, – ответил Иван. – Ночевал я нынче в хлеву у кузнецова сына да видел, как ведьма туда ходила, корову чужую подоить хотела. Бросился я было на ведьму да вывернулась та, одни бусы в руках и остались. А коли не верите, так подите сами в хлев да посмотрите, упало несколько бусин в солому, знать, там и лежат, коли корова не съела.

Кликнул староста сыновей и велел им идти в тот хлев, где Иван ночевал, бусины яркие искать, а дочь за косу схватил, на кулак намотал, при народе всем на колени поставил, приказал правду говорить, она ли в поле заломы чинила.

Долго Доброгнева плакала и отца молила, долго отнекивалась, однако ж как принесли братья из хлева бусин горсть да лоскуток с рукава ее, завыла, повинилась и рассказала, что не от злобы своей, а от беды большой ведьмою стала.

Полюбился ей сын кузнеца Андрей, так полюбился, что и день без него не ясен, и ночь не свежа. Стал и тот на нее заглядываться, под окном ее похаживать. Раз пошла она на реку, подошел к ней Андрей, красой ненаглядной называл, жениться обещал, на прелюбодейство подбивал. Уступила ему Добруша, отдалась по большой любви. Только любовь та не на радость, на беду оказалась. Не пошел Андрей ее сватать, на другой тот же месяц женился. А Добруша после встречи той понесла. Испугалась, отцу признаться не посмела, пошла к знахарке, отвар полынный просить. Не взяла та грех на душу, не дала отвару, а велела перед отцом в ноги упасть, повиниться да правду сказать.

Долго ходила Добруша, беду свою в себе носила, да не вытерпела – пришла к Андрею, ему одному все рассказала. На ту пору был Андрей во хмелю. Рассердился он на Добрушу, за косу схватил да кулаком по животу так отходил, что вышло дитя прочь раньше сроку, и Добруша сама едва богам душу не отдала.

Семь седмиц знахарка ее выхаживала, да на слезы ее сжалилась, не сказала старосте, отчего дочь его чуть жива лежит. Выходила, вылечила, велела самой отцу во всем сознаться.

Не осмелилась Доброгнева батюшке правду рассказать, а на Андрея за честь свою девичью и за дитя убиенное обиду на сердце затаила. И проросла та обида злобой черною, силой темною, стала Доброгнева ведьмой.

Подтвердила знахарка, что приходила к ней Добруша за зельем недобрым, да что после выхаживала ее, но от кого та понесла и что с ребенком сделала, того и старуха не знала. Стали Андрея, кузнецова сына кликать, да нет того на деревне, третий день как в город уехал.

До темна судили да рядили, что с ведьмой делать. Жалко старосте дочь родную, единственную, от горя девичьего ко злу обратилась. И народ на деревне приумолк, всякой бабе доля Добрушина горька, всяк мужик о жене битой задумался. Посадил староста дочь под замок на хлеб и воду, навязал у двери березы да полыни – пусть сидит, думу горькую думает. Да только век под замком держать не станешь, рано ли, поздно ли придется старосте судьбу дочкину решать. Не будет ведьме житья на деревне.

Снова Иван выручил, предложил в город ведьму везти, да там же Андрея взять, и обоих уж пред судом поставить. Пусть решает суд по справедливости, чьей вины тут больше. Вздохнул староста, кликнул мужиков покрепче да сам с ними вместе дочь-ведьму в город на суд и повез.

Собрался и Иван с ними ехать, но старуха-знахарка придержала, мол, колдун ей в помощь надобен, чтоб заломы на поле вырывать. И сколь ни говорил Иван, что не колдун он никакой, а сын царский, не пустили его из деревни прежде, чем с заломами помочь не согласился. Снарядил им народ телегу, взяла знахарка палки две осиновые, трав кой-каких, да и поехали. Лошаденка дряхленькая, нехотя телегу тянет, небыстро едут, с холма на холм переваливаются. А у Ивана перед глазами года далекие, туманами сизыми сокрытые.

Годков семь ему было от роду, когда взял его отец с собой в Вольный портовый город. Дорога туда длинная, ухабистая, к полудню растрясло царевича так, что мочи никакой не стало. Приметила то матушка, упросила царя остановиться в тени, вынесли Ивана, водой ключевой умыли, под березку положили, забылся тот сном тяжким. И спилось Ивану, будто лежит он болезнью неведомой разбитый посреди степи и ни водицы, ни пищи рядом, только вдалеке, в знойной дымке качает тяжелыми ветвями золотая яблонька, и так сладко плоды ее пахнут, такую негу обещают, что не в силах он, немощный, слез сдержать. Так и проснулся весь в слезах. А, между тем, дурнота отступила, голова снова свежа стала, и вокруг радостно так и привольно: луг цветущий до самого горизонта, над ним бабочки и стрекозы пестрокрылые трепещут, в полосатых душегреях пчелы, в тяжелых меховых тулупах шмели – и все вьется под солнечным небом, дышит свободно и спокойно. Увидала матушка, что проснулся он, за руку его взяла и по лугу цветущему повела:

– Пойдем, Ванечка, чудо тебе покажу. Никак сама судьба нам в этом месте стать велела.

Раздвинула матушка травы высокие и видит Иван – стоит перед ним яблонька, а на веточке одно-единственное яблочко качается, золотом на солнце переливается. Бросился Иван к яблоньке, руки к веткам протянул – высоко, не дотянется никак. А яблочко так и манит его ароматом чудным. Налетел ветерок, качнул яблоньку, прямо в руки ему яблочко то уронил.

– Верно, для тебя это яблочко созрело, – улыбнулась матушка. – Ты яблочко скушай, а семечки его не выбрасывай, мы их в садике нашем посадим, поглядим, что вырастет.

Всю дорогу Иван яблочком золотым любовался. Да и, правду сказать, не он один: царь-батюшка и тот нет-нет да на яблоко чудесное посмотрит, а слугам своим велел место то заветное, где яблоньку царица нашла, забором частым обнести и охрану поставить.

От того первого яблочка посадила матушка семечки золотые, три седмицы росой поливала, три седмицы им песни чудные певала, каких Иван доселе и не слышал. К исходу третьей седмицы появился росточек маленький, от земли едва заметный, а еще через месяц встало деревце молодое и к исходу лета принесло золотые яблочки. Посылал царь слуг к тому месту, где яблоньку они нашли, велел выкопать ту и в его сад перевезти, но воротились слуги с пустыми руками. Рассердился Гордей, сам за деревцем волшебным снарядился, только и он ни с чем воротился: нет яблоньки, точно не было, один бурьян выше головы. Ни на этот год, ни на следующий не отыскал, одна яблонька золотая осталась, в царском саду, царициной рукой взрощенная.

И чудо – как появилась в саду царском золотая яблонька, стало царство Гордеево богатеть не по дням, а по часам, со всех сторон торопились послы на яблоки чудные посмотреть, ничего не жалели, чтобы плодов дивных отведать. И пошла слава, будто яблоки те и печали разгоняют, и молодость продлевают, и любой недуг излечивают.

Любой, да не всякий… В одно лето заболела царица, на глазах угасать стала. Царь Гордей на знахарей не скупился, но они лишь руками разводили. Одна надежда осталась на яблоньку златоплодную. Но не дождалась царица плодов волшебных, за три ночи до них умерла. А перед смертью позвала Ивана попрощаться да велела ему яблоньку золотую пуще зеницы ока хранить:

– Яблонька золотая моей любовью к тебе посажена, моими песнями взращена. Береги ее пуще всего на свете, в ней судьба твоя счастливая.

Сказала так царица и умерла, по цареву веленью похоронили ее у яблоньки златоплодной. И стала яблонька еще больше расти, еще пуще ветви тяжелые от яблочек золотых к земле клонились.

Под той яблонькой Иван грамоте учился да науки постигал, к ней в часы печали и радости приходил, ей одной муки душевные изливал. И точно матушкина рука головы его касалась, пробегал по саду легкий ветерок, обнимали ветки-руки любимого сына, баюкали, горести и печали прочь отводили, покой в сердце вселяли. А как пришла напасть, стала в сад Гордеев Жар-птица летать, и у яблоньки любимой плоды золотые портить, потерял Иван покой, сам не знал, куда тянет его. А теперь в путь дальний отправился, и легче на сердце стало, точно так и надобно. Едет рядом со знахаркой старой на телеге, на кочках трясется да диву дается.

А та словно мысли его услыхала, поближе придвинулась и говорит:

– Ты мне, царевич, помог, от суда неправедного уберег, поведай мне о своей печали, может и я чем помочь тебе сумею.

Подумал Иван да и рассказал старухе про яблоньку златоплодную да про то, как Жар-птицу он стерег, не устерег, и теперь по ее следу едет.

– Не видала ли ты, матушка, седмицы две назад Жар-птицу?

Задумалась старушка, головой покачала:

– Не видала я этот год Жар-птицы, да и раньше не шибко-то часто пролетала она над деревней.

Пригорюнился Иван, голову повесил. Неужто не там Жар-птицу он ищет, никак с пути сбился? А старуха его по плечу погладила и сказала ласково:

– Погоди печалиться, царевич, знать, не погостить Жар-птица раненная летела, в дом родимый торопилась. А коли так, то и тебе туда дорога. Много уж лет прошло, я тогда совсем мала была, забредал к нам один старец, чудные песни пел, дивные сказки сказывал. От него слышала я, что живет та птица за морем-окияном в высоком тереме, точно царевна какая, и что слуг у нее видимо-невидимо, и целые дни готовы те слуги слух и взор ее ублажать, яства медовые подносить, истории разные сказывать. Уж не знаю, что правда здесь, что сказка, одному старцу и ведомо.

– Где ж теперь старца того сыскать, коли давно то было? – еще больше загрустил Иван.

А старушка и говорит:

– Ты, царевич, в город поезжай. В городе народ ученый, может там про твою Жар-птицу больше знают. Но то после, а теперь приехали, дело править надобно, показывай, где заломы видел.

Глава 6

Для бесчестных сердец не бела простыня,

Не чиста и не гладка дорога,

Будут руку дающую век проклинать,

Пока дремлют могучие боги.

И день, и другой билась Жар-птица в золотые прутья, на третий день отступилась – не сломать ей клетки, не вырваться на свободу. Затосковала в неволе, голову повесила, ни на голос ласковый не откликается, ни к пшену не притрагивается, ни к фруктам заморским. Уж и уговаривал ее царь, и стращал, что умереть ей в неволе – даже головы к нему не повернула птица дивная, на море синее с печалью глядела.

Долго думал и гадал царь, как птицу чудную приручить, чтобы песни ему пела райские, украшала собой пиры его царские, богатства множила. Стал совет держать с князьями да боярами, присоветовали те на воздух птицу чудную выносить, на листву зеленую поглядеть, ягод свежих отведать. И дело то оказалось: как начал ее царь в сад свой на рассвете выносить, подняла птица гордая головку, стала пшено с фруктами жаловать, воду ключевую пить, крыло больное чистить. Одна беда – не поет птица райская, не желает голосом своим царский слух ублажать.

«То не беда, – думает себя царь. – Есть начала, и петь не сегодня, так завтра зачнешь».

***

Прошел Иван вдоль поля, пригляделся да прямо к заломам и пошел:

– Здесь я ведьму встретил, матушка, это поле она заломами портила.

– Правду говорят, то Андреево поле, – вздохнула знахарка. – Видно, сильное зло на него затаила, что голодом уморить решила: без хлеба да коровы не прожить никак. Ну да исправить дело нехитрое. А ты, Иван, царев сын, иди за мной да примечай, что да как я делать буду. Бог ведает, может и пригодится когда.

Идет Иван за старухой след в след да глядит. Вот прошла она к одному углу, поклонилась на четыре стороны, палочки две осиновые перекрестила, прошептала над ними что-то, поддела ими колосок заломленный и выдернула прочь. Да не выбросила, отнесла в укромное место и снова на поле воротилась, у другого залома на все стороны поклонилась и также палочками выдернула да прочь унесла. Как закончила с заломами, подвела Ивана к месту, где их складывала, да и говорит:

– Достань огниво да кремень и подожги эти заломы, поглядим судьбу твою.

Наклонился царевич к кучке колосьев, подпалил, принялся в огонь вглядываться. Разом вспыхнули колоски сухие, к небу чистому устремились, пеплом на землю опустились. А как погас огонь, видит Иван, сидят у камня две жабы, схватили мотылька за крылья и тянут каждая на себя, тот бьется бедный, к небу рвется да никак не вырвется. Поднял Иван камень, кинул в жаб, испугались те, выпустили мотылька да прочь ускакали, Иван мотылька на травинку усадил крылья обсушить, огляделся кругом, а костерок уж совсем потух. Повернулся он к знахарке, руками развел:

– Проглядел я, видно, судьбу свою, да все не зря – бабочку малую от верной гибели спас.

Улыбнулась старушка, к мотыльку руку протянула, затрепетал тот крылышками и полетел прочь:

– Чего ж ты проглядел, когда главное увидел? Поезжай теперь в город, пусть дорога твоя всюду гладкой будет. Да берегись тех жаб, что станут на стороны тебя рвать.

Проводил Иван старушку до деревни, взял Вранко и поехал, куда знахарка указала, а сам все про жаб тех думает, да так ничего путного и не придумал.

***

Тихо дорожка бежала, успокаивала, на размеренный лад настраивала, и Иван, голову склонив, призадумался о батюшке да о братьях родных, с которыми так скоро и неладно разъехался. И куда их завели пути-дорожки? Может, нашел Дмитрий уже Жар-птицу да отцу привез? Как узнать?

«Кабы кто такую птицу завел, так все соседи уж знали бы! Жар-птица не воробей и не синица, в рукаве не укроешь, – подумал Иван. – А коли так, в городе верно узнаю».

Так, сам с собою рассуждая, незаметно до города и добрался. А там шум-гам, народ со всех сторон на площадь валит. Поймал Иван одного мужика и спрашивает, что за беда приключилась.

– Двух разбойников схватили, на суд ведут, – отвечает тот.

– А за что ж их судят?

– Ведьме сбежать помогли, вот и судют, а у них денег нет штраф выплатить.

– И что же с ними теперь будет?

– Знать, в тюрьму кинут али работать куда приставят.

Отпустил Иван мужика, сквозь народ кое-как протолкался, глядит – стоят перед толпой братья его связанные в одних портах да рубахах. Увидали Ивана, к нему бросились, да веревки не пустили, так в грязь и упали. Подошел Иван к судьям, нахмурился сурово:

– Это по какому праву вы сыновей царя Гордея позорить и судить вздумали?

Удивились судьи, переглянулись, на братьев Ивановых смотрят:

– Да помилуй, какие ж они сыновья царские, что в одних портах разбой чинят?

А братья из грязи поднялись и давай Ивана умолять:

– Ванюша, братец, никак боги тебя нам послали на спасение! Выручи по-братски! Мы в долгу не останемся!

Посмотрел на них Иван, головой покачал да к судьям снова:

– Сколько штрафу на них?

Те давай перемигиваться, перешептываться, наконец самый толстый поднялся да и говорит:

– По полтине на каждом.

Крякнул Иван:

– Этак вы, братцы, и меня по миру пустите. Ну да, боги с вами.

Отдал Иван деньги судьям взял братьев под руки и повел в корчму. Велел хозяину воду греть да белье чистое готовить, а сам принялся братьев расспрашивать, что за беда с ними приключилась.

Рассказал сперва старший из братьев, Василий-царевич: как разъехались они на том перепутье, поехал он правою дорогой и к ночи наехал на одинокую корчму . Думал было дальше ехать, но на его беду вышла из корчмы хозяйка, ладная баба, все при ней да всего в достатке. Румяная, крутобокая, точно яблочко наливное, спелая. Взыграла кровь молодецкая в царевиче, осадил он коня и остался в той корчме на день ли на два ли, сам не ведает. Славная корчма: кушанья всё не чета пирам царским, простыни свежее вешнего луга, а уж сама хозяюшка – ни одной царевны краше не сыщешь. Так бы всю жизнь там, кажется, и провел. Только и у царевича кошель не бездонный. Кончились золотые – проснулся он утром на пустой дороге, ни корчмы, ни хозяйки, один конь его стоит, голову повесив. Насилу до города добрался, да и тут беда сплошная.

Послушал его Иван, покачал головой, да бранить не стал – жизнь и без того разбранила да уму-разуму научила. Стал второго брата спрашивать, а тот вовсе глаза прячет, говорить не хочет. Однако ж заставили и его рассказать, как он беду себе нажил.

Дмитрий-царевич, как разъехались, поехал по левой дороге. И чем дальше, тем темнее дорога становилась, ни корчмы горло освежить, ни путника словом перемолвиться. Наконец к ночи выехал к костру, а у того костра старичок сидит, бородой по самые глаза зарос. Поклонился царевич, попросил позволения и ему у костра погреться, старичок разрешил, и пошли у них разговоры про всякое. Рассказал и царевич, что за Жар-птицею царь-батюшка посылал, а коли не сыщет, так и вовсе наследства лишить грозился. А старичок и говорит, мол, почто тебе батюшкино наследство, сыграй со мною в кости, обыграешь, богаче любого царя станешь. Я, говорит, не простой старичок, а леса дремучего хозяин, все добро свое на кон ставлю. Подумал Дмитрий, посчитал золото в кошеле да и согласился. И сперва удача ему пошла, выиграл уже и дорогу у лешего, и болото, и холм с земляникой, да тот все не сдается, больше да больше ставить требует. И сам не заметил Дмитрий, как проиграл все, что было, в одних портах остался. Разозлился, хотел было с лешего назад все требовать, оглянулся – нет ни костра, ни старичка, ни дороги, чаща одна кругом. Сам не знает, как живой вышел. А как в городе брата повстречал всего обобранного, совсем горько сделалось, заложили они коня и пошли в корчму, да в ней и сидели, на жизнь друг дружке плакались, покуда и оттуда их не выкинули.

Думали братья пешими к отцу возвращаться, да позора побоялись. Так и стояли посредь дороги, судьбу кляли, да вдруг видят – телега едет, а на той телеге баба молодая сидит связанная, и мужики вокруг нее шибко сердитые. Стали спрашивать, кого везут, те отвечают – ведьму проклятую. Привезли на площадь, привязали, народ стоит, разглядывает, плюется. Подошел и Василий на ведьму посмотреть, но лишь в глаза ей заглянул, как сам себя забыл, к брату бросился, мол, не виновна она, спасать надобно. И второй по дурости пошел ведьму смотреть, и того, знать, обморочила. Растолкали братья народ, сорвали с ведьмы веревки, тут-то их и схватили, а ведьмы и след простыл.

– А может и впрямь оговорили бабу? Нам почем знать, – пробубнил Дмитрий, голову повесив.

– Не безвинную оговорили,– ответил Иван. – Ведьму настоящую по моему слову из деревни в город на суд везли. Что ж вы, братцы, и себе беду учинили, и мне печаль.

Молчали братья, головы повесив. Да и что тут скажешь, прав Иван, сами себе беды нажили. Да на их счастье Иван незлоблив был, накормил братьев, обещал поутру лошадь Дмитриеву выкупить, одеть их, дать на дорогу по золотому, чтобы ехали домой да уж никуда не сворачивали. На том порешили и спать легли.

Лег Иван и заснул, умаявшись за прошлые дни. А братьев совесть нечистая грызет, спать спокойно не дает. Долго с боку на бок перевертывались, пока лицом к лицу не оказались. А как оказались, так только подмигнуть и осталось. Тихо, чтоб Ивана не будить, сошли вниз и собрались за кружкой скоротать ночь, однако ж и здесь покою нет. Глядит Дмитрий, в корчме пусто да не пусто: сидит у окна ведьма та, что на площади они освободили. Толкнул брата, мол, гляди, кого нечистый принес, припомнили братья свой позор, стали рукава закатывать да к ведьме подбираться.

Незамеченными в пустой корчме тяжело остаться: приметила их ведьма, да не побежала, махнула рукой, как старым знакомцам, присаживайтесь, мол. Те от неожиданности спесь-то всю растеряли, кулаки опустили, тише уже подошли.

– Эк вас Иван на всю площадь-то ославил! – ухмыльнулась им ведьма. – Всему народу на потеху выставил!

– Да что ж ты говоришь, проклятая?! – рассердился Василий-царевич. – Иван нас из беды выручил, в которую мы по твоей милости угодили!

– А за руки вас я не тянула, ни единым словом не перемолвилась, – пожала плечами ведьма, а сама им из кувшина наливает. – Это сердца ваши добрые не вынесли чужой беды, наговору злому не поверили и толкнули вас мне на подмогу. Кабы и братец ваш таким же добрым да честным был, так и вы бы позора избежали, не смеялся бы народ, что сыны царские в одних портах на площади, точно разбойники стоят.

– Да о чем ты, бессовестная?! – возмутился Дмитрий-царевич. – Нам без Ивана плетей бы не избежать.

– А о том и говорю, что на всю площадь он вас царевичами назвал, пред народом грязным честь царскую извалял, – толкует им ведьма, а сама смотрит, чтобы пили исправно. – Коли был бы он добрым братом, что старших уважает, он бы тихо к судьям подъехал да без слов лишних выкуп отдал, а не выдавал вас толпе на глумление. Это какая ж теперь слава по всему царству нашему разнесется, что старшие сыны царя Гордея босоногими схвачены были да на позор на площади выставлены! Будет каждый вам в лицо плевать и смеяться.

Почесал Василий затылок, на брата глянул:

– А и правда, к чему он нас ославил?

– А к тому и ославил, – продолжила ведьма, да снова из кувшина кружки наполняет. – Утром он вас облагодетельствует, точно убогих, к царю-батюшке с позором отправит, а Жар-птицу сам добывать поедет. То-то рад царь Гордей будет, когда сын меньшой, любимый с Жар-птицей воротится! А тех сыновей, что в одних портах воротились да имя его позором покрыли, отправит конюшни царские чистить. Будет Иван в злате-серебре ходить, с золотого блюдечка есть, а вы из навоза головы поднять не посмеете. А как преставится отец, кто на царство взойдет? Уж не те ли, кто за лошадьми ходили да навозом пропахли? Иван для пущего позору из конюшен вас во дворец приведет да шутами царскими сделает. Будет над вами каждый потешаться, а Ивану в ножки кланяться.

– Это где видано, чтобы сыновей старших на конюшни отправляли?! – стукнул кулаком Дмитрий.

– Что удумал за нашими спинами! – пробасил Василий.

– На святое покусился! – прищурилась ведьма.

– На святое! – вскочили братья.

– А кто на святое покусился, над тем что закон велит? – подзадоривает ведьма.

– Смерть! – откликнулся Василий.

– Смерть брату, что против брата замыслил! – вторил ему Дмитрий.

– Смерть Ивану! – поддержала их ведьма.

Кинулись братья к лестнице, удумав на пьяные головы сразу расправу над Иваном и учинить, да ведьма остановила:

– Куда же вы собрались? Неужто забыли: смерть брату, что против брата замыслил!

Остановились царевичи, покачиваются во хмелю, затылки почесывают да на ведьму глядят.

– Так как же тогда? – спросил Дмитрий. – Неужто спустить Ивану зло да с позором домой воротиться?

– А вы присядьте да послушайте, – ласково молвила ведьма. – За доброту вашу научу, как быть.

Переглянулись братья и сели назад к ведьме.

– Научи, как нам честь царскую спасти да Ивана извести, – попросил Василий.

– Слушайте, – улыбнулась им ведьма. – Сами вы в братской крови руки не марайте, поутру спокойно деньги от Ивана примите и, ни слова ему не говоря, домой поезжайте. Да по дороге перепачкайтесь посильней да подеритесь, чтоб подумал царь-батюшка, что били вас жестоко. Как воротитесь домой, наперво с коня падайте без сил, дайте себя обмыть, поврачевать, а потом сказывайте, что повстречали вы в лесу войско царя Демьяна. Будто шел тот против Гордея лесом, чтоб не заметили раньше сроку. Встали вы втроем на защиту страны родимой, бились каждый с сотней, да не с одной. Отбили отпор жестокий, сами едва живы остались, да меньшого не уберегли, пал Иван на поле брани. Погорюет царь, да и успокоится, рад будет, что хоть старшие живы остались.

– А как воротится Иван? – спросил Василий. – Почто нам знать, что и правда сгинет он?

Еще ниже к столу ведьма наклонилась, к себе братьев поманила:

– А вы пойдите срежьте с Ивановой головы три пряди и принесите мне. Уж я отблагодарю моих спасителей, позабочусь, чтобы Иван ваш домой не воротился.

Встали царевичи, прокрались тихо к Ивану, срезали три пряди, с поклоном ведьме отдали да спокойные спать отправились.

Глава 7

Ты за правду правду не жди

И словам лукавым не верь.

Коли счастье твое впереди,

Каждый встречный что лютый зверь.

Наутро поднялся Иван, братьев разбудил, в путь снарядил и отправил к царю-батюшке, да наказывал, чтобы больше никуда не сворачивали, на чужие уговоры не прельщались. Те Ивана целовали, спасителем называли, горячо с ним простилисьи поехали назад, к батюшке-царю, а Иван по городу пошел про Жар-птицу вызнавать.

Долго бродить без пути не стал – наперво отправился на торжище, помышляя о шумном веселье. Царь Гордей торжищам благоволил, сам с сыновьями часто туда езживал, с малых лет помнил Иван печатные пряники, бусы из баранок, скоморохов с медведями, а пуще всего – гусляра седого. Единый лишь раз заглянул он на царево торжище, но так за душу взял маленького Ивана, что встал тот посреди торга и с места не двигался, покуда не кончил старик пальцами струны ласкать. На другой день упросил Иван царя-батюшку старка того в царские палаты звать, да только сколько ни искали слуги верные старого гусляра, так ни с чем и воротились.

Идет Иван по торжищу, прислушивается, приглядывается, вдруг слышит:

– Птица – жар, хвост – пожар, голос – рог, сам суров! Кому птицу краше Жар-птицы?

Завернул Иван за угол, видит – мужик петуха рябого продает, расхваливает, а петух, точно понимает – ходит, голову вскинув, хвост пестрый солнцу подставляет. Увидал мужик Ивана, кинулся к нему:

– Барин, купи Жар-птицу!

Иван на петуха глянул удивленно:

– Да какая это Жар-птицу?! Это ж петух обычный!

А мужик только улыбается:

– Знамо дело, петух! Да у нас, по царскому указу, всех петухов нынче Жар-птицами велено величать.

– Это с чего ж им такая честь? – еще пуще удивляется Иван.

– А ты послушай, как поет он, – хмыкнул мужик и петуха ткнул так, что тот заголосил во все горло.

Иван только поморщился:

– Да неужто настоящая Жар-птица также голосит?

– Голосит ли нет, не моего ума дела, барин, – обиделся мужик. – Настоящая у царя Демьяна во дворце сидит, не достанешь, а эту за гривенник купить можно!

Задумался Иван: неужто правда Жар-птица у царя Демьяна во дворце? А мужик с петухом перед ним так и выплясывает, так и расхваливает товар, сам громче петуха горланит.

– Не нужен мне твой петух, – не выдержал Иван. – Ты, коли гривенник заработать хочешь, скажи честь по чести, где дворец тот, в котором Жар-птица живет.

– Известное дело, где! – оживился мужик. – В стольном нашем городе! То царев дворец, в нем, говорят, чудо-птица и поселилась. Только сам я того не видел, народ бает.

Дал Иван мужику обещанный гривенник, от петуха кое-как отговорился и пошел собираться в путь-дорогу: коли правду народ бает, лежала она в град стольный к царю Демьяну.

А ведьма всюду тенью серой за царевичем следует, всякое слов слушает. Услышала, как про столицу царевич с торговцем молвил, нашла телегу, что в ту сторону едет, да сговорилась с крестьянином, чтобы свез ее туда за полгривны, и, замыслив вперед царевича туда прибыть, тут же и отправилась.

Иван, надолго дело не откладывая, тем же днем снарядился да в столицу отправился. Едет, а сам думает: «Сколько лет живу, а никогда не слыхивал, что у соседа нашего птица диковинная есть. А такую птицу не больно-то утаишь, народ прознает, разнесет весть по всей округе. И чтобы петухов Жар-птицами звали, прежде не слыхивал. Знать, недавно она у царя Демьяна поселилась. Коли недавно, то он за ее разбой не в ответе да по чести мне ее отдаст, чтобы на себя чужое зло не брать». Рассудив так и тою мыслью успокоившись, перестал Иван гнать Вранко, потише поехал, по сторона смотреть принялся.

Дорога, между тем, шире сделалась да глаже, стали со всех сторон тянуться на нее телеги и целые обозы с курами, гусями, корзинами плетеными, сапогами сыромятными. Нагнал Иван один обоз, спрашивает:

– Здоров будь, хозяин! Куда путь держишь?

Из телеги выглянул бородатый купец, поклонился Ивану, молвил тягуче:

– Здрав будь, барин! На великое торжище едем в столицу.

– А скоро ли торжище то?

– На царский день, – протянул купец. – Путь недолог, завтра к вечеру прибыть должны.

Прав оказался купец – на следующий день к вечеру показались на холме сперва стены крепостные с башенками, а следом и дворец выглянул, послал гостям навстречу лучик закатный красный с самой маковки. Поневоле вспомнился Ивану родной дом: кремль высокий, статный с куполами цветными, теремом узорчатым, гульбищем широким, стенами белокаменными, посад людный, будто море шумящий. А пуще всего вспомнился сад милый, где теперь дожидалась Ивана яблонька златоплодная, как прежде ждала его матушка.

«Скоро уж обратная дорога, – сам себя принялся он подбадривать. – До дворца демьянова путь недолог. Заберу Жар-птицу и тотчас к батюшке поеду».

К ночи минул Иван ворота городские, хотел было сразу к царю явиться, да непрост город оказался. Вроде и одна дорога ведет ко дворцу, да не прямая, окружная. Ехал-ехал Иван по улочкам, глядит – к воротам воротился. Поехал снова – та же беда.

«Никак водит меня нечистая сила», – смекнул Иван.

Да только сколь ни бился, ни ухищрялся, всё одно – попетляет дорога по улицам темным, весь город ему покажет, а ко дворцу не пускает, непременно к воротам выводит. Поглядел Иван, что темно уже, остановился на постоялом дворе.

Наутро, чисто умывшись, грамотой царской да подарками снарядившись, отправился Иван к царю Демьяну. Принял тот гостя дорогого радостно, за стол рядом усаживал, питья медвяного подносил, расспрашивал, здоров ли батюшка, да хороший ли яблонька златоплодная урожай дала, да почто царевич один в дальние края отправился. Кланялся Иван царю, дары богатые подносил, а про яблоньку сказал такие слова:

– Не праздно еду я по белу свету, ищу вора, что яблочки золотые портить повадился. Уж какое лето прилетает в царский сад Жар-птица, опаляет яблоньку, ест золотые яблочки, а какие не ест, наземь стряхивает. Этот год стерег я яблоньку, увидал вора, да не удержал. И теперь еду за ним, чтобы к царю-батюшке Жар-птицу ту привезти и в утеху ему в клетку золотую посадить. Слышал я, царь, что в твоем дворце Жар-птица приют нашла. Коли не желаешь ты ее вины на себя взять, отдай мне ее по чести, я же тебе золотом за нее заплачу, сколько скажешь.

Услышал царь Демьян про Жар-птицу, глаза спрятал, страже что-то шепнул быстро. Побежала стража, затворила двери в покои, встала у них грозно.

«Неспроста ты, царь, стражу свистнул те двери затворить, из которых ярче всего солнце светило, – смекнул Иван. – Небось, там Жар-птицу держишь».

А царь Демьян тем временем бороду почесал, повздыхал горько да и говорит:

– Помню я золотые яблочки, сама царица мне их подносила, когда ты, царевич, еще волос не стриг. Великое горе на вас напало, передай батюшке, скорблю о том вместе с ним! Рад бы помочь, да не судьба, видно. Еще вчера бы пришел ты ко мне, отдал бы я тебе Жар-птицу вместе с клеткой золотой, а нынче нет у меня чудесной птицы.

Удивился Иван, нахмурился:

– Нешто ты шутки со мною шутить удумал, царь? Так я мигом батюшке отпишу, и ни купцов наших, ни мехов на торжище не станет.

– Отпиши, коли не так я тебя приветил да чем обидел, – развел руками царь. – А за птицу не взыщи – ровно прошлой ночью вырвалась из клетки, стражу мою опалила да прочь улетела. Еще до свету посылал я ее искать, да не знаю, сыщут ли. Птицу в небе ловить – дело гиблое. – Царь поднялся, к Ивану подошел с улыбкой. – Коли вернут мне Жар-птицу, отдам ее тебе, негодницу. Хоть и жалко, красивая, да из уважения к батюшке твоему отдам. А пока, чтобы зла ты на меня не держал, прогуляйся со мной на торжище, повесели душу. Гусляры со всех окрест собрались нынче, чтобы я игру их посудил да лучшего наградил. Но эту честь великую я гостю дорогому с радостью уступлю.

Посмотрел Иван на дверь, что стража затворять так рьяно кинулась, да ничего не поделаешь, заперта, а царь Демьян так складно бает, что и не разберешь, где правду говорит, а где лукавит. Согласился Иван гусляров послушать и посудить, а до того решил про Жар-птицу побольше разузнать. Пока царь собирался, переоделся Иван в простую одежду и отправился на торжище.

Глава 8

На чужом на торжище

Берегись обмана,

На чужом на попроще

Берегись дурмана.

Из главных ворот, через которые прибыл в столицу и Иван, выплескивалось и растекалось по улочкам и площадям людское море, все больше наполняя город пестротой и многоголосым гомоном. Свернув следом за толпой, Иван окунулся в сладкие сдобные запахи и, крутя носом, поплыл в них.

– Баранки с пылу с жару, горят пожаром! – неслось откуда-то справа.

И река народа виляла к румяной дородной бабе.

– Калачи! Только из печи! Монеты мечи – забирай калачи! – посвистывая, кричал краснощекий круглолицый торговец с другого конца.

И река сворачивала к нему, посмотреть на калачи.

Иван прошел мимо баранок и калачей, миновал бабу с лотком ватрушек и вместе с людской рекой вывернул на небольшую площадь. Народу здесь было больше, а на другом краю неспеша разворачивал пестрые тряпицы перчаточный театр.

– Блины горячие! – в самое ухо Ивану выкрикнула торговка на углу площади. – С маслицем, с потрошками, с ягодами, с медком!

Иван отшатнулся от пышущей жаром и маслом бабы и протиснулся поближе к скоморохам.

– Петрушка! Петрушка, попляши! Петрушка, расскажи про царскую охоту! – неслось со всех сторон, пока актеры завершали приготовления.

– Про царскую охоту? – пропищал Петрушка, выглянув из-за ткани и боязливо озираясь. Потом замотал всем телом так, что едва не свалился. – Про царскую охоту? Плетей не охота!

– Расскажи, Петрушка! – со смехом кричал народ.

Петрушка принялся бегать по ширме, старательно выглядывая стражу:

– Нет, боюсь! Боюсь!

– Не бойся, Петрушка, мы тебя спрячем!

Петрушка перестал метаться и остановился, наклоняя голову:

– Спрячете? А где спрячете?

– У торговки под подолом! – захохотал кто-то.

Петрушка радостно подпрыгнул, принялся потирать маленькие ручки, похаживать гордо, поправлять колпачок:

– Ну, за теплое местечко удружу, расскажу!

Он поклонился толпе и спрятался за ширмой. Заверещала жалейка, застучал барабан, народ притих. Из-за ширмы выскочил плешивый старик с огромным носом и в золотой короне, и писклявый голос затянул:

– Раз поехал царь наш славный на охоту!

Снизу выскочила палка с лошадиной головой, чуть не сбив царя, то ухватился за нее, лошадь принялась скакать по ширме, норовя сбросить седока. Народ на площади загудел одобрительно, зашумел. Когда лошадь скинула-таки своего наездника, раздался смех и веселые крики. Из-за ширмы высунулся Петрушка, зашикал на народ, замахал ручонками, снова принялся осматриваться, стражу выглядывать, но быстро успокоился и нырнул обратно. Над ширмой снова показался царь, закряхтел, почесываясь, заковылял, поругиваясь да грозя кулаками.

«Это так здесь царя Демьяна любят? – удивился Иван. – Есть и у нас скоморохи, всякое показывают, народ потешают, но над царем-батюшкой глумиться не смеют».

Стал Иван из толпы выбираться, к улице проталкиваться, да только слышит вдруг:

– …Жар-птица…

Остановился царевич, оборотился назад: мечется по ширме царь, а рядом – Жар-птица то за ним, то от него летает. Кричит народ, свистит, улюлюкает. Наконец схватил царь Жар-птицу, посадил в клетку и требует, чтобы пела. Отвернулась птица гордая, молчит. Царь и так, и этак, и угощения ей разные подносит, и танцами ее развлекает, и сам уж петь ее учить старался – так заголосил, что народ уши затыкать принялся. Молчит птица окаянная, не желает царя пением порадовать. Площадь со смеху надрывается, а Иван все больше дивится: неужто и правда царь Жар-птицу петь заставить пытался али народ от невежества болтает?

Меж тем людям шуточки про царя наскучили, стали позевывать, расходиться. Вдруг заголосила Жар-птица так, что народ обернулся, иные чуть на землю не повалились с перепугу, а царь перчаточный за голову схватился и прочь за ширму повалился. Выскочил на его место Петрушка, кланяться и кривляться принялся, но Иван того уже не смотрел, прочь пошел.

Долго бродил по говорливому торжищу, уж и про себя услышал – гостя царского высокого, что гусляров нынче судить будет, а про Жар-птицу только и слухов, что никак ее царь петь заставить не может.

«Ох, лукавит царь, что улетела Жар-птица, – задумался Иван. – Коли народ и про меня прознал, так про Жар-птицу уж точно весть быстро бы разнеслась. И глумилово Петрушкино иначе бы кончалось. Как узнать?»

До полудня бродил Иван по трожищу, но про Жар-птицу ничего нового так и не услышал.

***

Не один Иван по трожищу рыскал, про Жар-птицу сплетни ловил, ведьма раньше него до города добралась, с колдуном одним сговорилась да стряпухе царской помогать на кухне устроилась. А уж где слухи да сплетни, как не на царской кухне?

– А правду говорят, будто Жар-птицу царь изловил?

Толстая красная стряпуха отряхнула муку с передника и охнула:

– Ох, правда на нашу голову! Да такая, баят, дереза эта птица, что и не знаем, чем кормить. Уж чего только по царскому приказу не стряпала, сам царь-батюшка такого сроду не кушал, – не жрет, проклятая скотина!

Стряпуха с досадой швырнула на стол комок теста и принялась, отдуваясь, мять его. А ведьма притихла ненадолго, будто думала чего, а как выместила кухарка сердце все на тесто, снова с вопросами приставать принялась:

– И почто такая нужна? Послам хвалиться диковинкой?

– Диковинкой, – фыркнула стряпуха. – Наши баят, царь диковинку эту петь заставить хочет, чтобы на пирах слух его царственный услаждала.

Она снова швырнула тесто на стол и стала мять его и тянуть во все стороны.

– А что, поет шибко? – не отстает ведьма.

– Кто ж мне слушать даст! – рассердилась стряпуха. – Да только баят наши, как станет она петь, из клюва у нее жемчуга и каменья самоцветные так и сыплются! Вот и маемся.

Она боязливо огляделась и вернулась к тесту: