Читать онлайн Не первая любовь бесплатно

Пролог

– Ты язва и дрянь. Сцеживаешь свой яд на каждого! – надрывается мой бывший муженёк в попытке донести до меня свою истину. И всё бы ерунда, но из комнаты, аккуратно опираясь на стену, выходит дочь.

– Это с тобой жить невозможно! А мама хорошая! – говорит безапелляционно моя зайка.

-Ах ты, дрянь маленькая! Сразу видно, без мужской руки растёшь! – этот бессмертный пытается замахнуться на дочь, но я преграждаю ему путь.

– Сковородка – оружие свободы! – рявкаю ему в лицо так, что он отшатывается.

– Чего, мля? – ошарашенно спрашивает благоНеверный.

– Фраза такая. Из мультика детского. «Сковородка – оружие свободы». Так вот, если ты, сука такая, хоть пальцем тронешь дочь, то узнаешь, насколько она правдива. – Задумчиво взвешиваю в руках блинницу. И впервые в жизни жалею, что отказалась от чугунной. Эта слишком лёгкая – так только подрихтовать этот аристократический фейс.

– А ты, я смотрю, совсем бесстрашная стала? – в глазах мужа загорается опасный огонёк. Много лет назад мне он крайне нравился. Когда-то этот огонь означал, что мы будем трахаться как кролики во всех позах и на всех поверхностях. В последний раз свою страсть муженька обратил в насилие. Мне этого было достаточно. А уж теперь пусть попробует! От нежной барышни во мне и было-то немного. А уж сейчас и вовсе панихиду для неё можно заказывать.

Поудобнее перехватываю сковородку и цепляю взглядом заварник со свежим чаем. Не кипяток, но сойдёт. Десять лет жизни с ребёнком-инвалидом действительно закалили и изменили меня. Когда каждый наш прогресс приходится буквально выгрызать зубами, волей-неволей черствеешь.

– Не бесстрашная. Просто страх у меня теперь один.

Уже открываю рот, чтобы отправить дочь в комнату, от греха подальше, как слышу хлопок входной двери.

– Мы обошли весь супермаркет, – раздаётся из коридора сильный мужской голос, от которого бывший в употреблении муженёк аж подбирается весь.

– Мы обошли всё, но чиабатту твою не нашли! – в дверях появляется владелец голоса. Фраза его, начатая с улыбкой, постепенно вязнет по мере того, как мужчина оценивает картину происходящего на кухне. Ну приплыли. Мандельброт тебя ети.

Важное предупреждение 18+

Данное произведение содержит материалы деликатного характера, включая: нецензурную лексику; сцены насилия и описания травм; эпизоды употребления алкоголя, табачных изделий и наркотических веществ.

Автор категорически не пропагандирует и не одобряет описанные в произведении действия. Все события и ситуации представлены исключительно в художественных целях для создания достоверной атмосферы повествования.

Представленная история является плодом художественного вымысла и не призывает к подражанию описанным событиям. Автор не стремится романтизировать насилие, деструктивное поведение или иные формы девиантного поведения, а стремится к объективному отображению действительности. Все персонажи вымышлены, а совпадения случайны. Действия происходят в альтернативной России, которая хоть и похожа на нашу действительность, все же имеет свои особенности.

Поведение и поступки персонажей могут противоречить личным моральным установкам и ожиданиям читателей. Рекоменду ю отнестись к произведению как к художественному произведению с соответствующим уровнем зрелости и критического мышления.

Глава 1

Музыка: «Базовый минимум» (Sabi, MIA BOYKA)

За несколько месяцев до пролога

Илона

– Илона Георгиевна, вы слышали про новый центр? – огорошивает меня вопросом наш офтальмолог после очередного приёма.

– Это тот, который открылся в прошлом году? – уточняю. С трудом отрываю взгляд от прозрачного стекла, за которым моя дочь с удовольствием играет в окружении медсестёр и таких же полуслепых детей. Моя Симка не слепая в полном смысле слова, но если мы не сделаем операцию в течение года‑двух, то, скорее всего, станет ею.

– Да, специализированный офтальмологический реабилитационный центр для детей, – Марат Алексеевич кивает своим мыслям и выжидательно смотрит на меня.

– Этот центр безумно дорогой на платной основе, но, говорят, там есть какие‑то квоты. – Не люблю ходить вокруг да около. К тому же годы борьбы за зрение моей дочери, проведённые бок о бок, сделали нас с офтальмологом почти приятелями. – Специалистов туда навезли со всей страны. Лечиться ездят дети всяких шишек, как на курорт.

– К счастью, эти дети ездят платно, – в голосе врача мелькает нотка осуждения моего ехидства, хотя он всё прекрасно понимает. – Поэтому нам пришли квоты в этот центр. И… – моё сердце ёкает на этой паузе.

– Илон… Илона Георгиевна, – видно, что и сам офтальмолог крайне эмоционален, что вообще‑то ему не свойственно, – Серафима попадает под квоту. В СОРЦ работает хирург по этому профилю, ему необходимо защитить докторскую. Под это дело собирают детей чуть ли не со всей страны. У нашего региона приоритет. Собирайте документы, проходите анализы – и в декабре ложитесь. С вас только оплата вашего питания. Проживание родителя входит в сумму, выделенную на вас, а вот с питанием – как всегда. Учтите: там реабилитация месяца на три‑четыре, но вас саму попросят недели через три‑четыре. Правила. Дети старше восьми должны учиться сами адаптироваться.

– Боже… – всю речь Марата Алексеевича я даже не дышу. Это значит, да? Да? Операции быть! Сжимаю и разжимаю кулаки, не зная, как выразить собственную радость. Я уже почти потеряла надежду. Летом мы объездили все клиники Питера и Москвы. Либо не брались, либо неподъёмная цена. Уже обратилась в фонд, но… случай не «хайповый» – сбор шёл крайне медленно. А тут…

– Спасибо… Спасибо! – хриплю и порывисто обнимаю врача.

– Ну‑ну! Илона Георгиевна, – снисходительно хлопает он меня по плечам, а я отстраняюсь так же стремительно, как и обняла. – Поверьте, я понимаю вашу радость. Случай у Симы сложный, но всё наладится. Всё получится. Я знаю этого врача. Там руки от бога. На них молиться надо.

– О, поверьте! Я в том состоянии, что куда скажете, туда и пойду. Надо – буду в храме молиться, а могу и на капище сгонять. – Про жертвы дьяволу предпочитаю промолчать, зная набожность врача.

– Вижу, вы приходите в себя, – лёгкая улыбка служит мне ответом на шутку. – Пойдёмте, подготовлю вам направления на анализы. Большинство сдадите у нас, но, конечно, есть и платные.

Платные… Конечно, платные. За 10 лет сражений за здоровье дочери я уже привыкла, что платное у нас – всё, что не бесплатное…

━━《》━《》━《》━《》━《》━《》━━

Мы с Симкой едем в детское кафе. Сегодня праздник, сегодня можно. Завтра мы садимся на специальную диету, чтобы все анализы были в норме. Настроение отличное. Даже не помню уж, когда мне было так весело.

Мой совершеннолетний «Форд‑Фокус» задорно гремит на кочках в такт наших с дочкой песен.

– Айфон купи… ресторан плати… базовый минимум.

С удовольствием слушаю, как смеётся дочь. Она точно считывает моё настроение.

– Мам, а Марат Алексеевич что‑то хорошее сказал? – дочка всегда очень чутко ловит изменения в эмоциях. У неё интуиция такая, что порой страшно.

– Да, кроха, – не вижу смысла скрывать от неё. К тому же давным‑давно я для себя решила быть предельно честной с дочкой в вопросах её здоровья. Не нужны нам ни пустые надежды, ни депрессии.

– Операция? – делает логический вывод дочь. А я паркуюсь на стоянке нашего любимого кафе с тортами в виде животных и огромными молочными коктейлями. Поворачиваюсь на своём сиденье так, чтобы хорошо рассмотреть Симку. Серафима. Симка. Фима. Фомка. Кроха. Моя дочь. Моя маленькая красотка, которая вырастет и разобьёт десятки хрупких мужских сердец.

– Да, дочь, – подтверждаю её мысли. В тусклом свете вывески внимательно рассматриваю вселенную, что укрылась в глазах моей дочери. Этой вселенной там скоро не будет, и я счастлива. – В декабре мы ложимся в новый центр, и будет операция. Шансы максимально высокие.

– Ма‑а‑а‑а! Это круто!!! – по щеке дочери катится одинокая слеза, а она тянется через ручник и крепко обнимает меня. Хмыкаю, поражаясь нашему сходству даже в реакциях. Моя маленькая ехидная копия.

Глава 2

Дмитрий

– Слава! Мы опаздываем! – стою полностью собранный в дверях дома и нетерпеливо постукиваю ботинком.

– Дмитрий Егорович, женщины не опаздывают, а начальство вообще задерживается! – кричит из своей комнаты дочь.

Вот откуда в них это берётся? Тринадцать лет всего, и не скажешь, что кокетка, – скорее пацанка. А на тебе, отец: «Женщины не опаздывают».

– Все опаздывают! – рублю словами. – Опоздание – это не про кокетство, а про неуважение к чужому времени, личному пространству и неумение строить собственные планы.

На этих словах Слава, скользя на носках по ламинату, выбегает из‑за угла. На повороте её заносит, тяжёлый рюкзак уносит лёгкую девчонку немного вперёд. Она хохочет и цепляется за стену, чтобы не упасть. А я хоть и улыбаюсь, но внутренне морщусь. Уже несколько месяцев пытаюсь её откормить после детдома, а всё равно на жертву концлагеря похожа. Вес даже не бараний.

– Ладно‑ладно, пап. Я всё поняла! – чмокает меня в щёку и накидывает куртку, которую я ей подаю. Меня опять внутренне царапает. А может, я и не прав с этими опозданиями? Это ведь чисто моя мужская логика? Чтобы на это сказала женщина? Мама? Как же сложно. Подать пример мужского поведения я могу. Чтобы у дочери было правильное представление о мужиках. Чтоб не считала, что бесчувственный чурбан и эгоист – это рыцарь печального образа. Не искала за агрессией симпатию, а за инфантильностью – уважение границ. Быть мужиком и отцом могу, а вот мамой – нет. Вздыхаю.

Разглядывая Мирославу, так отчётливо вижу в ней Пашу – мою первую любовь, мою жену, с которой мы так бездарно расстались. С такими скандалами и взаимными упрёками, что я уехал в другую область и попытался забыть. А Паша… А Паша скрыла от меня дочь! Я просрал тринадцать лет отцовства. Может, если бы не наши глупые амбиции, я бы знал, что говорить дочери, когда мамы не стало. Не тешу себя иллюзиями. Я не бог и вряд ли спас бы Пашу от рака. Но, может быть, если бы ей не пришлось тащить всё одной, эта болезнь и вовсе не пришла бы? Бы… бы… бы…

– Пап, чего застыл? Мы же опаздываем? – Слава бодает меня лбом в плечо и, полностью собранная, выскакивает на улицу. Я выхожу следом и закрываю дом. Как хорошо, что сейчас машины с автопрогревом – садимся мы в уже тёплую машинку.

– Па… А можно я сегодня после уроков на курсы гитары пойду? – ошарашивает меня дочь вопросом.

– Какие курсы? Кто ведёт? Где? – заваливаю её вопросами. Да, я отец‑параноик. Просто родной дед Славы, отец бывшей жены, продал девочку своему приятелю. Слава сбежала и через всю страну на оленях фактически приехала сюда, чтобы найти меня. Мой новый приятель роет это дело, параллельно прикладывая к себе генеральские звёзды за раскрытие дела. Вот только я по‑тихому предупреждён, что пока пойманы не все. Шанс мизерный, но Славу могут искать. Потому я крайне щепетилен в вопросах безопасности дочки.

– Я тебе всё сейчас сообщением скину. Их Ася Борисовна нашла, – дочь строит умильную моську, продавливая свою идею. Вьёт из меня верёвки.

Выдыхаю: если Ася Борисовна, значит, там всё норм. Ася – наша бывшая учительница, которая уволилась, бросив меня на растерзание взбешённым родителям ради своего личного счастья. Но я ни минуты на неё не обижаюсь. Во‑первых, она помогла найти мне Славу – и это сразу просто миллиард очков в карму. Во‑вторых, она сама беременна, а отец ребёнка живёт в другом городе и… Проводя параллели с моей историей брака, я невольно считаю её решение лучшим и правильным. Борисовна сама имеет за плечами сложную историю и очень любит детей. Со Славой они дружат, часто переписываются, созваниваются по видео. И я не имею ничего против. Хоть так компенсирую отсутствие женской руки.

Ещё есть Инна Вениаминовна, наш школьный психолог, которая занимается со Славой после детдома. Вот эти две волшебные женщины просто выручают меня. Периодически, правда, подкидывают дровишек в костёр моей совести, но это мелочи.– Гляну всё, к обеду скажу. Только вот отвезти не смогу. – Прикидываю сегодняшнее расписание, в котором точно было городское совещание.

– А там и не надо везти. Занятия в соседнем дворе от школы. Первое пробное – без своей гитары. Схожу посмотрю, если понравится – буду копить на гитару, а пока можно в аренду, – Слава рассуждает очень по‑деловому. Причём так, будто я уже согласился, а ей надо экономить карманные деньги.

Это тоже меня убивает до скрежета зубов. Я спокойно могу позволить купить дочери гитару – да не супернавороченную. Хотя кого я обманываю? Даже супернавороченную могу! Прошлая должность обеспечила мне весьма неплохой пассивный доход, помимо директорской зарплаты. А дочь моя всю жизнь экономила и жила весьма и весьма скромно.

– Давай так. Если понравится и ты продержишься месяц на занятиях, то я куплю гитару, – как педагог, осаживаю себя: баловать её чрезмерно тоже нельзя, а такой деловой подход она и сама любит.

– Что значит «продержусь»? – вот. Я ж говорю. Сразу проверяем условия.

– Нет прогулов без причины, делаем домашку, не бесим педагога, – выдаю ей этот перечень.

– Ну норм. Подъемно. Забились! – тянет мне «пять» с заднего сиденья. Любит ездить там, а не на переднем со мной почему‑то.

– Слав! – одёргиваю. Сленг этот её…

– Ой, прости. Договорились! – ни грамма сожаления на мордахе. Маленькая манипуляторша!

– И чтоб не смела экономить карманные! Покупай еду и ништяки. Покупки масштабов гитары – это моя ответственность! – пытаюсь её строжить, а она только улыбается и салютует рукой.

– Есть, сэр! – смеюсь вместе с ней.

Подъезжаем к школе, я чмокаю дочь в щёку в машине. На улице мне такие нежности не позволены – она ж большая. Смотрю, как дочь скачет на занятия, пока мой телефон краснеет от сообщений в рабочих чатах. Последние мгновения отца – и включаем рабочий режим. Утро директора школы началось…

Глава 3

Дмитрий

Устало тру глаза и пью чай. Кофе уже не лезет, а Ася Борисовна в последний приезд привезла какой‑то нереальный травяной сбор. Такой вкусный и бодрящий, что во второй половине дня отлично заменяет кофе.

Городские совещания директоров школ точно придумали где‑то в Преисподней. Иначе объяснить это ощущение выпитых сил я не могу. В такие моменты руки опускаются и хочется свалить в бизнес. Зовут давно, проекты отличные, но – кто, если не мы?

Я прекрасно понимаю Зинаиду Ивановну, которая с радостью согласилась подхватить класс Аси. Уйти из образования, когда ты им горишь, – сложно. Я даже за годы карьеры в администрации не смог убить в себе это стремление сеять доброе, чистое, вечное.

Откидываю голову на спинку кресла и вспоминаю особо острые моменты совещания. Мне казалось, что мои бывшие коллеги готовы были пойти в рукопашную друг против друга, решая вопрос, как и федеральное распоряжение выполнить, и денег не потратить.

Какие‑то придурки в другом конце страны опять припёрлись в школу с оружием и устроили кровавую бойню. К счастью, убитых в этот раз нет. К несчастью, пострадавших хватает. Логично, что по стране веером разлетелись документы, обязующие школы усилить меры безопасности. Однако наш вечно нищий муниципалитет пытается сэкономить всячески.

Хорошо, что я нашёл время и встретился вживую с главой ЧОПа, что охраняет нашу школу. Мировой мужик. Страшный, как моя жизнь: здоровенный, обросший, борода – лопатой (я такую только в учебниках видел раньше). От моего предложения перейти на платные услуги отказался. Сказал, что в своё время сильно задолжал гимназии. Но вот и о перспективах других тоже перетёрли. Он готов предоставлять приличную скидку, а школы могут оплачивать за счёт пожертвований родителей – как это формально делаем мы.

Финансово наша схема выглядит так: выпускник Савелий делает нам пожертвование, а мы этими деньгами оплачиваем счета его же ЧОПа. Это если совсем сильно утрировать.

Не уверен, что администрация разорится на установку оборудования, ведь это единственное условие от владельца ЧОП «Гильгамеш», но надеюсь, что прокуратура поставит там всех в нужные позы. Безопасность школ – это не шутки.

Вчера, как только пошли новости о стрелках, наши ребята быстро всё проверили. Понятно, что сложно обеспечить идеальную защиту для такой махины, как школа, но… в наших силах как минимум сделать всё возможное.

Меня уже почти отпускает, когда слышу шум из приёмной.

– …Я выкрадываю вашего босса на веки вечные, – улыбаюсь невольно. Петровский, конечно, в своём репертуаре.

Дверь моя открывается без стука, и полковник полиции Максим Петровский является в моём кабинете своей собственной оборзевшей персоной. Места в кабинете сразу становится мало. В молодости он защищал честь МВД на чемпионатах по боксу в супертяжёлом весе. После завершения карьеры спортсмена из полиции не ушёл, спортом стал заниматься для себя. Раскачался так, что мог бы посоперничать в габаритах с Савелием, но, пожалуй, тоже не дотягивал. Я на их фоне себя и вовсе дрищём каким‑то чувствую.

– Егорыч, день недобрый, я к тебе со взяткой! – гремит он пакетом известного маркетплейса, внутри которого явно не кухонные приблуды позвякивают.

Ну и точно: на столе быстро появляются две бутылки коньяка, нарезка готовая из супермаркета, банка огурцов, паштет, хлеб и газировка.

– Что за повод? – Мы, конечно, стали неплохими приятелями, но не настолько, чтоб бухать на работе в середине рабочего дня.

– Есть повод, – Макс тяжело оседает на стул, и тут я замечаю то, на что не обратил внимание раньше: Петровский просто нечеловечески устал. Синяки под глазами отливают уже фиолетовым.

– Если коротко, жена моя бывшая разбилась насмерть. Мне пришлось к себе забрать сына. Ему четырнадцать, и он жил с женщиной, которая меня ненавидела. В Новоозёрске.

Присвистываю, впадая в лёгкий ступор. Так себе новости, да. Вспоминаю, как пару дней назад Макс экстренно свалил после тренировки на диком нервяке. Вот оно что.

– Соболезную, – Макс лишь кивает, принимая дань вежливости. – Я так понимаю, пацана в школу надо пристроить?

– Правильно понимаешь, – Макс вопросительно поднимает бровь, как бы намекая, не зря ли накрыта поляна.

Вздыхаю, смотрю на часы. Рабочий день уже почти закончен, да и… Когда я сам последний раз накидывался в нормальной компании? Здесь ещё не оброс нормальными знакомыми. До переезда? Так тоже ещё когда! С момента, как началась нездоровая суета по работе, доверять было некому. Молча иду к шкафу, где у меня хранятся стопки. Параллельно достаю телефон и звоню.

– Инна Вениаминовна, не в службу, а в дружбу, можешь закинуть Славу домой? – Сам я домой, по ходу, на такси, но дочь так отправлять не хочу.

– Не вопрос, – бодро отбивает Инна, судя по голосу, опять передвигаясь на повышенных скоростях по своим крайне важным психологическим делам. – Она в школе?

– Нет. В ДДТ, уломала меня на гитару. Минут через двадцать закончат. – Конечно же, дочь уговорила меня на эту авантюру.

– Поняла, заберу, отвезу, отпишусь, – слышу, как на заднем фоне пикает сигналка, и понимаю, что наш психолог уже на парковке. Искренне благодарю и отключаюсь.

Ставлю на стол пузатые рюмки и бокалы под газировку.

– Ну что, помянем мою бывшую супругу и спокойную жизнь? Пусть земля им будет пухом! – поднимает тост Макс, и мы, не чокаясь, опрокидываем рюмки.

Глава 4

Музыка: «Мимо меня» (Filatov & Karas)

Дмитрий

Никакое такси я заказывать не стал. Часы показывали почти десять, когда мы решили разойтись по домам. К тому моменту к нам уже заглянула Степанида Ильинична – наша уборщица. Окинула зорким глазом поляну, которую один из подчинённых Макса успел слегка обновить, подмигнула и пообещала с утра убрать всё с места преступления.

– Завидую я тебе, Егорыч! – прокомментировал это явление Петровский.

– Чему? – искренне удивился я.

– Офигенный коллектив. Бабы – огонь вокруг. Характеры железобетонные: с каждой второй в разведку идти можно. Внешность – как у лучших составов девичьих групп. На любой вкус. Ещё и с мозгами!

Сорокоградусная анестезия успешно притупила мне мозги, поэтому аргументы против с ходу не находились. Я тогда не стал разочаровывать Макса, привыкшего чаще работать в мужском коллективе, что цветник – это не только про ум, красоту и характер. Это ещё и про сплетни и склоки, охоту с матримониальными планами, подставы и зависть.

Хотя что‑то такое всё же ляпнул, потому что мы минут сорок мыли кости сволочным характерам баб.

Сворачиваться мы начали, когда к нам заглянул вежливый охранник. Ребята делали обход, прежде чем всё запереть. Посмотрев на часы, сначала подхватился Макс, у которого сын хоть и относительно взрослый, но… там свои проблемы.

А у меня дочь одна дома. Укладывать спать её, конечно, не надо, но… Ох уж эти «но» в жизни взрослых мужиков.

– Слав, всё в порядке? – звоню ей с крыльца школы, вдыхая полной грудью холодный ноябрьский воздух и махая Петровскому, которому его падаваны доставку до дома организовали.

– Да, пап. А ты скоро? – голос у неё какой‑то встревоженный.

– Хочешь узнать, когда кавалеров за дверь выставлять? – пытаюсь пошутить, а внутренне напрягаюсь. Недалеко нам до ухажёров, и к этому я пока не готов.

– Ну чё ты сразу, пап! – возмущается.

– Забей. Минут через тридцать буду.

Решаю прогуляться пешком – здесь недалеко, а голову проветрю. Что‑то я не рассчитал дозу, а в таком виде к дочери являться, не уверен, что хочу.

– В магазине надо что?

– М… Ща гляну! – слышу грохот босых пяток по деревянному полу.

– Опять без носков, чудовище маленькое! – рычу притворно.

– Ой, не абьюзь! У нас тепло, – отмахивается. – Молоко закончилось и творожков моих нет.

– Ок, понял! Скоро буду.

Слышу в трубке короткие гудки и накидываю капюшон от своего пальто. Зима пришла к нам ещё в конце октября, поэтому моя лысая голова мёрзнет в такую погоду. Дышу глубоко и свободно. Расправляю плечи, сбрасывая тяжёлую усталость прошедших дней.

Люблю гулять ночью. Ночью города честны. Они не врут. Неоновые вывески отлично подсвечивают грязь и подлость человеческой натуры. Красота парков и архитектуры играет новыми красками в бликах фонарей. Чистые тротуары лучше любого плаката говорят о добросовестности властей города.

Размашисто шагаю, с удовольствием впитывая пейзажи: милые кафешки, памятные знаки, церкви, скверы. С любопытством рассматриваю всё. Едва ли не первый раз, когда гуляю здесь один. После переезда – ни минуты свободной. Сразу пришлось вливаться в работу. Только освоился в должности, как гром – новость о Мирославе.

Дочь… При мысли о ней меня до сих пор потряхивает, а по сердцу разливается тепло.

Этот город ещё не успел стать мне родным. Как и не стал таким прошлый. Как и не был им Ставрополь, где я учился, где становился как личность, где встретил маму Славы – Пашу. Впрочем, и дыра, где я родился, домом мне не была.

В потоке поздних пешеходов задумываюсь: а что такое дом для меня? Обрывки мыслей мелькают, как в калейдоскопе. Я вроде и протрезвел почти, но вот тут отчётливо чувствую алкогольный туман в мыслях.

Дом? Нет.

Место? Тоже нет.

Люди? Да!

За эти годы по‑настоящему близкими мне были разве что пяток людей: Паша да пара студенческих приятелей. Разрывая с женой, я отрубил все связи и с ними. Так и маялся почти четырнадцать лет, как неприкаянный.

Единственный, кого мог назвать другом на прошлой работе, предал с радостью за внушительную сумму. Хорошо, всё сложилось как сложилось. Хотя горечь его поступка всё ещё живёт внутри, всплывает на языке в самый неподходящий момент.

Сказочный вечер рвёт душу в клочья. Потому что здесь мне кажется, есть место. Есть люди, которым я нужен.

Макс – с виду такой ментяра, а сам с душой, перепаханной в кровь. Зинаида Ивановна, которая готова усыновить и удочерить всех педагогов. Ася Борисовна – она почти в дочки мне годится, а сама как наседка: опекает и защищает всех, кроме себя. Хорошо, у неё теперь есть Влад, который стеной встанет.

Хочу так же, как у них. Но куда мне? После Паши ни одни отношения не длились больше года, а последние пять лет я и вовсе предпочитаю необременительные связи на пару ночей. Зачем бередить душу, если там ничего не откликается? Ну какая, к чертям, любовь у мужика почти в сорок лет?

Зато у меня есть дочь. Слава. Мирослава. Колючий ёжик. Она как дикий котёнок: вот кажется, что уже приручил, а возьмёт и цапнет за руку. Не могу даже себе признаться в том, как счастлив, что она есть. Кусочек моего прошлого. Моего и Паши. Наша частичка. Она делает моё бытие не бессмысленным.

За мыслями не замечаю, как дохожу до ближайшего к дому супермаркета. Покупаю себе там кофе в автомате, продукты домой, докинув сверху любимые дочкой сладости и мороженко. Меня очень тревожит её худоба, но поход к врачу тоже ещё надо отвоевать.

Открываю дверь в дом, спотыкаюсь о порожек, гремя пакетом и роняя пустой стакан из‑под кофе. С трудом ловлю себя и тяжело приваливаюсь плечом к дверному косяку. Дожидаюсь, пока перестану быть кротом. Очки с улицы запотели, не видно ничего.

– Пффф, – выдыхаю воздух и проверяю прикушенный язык. Похоже, прогулка была плохой идеей. На улице‑то получше: на холоде казалось, попустило. Зато дома тепло, и меня моментально накрывает заново: в голове шумит, ноги расползаются.

– Па‑а‑ап? – слышу возмущённый голос с отчётливыми истеричными нотками.

– Что, Ёжик? – спьяну даже не замечаю, что называю дочь ежом вслух.

– Я испугалась! – летит в меня претензия, а следом в меня врезаются сорок килограмм возмущения, вышибая воздух из лёгких. С ужасом понимаю, что дочь рыдает.

Глава 5

Музыка: «Папа» (Вячеслав Мясников)

Дмитрий

Слёзы дочери вскрывают мне мозг. Как? Что? Чего испугалась? Трезвею за секунду. Подхватываю дочь на руки и, как был в ботинках, иду в гостиную. С ходу плюхаюсь в подвесное кресло, что стоит в уголке у окна и которое так облюбовала Слава.

– Ну! Па, мыть… ффф… кто‑о‑о будет? – всхлипывает у меня на коленях дочь. Это у женщин, интересно, встроенная опция про мытьё полов выдавать? Или воспитание бывшей даёт о себе знать?

– Робот‑пылесос! – обрубаю стенания. – А твой любимый коврик прекрасно отстирает стиралка. Не зря же она стоит как почка.

Пытаюсь отшутиться, но Мирослава прячет лицо у меня на груди. Свет мы так и не включили, но у дочери горел камин, и по нашим лицам гуляют отблески огня. В его неровном свете всё кажется каким‑то другим – более глубоким, что ли.

– Что случилось, дочь? – становлюсь серьёзным. – И давай без отмазок!

– Ты сказал, что будешь через полчаса, а уже почти полночь.

Так. Та‑а‑ак. Она испугалась, что я домой не вернусь? О чём её и спрашиваю.

– Что с тобой что‑то случилось!

По ходу, не так я протрезвел, раз не понимаю связь. Гипнотизирую языки пламени и копаюсь в себе. Бессмысленно.

– Что со мной может случиться? – сдаюсь и спрашиваю.

– Ну с мамой же слу‑слу‑чило‑о‑ось! – слёзы пошли на второй круг, а в моей башке наконец прояснилось.

Успокаивающе глажу дочь по спине, пережидая истерику и обдумывая слова Славы. Психолог говорила очень аккуратно о страхе Славы остаться одной, но я не придал значения. А теперь понимаю.

Моя маленькая боевая девочка за последние месяцы пережила столько всего: внезапная болезнь матери и её смерть, информация обо мне, жизнь с неадекватными бабкой и дедом. Потом её попытались продать в детдом, а оттуда уже – извращенцам. Слава умудрилась сбежать и даже доехать до меня. Да, она добиралась через полстраны ко мне на электричках и попутках. Мирослава ничего не говорит об этом периоде, но вряд ли там был сахар. Потом детдом – пусть и неплохой, но детдом. Уже там её встретила Ася Борисовна, которая вместе с Петровским и связала нас.

Пропускаю через пальцы её немного отросшие волосы. Когда мы встретились, у неё была короткая стрижка под мальчишку – потому что так проще. Проще спрятаться. Проще ухаживать. Безопаснее. А на фото, что она показывала, у неё была коса по лопатки. Грустно улыбаюсь.

Моя маленькая девочка. Мой боец. После всего произошедшего она боится потерять единственного адекватного близкого. По внутренностям разливается безумный коктейль из гордости за дочь, тепла любви, страха за неё и себя.Чувствую, что истерика идёт на спад, а слёзы перестают изображать Ниагарский водопад. Аккуратно поднимаю девчачью моську и вытираю щёки.

– Ну что ты расклеилась, ёжик! – ласково глажу по спине. – Рассказывай давай, что тебя тревожит.

– Я не хочу обратно! – съезжает с моих коленей и прячет лицо где‑то в моей подмышке. – С тобой хорошо. Ты со мной говоришь. Тебя волнует, чё я делаю после школы. Ты и за школу горой, но и меня не бросаешь! Я стэню наши вечера с кинохой и чипсами.

– Что? Стэню?

Это что такое? Стэнли? Который кубок, что ли? Переведите мне кто‑нибудь на русский!

– Ты рофлишь, па? – понятнее говорить она не стала, но хоть на меня смотрит и, похоже, видит, что я ни‑че‑го не понял.

– Стэню – типа обожаю, – сдаётся наконец.

– А‑а‑а, я тоже обожаю проводить с тобой время. – Надо что ли поискать какой‑нибудь словарь детского сленга. – И что с этим не так?

– Ну, мама… Мама помогала всем, но не мне. Я была по остаточному принципу. Сначала ученики, потом нуждающиеся, потом бабка с дедом, потом только я. – В голосе Славы плещется недетская обида. – Хорошо, последнее время со своими предками она меньше контачила, но… Я не обижалась. Она любила меня, я всегда это чувствовала. Но так… тильтовала…

– И ты решила, что у меня будет также? – решаю уточнить ближе к теме, пока мой мозг не погиб в самокопании и подростковом сленге.

– Ну… Типа пробная версия завершена. А в полной подписке не предусмотрено.

Гхм, отличное сравнение. Ловлю взгляд Славы и уверенно говорю:

– Слав, ты не будешь для меня на последнем месте. НИ‑КОГ‑ДА! Поняла меня?

– Да… – робко, без привычной бравады отвечает дочь.

– У меня есть работа, есть свои мужские дела. Как выяснилось, есть друзья, и я могу где‑то задерживаться, забывать отзвониться, просить близких подстраховать, но я НИ‑КОГ‑ДА не забью на тебя! – стараюсь, чтобы мои слова звучали максимально уверенно и убедительно. Пару секунд молчу, проверяю, что сказанное дошло до тараканов в прекрасной девичьей голове, и решаю быть до конца честным. – Сегодня ко мне пришёл дядя Макс, у него случилось горе. Он пришёл за дружеской поддержкой. И я ценю это. Макс – отличный мужик, и я с удовольствием помогу ему, если могу. Но это не значит, что забью на тебя. Или забуду. А домой я решил прогуляться пешком, чтобы не дышать на тебя перегаром. Подумал, что бухой отец – точно не та картина, которая нужна девочке‑подростку.

– Па? Ты серьёзно? – округляет дочь глаза. – Дед вообще не просыхал!

– Но я не хочу быть как твой дед, – голос мой проседает от эмоций и этих сравнений.

– Па, да я не… – тут же тушуется дочь.

– Я всё понял, Слав, – перебиваю и ерошу её волосы. – Это всё?

По бегающим глазам дочери вижу, что нет.

– Береги себя, пожалуйста, – краснеет, как телефон моей приёмной в особо горячие дни.

– Обещаю, дочь! – вкладываю в свои слова максимум силы и веры. Мне есть что терять, а значит, есть смысл и беречь себя. – Ты точно больше не попадёшь к своим безумным родственникам и в детдом.

– Па… – начинает неловко ёрзать рядом, но я не даю отвернуться, ловлю её взгляд.

– Услышь меня. Я. СДЕЛАЮ. ВСЁ. ЧТОБЫ. БЫТЬ. РЯДОМ. – Дроблю слова, вбивая в голову правильные мысли. – Но! Это жизнь. Я не могу предсказать кирпич, который случайно упадёт. На этот случай я подстраховался. Договорился с нужными людьми. Если! – не даю сказать и слова уже открывшей рот дочери. – Подчёркиваю: «если» что‑то произойдёт, тебя заберёт Ася Борисовна. Никакого детдома и ставропольской родни. Поняла меня?

Слава кивает, как болванчик, и ещё минут пять рыдает у меня на груди. А я опять глажу, успокаивая её худющую спину.

– Люблю тебя! – шепчет едва слышно.

– А я тебя! – целую лохматую макушку.

Глава 6

Музыка: «Надо быть сильной» (Юлия Савичева)

Илона

Месяца у нас не оказалось…

Прошло две недели безумного графика, когда я пыталась совместить все свои подработки со сбором анализов и бумажек для операции. Детские поликлиники и социальные организации – это какой‑то филиал преисподней на земле. А все регистраторши прошли профессиональные курсы у Цербера.

Я крутила календарь и так и этак и понимала, что последние два анализа всё равно придётся сдавать платно. Жертвовать занятиями с тифлопедагогом я не готова. Дочь хоть и ходит в специальную коррекционную школу для слабовидящих, но занятия с Генриеттой Генриховной дают в миллион раз больше. Она с нами с восьмого месяца Фимы, и я готова падать в ноги и благодарить эту несгибаемую женщину за все советы и помощь.

В итоге… сдавать анализы платно. А это существенно ударит по нашему с Фимой бюджету. Есть, конечно, всегда вариант кредитки или кредита, но это крайний вариант. Ведь потом надо отдавать. Кредит вообще – это как писать в штаны на морозе: сначала тебе тепло и кайфово, а потом холодно и яйца отваливаются.

Но рассчитывать нам с дочкой не на кого. Одни мы. Муж мой, отец Фимы, алименты не платит, родных у нас нет. Мама моя умерла, когда мне было 20, отец, как и муж, перекушал груш.

Моей верной помощницей первые годы жизни Фимы была бабушка. Уже старенькая, она делала для нас невероятно много, посвятив всю себя внучке и правнучке. Жаль, что вот уже как четыре года её нет с нами. Возраст и тяжёлая работа в молодости подкосили её сердце. Мгновенная смерть от инфаркта. Как она и мечтала. Всегда говорила, что не хочет мучиться и быть овощем. Хочет уснуть и не проснуться. Так вот и ушла. Я тоже так хочу. И желательно, чтоб мне тоже при этом было глубоко за 80.

Мои какие‑то уж совсем грустные рассуждения прервал звонок мобильного. Звонили с городского номера. Желудок мой слегка сжался. Ещё никогда эти звонки к добру мне не были.

– Слушаю, – взяла трубку.

– Жданова Илона Георгиевна? – спрашивает меня протокольный женский голос. – Вас беспокоят из СОЦР. Ваша дочь, Серафима Власовна Жданова, стоит у нас в очереди на операцию?

– Да‑да, всё верно. Стоим, – судорожно отвечаю. Желудок, замученный до гастритов бесконечными больницами, прилип к горлу и пульсирует от страха. Только бы не отмена.

– У нас появились окошки раньше. Завтра в 17:40 вас ждёт на первичную консультацию Михаил Георгиевич. Сможете подъехать?

– Да! Да, конечно! – ещё не веря в новости, я тараторю. – Повторите, пожалуйста, во сколько, я запишу. Кабинет какой? И что с собой?

– Так, кабинет 15, время 17:40, но постарайтесь подъехать хотя бы минут за 20, вам ещё документы на ресепшене надо оформить. Они вам подскажут, куда идти. С собой – карту, результаты обследований и готовые анализы. Остальное врач завтра расскажет. До свидания.

– До свидания, – прощаюсь на автомате и стекаю вниз по рабочему креслу. Чтоб мне из матрицы никогда не выбраться, это что же, хорошие новости?

В дверь стучат, и, не дожидаясь ответа, засовывается голова Томы, нашего русиста.

– Илон Георгиевна, привет, можно? – оглядывая помещение на предмет неучтённых родителей или двоечников, спрашивает подруга.

– Да‑да, забегай, Тамара Ивановна, – киваю, как болванчик. В голове пустота. Я не верю, что завтра мы едем в СОЦР.

Тома закрывает дверь, проходит и изящно садится на краешек стула, что стоит у меня возле стола – как раз для таких случаев.

– Илон, чего случилось? На тебе лица нет? – тон у неё уже совсем другой: личный, обеспокоенный, далёкий от учительского.

– Нам квоту дали, – говорю так, будто это конец света, а не радость радостная.

– Серьёзно? – Я лишь киваю. – Да ладно! Поздравляю!

Тома взвизгивает, подрывается и обнимает меня прямо через стол.

– Что? Как? Когда? – засыпает вопросами.

– Должны были в начале декабря на консультацию, но вот сейчас позвонили. Завтра надо ехать на первичный приём.

– Ты поэтому такая потерянная? – хитро щурится.

– Ага, не верится.

– Отмирай, Илон! Это волшебные новости! – гладит меня по руке, а я начинаю плакать.

– Да я не верю, Том. Не верю просто. Мы же летом объехали всё, что могли. Соглашались только какие‑то шарашкины конторы за дикие деньги. Единственный врач нашего профиля во Владике. Отзывы о нём – как о боженьке. Постоянно совершенствуется, стажировался в Америке, Канаде, Китае. Брался даже за безнадёжное. Но Владик… Владивосток, прикинь? Это ж другая часть страны. Ехать туда оперироваться – это бросать всё тут. Продавать и в неизвестность. Одни билеты – как пол моей машины! И я ведь была готова! Но когда позвонила, оказалось, что врач уже не принимает никого. Переезжает. И я отчаялась. Не сознавалась никому. Даже себе. Стыдно было. Перед дочкой. Перед собой. Перед бабушкой.

У меня начинается самая настоящая истерика. Тома молча встаёт, закрывает дверь на ключ, наливает мне воды из чайника, садится ближе и берёт за руку.

– Мне казалось, что я отвратительная мать. Не смогла помочь дочери. Что из‑за меня она почти слепая. А дальше и вовсе ослепнет. Я… А тут… Наш офтальмолог сказал про квоту, и я, как заведённая, полторы недели – с работы за Симой, с ней по клиникам и обратно, чтоб анализы сдать. Но где‑то внутри всё равно не верила. Всё ждала, что позвонят и скажут: «Извините, мест нет». Это ж СОЦР. Там связи и бабло, бабло и связи. А теперь прикинь, я смотрю наши направления. А там врач. Тот. Из Владивостока. Думаю: «Ну точно нет, ну стёб». А сейчас вот – звонят. Мы завтра к нему идём.

Не сдерживаюсь и вою чуть ли не в голос. Тома молча сидит рядом и гладит то по рукам, то по голове, то по спине.

– Ну что, успокоилась? – спрашивает минут через десять.

– Ага, – глупо хлюпаю полным соплей носом.

– Готова опять быть всемогущей мамой Симки? – в голосе подруги едва уловимая ирония.

– Ага. – Мне и правда стало легче, и я понимаю, что моих сил хватит. И на консультацию, и на операцию, и на реабилитацию.

– Вот и умница! Если надо порыдать – я всегда рядом, – крепко обнимает меня. – Ты не одна! Мы с девочками всегда подхватим и поможем. Поверь, даже наша беглянка Ася сорвётся и сделает всё!

– Верю. Спасибо, Том, – смаргиваю последние слёзы.

Мы действительно не одни. Да, Тамара мне не родня, но они с отцом всегда готовы помочь. Как и девочки. Пусть я с ними в виду должности всё же не так дружу, как с Томкой, которая была соседкой моей бабули по даче и которую знаю со школьной скамьи, но… Но они правда не бросят. Чисто по‑человечески. Улыбаюсь.

– Ну вот! Другое дело. Давай‑ка чайку, – Тома по‑хозяйски включает чайник, достаёт кружки и припрятанные вкусняхи.

И мы пьём чай с конфетами, что мне дарили ещё на День учителя. Я рассказываю, как идёт подготовка к операции. Договариваюсь, что оставлю Томе ключи от квартиры – вдруг что.

– А ты чего пришла‑то? – спрашиваю минут через пятнадцать.

– Да ничего особенного. Про новенького, – Тома отмахивается, но по напряжённой позе вижу, что это не так.

– Петровский? – вспоминаю, кого нам отспонсировали в последнее время.

– Петровский‑Петровский. Он… агрессивен, Илон. Более того, как и отец, занимается боксом. Силы там… немерено. Меня терзают плохие предчувствия, – делится своими сомнениями Тома.

– Тамар, но он же не в твоём классе? Ты же просто русист? – теперь пришла моя очередь подозрительно щуриться.

– Ой, у них классная – Танечка, наша физичка. Он на неё разок глянет – и всё. Не будет она с ним связываться. Боится слишком, – Тамара отмахивается.

Задумываюсь. К сожалению, подруга похоже права. Татьяна Михайловна совсем молоденькая у нас, чуть старше Аси. И если Агнии судьба отсыпала приключений вместе с небывалой взрослостью, то Танечка была тепличным ребёнком. Первый год я через день ходила к ней на уроке в седьмой класс. Эти прекрасные дети доводили её до малиновых щёк пошлыми шутками и детскими подкатами по типу: «Жаль, что вы не учитель русского, так хорошо владеете языком…».

Тяжело вздыхаю. Шалопаи они. Вот не было головной боли.

– А по фактам? – прикидываю, что можно сделать.

– А по фактам…

Глава 7

– Ну что, всё гораздо лучше, чем я ожидал по документам, – выносит вердикт Михаил Георгиевич, когда Симка вместе с медсестрой уходят из кабинета врача. – Шансы у нас прекрасные, поэтому пакуйте чемоданы и в понедельник к 8 часам ждём вас на госпитализацию.

– У нас там не все обследования готовы, – сознаюсь, понимая, что если мы завтра помчим сдавать в самую дорогую клинику, то успеем, но стоить это будет как крыло «Боинга» через параллельный импорт.

– Я видел – это не проблема, – отмахивается доктор. Он молод для медицинского светила, но уже сделал себе имя. – Мы эти исследования всё равно дублируем через свою лабораторию, и перед операцией время будет, пока тесты проведём. Короче говоря, в понедельник всё сделаете. Я всех предупрежу.

– Спасибо, – искренне благодарю, вкладывая в это простое слово гораздо больше, чем просто признательность за анализы. – Подскажите, что надо будет оплачивать отдельно? Моё питание, про это предупреждали. А ещё? Раскладушку? Душ? Лекарства?

– О-о-о, я вижу, вы познали все прелести бесплатной медицины, – сокрушённо качает головой врач, но всё же отвечает. – По вашей квоте мы предоставляем место для Серафимы, для вас – приставную кровать, её питание, все лекарства и прочие медсоставляющие. Питание родителей идёт отдельно, потому что тут разнообразное меню под разные нужды. На ресепшене дадут буклет. Если вам не нужны изыски, то есть вариант «детского» меню. Почитаете, в общем. При желании отдельно можно оплатить индивидуальную палату для родителя, отдельную от ребёнка, и сиделку ребёнку, но я думаю, это не ваш случай.

В шоке хлопаю глазами. Это как? Ты ложишься с ребёнком в больницу, нанимаешь ему там сиделку, а сама, как в санатории, жрешь на завтрак яйцо-пашот в отдельной палате и любуешься сосновым бором? Это реабилитационный центр или оздоровительный курорт для богатых? Может, у них тут ещё и SPA-процедуры предусмотрены?

Очевидно, все мои мысли видны на лице, потому что врач смеётся и кивает.

– Всё именно так, как вы подумали, – сжалившись над моим ошарашенным видом, поясняет. – Здесь очень много богатых детей. Проблемы здоровья, знаете ли, не имеют социального статуса. Но центру надо жить, лечить реально нуждающихся детей, и, если мы можем сделать это за счёт лакшери-сервиса, почему нет?

Да и правда, почему нет? Если за счёт всяких изысков тут лечат детей, как моя дочь, то пусть хоть приват-танцы будут в прайсе.

– Логично, – выдаю вслух и, нагружённая инструкциями по госпитализации, прощаюсь.

Врач предупредил меня, что пока я решаю все вопросы с документами, Сима может спокойно провести время в игровой. Чем я и пользуюсь. С удивлением рассматриваю меню для родителей. Есть для вегетарианцев, для веганов, для сыроедов, для набора веса, для режима «сушки», для сторонников свободного питания, комбинированное меню, даже с предпочтениями по стилю кухни. Хорошо, в самом низу есть вариант «детского» меню, как его назвал Михаил Георгиевич. Привычные супы да котлетки меня вполне устроят.

Дневной пансион на трёхразовое питание вполне доступен. Есть, конечно, и пять раз, как у детей, но… Пожалуй, воздержусь.

Уже без удивления нахожу прайс на SPA-услуги: разные виды масок и массаж. Что ж, ожидаемо.

Закончив с документами, иду забирать Симу. Торможу у окон в игровую. Здесь одна стена прозрачная, чтобы родители или няни могли следить за своими детьми, не мешая им коммуницировать с другими ребятами.

Симка с удовольствием играет с песком на световом столе. У нас дома живёт его бюджетный аналог, который я покупала ей почти 5 лет назад. Сейчас он ей откровенно мал, но покупать новый смысла нет: свою функцию выполняет, и ладно. Здесь же стоит несколько разных видов. Этот для ребят постарше – невероятно крутой: вместо детских грабелек тут несколько видов разных щёток, кисточки разного размера, разноцветная подсветка. Решаю не торопить дочь. Пусть наиграется вволю. Тем более центр открыт до девяти, и нас никто не торопит.

Спустя час мы выходим на улицу. Внимательно осматриваюсь вокруг. По пути сюда так нервничала, что даже ничего не видела вокруг. В корпус шла по внутреннему навигатору. Сейчас же замечаю, что территория центра очень красивая: медицинские корпуса аккуратно вписаны в сосновый лес, что раскинулся вокруг. Здесь есть несколько игровых комплексов, дорожки, беседки для родителей, скамейки – всё подсвечено фонарями, фонариками и гирляндами. Несмотря на позднее время, очень светло, а значит – безопасно. Везде адаптация для слабовидящих и слепых.

С удивлением понимаю, что знаю это место. Это бывший санаторий для детей. Работал ещё какое-то время после развала Союза, но потом его «отжали» какие-то бандиты, и всё постепенно заглохло. Ходили про него нехорошие слухи: говорят, лет семь-восемь тут устроили «маски-шоу», после чего территория стояла под следствием, потом – под арестом, и её продавали с аукциона.

Ну… Я рада, что это место получило достойное продолжение. Ремонт тут сделан не везде, часть территории отгорожена забором, и там явно ведётся какая-то стройка. Планируют расширение?

Торможу у детского городка.

– Симка, пойдёшь? – предлагаю дочери поиграть.

– Мам, ты чего? Я из такого уже лет пять как выросла! – округляет она глаза. А я с удивлением смотрю и понимаю, что выбрала самый низкий и безопасный, а он, правда, маловат уже для десятилетнего ребёнка.

– Прости, дочь, что-то меня размазало, – виновато смотрю на неё.

– Да ладно, ма. Я всё понимаю. – Личико её становится хитрющим-хитрющим, точно сейчас отожжёт что-нибудь. – Врач красивый, глазки строил. Сложно устоять.

В шоке роняю челюсть, понимая, что собственная дочь меня стёбёт. Безжалостно так.

– Кро-о-ош, – тяну я с преувеличенно бодрой улыбкой, – а что у тебя на ужин сегодня было, напомни?

– Рыбное суфле… – хмурится очаровательное личико, не дождавшись от меня ожидаемой реакции.

– А мне кажется, каша с беленой, и ты её объелась! – под конец слегка рычу и щекочу дочь сквозь куртку.

– Всё-всё-всё, – хохочет дочь. – Зато ты отвисла. А Михаил Георгиевич и правда красивый. Тебе б подошёл. Даже отчества у вас одинаковые.

И откуда, интересно, такие мысли в светлой голове моей дочери?

– Красивый, но, пожалуй, мы обойдёмся без нового мужика в нашем доме, – сама я была в таком состоянии, что только сейчас понимаю: и правда красивый. Причём именно такой типаж, как мне нравится. Интеллигентная, сдержанная красота: аристократичный нос без переломов, глубокие глаза, аккуратно уложенные волосы (вообще мой фетиш), изящные руки хирурга. Дочь сразу спалила, а вот я… И у кого тут реальные проблемы со зрением?

– А ба говорила, что без мужика тяжело-о! – старательно подражая взрослой манере, тянет Симка.

Хихикаем уже вдвоём. Понятно, откуда растут ноги у этих светлых мыслей. Ох уж наша ба! Её уже нет с нами, а вот мудрости и советы останутся в нашей памяти навсегда.

– Тяжело-то тяжело. Но и первого встречного тащить не будем. Хотя, конечно, врач в хозяйстве – существо полезное…

Глава 8

Иду к начальству договариваться об отпуске за свой счёт. В очередной раз вздыхаю по ушедшей на заслуженную пенсию Зинаиде Ивановне. Столько лет отработав бок о бок с ней, я была уверена, что мне всегда пойдут навстречу. Наша ЗИЛ, как её ласково звали и коллеги, и ученики, была фанатом своего дела, за школу стояла горой, руководителем была от бога и человеком золотым. Даже сейчас, уйдя из школы с должности директора, она согласилась выйти простым учителем начальных классов после того, как уволилась наша Ася Борисовна – чтобы класс не бросать, чтобы нового директора от разбушевавшихся родителей прикрыть.

Хотя Дмитрий Егорович и сам себя показал как мужик с яйцами. Не было у нас ещё ситуации, когда он пасовал. Даже когда добрая половина нашего женского коллектива объявила на него охоту, не дрогнул. А дамы шли на многое, чтобы если не окольцевать, так хоть в постель уложить свободного мужика.

Зря я, конечно, себя накручиваю. Устюгов показал себя абсолютно адекватным руководителем: в дела вникал скрупулёзно, по шапке давал культурно и за дело, в бабские склоки не лез. Всё равно… Мне было некомфортно идти к нему с вполне рабочей просьбой. В чём, интересно, дело?

За этими размышлениями не заметила, как зашла в приёмную директора. Там сидела наш бессменный секретарь. Обмениваемся с ней говорящими молчаливыми взглядами – так могут только коллеги, которые проработали вместе кучу времени. Когда за один взгляд ты выясняешь не только наличие начальства на месте, но и его настроение, занятость, сводку новостей по школе. Кстати, то, что Устюгов оставил её, а не посадил какую‑нибудь губожопочку, однозначно дарит ему плюс в карму.

Стучусь и захожу.

– Дмитрий Егорович, можно? – несмотря на одобрение секретаря, заглядываю всё равно аккуратно.

– Илона Георгиевна? – Директор отрывается от компьютера и одобрительно кивает мне. – Проходите. Что‑то случилось?

– Нет‑нет, – успокаиваю нервы Устюгова. А то прямо физически чувствую, как у него боевая стойка на проблемы уже принимается. – Я по личному.

– Что‑то случилось? – слегка расслабляется Устюгов, но всё равно подозрителен на максимум. Ну, пожалуй, и правильно.

– Мне с понедельника нужен отпуск за свой счёт на месяц. – Вываливаю как есть.

Дмитрий Егорович вопросительно поднимает бровь, так что она начинает возвышаться над его стильными очками. Пояснений требует. Вздыхаю:

– У дочери крайне важная плановая операция.

– Так… – задумчиво тянет Устюгов, впиваясь в меня взглядом и постукивая ручкой по столу. Понимаю, что ждёт каких‑то пояснений, но не готова я перед ним душу выворачивать. А в общем по ситуации он в курсе – разговаривали в самом начале работы. – А почему «за свой счёт»? Насколько я помню, в конце декабря у вас стоят плановые две недели, которые летом не догуляли? Давайте‑ка их сдвинем, докинем ещё две со следующего года. У вас там должно выходить же?

– Ну да, но как‑то неудобно… – неуверенно тяну.

– Не узнаю вас, Илона Георгиевна. Такая нерешительность не в вашем характере.

Сама себя не узнаю: обычно ради дочери я откидываю все эти бабские ужимки. Дмитрий Егорович быстро набирает по телефону бухгалтерию и ругается с ними за оформление мне отпуска с понедельника – планового, на месяц, со всеми выплатами.

– Неудобно, Илона Георгиевна, в больницу ложиться с ребёнком без денег, а напрячь нашу бухгалтерию – святое дело, – довольно говорит, закончив трепать нервы нашему бухгалтеру. Я давно заметила, что он по жизни мужик неконфликтный и понимающий, но вот доставать нашего счетовода ему прямо в удовольствие.

– А почему вы так нашу бухгалтерию не любите? – выдаю вслух.

– Мщу, – улыбается так подкупающе, будто кот, сметаны обожравшийся. – У них, похоже, был свой человек на это место, но министр образования области подсуетился и выдернул меня. Когда пришёл, они решили, что я – лошара недалёкий, и попытались красиво подставить по документам.

М‑да, сокрушённо качаю головой: уж кем‑кем, а лошарой Устюгов точно не был. На финансовых документах у нас в школе с его приходом можно было ставить печати небесной канцелярии – так всё было гладко и чисто. Он дрючил бухгалтерию до последней запятой, не подписывал ничего без трёхкратной проверки, заставлял просматривать по пять раз всё, где была хоть копейка денег. В условиях надвигающегося капремонта это были прекрасные качества для директора.

– Так, но мы отвлеклись. Сейчас пишите заявление на очередной отпуск, – даёт мне чистый лист и ручку, карандашом пишет даты, – потом идёте в профсоюз за матпомощью. Я сам прикину, что можно решить по текущему месяцу с финансами для вас.

– Спасибо! – киваю и быстро строчу стандартный текст заявления.

– На и. о. кого? Тамару Ивановну? – переходит сразу на текучку. Да, мой уход в отпуск на месяц в декабре – это та ещё логистическая задачка для школы.

– Если не хотите нагружать Светлану Анатольевну, то да, – обычно мы с коллегами замещаем друг друга, но последнее время зам по начальной школе ведёт себя крайне странно.

– Не хочу, – качает головой. – Там из самого глобального и сложного сейчас – итоговое сочинение. Я всё равно знаю, что вы с Том… Тамарой всё перепроверяете, технологию знает. Пусть поработает, да и ей лишняя копеечка. Если где‑то она не может, потому что учитель русского, – подстрахуем.

– Хорошо. Я бы, кстати, хотела по возможности удалённо вести занятия в 10‑м и 11‑м, в профильных группах. Ребята давно в курсе такой возможности. С 11‑м в прошлом году уже так делали. Правда, на две недели, но всё же. – Не могу бросить на произвол судьбы математические группы. Мы с ними столько пашем! Даже если Устюгов не разрешит, всё равно буду вести часы – просто вечером, чтобы ребятам было удобно после школы.

– Так, ну основные часы пусть в замену становятся, а вот дополнительные – вполне, – сразу понимает, о чём речь, директор. – Вы же про это?

– Да, спасибо! – искренне благодарю. Столько сил в этих детей вложено, что терять не хочется абсолютно.

– Так, из планового на этой неделе как раз успеем Малый педсовет провести, – Устюгов перепроверяет свой календарь, тянется на другой край стола за бутылкой минералки. – И ещё… На пятницу тогда летучку соберём, объявите всё неотложное.

– Я в любом случае на связи. Центр хоть и за городом, но я на машине. Кроме недели операции, я смогу даже подъехать, если что.

– А вот этого не надо, – жёстко обрубает, а я удивлённо вскидываю на него глаза. – Занимайтесь ребёнком. Мы ваш функционал раскидаем, а вот работу мамы за вас никто не сделает.

Глава 9

Зависаю. Вот это сейчас были слова «не мальчика, но мужа». Не знаю, отчего там мокнут трусики у девочек в двадцать лет, а мои – вот сейчас. От этого строгого взгляда мужика, который знает себе цену и силу своего слова. Давненько мне никто не говорил, чтобы побыла просто мамой.

Окидываю Устюгова внимательным взглядом и понимаю, что он вполне симпатичен: аккуратно выбритый фактурный череп, лёгкая щетина подчёркивает волевой подбородок, стильные очки прячут карие глаза, модный костюм не скрывает спортивную фигуру, черты лица скорее изящные, чем грубые. Абсолютно не мой типаж, несмотря на интеллигентность, которая так и сквозит в его облике. При этом сейчас, глядя на него, я понимаю, что чисто мужские качества и качества руководителя меня привлекают физиологически.

Сколько у меня там не было нормального секса, что увидела привлекательность в собственном начальстве? Год? Два? Не помню даже.

Момент моей слабости прерывается противным «пш‑ш‑ш» и тихим вскриком директора.

– Дьявол! – ругается он, стряхивая с себя и документов остатки воды. Минералка оказалась газированной и знатно залила ему рубашку и пиджак.

Суечусь, убирая документы и подхватывая бумажными салфетками потоп. В этот момент раздаётся короткий стук, и в дверях мелькает голова секретаря:

– ДмитрийГорыч, там с охраны написали – к вам ломится Юрьева опять, – на одном дыхании выдаёт она, абсолютно бесстрастно наблюдая наш бардак. Не дожидаясь ответа, закрывает дверь и через секунду возвращается с рулоном бумажных полотенец.

– Принесла нелёгкая, – бухтит директор. – Так, не пускать пока! Скажите, что у меня важное совещание по удалёнке с замом. Илона Григорьевна, сейчас будем бурно обсуждать с вами дела.

Секретарь сбегает, чтобы своим немалым бюстом спасать начальство, а мы продолжаем уборку.

– Прошу прощения, – параллельно предупреждает меня Устюгов, – но мне придётся переодеться при вас. Это крайне скандальная дамочка, и я не могу показаться в таком виде.

Он выразительно оглядывает свою почти прозрачную белую рубашку, под которой угадывается роскошная фигура. А я зависаю на секунду. Красиво… Давненько я не видела таких мужских тел. Муж мой не был спортивным – пузцом пивным, конечно, не обзавёлся, но всё равно был рыхловат. Своих любовников после я вообще мало рассматривала. Их и было немного, и отношения все были… скоротечными. Но такую картинку я бы запомнила.

– Ничего страшного, – сглатываю густую слюну. Кажется, я начала понимать барышень, вздыхающих по Дмитрию Егоровичу.

К счастью, ущерб документам был нанесён незначительный – пострадали личные записи, которые Устюгов без проблем восстановит.

– Что у нас, кстати, по ученикам? К чему готовиться завтра? – спрашивает директор, уходя в дальний конец кабинета и открывая платяной шкаф. С моего ракурса видна только его спина.

– Завтра без сюрпризов. В основном прогульщики. – С трудом заставляю себя говорить, наблюдаю, как Дмитрий Егорович снимает пиджак, расстёгивает рукава и стягивает рубашку, являя мне красоту.

– А если не завтра? – Смотрит на меня через плечо и снимает рубашку. Давлюсь слюной и слегка откашливаюсь. Расквадрат твою гипотенузу! Как же хороша его спина! Для меня мужская спина – это воплощение его силы. Эта спина справляется на соточку по десятибалльной шкале. Мощные мышцы перекатываются при каждом движении. Прямая осанка источает уверенность, ту самую, от которой у меня водопад ниже оси «х». Да у него талия тут круче, чем у меня!

– Новенький. Вадим Покр… Петровский. – Фокусироваться на работе получается просто отвратительно, ещё бы, когда тут Аполлоны от школы разгуливают.

– Странно, просил Татьяну Михалну держать в курсе его ситуации. – Накидывает новую рубашку одним жестом и в задумчивости оборачивается ко мне, застёгивая пуговицы и внимательно слушая. А мои мысли плывут куда угодно, только не к ученикам.

Это противозаконно – мужику почти в сорок иметь такую фигуру. Сколько там должно быть кубиков? Восемь? Ну вот четыре у него точно есть. Поджарый, подтянутый, фактурный. Мммм, как же хочется пройтись ноготками по его плечам. Жаль, он лысый. Где волосы, чтобы зарываться в них пальчиками? Где роскошная шевелюра? Был бы не мужик – мечта.

Вот тут мужицкие шутки прямо к месту: мешок на голову и погнали. Насколько мне не заходит его лицо, настолько я расплылась от его тела. Это же не мужик, а просто афродизиак ходячий. Я так не возбуждалась даже от порнушки, которую иногда позволяла себе в компании с верным вибрирующим Хулио. Ой, чувствую, сегодня моя Палочка-выдрючалочка поработает на славу. Никакая фантазия не сравнится с картинкой, что сейчас у меня перед глазами.

– Вы нашли к кому в класс определять эту ходячую головную боль, – несмотря на похотливые мысли, говорю я вполне уверенно. По крайней мере, надеюсь на это.

– А что не так? – Выразительная бровь ехидно взлетает над очками, а на губах блуждает ехидная улыбка. Почему‑то мне кажется, что этот соблазнительный засранец понял, что со мной происходит, хотя я и стараюсь не выдавать себя. Атмосфера становится густой.

– Татьяна Михайловна считает Вадима вашим протеже, а значит – блатным. И придёт к вам, когда он спалит тут полшколы, – собираю себя в кучу, трансформируя возбуждение в профессиональный огонь. При этом, как загипнотизированная, слежу за длинными и ловкими пальцами, которые, будто дразнясь, неспешно застёгивают рубашку – одну за одной. А можно в обратном порядке?

– Всё настолько плохо? – Сколько участия в этом тоне! И я вдруг замечаю, что голос у него тоже… такой мужской. Этот голос мог бы продавать что угодно: от заряженной воды до билетов в рай. Низкий, уверенный, с такой вкрадчивой интонацией, будто он знает всё‑всё, что творится со мной. С трудом отрываю взгляд от его пальцев, смотрю в глаза – а там бесенята пляшут.

– Вадим озлобленный, агрессивный, сильный, наглый и безбашенный, – передаю все эпитеты, которые на днях использовала Тома, а сама думаю о другом.

– Понял. Разберёмся, – удерживая наш зрительный контакт, он на ощупь находит новый пиджак и одним движением накидывает на плечи. Этим движением сворачивает всю нашу странную прелюдию с рейтингом строго 18+. Мы оба моргаем и возвращаемся в привычные амплуа завуча и директора. О произошедшем напоминает лишь тянущее ощущение внизу живота. Так бывает, когда секс был, а вот решение твоей задачки партнёр не нашёл. Тяжело вздыхаю.

– Пошла я, – глотаю «от греха подальше». – Там посетительница, небось, извилась вся.

– Хорошо, – кивает, обходя меня по широкой дуге и усаживаясь за стол.

Открываю дверь в приёмную – и оттуда на меня мчится разъярённая фурия в шубе из последней коллекции. Как только не сварилась в ней – в школе топят, как на экваторе. Аккуратно ухожу в сторону, давая возможность этой дамочке влететь в кабинет. Уже делаю шаг, чтобы покинуть кабинет, но застываю, услышав вопли:

– Я требую зачислить моего сына в вашу математическую группу! – Визг её напоминает порванную струну виолончели. – Мой сын обожает математику и должен учиться у вас!

Разворачиваюсь и под насмешливым взглядом Устюгова возвращаюсь в кабинет.

– Где‑где должен учиться ваш сын? – Яд из моего голоса можно сцеживать на припарки.

Глава 10

Илона

– Мой сын должен учиться на математика! – визгливый голос женщины, казалось, вскрывал черепную коробку.

Несмотря на откровенный неадекват со стороны родительницы, я сохраняю спокойствие. Это единственный способ выжить в качестве завуча. А я уж без малого шестой год занимаю эту должность. Поэтому спокойно присаживаюсь на стул для посетителей, представляюсь и объясняю, что веду алгебру, геометрию и теорию вероятностей как раз в профильной группе, заодно курирую подготовительные курсы и отбор.

– Если вы уверены, что ваш сын должен учиться у нас, почему не пришли на вступительный экзамен? – уточняю в конце, добавляя в голос ка-а-апельку сочувствия. Тревожные мамы очень любят, когда им сопереживают. По себе знаю.

– Понимаете, – начинает Юрьева, – я в августе уехала на ежегодный ретрит. Мой духовный наставник всегда рекомендует проходить обновление именно осенью. Мы, как природа, сбрасываем с себя всю негативную энергию и с первым снегом черпаем новую. Так вот, пока я медитировала на Шри‑Ланке, Ратенькой занимался его биологический отец. Этот безмозглый чурбан не смог решить вопрос с зачислением сына к вам. Я как приехала, как узнала, так к вам и рванула сюда. Но Дмитрий Егорович вечно занят. Пришлось звонить в управление.

Тут до меня доходит, что эта мамочка, которая так и не представилась, успела уже вынести весь мозг директору. Устюгов, бросив на меня понимающий взгляд, пишет на листочке, чтобы видела только я: «Крупская». Ага, ясненько.

– Надежда Константиновна, – обращаюсь к дамочке, – к сожалению, набор действительно закрыт. Ребята отучились целый триместр. Сегодня уже контрольные по пройденному материалу пишут.

– Вы не понимаете! – она вновь переходит на ультразвук. – Мой Ратенька обожает математику. Он должен учиться здесь. Давайте решим этот вопрос. Ведь его можно решить?

Играет своими бровями, намекая на взятку и для весомости призывая бровистых богов себе в помощь.

– Решить этот вопрос можно, только решив контрольные! – обрубаю достаточно строго, и тут меня озаряет идея. Во времена, когда мы только открывали эти математические группы, было разное. После первых успехов на экзаменах к нам пытались спихнуть всех внуков, детей и племянников, каких только можно было. И тогда мы с Зинаидой Ивановной придумали этот трюк. Надеюсь, Устюгов меня не прибьёт за самоуправство.

– Однако! Специально ради вас и любви вашего сына к предмету мы готовы пойти навстречу. Дать шанс юному таланту. – Глажу по шерсти материнское эго и отправляю в суровую действительность. – Сегодня через два урока у ребят триместровая контрольная. Приводите сына: если он напишет лучше самой слабой работы в группе, мы зачислим его. Ведь если он так обожает математику, как вы говорите, для него это не составит труда. А вы сможете присутствовать, чтобы проверить нашу объективность.

– Также на контрольной буду присутствовать я, – включается директор, – а результаты проверят, на всякий случай, два педагога.

Юрьева сначала зависает, а потом удовлетворительно кивает.

━━《》━《》━《》━《》━《》━《》━━

– Ратька! Здарова! – слышу голос Артамонова и притормаживаю. Ребята стоят за углом и меня не видят. А мне что‑то так интересно узнать, откуда они друг друга знают. Ведь «Ратька» – это у нас сыночек Юрьевой.

– О! Артамон! Пухляш! – голос мне незнакомый, такой ломающийся, застрявший в переходе от детского писка до юношеского баса.

– Ты как тут? – а это «Пухляш» – Стас Сидоренко. Ему только 16 исполнилось, а он уже вымахал под два метра. В столовой метёт всё, что плохо приколочено, а то, что приколочено, отжимает у малышни и тоже хомячит. При этом выглядит, будто его голодом морят. Из их бесконечных толстовок оверсайз только ручки‑веточки торчат.

– Да наверняка мать опять притащила! – безошибочно угадывает Артамон. – Забашляла небось?

– Угу, – звучит обречённо.

– Да тут вроде дирик нормас. Не из этих… – задумчиво тянет Сидоренко.

Всё дальше слушать пацанов не могу: на встречу мне топает наша биологичка, а спалиться за подслушиванием учеников – меньшее, что я хочу. Делаю вид, что чуть не рассыпала распечатки контрольных, и уверенно заворачиваю за угол.

– Здрасти, Илона Георгиевна, – нестройными рядами здороваются десятиклассники, подпирающие стены у кабинета.

– Здрасти-здрасти. Все готовы? – пока открываю дверь, всех обвожу рентгеновским взглядом. Легко считывая, кто реально готов, кто пытается сейчас «надышаться перед смертью», а кто вчера халявил и сегодня попытается выехать на старых знаниях. Что ж…контрольная расставит всех по своим местам.

Пока ребята рассаживаются в классе, коротко кивнув мне, заходит директор, а следом за ним и скандальная мамочка. Они занимают места за последней партой, а Ратька садится рядом с Артамоновым. Я так понимаю, они раньше учились в одной школе. Оно и к лучшему – меньше стресса парнишке.

Окидываю кабинет придирчивым взглядом, внимательно проверяя, чтобы ребята не притащили ничего лишнего. А то они могут – за ними только успевай. Но спотыкаюсь о пристальный взгляд Дмитрия Егоровича. Фух. Ну вот только успела в себя прийти. Внимательно прислушиваюсь к своим ощущениям, не отпуская взгляд мужчины. Не. Норм. Злобная училкинская сущность, как обычно, победила нежную девочку внутри меня. Та слишком глубоко спрятана, и все эти сладкие соблазны возможны только в весьма приватной обстановке. И вообще! Во всём виновато преступно красивое тело. Улыбаюсь уголком губ и возвращаюсь к реальности.

– А теперь дружно и с фанфарами сдаём телефоны. – Киваю головой на шкафчик, что стоит у доски специально для этих целей.

Нестройными и несчастливыми рядами десятиклассники тянутся сдавать телефоны.

– Звук проверить не забудьте. Если кто‑то не выключит и он сработает, то у нас вместо контрольной будет дискач имени виновника торжества.

– В смысле сдать телефоны? – слышу уже знакомые визгливые интонации с последней парты.

– В соответствии с последним законодательством, – терпеливо и монотонно начинает Устюгов, – использование мобильных телефонов во время занятий запрещено. В школе для этого организованы специальные шкафы, и дети сдают туда телефоны утром. Кстати, – переключает он своё внимание на меня, – телефоны же все сданы?

Я тихонько хихикаю, а великовозрастные лбы мне вторят.

– Дмитрий Егорович, вы серьёзно считаете, что десятые‑одиннадцатые классы расстанутся со своими ЕДИНСТВЕННЫМИ телефонами? – скептически выгибаю бровь и показываю наполненные ячейки за своей спиной.

– Ну, Илона Георгиевна, чё вы палите! – басит Сидоренко.

– А ты, Стас, не забудь сдать и третий телефон! Он тебе, во‑первых, абсолютно не нужен. У тебя светлая голова, просто занята всяким мусором. А во‑вторых, я его всё равно отчётливо вижу в нижнем кармане твоих карго.

Одноклассники подначивают друг друга, и моя коллекция пополняется ещё на пяток телефонов.

– Ратибор? Тебе особое приглашение? – спрашиваю у новобранца в наших рядах. Мальчишка чем‑то похож на «пухляша», только немного пониже, чуть поупитаннее и гораздо более забитый. Взгляд такой, как у зверька загнанного. Послушно встаёт и идёт сдавать телефон.

– На каком основа… – взвивается его мать, но её быстро осаживает директор, что‑то бубня на ухо. Вот и славненько, вот и ладненько.

– Ну что, пусть все уравнения решаются в вашу пользу!

Контрольная идёт спокойно. Я не строю из себя цербера, поглядывая на класс лишь для соблюдения видимости всевидящего ока. На самом деле ребята в этом году подобрались крайне замотивированные. Все они знают, куда хотят поступить, и ради этих целей пашут как негры на галерах. Тот же раздолбай Артамон обладает удивительным талантом к геометрии. Точно знаю, что он на добровольных основах не раз помогал разбираться одноклассникам со сложными задачами, если они не хотели идти ко мне.

Со звонком страдальцы сдают работы, устраивая «Плач Ярославны» о скорейших результатах. Радую их, что плюс‑минус за урок проверить должны.

После перемены ко мне приходит коллега, чтобы быстренько всё проверить. Мы делим работы пополам, проверяем, а потом меняемся. Всё это время за нами внимательно следит Надежда Константиновна. Будто ждёт, что я, как карточный шулер, спрячу плохую работу в рукав или, наоборот, подрисую правильные ответы. Устюгов же присутствует скорее для проформы, чтобы не дать буянить мамочке. Сам он занимается какими‑то документами и активно строчит в телефоне. Интересно, по работе или нет?

Контрольная оказывается без сюрпризов. Мои дети пишут на то, на что обычно решают. Никаких особых сюрпризов. Есть, конечно, случаи, где по условию задачи они должны были подумать. И почему-то условие это не выполнили, но это уже наши разборки.

Ратибор тоже без сюрпризов. Два балла из тридцати – это даже на «неуд» не тянет в нашем случае. Вердикт озвучиваем сразу же, на что получаем очередную волну упрёков и стенаний.

– Но он же так любит математику! – восклицает в очередной раз Надежда Константиновна.

– Любить и знать – это разные вещи, к сожалению. – Жёстко парирует Устюгов. – Мы сделали всё, что могли.

Ещё какое‑то время переливаем из пустого в порожнее, и, наконец, недовольное семейство отчаливает. Хотя мне кажется, Ратька был даже рад. Его куда больше интересовал телефон, чем результаты собственной контрольной.

– Бывают же… – тихонько выдыхает Дмитрий Егорович, когда Юрьевы нас покидают. – Я как будто пару таймов против Петровского на ринге простоял.

– А вы занимаетесь боксом? – мои глаза округляются сами собой. Так вот откуда такое богатство!

– Не то чтобы занимаюсь. – Мужчина пожимает плечами, но, видя мой заинтересованный взгляд, присаживается на парту и поясняет. – Много лет назад, ещё в студенчестве, ходили с пацанами в качалку, и там был ринг. Ну такой… как бывает в подвалах. Мы баловались, а потом туда стали ходить какие‑то бандюганы, но нас не выставили, а учили потихоньку. Лет шесть назад, когда плотно засел за кабинетной работой, понял, что расплываюсь. Пошёл в клуб, поработал с тренером, но в основном всё равно тренил на тренажёрах. А здесь вот завёл приятелей, и мы иногда пересекаемся на ринге. Один из них – бывший чемпион мира. Когда выхожу против него, чувствую себя просто грушей какой‑то, но мозги переключает хорошо.

Смотрю на директора новыми глазами. Я как‑то особо не интересовалась его жизнью. Знала только про дочь, и то просто потому, что это была сплетня номер один в нашем бабском гадючнике. Как же – новый директор и с ТАКОЙ историей. Кстати, именно после неё его вес на брачном рынке нашей школы и упал. Кого‑то стал смущать ребёнок. Да не просто малыш, а девочка‑подросток с детдомом в условиях задачи. Кого‑то – развод. Вот это вот: «Нет дыма без огня!», «Что ж он такого сделал, что ему ребёнка не доверили?». В общем, куча грязи и мерзости.

В моей жизни мужчины не занимались боксом. Их максимум – пробежка по утрам и партия в шахматы. Меня всегда привлекали интеллигенты с прокаченной мышцей в голове, а не на руках или тем более в штанах. Вот сейчас смотрю и думаю: а может, зря? Вдруг ведь бывают экземпляры.

Внезапно осознаю, что зависла, а Устюгов пристально меня изучает. Вызывающе дёргаю бровью и ловлю его улыбку в ответ.

– Ладно, спасибо вам за помощь и работу. Расходимся. – Хлопает он себе по ногам, встаёт и отправляется к двери. Я следую за ним спустя пару секунд, которые нужны мне, чтобы перестать пялиться на его ноги. Красивые, Мальдеброт его ети, ноги!

Выходя в рекреацию, замечаем Юрьевых и притормаживаем. Честно говоря, я думала, они уже ушли. Обмениваемся встревоженными взглядами.

– Ну ты же любишь математику! – истерит мамочка, а мне уже кажется, что к концу сегодняшнего дня меня будет тошнить от этой фразы. – Как ты мог так решить! Как???

Судя по всему, вынос мозга длится всё то время, что прошло с момента оглашения результатов, потому что абсолютно инфантильный Ратенька взрывается.

– Мама! Сколько можно повторять. Я люблю ИН-ФОР-МА-ТИ-КУ! ИНФОРМАТИКУ, а не математику!

– Да какая разница! – простодушно выдаёт Юрьева. – Это же одно и то же!

Занавес. Наши с директором челюсти пробили пол вплоть до подвала. Уникальная барышня, которая живёт в своём неметризуемом пространстве просто!

Пока я ищу домкрат для своей челюсти, спор набирает новые обороты, и Дмитрий Егорович решает в него вмешаться.

– Стоп‑стоп‑стоп. Ратибор, ты увлекаешься программированием и информатикой? – спрашивает он спокойно и уважительно, но мне всё равно чудятся странные нотки. Ну как будто ты с душевнобольными разговариваешь.

– Да. Очень! – глаза парнишки загораются. – Я проходил курсы, даже работаю на питоне и жаба-скрип. Ну так… немножко.

– А ты сейчас же не в профильном классе учишься? – уточняет, вспоминая анкету, которую мы‑таки заставили написать мать, чтобы она спокойно сидела на контрольной.

– Не. – Качает головой, а его кудрявые светлые волосы смешно прыгают в такт. – Папа в общеобразовательный сунул после провала у вас. Сказал: «Чё возиться!»

– Послушайте, зачем этот допрос? – оживает мать. А я вот уже понимаю, что Устюгов из жалости к пацану повесит‑таки нам эту головную боль. К счастью, у группы информатиков часы математики – не мои.

– Понимаете, в этом году к нам пришёл талантливый педагог информатики – Игорь Павлович, и…

– Давыдов? – Абсолютно некультурно перебивая директора, вклинивается Ратенька. Глаза его сияют адским пламенем, а изо рта капает слюна.

Да, Давыдов – известная личность в определённых кругах. Он был преподавателем колледжа, получил кучу грантов и разработал с ребятами какую‑то навороченную программу для правительства. Ушёл из‑за конфликта с новым руководством, а наш Устюгов подсуетился и буквально в первых числах сентября заманил его к нам.

С грустью смотрю в спину делегации, твёрдым шагом направляющейся в сторону кабинета информатики. За парня я, конечно, искренне рада. Но вот с мамочкой этой мы ещё хлебнём веселья. Хоть бы у неё там случился очередной ретрит.

Глава 11

Уйти спокойно на больничный не получилось. Последний малый педсовет, на который вызвали проблемных ребят, превратился в цирк абсурда. Вместо адекватного диалога с родителями мы получили «Минуту славы» ядовитой гадюки.

По протоколу на таких встречах должны присутствовать все завучи – независимо от того, в чьём «ведении» проблема, – а ещё психологи, соцработник, классные руководители. В итоге «малый» превращается в почти полноценный «педсовет».

В этот раз моих «тараканчиков» было немного: парочка девятиклассников, один десятиклассник, решивший, что он уже взрослый и вполне может забить на школу, и пара семиклашек. С этими проще всего: слегка постращали, родителям рассказали правду, послушали заверения, что больше «никогда и ни за что», и отпустили с богом. Надеюсь, на месяцок хватит, а потом они снова будут тут кляться «ни за что и никогда».

Зато потом произошёл какой‑то разрыв непрерывности в логике. Светлана Анатольевна Минаева – наш завуч по началке, вменяемая и адекватная тётка – превратилась в какого‑то всадника апокалипсиса, что разрушает всё на своём пути. Она разнесла всех детей и их родителей. Местами это было на грани педагогической этики. По ходу прошлась по коллегам, которые в присутствии родителей были вынуждены молча проглатывать претензии. Устюгову даже пришлось вмешаться в нескольких ситуациях. У всех присутствующих дёргался глаз, а возмущение родителей было вполне оправдано.

По взгляду директора было понятно, что он готов побеседовать со Светланой Анатольевной тет‑а‑тет, дабы решить вопрос, но срочный звонок сорвал его. В итоге у нас небольшой перерыв: Устюгов умчался ублажать министерство, а следующие родители опаздывают. Пользуясь случаем, народ решает свои дела по школе.

В кабинете остаются только замы: я, зам по началке, завуч по воспитательной работе и завуч по экзаменам. Я даже не помню, как звучит правильно её должность. Это просто волшебный человек, который разруливает всё с ЕГЭ, ОГЭ, ВПР, РКМ и прочими матерными аббревиатурами. Она работает всегда. Даже сейчас она осталась в кабинете просто потому, что с ноутбука слушает какой‑то вебинар о проведении итогового сочинения.

– Светик, – тянет Вероника Рудольфовна, наш зам по воспитательной работе. – Выключи, пожалуйста, внутреннюю стерву.

Рудольфовну у нас любят и уважают все. За глаза её, конечно, зовут Адольфовной. Тираническое поведение на репетициях праздников весьма способствует тому. Хотя это и не мешает детям обожать эти праздники и делать их. Эта женщина поистине безграничных объёмов находит в своём сердце место для всех: и для учителей, и для двоечников, и для отличников, и для их родителей. Наш завуч по воспитательной работе работает в школе чуть ли не с момента её открытия. Она – фантастический организатор; с ней я всегда спокойна за все праздники, городские мероприятия и вот это так любимое нами: «Послезавтра вы должны сплясать макарену перед гостями из столицы. Так сказал министр». У Рудольфовны сам министр эту макарену станцует и будет счастлив.

– Вероника Рудольфовна, – чеканит Светлана Анатольевна, – я не сказала ни слова лжи. Эти дети и их родители заслужили узнать правду.

– Конечно, заслужили, Светуличка. Вопрос только в том, как это сказать? – Выразительные глаза Адольфовны прожигали дыру в собеседнице. – Мы все тут устали. Придержи негатив – и будет проще.

– Ага, так устали, что кто‑то валит на месяц отпуска в середине учебного года, – зло кусает меня коллега. И если вопросы про себя я готова спустить, то за дочь буду бодаться даже там, где не надо. Поэтому прямо чувствую, как поднимается уже моя внутренняя стерва, настраиваясь на разнос Светланы.

К счастью, раньше, чем я открываю рот, реагирует Вероника Рудольфовна.

– Светлана Анатольевна, – строго чеканит она, – ты берега‑то не путай. Мы все знаем, почему Илона уходит в отпуск. А также знаем, что она даже из больницы будет пахать, как Папа Карло.

– Ага, именно поэтому она на пару часов регулярно запирается в кабинете с Димасиком! Чтобы поработать попродуктивнее! – в голосе Минаевой звучит какая‑то необоснованная ревность.

Опущу, что мы с директором реально работали, – так она же замужем. Вроде как счастливо. Но отреагировать опять не успеваю.

– Ой, ду‑у‑ра, – тянет Адольфовна. – Рабочие вопросы они когда и где должны решать? В ресторане при свечах? Сама‑то ни разу с ним не зависала за документами? Я вот каждый вторник провожу у Дмитрия Егоровича часа по четыре – меня тоже ревновать будешь? А ещё ты бы свои проблемы решала за стенами школы. Работа в педагогике – это командная игра. Не плюйся в коллег!

Светлана не выдерживает, вскакивает и вылетает из кабинета, чуть не сбив на пути директора. Все оставшиеся смотрят друг на друга в недоумении. Настолько вся ситуация дикая для нас, что шок в кабинете осязаем.

– Я что‑то пропустил? – бровь Устюгова в удивлении взлетает над оправой его очков.

– Истерику взрослого человека, – безжалостно рубит Вероника Рудольфовна. – Разберётся. Чай не девочка уже.

Секунду директор стоит в задумчивости, оценивая ситуацию и свою необходимость туда вмешиваться.

– Ладно, – сдаётся наконец. – Позвонили оставшиеся родители – они не приедут сегодня. Форс‑мажор. Так что все свободны. Завтра с утра мини‑планёрка у нас, а в пересменку – совещание с педагогами. Если есть срочные вопросы – подготовьте.

Моё внутреннее чутье говорит, что это «ж‑ж‑ж» со стороны Светланы не спроста, но мы с ней не в тех отношениях, чтобы я могла спросить напрямую. Надеюсь, за время моего отпуска её попустит, и мы сможем нормально работать. Тогда я не знала, сколько ещё «веселья» принесёт нам Светлана Анатольевна.

Глава 12

Хожу из угла в угол в маленьком коридорчике перед процедурной. Медсестра там готовит Фиму к операции. Неделя в больнице пролетела как один миг. Анализы, процедуры, тесты – всё знакомо до тошноты за эти годы, но в то же время в этот раз как‑то по‑другому. Лёгкий нервяк всё время летал в воздухе. Сейчас эта кортизоловая бомба во мне достигла максимального размера, а рвануть ей негде – вот и мечусь тут.

Мы с дочкой попрощались ещё в палате, когда её забирали. Из процедурной прямой переход к операционным, и дочь я теперь увижу уже после операции. Но тут сидеть можно. Вот я тут и сижу… жду… Колотит меня ужасно. Как будто меня тут девственности прилюдно лишать собрались, в лучших традициях средневековья.

– Волнуетесь? – за моей спиной раздаётся неожиданный мужской бас.

– До усрачки! – на автомате выдаю я и, развернувшись, вижу врача Серафимы. – Ой, простите.

– Да не извиняйтесь, – отмахивается врач. – Вы десять лет верили в чудо и пахали как негры на галерах – имеете право.

– Спасибо! – искренне благодарю не только за понимание, но и за такие грубоватые слова поддержки. – Неловко вышло.

– О! Вы не представляете, как выражаются тут отцы некоторых чад, которым всякая непотребщина в глаза попадает от разгульного образа жизни, – ехидничает доктор. Манера вполне знакомая: многие врачи имеют такой специфичный юморок.

– Ну… один умный врач сказал мне, что из‑за таких отцов у вас есть возможность лечить таких, как мы, – вспоминаю слова нашего офтальмолога и мысленно благодарю всех причастных к этому шансу. Мне без разницы, как были заработаны эти деньги, но что‑то хорошее они реально делают, если тут каждый месяц бесплатно помогают десяткам детей.

– Весь этот центр сделан таким папой, – хмыкает врач.

– Серьёзно? – искренне удивляюсь, потому что, если честно, историю возникновения центра пропустила. Слишком скептически была настроена. Изначально это выглядело как какое‑то сумасбродство и шарашкина контора. Реальный вес центр получил только с приходом Михаила Георгиевича и его команды.

– Да, – задумывается врач. А я про себя отмечаю, что дочь была права – и он правда красивый. – Девочке… повредили зрение. Её папа – большая шишка тут неподалёку – перерыл весь мир в поисках решения проблемы. Этим решением оказался я. К его сожалению, трудился я во Владике. Так он за три месяца организовал тут специализированную клинику на базе старого детского пансионата. Как он мне сказал: «Стены крепкие есть, а косметика и оборудование – просто вопрос бабла».

– Что ж… – задумчиво тяну я, рассматривая отличный экземпляр интеллигентного мужика. – В этой ситуации я могу только пожелать девочке здоровья, вылечиться и иметь зрение как у крутого снайпера, а папе… папе натянуть глаз на жопу всем причастным к её травме.

– Однако вы не только на язык остры, но ещё и умны, – хмыкает врач.

Я лишь фыркаю. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что история с потерей зрения дочерью крутого мужика имеет в себе криминальную подоплёку.

– Ой, ладно вам. Ну пусть будет не «глаз на жопу», а просто умножит их возможности и ресурсы на ноль, – зеркалю его ехидную ухмылку.

Мой собеседник разражается громким раскатистым хохотом. Чтобы как‑то отвлечься и не излучать вокруг агрессивный сарказм, внимательно слежу за Михаилом Георгиевичем. Красивый, умный, интеллигентный. Прям как я люблю. Почему тогда у меня перед глазами обнажённая грудь другого мужика? Того, чья лысина прям фосфоресцирует: «Это – не твой типаж!»?

– Вы неподражаемы! Я обязательно передам ему ваши слова, – заметив выглянувшую в коридор медсестру, он кивком прощается со мной, вмиг став серьёзным. – Встретимся с вами после операции.

Врач уходит, а я продолжаю ходить по коридору. От волнения даже все плоские мысли ушли за горизонт. Пока из‑за угла не выглядывает девушка с тростью и повязкой на глазах. Красивая, как с картинки. Я таких только в модных журналах видела.

– Спасибо, – говорит девушка, подходя ко мне. Голос у неё глубокий, завораживающий – никогда такого у подростков не встречала, только у гхм… опытных дам.

– За что? – вслух удивляюсь я.

– Вы подарили мне мечту! – перекинув трость из правой руки в левую, тянет мне ладонь для рукопожатия.

– Буду держать за тебя кулачки! – уверенно отвечаю и жму её руку в ответ. Мне, как маме ребёнка со слабым зрением, прекрасно известно, как много значат мечты в их жизни. Даже если этот ребёнок уже почти женщина. А для упрямой женщины мечта может стать таким двигателем, что даже бронепоезд не остановит.

Девушка уходит, а я всё ещё маюсь в коридоре. Не знаю, сколько проходит времени, но я перестаю метаться по коридору: стою у окна и гипнотизирую снегопад. В этом году как‑то необычно много выпало снега. Жаль, Симка пропустит его. Она любит играть со мной в снежки. Улыбаюсь.

За моей спиной раздаётся странный звук, и я порывисто оборачиваюсь. Оказывается, это наш врач вышел. Стою. Стою на месте. Кто б знал, каких усилий мне стоит не рвануть к нему. Хочется броситься ему в ноги и умолять говорить только хорошие новости. Внутренности подрагивают. Вся вибрирую. Но стою. Лишь смотрю. Мне кажется, со стороны этот взгляд выглядит бешеным. Сердце колотится, гастритный желудок прямо намекает, что хозяйка озверела – не есть полдня, но… я вся сейчас – один сплошной слух.

– Всё получилось, – устало выдыхает врач.

А я понимаю, что ноги меня не держат. На каких‑то морально‑волевых доползаю до стула, чувствуя подрагивающие колени. Не сажусь – падаю. Слабо осознаю себя. Пространство вокруг стирается. Сима сейчас приходит в себя под наблюдением. Мне туда нельзя. А тут я могу побыть слабой. Понимаю с трудом, что рыдаю. Десять лет. Десять лет. Неужели всё получилось?

Глава 13

Дмитрий

Новое место работы, да ещё в новом регионе – это то ещё испытание на прочность, но после ухода на больничный Илоны всё приобрело какую‑то новую глубину. Вот уже две недели приходится постоянно быть начеку. Ощущение, что кто‑то специально гадит – причём в таких мелочах, на которые даже внимание не обратишь.

Тамара Ивановна, конечно, старается, но её часы русского тоже никуда не делись. А там у неё выпускные классы и совесть. Ну и справедливости ради – из‑под её руки косяков‑то не выходит. Она хотя бы в документах не косячит. Зато остальные… Никогда не думал, что учителя в сдаче документов ведут себя как их же ученики.

Возвращаюсь в школу с очередного совещания. Каждую неделю почти целый рабочий день уходит на совещания, обязательные встречи и протокольные мероприятия. Откровенно задрали уже. Хмыкаю. Как быстро я переобулся! Настроение на нуле. В этот раз пришлось защищать грудью учителей, которых хотели припахать на уборку территории вместо административных работников. Пришлось выяснять, чья же работа важнее.

Мысленно напевая: «Все профессии нужны…», – захожу в приёмную, куда следом за мной просачивается Тамара Ивановна.

– Дмитрий Егорович, добрый день. Будет две минутки? – и смотрит на меня взглядом оленёнка из старого мультика.

Тяжело вздыхаю. Знаю я эти две минутки. А я, между прочим, голодный! Внутренне взрываюсь, но внешне лишь киваю в сторону кабинета. Забираю у секретаря стопку бумажек на подпись.

– А я вам сэндвичи домашние принесла, – протягивает контейнер мой временный завуч.

Подозрительно смотрю на еду. Желудок сводит от голода, но есть что‑то от местных дам откровенно страшно.

– Не переживайте, приворотное зелье не подмешала, пургена не насыпала, – видя мою заминку, уточняет Тамара Ивановна.

– Спасибо, – забираю контейнер и прячу в стол. Хуже уже вряд ли будет, а так есть шансы не помереть с голоду сегодня. Однако это всё крайне подозрительно. – Что‑то случилось?

– Эм… нет, – мнётся так, что я понимаю: дело дрянь!

– Просто мне надо завтра после обеда уехать по делам, и я хотела отпроситься, – наконец выдаёт на одном дыхании.

Мысленно вспоминаю расписание на завтрашний день и содрогаюсь. Не могут меня тут кормить просто по доброте душевной. Дамский серпентарий только за выгоду работает.

– Вы меня без ножа режете! – искренне ужасаюсь. – Завтра в это время у неё уроки подряд, а заменить некем! Илона на больничном, историчка тоже; на расписании русистов остаётся только попрыгать, физруки уехали на соревнования. Заберите вашу взятку!

Тяну ей контейнер, а Тамара Ивановна, как маленькая девочка, прячет руки за спину. И смотрит на меня своими огромными голубыми глазищами из‑за стёкол классических очков.

– Нет‑нет! Это от чистого сердца было! – качает головой и продолжает моргать. – Но мне очень завтра надо!

– Переносите! Послезавтра вернутся физруки – и идите хоть куда, ими всё перекрыть сможем! – слегка порыкиваю: напряжённость дня сказывается.

– Мне завтра надо. Туда автобусы ходят только по нечётным дням, а на машине я не могу, – объясняет так, что понятнее не становится.

– Куда вам там надо? Объясните вменяемо! – давлю интонацией.

– О! Синтаксическая катастрофа! – закатывает она глаза, но сдаётся. – Мне надо Илоне вещи отвезти в больницу.

– Илоне? – мгновенно сдуваюсь во всём своём гневе.

– Ну да, Илоне Григорьевне, – кивает мне. – У них же медцентр этот за городом, в бывшем детском санатории.

– А больше что, некому? Родня там? – получается грубовато. Дьявол.

– Так нет у неё никого, – растерянно тянет Тамара Ивановна. – Все передачки возим мы с Евгенией Павловной, но мы обе безлошадные, а автобусы туда ходят через день. Да и Евгеш… Евгения Павловна пока вернётся с соревнований, пока со своими больными тут разберётся.

Мысленно отмечаю необходимость узнать, что там за больные у нашей физручки. Не дай бог, всплывёт опять какой-нибудь больничный на месяц. А Евгения Павловна – это не только почти сорок часов нагрузки, но и безотказный сопровождающий на мероприятия, пара-тройка спортивных секций и регулярные призовые места! Поэтому лечить там всех больных нужно без неё. Всё это отмечаю про себя, пока старательно решаю задачку, перебирая варианты: как и Илоне помочь, и уроки детям сохранить.

– А муж? – вспоминаю, что в нормальных семьях вообще два родителя.

– Оказался фруктовоядным, – впервые за наше знакомство в Тамаре Ивановне прорезывается столько яда.

– В смысле? – туплю.

– Груш объелся, – всё так же зло цедит, но быстро сдаётся и поясняет спокойно. – Сбежал он, как только узнал, что дочь – инвалид, почти незрячий. Алименты не платит. Последний раз на горизонте появлялся лет пять назад, да так… что лучше б не появлялся.

М‑да. Мысленно прикидываю своё расписание. Я‑то уроки не веду. Административные повинности сегодня уже отбыл…

– А далеко санаторий? – уточняю, постукивая пальцами по столу.

– Да не очень, километров тридцать от города, – жмёт плечами русистка.

Ну, туда‑обратно час‑полтора на машине. Переживёт без меня школа. Со Славой мы вопрос решили. Когда количество её кружков выросло, я перестал вывозить. Вывозить – развозить. И хоть девочка она уже у меня большая, но Петровский отмашку не давал.

На прошлой неделе я провёл самые сложные переговоры в своей жизни, но дочь согласилась на охрану. Она билась как львица, но аргумент с тем, что люди, которые хотели её купить из детдома, всё ещё на свободе, сработал. Теперь на занятия и обратно, когда я не могу, Мирославу возят ребята из ЧОПа, что охраняет школу. Всё остальное время они следят издалека. Понимаю, что, скорее всего, дую на воду, но уж лучше так.

– А я смогу отвезти вещи? – уточняю. – Или там какие‑то списки на вход, только родственники или ещё что?

– Воу… – выдаёт удивлённо Тамара Ивановна, но, быстро придя в себя, улыбается. – Сможете. Я сегодня напишу Илоне, и вам дадут разрешение. Только данные по машине мне скиньте: там въезд на территорию только по пропускам. А я сегодня к ней на квартиру заеду, соберу вещи и вам утром отдам.

Видно, что Тома искренне переживает за подругу, но крайне рада такому решению проблемы. А вот я как‑то уже сомневаюсь.

Глава 14

Дмитрий

– Здравствуйте, – голос Илоны вырвал меня из плена рабочих чатов. Порой кажется, что стоит выйти за пределы школы, как всем что-то резко становится надо от директора. Вот и сейчас приходится отбиваться от срочно нужных вопросов.

– Здравствуйте, Илона Георгиевна, – допечатываю сообщение и отвечаю на приветствие, сбиваясь в процессе. Образ строгой и деловой женщины сыпется в моих глазах. Я привык видеть своего зама в школьном образе и не ожидал увидеть в спортивном костюме. Хотя какой ей быть в больнице с ребёнком? Мог и понять. Но не подумал и оказался не готов. Такая нежная и мягкая в плюшевом костюме оверсайз и с гулькой на голове, Илона скинула лет пять. Даже очевидная усталость не портила её.

Меня всегда привлекали сильные женщины. Я не из тех мужчин, кому интересно «слепить под себя». Мне хочется, чтобы со мной были на равных. Роль «папика» при блондинке – вообще не моё. Я даже в отношениях с дочкой – так себе папочка. В этом есть и минусы. Например, с Пашей – мамой Мирославы – мы всё время не могли решить, кто в доме хозяин и чьи яйца крепче. А мои последние отношения вообще были про «дружбу тел». Дама прямым текстом говорила, что, несмотря на очевидную пользу от меня в постели, для брака ей семья подберёт более подходящую партию. Порой казалось, что наши встречи могут закончиться предложением страпона.

Эти варианты тоже не для меня.

И вот сейчас, глядя на Илону, которая уже не раз проявила себя как профессионал и «железная леди», я вижу в ней соблазнительную женщину. Мягкую, лёгкую, женственную. Наверное, именно такой её видит дочь. И эта её мягкость бьёт мне под дых, а мозги уплывают туда… куда плыть не стоит.

Что вот со мной не так? Почему строгие юбки и декольте не зацепили, а оверсайз и гулька снесли до звона в ушах и яйцах? Я с трудом понимаю, что пауза затягивается.

– Прошу прощения, решаем очередной коллапс, – натянуто улыбаюсь, прикидываясь загруженным, чтобы не показаться неадекватным. Илона понимающе кивает. Ей ли не знать про школьные авралы.

– Вот. Тамара Ивановна вам тут передала. – Я выдвигаю вперёд сумку с вещами и пакет с продуктами.

– Спасибо, мне очень неловко напрягать вас! – Очевидно, чтобы окончательно добить моё внутреннее чувство прекрасного, Илона ещё и очаровательно покраснела. В голову теперь лезут совсем уж неприличные вещи. Интересно, а во время минета она также краснеет, или там образ училки с яркой помадой доминирует?

– Поверьте, мне проще это сделать самому, чем отпустить три выпускных класса пораньше домой. – Внешне стараюсь выглядеть собранным. Но внутри… как мантру повторяю: «Думай о работе, Диман! О работе!». А не о восхитительной груди, что так соблазнительно вздымается под толстовкой. Мысленно стону.

Ну кого я обманываю? Сам себя? Илона зацепила меня с самого начала. Просто, во-первых, я не завожу романов на рабочем месте. Никогда ничем хорошим это не заканчивается, ибо чувства пройдут, а рабочие вопросы останутся. А во-вторых, Илона – не из тех женщин, с кем можно «подружить телами» на пару раз. Несмотря на всю её строгость и даже злобность, она барышня «про семью». С такой – детей рожать, дом строить да дерево сажать. А я как бы… уже с домом и дочкой теперь, и вряд ли туда впишется женщина с характером. Оскорблять её рабочим «перипехоном»… Ну фу же. Так и представляю, как запираю дверь прямо перед носом секретарши, а потом вся приёмная слушает, как мы шатаем стол.

Последний образ с трудом прогоняю из головы. Уловить огонёк восхищения в глазах железного зама было уж очень приятно. Я весь этот перфоманс со сменой рубашки развернул ради попыток подразнить. Потому что было ведь ещё в-третьих. Илона никогда не смотрела на меня как на привлекательного мужика. Начальник, профессионал, коллега – да; мужчина – нет. Решил, дуралей, провоцировать её. Ага. Допровоцировался. Удобно было сидеть за рабочим столом со стояком? Хорошо, неадекватные родители – лучшее средство от эрекции. «Математика или информатика – какая разница». Эта фразочка надолго станет нашим школьным локальным мемом.

– Дмитрий Егорович! – в мои рассуждения врывается встревоженный голос коллеги.

– Да? Простите, подвисаю сегодня. – И лучше б тебе не знать о причинах моего «зависа».

– Вот этот пакет явно не от Томы! – обвиняюще протягивает мне продукты. – Заберите, пожалуйста.

– А это моя моральная компенсация за вашу скрытность! – не без удовольствия язвлю.

– Какую скрытность? – её очаровательные брови сходятся домиком на переносице. Так и хочется поцеловать туда.

– Плановая операция, да? – Вчера под суровыми пытками я выпытал у Тамары Ивановны подробности болезни дочери Илоны, её госпитализации и немного личной жизни. И если в последнем, после вспышки гнева на бывшего мужа подруги, русичка была как кремень, то про дочь выложила всё. В том числе что операция хоть и плановая, но крайне долгожданная и решающая.

– Ну, плановая, – тушуется, но тут же вскидывается. – Это не повод… У нас всё есть.

– Значит, угостите других ребят. Наверняка не у всех тут такие талантливые мамы, чтобы всё вывозить. – Понимаю, что безосновательно её кусаю. Как глупый мальчишка дёргаю за косички. Илона уже набирает воздуха в рот, чтобы отбрить меня, но, что-то вспомнив, тут же «сдувается».

– Ладно. Спасибо вам. – Вымученно благодарит. – И не такая уж я талантливая. Второго родителя никто не заменит.

Ловлю в её словах ту же боль, что периодически накатывает на меня. Когда я понимаю, что транслирую Славе исключительно мужскую картину мира, а она и так – пацанка.

– Увы, но я вас прекрасно понимаю, – отвечаю вслух.

Илона какое-то время гипнотизирует меня. Я прямо слышу, как крутятся обычно летающие шестерёнки в её голове. И, наконец, она решается:

– Дмитрий Егорович, неудобно просить, но не могли бы вы и обратно Томе сумку передать?

Как же мне нравится это её стеснение!

– Да, без проблем. Лишнее отправляете? – уточняю, забираю небольшую «самолётную» спортивную сумку. Только сейчас замечаю, что Илона пришла не с пустыми руками. Не на то смотрел, ага.

– Нет. Стирка. – Пожимает плечами.

– Здесь нет прачечной? – удивляюсь.

– Есть, но центр рассчитан на достаточно обеспеченные семьи и… – сбивается, но я всё понимаю. Трат с операцией дочери хватит наверняка. Плюс я же не знаю, что у них по квоте идёт. Помню, в самом начале карьеры какое-то время помогал учителям выбивать льготы для лечения их детей, так там часто в оплату шла только операция, а реабилитация и родитель – полностью платно.

– Илона Георгиевна, я надеюсь, что не выхвачу сейчас по лицу, – наношу превентивный удар, чтобы реально не огрести. Зная этот боевой характер, могу. – Но вам не нужна финансовая помощь?

Женщины с яйцами очень не любят этот вопрос. Вот и Илона только что поменяла три цвета лица: красный от бешенства, синий от сдерживаемых эмоций и лёгкий розовый, когда вспомнила, что я начальник и просил меня не бить.

– Да нет, – улыбается коротко. – Нам очень повезло. Фактически всё оплачено по гранту, я просто стараюсь лишнее не тратить сейчас. Как оно пойдёт дальше – неизвестно. О плохом не думаю, но варианты возможны всегда.

Понимающе киваю. Да, подушка безопасности с больным ребёнком просто необходима.

– Как ваша дочь? Тамара Ивановна сказала, что операция прошла успешно? – ловлю момент, что Илона расслабляется и даже присаживается.

– Да! – Радости в её голосе на целый океан хватит. – Да! Сейчас – сложный процесс восстановления. Нам безумно повезло попасть сюда. Обычно после таких операций держат неделю, а потом отправляют на реабилитацию домой. Повязку сняли, подотчётные препараты закончили – восстанавливаетесь сами. Здесь же со мной разрешат месяц, и ещё – до полугода без меня. Пока врачи не будут уверены, что всё в порядке. И я так этому благодарна!

Конечно, я за столько лет научилась капать в глаза все капли мира, и Симка у меня – боец, но так страшно сейчас. Такой процент рецидивов – просто из-за инфекций, которые занесли родители. Кстати, именно поэтому у них тут такой долгий процесс реабилитации. Все процедуры – только вышколенный медперсонал.

Мы ещё минут пятнадцать болтаем о здоровье её дочери. Илона сияет, и видно, как счастлива за дочь. А я тупо любуюсь ей. Всё, как я и думал: властная госпожа на работе и нежная мама дома. Почему мы не встретились лет десять назад? Хотя бы пять?

Сейчас уже возраст – под сорок, и не до любовных любовей. Тем более с нашим сопутствующим анамнезом. Эх…

Прощаемся, когда мне начинают названивать из городского управления. Очередной аврал, который надо было сделать вчера. Илона убегает к дочери, а я, подхватив её сумку, иду на стоянку. В голове – дьявольская каша. Я получил миллион удовольствия от такого простого общения: эстетического и интеллектуального. Не хватает только сексуального. И дьявол на моём плече так и уговаривает подкатить…

Глава 15

Илона

Сижу, гипнотизирую чат и уже минут пять выбираю цензурную версию своего ответа. Получается… никак. Пока я тут рефлексирую, чат с говорящим названием «Курятник» бурлит.

Евгеша: Как? Как ты это сделала?!

Тома: Он сам пришёл! Не виноватая я!

Ася: Я верю Томе. Димасик – настоящий мужик, никогда не бросит барышню в беде.

Евгеша: Ася, ты адвокат дьявола.

Не выдерживаю и всё‑таки пишу.

Илона: Тома! Как? Как ты на это согласилась? Директор мне передачку привезёт? Серьёзно?

Тома: Ну, моё согласие там никого не волновало. Да и в школе реально – труба. Отменить уроки в выпускных классах – равно подписать документы на внеплановую проверку.

Илона: Светлана Анатольевна воду мутит?

Тома: Похоже. Сначала она запирается с родительницей в кабинете, а потом от этого класса прилетает весьма грамотная кляуза в управление. Да, от имени другой родительницы, но… Я‑то знаю, что они детей чуть ли не с детского сада вместе водят на футбол.

Илона: Пи тебя побери! Ну нормальная ж баба была.

Ася: Была да сплыла. В этом году у неё просто крыша слетела. Она тет‑а‑тет позволяла такие интонации… Гестапо отдыхает.

Тома: Синтаксическая катастрофа!

Евгеша: Девочки, ругайтесь, пожалуйста, по‑русски! Я не успеваю переводить с вашего интеллигентного. Если это пиздец, значит, пиздец!