Читать онлайн Труп в доходном доме бесплатно

Глава 1. Петербургская осень, что стучит в окно

Осень в Петербурге того года не пришла, а вползла – медленно, неотвратимо, как сырость по отсыревшей штукатурке. Сначала она проявилась в лёгкой позолоте на куполах Исаакия, в робком багрянце листвы Летнего сада, в прозрачности белых ночей, уступивших место серым сумеркам. А потом обрушилась всей своей мощью: нескончаемыми дождями, что стекали по водосточным трубам глухим, монотонным плачем; туманами, поднимавшимися с Невы и заползавшими в подворотни, как незваные гости; пронизывающим ветром с Финского залива, который находил малейшую щель в одежде и въедался в кости.

Именно в такую погоду, ранним утром десятого октября, сыскной надзиратель Алексей Громов стоял под аркой доходного дома номер восемнадцать по Литейной, потупив взгляд на мокрые сапоги. Капли дождя, сорвавшись с кованого карниза, методично били в его поношенный цилиндр, отбивая неторопливый, надоедливый ритм – тот самый стук, что, казалось, исходил от самого города. Стук в окно. Стук в дверь. Стук в сердце.

Дом был типичным детищем петербургского строительного бума – высокий, пятиэтажный, с тяжёлым фасадом, украшенным лепниной, уже почерневшей от копоти и времени. Он не был ни бедным, ни роскошным; он был респектабельным в своей умеренности. Здесь снимали квартиры чиновники средней руки, отставные военные с небольшими пенсиями, вдовы, живущие на ренту, одинокие представители свободных профессий – адвокаты, журналисты, учителя. За каждым окном, за каждой дверью текла своя жизнь, тщательно отгороженная от соседей правилами приличия и вежливым равнодушием.

Громов вздохнул, и его дыхание повисло в холодном воздухе сгустком пара. Он знал этот тип домов. Они были как отдельные миры, маленькие вселенные со своими законами, тайнами и иерархией. Дворник – царь и бог подворотни; хозяйка, сдающая комнаты, – негласный министр внутренних дел; жильцы – подданные, ревниво оберегающие свои клетушки.

Повод для визита был мрачен и обычен для его службы. На третьем этаже, в квартире номер девять, был обнаружен мёртвый жилец. Сообщил дворник, Никифор, обнаруживший, что почта за последние два дня не была забрана из ящика, а дверь, хоть и заперта, отзывалась странной, гробовой тишиной. Городовой, вызванный на место, через замочную скважину разглядел ноги в домашних туфлях, лежащие неподвижно на полу.

Громов поднял голову, окинув взглядом фасад. Окна квартиры номер девять были наглухо закрыты ставнями, что уже было странно для такого часа. На других этажах кое-где мелькали огни, виднелись силуэты – город просыпался. Но третье окно слева на третьем этаже было чёрным, безжизненным глазницей.

– Надзиратель, разрешите доложить? – К нему подошёл молодой околоточный, щеки которого пылали румянцем от холода и волнения.

Громов кивнул, не отрывая взгляда от окна.

– Квартира заперта на ключ изнутри, – начал докладывать околоточный. – Дворник Никифор утверждает, что дубликатов у него нет, жилец, некто господин Семён Валерьянович Прокофьев, держал ключ при себе. Следов взлома на двери и окнах не обнаружено. Окна… – Он запнулся.

– Что с окнами? – тихо спросил Громов.

– Они заколочены, надзиратель. Изнутри. Досками.

Громов медленно перевёл взгляд на говорившего. В глазах околоточного читалось недоумение, смешанное с суеверным страхом.

– Заколочены? – переспросил Громов. – Всё?

– Три окна в гостиной и одно в спальне. Не наглухо, но… будто кто-то хотел закрыться от мира. Или не выпустить что-то наружу.

Громов ничего не сказал. Он достал из кармана перчатки, медленно натянул их на длинные, узловатые пальцы. Действие было ритуальным, привычным. Так он переключался, отгораживался от сырого осеннего неба, от стучащего дождя, от будничного ужаса, с которым предстояло встретиться.

– Жильцы? – спросил он, направляясь к парадному входу.

– Подняли на ноги всех, кто в квартирах. Никто ничего не слышал. Ни крика, ни шума борьбы, ни выстрела. Вообще ничего примечательного. Все как один утверждают, что прошлая ночь была тихой.

– Слишком тихо, – пробормотал Громов себе под нос. – Для такого дома… слишком тихо.

Парадная дверь с тяжёлым медным звонком приняла его в свои объятия. Внутри пахло капустой, лакированным деревом, дешёвым табаком и ещё чем-то неуловимым – запахом старости, затхлости, немых свидетелей. Лестница из темного дуба уходила вверх, в полумрак, разбиваемый лишь редкими газовыми рожками на площадках. Где-то наверху плакал ребёнок, за стеной кто-то передвигал мебель, с нижнего этажа доносился запах жареного лука. Дом жил. Дышал. И хранил молчание о том, что произошло на третьем этаже.

Поднимаясь по ступеням, Громов отмечал детали. Протёртые до блеска перила. Царапину на балясине у второго этажа. След от калош на мраморной плитке площадки. Осколок фарфоровой чашки в углу под лестницей. Это был его метод – читать дом как книгу, где каждая пометка, каждый звук были буквами. Пока книга была скупа на откровения.

На третьем этаже его уже ждали: дворник Никифор, мужчина лет пятидесяти с оспинами на лице и умными, бегающими глазами; перепуганная горничная из соседней квартиры, сжавшая в руках передник; и пожилая дама в кружевной накидке – хозяйка сдаваемых комнат, Анна Петровна, как представил её околоточный. Её лицо было белым, как мел, но губы поджаты в твёрдую, неодобрительную линию. Смерть была не только трагедией, но и дурной репутацией для дома.

Дверь в квартиру номер девять действительно была крепкой, дубовой, с массивной латунной ручкой и замочной скважиной. Ни царапин, ни сколов, ни следов отмычек.

– И никто не заходил к нему вчера? – спросил Громов, глядя на хозяйку.

– Господин Прокофьев был человеком замкнутым, – отчеканила она. – Принимал редко. Вечером вчера… – Она замялась. – Кажется, к нему заходил кто-то. Не уверена. Шаги на лестнице.

– Мужские? Женские?

– Тяжёлые. Мужские, должно быть. Но я не вглядывалась. Не в обычае дома следить за жильцами.

Громов усмехнулся про себя. Он не сомневался, что Анна Петровна знает о жильцах всё – от размера их доходов до распорядка дня.

– Откройте, – приказал он дворнику.

Тот переглянулся с околоточным, взял в руки тяжёлый лом. Но Громов остановил его жестом. Он наклонился, заглянул в замочную скважину. Узкая полоска мира за дверью: паркетная доска, ножка опрокинутого стула и… край домашней туфли. Неподвижный.

– Ломайте, – тихо сказал он, отходя.

Удар лома о дверь прозвучал оглушительно громко в тишине подъезда. Горничная вздрогнула. Дверь поддалась не сразу, с визгом железа и треском древесины. Когда она распахнулась, на участников этой сцены пахнуло волной спёртого, холодного воздуха, пахнущего пылью, чернилами и чем-то сладковато-тяжёлым, знакомым каждому, кто хоть раз сталкивался со смертью.

Громов первым переступил порог.

Гостиная была погружена в полумрак. Свет с лестницы выхватывал из тьмы хаотичные детали: массивный письменный стол, заваленный бумагами; книжные шкафы до потолка; тёмный портьерный материал на окнах. И главное – доски, грубо прибитые крест-накрест поверх оконных рам. Они создавали ощущение ловушки, склепа.

На полу, между диваном и столом, лежало тело. Мужчина лет пятидесяти, в добротном, но поношенном домашнем халате. Лицо его было обращено к потолку, глаза широко открыты, застыли в выражении не ужаса, а скорее глубочайшего изумления. Рядом валялся опрокинутый стул, будто он встал слишком резко и упал вместе с ним. На ковре около правой руки темнело пятно – не кровь, что удивило Громова, а что-то иное, похожее на пролитые чернила или вино.

Сыскной надзиратель сделал шаг вперёд, и его сапог скрипнул по паркету. Звук был невероятно громким в гробовой тишине квартиры. Он обвёл взглядом комнату, эти заколоченные окна, это тело, эту неправдоподобную, давящую тишину.

«Ни крика, ни выстрела, ни шагов», – вспомнил он слова околоточного.

За его спиной раздался сдавленный вздох, а может, всхлип. Горничная, или хозяйка, или дворник – неважно. Важно было то, что здесь, в этой запертой и заколоченной изнутри клетке, произошло нечто такое, о чём не кричали. Что приняли почти молча. И эта мысль была страшнее любого отчаянного шума.

Громов подошёл к ближайшему окну, потрогал одну из досок. Она была прибита крепко, без суеты. Не в панике. С расчётом.

Снаружи, по жестяному отливу, упрямо стучал дождь. Тот самый осенний петербургский стук. Он стучал в окно, но попасть внутрь уже не мог. Его не впустили.

Повернувшись к телу, Громов понял, что это только начало. Что тишина в этом доме – обманчива. Что она не пустота, а густая, вязкая субстанция, состоящая из невысказанного страха, мелкой лжи и тайн, которые теперь, после этого вторжения, начнут медленно, нехотя выползать на свет, как мокрицы из-под отсыревшего плинтуса.

Расследование началось.

Глава 2. Запертая комната на третьем этаже

Пространство, в которое вошел Громов, не было просто квартирой. Это была капсула остановившегося времени, воздушный гроб, тщательно подготовленный неизвестными руками. Света с лестницы не хватало, и околоточный, дрожащими пальцами, зажег принесенный газовый рожок. Желтоватое, прыгающее пламя вырвало из мрака новые подробности, отчего картина стала не яснее, а лишь загадочнее.

Комната оказалась просторной, типичной для одинокого холостяка из среднего класса с интеллектуальными или творческими претензиями. Но всё здесь говорило о системности, даже педантичности, вступившей в чудовищный конфликт с обстоятельствами смерти.

Письменный стол, массивный, дубовый, был истинным центром вселенной покойного. Но это был не творческий беспорядок, а строгий порядок, теперь нарушенный. Стеклянная чернильница с медной крышкой опрокинута, и из нее растеклась лужица густых, почти черных чернил – то самое пятно у руки. Рядом – аккуратная стопка исписанных листов, прижатая мраморным пресс-папье, и вторая, рассыпанная веером по полированной поверхности. Громов, не прикасаясь, наклонился. Конторские счета, черновики статей с правками на полях, несколько писем в конвертах. Всё чисто, разборчиво, аккуратно.

А рядом с этим порядком – тело. Поза Семена Валерьяновича Прокофьева была неестественной, но лишенной пафоса борьбы. Он не лежал в позе жертвы, застигнутой врасплох. Скорее, он как будто медленно оседал на пол, одной рукой успев схватиться за край стола, с которого теперь свисала ковровая дорожка, а другой – бессильно вытянув к опрокинутому стулу. Халат расстегнут, под ним виден жилет и ночная сорочка. На ногах – мягкие сафьяновые туфли, без следов уличной грязи. Умер он здесь, внутри, в своем привычном пространстве.

– Не трогайте ничего, – тихо, но властно сказал Громов, хотя никто и не собирался. Он обвел взглядом стены. Книжные шкафы, доверху забитые томами в переплетах, стояли ровными рядами. Между ними – гравюры с видами Петербурга, висящие чуть криво, будто их поспешно поправляли. На небольшом бюро у стены – коллекция курительных трубок в стойке, все вычищенные, но одна, с длинным чубуком, лежала рядом с пепельницей, будто ею только что пользовались. В пепельнице – огарок сигары и две спички, сломанные пополам.

И повсюду – доски.

Громов подошел к ближайшему окну, тому самому, что выходило во двор. Оно было зашторено тяжелой темно-зеленой портьерой, но из-под ее края торчал угол грубой, неструганой доски. Он отдернул ткань. Крест-накрест, по диагонали, окно было забито двумя добротными сосновыми плахами. Гвозди – длинные, строительные, с крупными шляпками – были вбиты глубоко, с силой. Никаких следов спешки, сколов на раме от ударов молотком мимо цели. Работа выполнена уверенно, даже мастеровито.

– Осмотреть все окна, – приказал он околоточному.

Тот, стараясь не смотреть на тело, обошел комнату, отдергивая шторы. Картина повторилась. Три окна в гостиной и одно, видимое в проеме двери в соседнюю комнату (спальню, как позже выяснилось) – все были заколочены одинаковым методом. Более того, доски были не новыми. На них виднелись следы старой краски, мелкие трещинки, паутина в углах. Их не принесли с улицы вчера вечером. Они уже были здесь, в квартире. Ждали своего часа.

– Похоже, господин Прокофьев боялся сквозняков, – пробормотал дворник Никифор, стоявший на пороге как вкопанный. В его голосе звучала попытка найти хоть какое-то, пусть бредовое, объяснение.

Громов не ответил. Он присел на корточки рядом с телом, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать навязчивый сладковатый запах. Вблизи лицо покойного казалось еще более выразительным. Мягкие, интеллигентные черты, седеющие волосы на висках, аккуратно подстриженная бородка. И эти глаза. Широко открытые, смотрящие в потолок с немым вопросом. Громов наклонился ближе. На шее, в тени ворота сорочки, не было следов пальцев, синяков. На одежде – никаких явных повреждений, разрывов. Он осторожно взял кисть правой руки, ту, что лежала в луже чернил. Пальцы были гибкими, окоченение только начинало схватывать суставы. На указательном и среднем – характерные желтоватые пятна от табака. Но никаких ссадин, заноз, ничего, что говорило бы о схватке.

«Не боролся», – констатировал про себя Громов. – «Или боролся как-то иначе».

Его взгляд упал на левую руку, сжатую в слабый кулак. Между пальцами что-то белело. Осторожно, с помощью карандаша из собственного кармана, Громов разжал окоченевшие пальцы. На ладони лежал смятый клочок бумаги, очевидно, вырванный из блокнота или книги. Он был испачкан чернилами, но на белом фоне проступали два слова, написанные торопливым, нервным почерком, явно не похожим на аккуратный почерк в бумагах на столе: «…НИЦА ЛГ…»

– Ли? Лжец? Лгунья? – мысленно перебирал варианты Громов, кладя находку в чистый носовой платок. Это был первый ключ. Хрупкий, обрывочный, но ключ.

Он поднялся, разминая затекшие ноги, и прошелся по комнате. Дверь в прихожую, через которую они вошли, была единственным входом. Второй двери не было. В прихожей он увидел вешалку с пальто и шляпой, трость в стакане, пару калош. Всё на своих местах. Дверь в спальню была приоткрыта. Там царил такой же педантичный порядок: заправленная кровать, на комоде – серебряные щетки для волос и одежды, графин с водой. И снова – заколоченное окно.

Он вернулся в гостиную, к столу. Его внимание привлекла не рассыпанная бумага, а один конкретный лист, лежавший поверх пачки с черновиками. Чистый, без единой строчки. Но на него было поставлено что-то тяжелое и круглое, оставившее явный след – влажное кольцо. Громов присмотрелся. Стекло. Стакан или рюмка. Которой теперь здесь не было.

– Осматривайте кухню, служебные помещения, – бросил он околоточному. – Ищите любую посуду, особенно питейную. И молоток. Тот, которым забивали доски.

Пока его помощник с дворником обыскивали маленькую кухоньку и чулан, Громов подошел к камину. Он был чист, не топился, на решетке лежали лишь несколько прошлогодних еловых шишек для запаха. Но на мраморной полке камина стояла хрустальная стопка. Одна. Абсолютно чистая, вытертая насухо.

В голове начала складываться гипотеза, зыбкая, как туман за окнами. Гость. Разговор. Возможно, даже не конфликтный изначально. Настолько не конфликтный, что хозяин не стал переодеваться из халата. Возможно, даже предложил выпить. Одна рюмка для гостя, одна для себя. Потом что-то произошло. Что-то, что заставило Прокофьева написать обрывочное обвинение в «лгунье». Что-то, из-за чего гость (или хозяйка?) исчез, прихватив свою рюмку. Или хозяин сам убрал ее? А потом… потом он заколотил окна. Зачем? Чтобы не впустить? Чтобы не выпустить? Чтобы никто не увидел? И умер. Отчего?

– Надзиратель! – голос околоточного прозвучал из кухни. – Молотка нет. В чулане только старые газеты и коробки с книгами. И.… кажется, я нашел рюмку.

Громов пошел на голос. В раковине под кухонным столом, будто брошенную в спешке или спрятанную, околоточный обнаружил небольшой граненый стакан для водки. Он был тщательно вымыт, но на дне, при внимательном рассмотрении, оставался едва уловимый мутный осадок.

– Спиртное, – определил Громов по запаху. – Но что еще…

Он вернулся в гостиную, к телу. Теперь, зная, что искать, он тщательнее осмотрел лицо, губы, область носа. Никаких явных признаков отравления, но это могло быть что-то быстрое, что-то, не оставляющее внешних следов. Слабость, паралич, остановка сердца. Громов вспомнил выражение изумления в глазах. Не боль, не страх – изумление. Как будто человек увидел нечто совершенно невероятное прямо перед собой.

Раздался осторожный стук в дверной косяк. На пороге стояла Анна Петровна, все такая же бледная, но уже собранная.

– Господин надзиратель, – сказала она тихо, но четко. – Жильцы волнуются. И.… мне нужно кое-что сказать. Наедине.

Громов кивнул, дав понять околоточному продолжать осмотр. Он вышел на лестничную площадку, встав с хозяйкой в стороне от двери.

– Я.… возможно, ошиблась насчет шагов, – начала она, избегая его взгляда. – Вечером, часов в десять, я была у себя, слышала, как господин Прокофьев принимал гостя. Но… – Она замолчала, подбирая слова. – Но уходящих шагов я не слышала. Вообще. Я сидела в гостиной до полуночи, читала. Лестница скрипит. Я бы услышала.

Громов смотрел на нее, не проронив ни слова. Этот дом уже начинал лгать. Или припоминать.

– А еще, – добавила Анна Петровна еще тише, почти шепотом, – сегодня утром, еще до того, как дворник поднял тревогу… исчез один жилец. С четвертого этажа. Господин Волков. Он обычно уходит на службу к девяти. Но сегодня его не видели. И вещей своих, кажется, часть прихватил.

Она отступила на шаг, словно испугавшись собственных слов. Громов посмотрел на распахнутую дверь в квартиру номер девять, на желтый свет рожка, выхватывающий из тьмы заколоченное окно и неподвижные ноги в сафьяновых туфлях.

Запертая комната перестала быть просто местом преступления. Она превратилась в центр паутины, нити которой уже натягивались, связывая молчаливых жильцов, исчезнувшего соседа и тайну, которую кто-то в этом доме очень хотел сохранить. А доски на окнах теперь казались Громову не просто барьером от внешнего мира. Они были символом. Стремления запереть правду внутри. Но правда, как сырой осенний воздух, уже просачивалась сквозь щели, холодная и неумолимая.

Глава 3. Первый круг: «Ничего не слышали, не видели»

Комната с телом была оцеплена, вызван судебный врач с фельдшером – чинная, тягучая машина следствия начала свою работу. Громов же, оставив околоточного наблюдать за процедурой, вышел на лестничную площадку. Ему нужны были не вещдоки, а живые голоса. Вернее, тишина, которую они производили, и трещины в этой тишине.

Он начал методично, с самой близкой точки – квартиры напротив, номер восемь. Ему открыла молодая женщина в простом, но опрятном темном платье, с безупречно гладкой прической. Горничная, как сразу определил Громов, но не из робких. В глазах – настороженность, смешанная с любопытством.

– Я Матрена, служу у господ Орловых, – отчеканила она, не пуская за порог. – Барыня нездорова, барин на службе.

– Вчера вечером, примерно с девяти до полуночи, вы были в квартире? Слышали ли что-либо от соседей? Шум, разговоры, стук?

Девушка покачала головой, взгляд ее скользнул мимо Громова в сторону зияющей двери номер девять.

– Ничего особенного не слышала. Работала в кухне, потом в комнатах. Дом тихий. Господин Прокофьев человек тихий был. Разве что… – она слегка закусила губу.

– Что «разве что»?

– Да так… Не вчера, а вообще. Иногда он как будто разговаривал сам с собой. Вполголоса. Или читал вслух. Через стену слышно неясно. А вчера… вчера была просто тишина. Необычная тишина. Будто и квартира пустая.

«Необычная тишина», – мысленно повторил Громов. Уже второй раз он слышит эту характеристику.

Следующей была квартира номер семь, через одну от покойного. Здесь обитала, как ранее сообщила Анна Петровна, вдова статского советника Лидия Павловна Чижевская. Ему открыла сама хозяйка – пожилая, худая дама в чепце и кружевной шали, с лицом, напоминающим высохшую грушу. В ее крохотной, загроможденной фарфором и вышивками гостиной пахло камфарой и старыми книгами.

– Ужас, ужас какой! – начала она, не дожидаясь вопросов, суетливо поправляя шаль. – Под одной кровлей с мертвецом! Я всегда чувствовала, что с ним что-то не так. Холостой мужчина, замкнутый… К себе принимал… кого попало!

– Вы видели его гостей? – мягко вклинился Громов.

– Не вглядываюсь я в чужие дела! – всплеснула она руками, но глаза ее заблестели азартом сплетницы. – Но шаги слышала. Тяжелые, мужские. И не раз. А вчера… – она понизила голос до конспиративного шепота, – вчера вечером я точно слышала, как у него кто-то был. Часов в десять. Я у окна сидела, шторку приоткрыла – смотрю, кто по двору идет. И слышу – у Прокофьева голоса. Не крик, нет. Разговор.

– Можете разобрать слова?

– О, нет, что вы! Стена толстая. Но тон… тон был взволнованный. Не ссорились, нет. Но и не мирно беседовали. Как будто… один другому что-то доказывал. А потом все стихло. Я так и думала – гость ушел. А он, оказывается… – она снова всплеснула руками, и в ее жесте было больше театральности, чем истинного ужаса.

– А шагов уходящих вы не слышали?

Лидия Павловна на мгновение задумалась, ее взгляд стал отсутствующим.

– Знаете, нет. Не припоминаю. Но я потом отошла от окна, чай пила. Могла и пропустить.

Громов поблагодарил ее и вышел, оставив даму в предвкушении новых подробностей, которые она уже, несомненно, собиралась сообщить следующей соседке. Ее показания были ценны. Они подтверждали визит гостя и «взволнованный» тон, но не больше.

На втором этаже, прямо под квартирой Прокофьева, жил отставной капитан Ардальон Борисович Круглов. Он открыл дверь сам – грузный, с багровым лицом и седыми, щеткой торчащими усами, в расстегнутом мундирном сюртуке без эполет.

– Что за безобразие? – прогремел он, еще не зная, кто перед ним. – С утра топот, говор… О покойнике? Знать не знаю, ведать не ведаю. Жил себе тихо, не буянил.

– Не слышали ли вы вчера вечером сверху чего-либо необычного? Стука, например? – спросил Громов, представляясь.

Капитан нахмурился, отчего его брови съехались в одну сплошную седую полосу.

– Стук? – переспросил он. – Какой стук? А.… – его лицо просветлело. – Да, стук был. Точнее, не стук, а удар. Один. Глухой. Как будто что-то тяжелое упало. Или… – он замялся, – или как молотком ударили. Но не по гвоздю, нет. По чему-то мягкому. Мешку с мукой, что ли. Часов в одиннадцать, не раньше.

Это было ново. Очень ново. Удар. Молотком? По мягкому. Мысль о том, куда мог быть направлен удар молотка в заколоченной комнате, заставила Громова внутренне содрогнуться.

– И все? Больше ничего?

– А что еще? После того удара – тишина мертвая. Я даже подумал: неужели уснул наконец этот книжный червь? Все равно что над тобой склеп. – Капитан вдруг посмотрел на Громова внимательнее. – Скажите, а он… как? Сам ли себя?

– Рано делать выводы, – уклончиво ответил Громов. – А что вы можете сказать о других соседях? О господине Волкове с четвертого этажа, например?

Лицо капитана стало непроницаемым.

– Волков? Чиновник какой-то. Молчун. Сталкивались на лестнице – кивнет и мимо. Исчез, говорите? Ну, значит, уехал. Дела. – Но в его глазах промелькнуло что-то, что говорило: он знает больше. И не хочет говорить.

Поднявшись на четвертый этаж, Громов убедился в исчезновении чиновника Волкова лично. Дверь квартиры номер двенадцать была заперта. На стук не отозвался никто. Опросив соседей – пожилую пару учителей и молодого человека, представившегося журналистом, – Громов получил одинаковые, будто отрепетированные ответы: «Мало общались», «Своеобразный человек», «Вчера не видели», «Ушел рано утром – не знаем».

Журналист, тщедушный юноша в пенсне, волнуясь, добавил:

– Он… он как-то странно на лестнице вчера вечером выглядел. Я возвращался около одиннадцати, встретил его. Он спускался, но не с четвертого, а.… как будто с третьего этажа. Был бледный, в пальто нараспашку, хотя в подъезде не холодно. Я поздоровался, он будто сквозь меня посмотрел, не ответил. И быстро вышел на улицу.

«Одиннадцать вечера. После удара, который слышал капитан. И, возможно, после смерти Прокофьева», – мысленно отметил Громов. Волков становился ключевой фигурой. Но где он?

Завершил свой первый круг Громов на первом этаже, в квартире дворника Никифора, расположенной у черного хода. Это была не комната, а скорее клетушка, пропахшая кожей, махоркой и щелоком. Никифор, сняв свой армяк, теперь казался меньше, сутулее.

– Ну что, всех опросил? – спросил он с горькой усмешкой, наливая Громову чай из жестяного чайника. – И все, как один, ни зги не видели, ни звука не слышали?

– Почти так, – подтвердил Громов, принимая стакан. – Ты, как человек, который в доме все видит и слышит, что скажешь?

Никифор тяжело вздохнул, уставившись в запотевшее окно, за которым моросил все тот же дождь.

– Скажу, что дом – он как живой. И умеет хранить секреты. Все здесь что-то прячут. Господин Прокофьев – свои бумаги и, видно, страхи, коли окна досками забивал. Вдова Чижевская – сплетни да злость на весь белый свет. Капитан – свою злобу на то, что жизнь прошла мимо. Волков… Волков прятал что-то тяжелое. По глазам видно было – ноша.

– А что прячешь ты, Никифор? – спокойно спросил Громов.

Дворник встретил его взгляд, и в его глазах мелькнула вспышка – то ли испуга, то ли уважения.

– Я, ваше благородие, прячу одно. Вчера вечером, часов в девять, я чинил фонарь у парадной. Видел, как к Прокофьеву поднимался не Волков. Женщина. В плаще с капюшоном, лицо не разглядеть. И была она недолго. Полчаса, не больше. А потом ушла. Быстро. И.… – он замялся.

– И?

– И через час, может, полтора, я выходил во двор мусор выносить. Видел, как из черного хода, со стороны квартиры Волкова, вышел уже он сам. Волков. Не женщина. И шел он не как обычно. Крался. Будто боялся, что его тень выдаст.

Громов отпил горячего чая. Картина начинала обретать чудовищные, еще неясные контуры. Две встречи у Прокофьева? Сначала таинственная женщина, потом – возможно, Волков? Или женщина ушла, а Прокофьев уже был мертв, когда пришел Волков?

Он встал, положив на стол монету за чай.

– Молоток, которым забиты окна, – хозяйский?

Никифор мотнул головой.

– Нету у Прокофьева молотка. Я бы знал. Инструмент весь у меня, в сарае. И мой молоток на месте.

Значит, молоток принес кто-то извне. Или он был в квартире, но не принадлежал покойному.

Выйдя из каморки дворника, Громов снова очутился в полумраке подъезда. Первый круг был завершен. И он принес не ясность, а густой, тягучий туман из полуправд, укоров и умолчаний. «Ничего не слышали, не видели» – эта фраза оказалась не констатацией факта, а формой сговора. Сговора молчания, которым весь дом пытался огородиться от случившегося ужаса.

Но в этом молчании уже прозвучали трещины: глухой удар, услышанный капитаном; бледный, бегущий Волков; таинственная женщина в капюшоне. И главное – ощущение, что за множеством закрытых дверей кто-то очень внимательно прислушивается к шагам сыщика, затаив дыхание.

Громов посмотрел наверх, в сумрак лестничного пролета. Где-то там была заколоченная комната. И где-то здесь, за тонкими стенами, бродил убийца. Он это чувствовал кожей. Расследование только начиналось, но дом уже сопротивлялся, сжимая свои тайны все крепче. И чтобы их раскрыть, нужно было не просто задавать вопросы. Нужно было заставить стены заговорить.

Глава 4. Портсигар с чужим вензелем

Тело Прокофьева увезли в покойницкую для подробного вскрытия. В опустевшей квартире остались только призраки его последних часов да Громов с околоточным. Сыскной надзиратель приказал вынести из комнаты всю найденную посуду, включая хрустальную стопку с камина и граненый стакан из раковины, для химического анализа. Но прежде, чем покинуть это место, он решил провести еще один, более тщательный осмотр, на сей раз не как места преступления, а как места жизни человека.

Он начал с письменного стола. Чернила уже высохли, оставив на паркете зловещее, похожее на кляксу пятно. Бумаги Громов приказал сложить в папку, но просматривал каждую. Счета из магазинов, расписка от какого-то М.Ф. Шубина на двадцать пять рублей, черновики статей по экономике для «Биржевых ведомостей», письмо от сестры из Рязани с семейными новостями. Все сухо, деловито, без намека на тайны. Ни дневников, ни интимной переписки.

Потом он перешел к книжным шкафам. Книги были расставлены по темам и алфавиту: экономика, история, немного беллетристики – Гончаров, Тургенев. Но на одной полке, почти на уровне глаз, порядок нарушался. Между томами Соловьева «История России» и Спасовича «О праве литературной собственности» зиял просвет. Громов провел пальцем по полке. Пыли почти не было. Книгу вынули недавно.

– Ищите книгу, – бросил он околоточному, – которая стояла здесь. Не на месте, а именно здесь.

Сам же он опустился на колени, заглядывая под шкаф. И в полумраке, у самой стены, что-то блеснуло. Металл. Он протянул руку, вытащил предмет.

Это был портсигар. Неброский, стальной, без позолоты, но добротной работы. На крышке, чуть потертая от времени, но четкая, была выгравирована монограмма: «А.К.». Не «С.П.», как у покойного Семена Прокофьева. Чужие инициалы.

Громов щелкнул застежкой. Внутри лежало три папиросы фабрики «Лаферм», аккуратно подстриженные, и одна – самокрутка, уже смятая, будто ее вынули, а потом положили обратно. В углу, на бархатной подкладке, застряла крошечная, полуистлевшая бумажка – обрывок газетной страницы с датой: «…ября 188…». Месяц и последняя цифра года были оторваны.

Он закрыл портсигар, зажал его в кулаке. Чужой. Оставленный, оброненный или… спрятанный? Под шкафом, в пыли. Кто-то мог его выронить во время разговора или суматохи. А мог – намеренно закатить туда, чтобы скрыть улику. Но зачем оставлять вещь с собственными инициалами? Если только это была не собственная вещь.

«А.К.» Ардальон Круглов? Отставной капитан с нижнего этажа. Вспомнилось его багровое, недовольное лицо. Возможно. Но слишком очевидно.

– Надзиратель! – околоточный стоял у стола, держа в руках толстый том в темно-зеленом переплете. – Кажется, нашел. Лежала не на полке, а на стуле, под стопкой газет.

Громов взял книгу. Без типографского титула. Самодельный переплет. На корешке – ничего. Он открыл ее. Страницы были исписаны тем же аккуратным, узнаваемым почерком Прокофьева. Но это не были черновики статей. Это был дневник. Или, скорее, рабочий журнал. Даты, суммы, инициалы. Громов пробежал глазами по странице.

«18 сент. Получено от А.К. – 150 р. под расписку. Обещанный процент – 5 в месяц. Риск велик, но нужда заставляет».

«25 сент. Встреча с М.Ф.Ш. в кофейне Демута. Дела плохи. Просит отсрочки. Нельзя, сам на волоске».

«2 окт. Видел ее сегодня у Аничкова моста. Прошла, не глядя. Сердце сжалось. Но долг есть долг. Нельзя смешивать…»

«7 окт. Квартира начинает давить. Кажется, за мной следят. Нужно закончить с Ш., выйти из дела. А.К. нервничает, требует возврата. Грозит…»

Последняя запись была датирована вчерашним числом, 9 октября, и состояла всего из двух строк, написанных уже менее ровно:

«Вечером должна прийти. Все объясню. Надеюсь, поймет. Иначе… Иначе конец. Страшно не за себя. За нее».

Громов закрыл дневник. Перед ним вырисовывалась уже не бытовая драма, а нечто более мрачное и прагматичное. Деньги. Долги. Проценты. Прокофьев давал в долг под проценты? Или сам был должен? «А.К.» – вероятный кредитор или заемщик. И «она» – та самая женщина, которая «должна прийти». Та, которую видел дворник. Та, о «ложи» которой кричала записка в мертвой руке.

Он положил портсигар и дневник в свой портфель рядом с клочком бумаги «…НИЦА ЛГ…». Три части одной головоломки, которая пока не складывалась.

– Осмотрели спальню? – спросил он околоточного.

– Так точно. Ничего особенного. Белье, одежда, в комоде – вот только это, в нижнем ящике, под сорочками.

Околоточный протянул небольшую шкатулку из карельской березы. Она была не заперта. Внутри лежали не драгоценности, а письма. Несколько конвертов, адресованных почерком женщины. И одна фотографическая карточка.

Громов вынул карточку. Визитный портрет. Молодая женщина лет двадцати пяти, с умным, печальным лицом и темными, собранными в строгую прическу волосами. Она смотрела в объектив с выражением сдержанной грусти. На обороте, тем же женским почерком: «На память Семену Валерьяновичу. Всегда Ваша, М.»

Он открыл одно из писем. Оно было датировано прошлой весной.

«…Ваши заверения столь же сладки, сколь и лживы. Я больше не могу верить на слово. Отец в отчаянии, долги растут, а Вы говорите о каких-то будущих процентах. Пришлите хоть часть того, что обещали. Иначе мне придется принять предложение г-на К., о чем Вы знаете и что, уверена, принесет нам всем лишь горе…»

Господин К. Снова эти инициалы. Ардальон Круглов? Предложение… Жениха? Долги отца… А Прокофьев, выходит, был не просто кредитором, а человеком, связанным с этой женщиной эмоционально. «Всегда Ваша, М.» Чувства, деньги, отчаяние. Готовый состав для трагедии.

Внезапно с лестницы донесся шум – суетливые шаги, приглушенные голоса. Громов вышел на площадку. На лестнице стояла Анна Петровна, а перед ней – незнакомый мужчина лет сорока, в дорожном плаще, с испуганным и растерянным лицом. Он держал в руках небольшой саквояж.

– Господин надзиратель! – бросилась к нему хозяйка. – Вот он! Вернулся! Господин Волков!

Громов оценивающе посмотрел на вернувшегося. Чиновник Волков был невысок, худощав, с бегающим взглядом и нервно подергивающейся щекой. Он выглядел не как человек, сбежавший от правосудия, а как загнанный зверь, вернувшийся в свою нору, потому что бежать больше некуда.

– Где вы были, господин Волков? – спросил Громов нейтрально.

– Я.… я уезжал. По делам. Срочным, – залепетал чиновник, не поднимая глаз. – Узнал о.… о случившемся… и вернулся.

– Вашу квартиру мы пока не вскрывали. Но вам придется ответить на несколько вопросов. Вы знакомы были с покойным Прокофьевым?

Волков побледнел еще больше, если это было возможно.

– Шапочное… Знакомство… На лестнице…

– Вчера вечером, около одиннадцати, вас видели спускающимся с третьего этажа. Вы навещали господина Прокофьева?

Капли пота выступили на лбу Волкова.

– Нет! То есть да… Заходил… Одну минуту. Взять книгу, которую он обещал дать. Но он… он был уже странным. Сказал, что нездоров, попросил уйти. Я и ушел.

– И больше ничего не видели? Не слышали?

– Ничего! Клянусь! – голос Волкова сорвался на визгливую ноту. – Я просто взял книгу и вышел!

Громов молчал, глядя на него. Ложь была написана на его лице крупными, дрожащими буквами. Книга… В свете найденного дневника это звучало особенно подозрительно.

– Какую именно книгу? – мягко спросил Громов.

Волков замер. Его глаза метнулись в сторону, будто ища ответ на стене.

– По… по земельным законам… – выдавил он наконец.

– И где же она теперь, эта книга?

– Я.… я оставил ее в конторе. Да. В конторе.

Громов кивнул, делая вид, что поверил.

– Хорошо. Пока что свободны, господин Волков. Но покидать город не следует. Вам еще предстоит дать официальные показания.

Чиновник, не веря своему счастью, кивнул как марионетка и почти побежал к своей двери на четвертом этаже, торопливо отпирая ее.

– Почему вы его отпустили? – шепотом спросила Анна Петровна.

– Потому что испуганный воробей, которого выпустили из клетки, рано или поздно полетит к своему гнезду, – так же тихо ответил Громов. – Или к тому, кто его напугал.

Он спустился вниз, во двор. Дождь почти прекратился, небо было затянуто сплошным серым пологом. В руке у него, в кармане пальто, лежал тяжелый, холодный портсигар с чужим вензелем. «А.К.»

Теперь у него было направление. Нужно было узнать, кто такая «М.» с фотографии. Выяснить, что за деньги связывали Прокофьева и «А.К.». И понять, как в эту историю вплетается бледный, лгущий чиновник Волков и таинственная женщина в капюшоне.

Дом на Литейной приоткрыл одну тайну – финансовую, грязноватую, пахнущую отчаянием и долгами. Но за ней, Громов был уверен, скрывалась другая. Более жестокая. И более личная. И портсигар в его кармане был первым твердым ключом в этом лабиринте лжи.

Глава 5. Хозяйка дома и ключ от чужой тайны

Несмотря на ранний час и трагический повод, в доме на Литейной начинался день со своим обычным, отлаженным ритмом. Где-то хлопали двери, слышался скрип ведер с водой, пахло жареной колбасой и кофе. Эта будничность после ночного кошмара казалась почти кощунственной. Громов понимал – ему нужно поговорить с Анной Петровной не как со случайной свидетельницей, а как с главным «управляющим» этой маленькой вселенной. Она видела и знала всё. Вопрос был в том, захочет ли говорить.

Ее квартира располагалась на первом этаже, с окнами во двор. Небольшая, но удивительно уютная, она напоминала гнездо опытной и расчетливой птицы. Всё здесь было чисто, выглажено, расставлено по местам с почти военной точностью. На этажерках – фарфоровые безделушки, на стенах – вышитые пейзажи и портрет строгого мужчины в мундире (покойный супруг, предположил Громов). В воздухе витал запах лаванды и свежего воска.

Анна Петровна приняла его в гостиной, предложив чаю. Сама она сидела прямо, руки сложены на коленях, лицо – маска учтивой скорби, под которой читалась усталость и глубокое раздражение. Смерть жильца была для нее не только человеческой трагедией, но и ударом по репутации, по спокойному течению жизни, по арендной плате.

– Вы хотели о чем-то спросить, господин надзиратель? – начала она первой, опережая его. – Я, кажется, уже сказала все, что знала.

– Не все, Анна Петровна, – мягко, но настойчиво возразил Громов, ставя на стол недопитый стакан. – Вы – хозяйка. Вы знаете не только, кто когда приходит и уходит. Вы знаете, кто чем дышит. Или задыхается.

Она чуть заметно вздрогнула, пальцы сцепились крепче.

– Я не шпионка. Я уважаю частную жизнь моих жильцов.

– До тех пор, пока их частная жизнь не угрожает спокойствию дома, – парировал Громов. – А сейчас она угрожает. В вашем доме – убийство. Или самоубийство, устроенное так, чтобы походить на убийство. И пока мы этого не выясним, тень будет лежать на всем. На вас в том числе.

Он сделал паузу, дав словам впитаться. Потом осторожно вынул из портфеля фотографическую карточку и положил ее перед ней.

– Вы знаете эту барышню?

Анна Петровна взглянула на карточку, и в ее глазах промелькнуло мгновенное, безошибочное узнавание, тут же тщательно скрытое.

– Нет. Не имею чести.

– Странно, – сказал Громов, не убирая фотографию. – Потому что ее письма хранились у господина Прокофьева в шкатулке под сорочками. И она, судя по всему, бывала здесь. В этом доме.

Хозяйка дома отвернулась, ее взгляд упал на портрет супруга, будто ища у него поддержки.

– Может, и бывала. Я не всегда у двери дежурю.

– Анна Петровна, – голос Громова стал еще тише, но в нем появилась сталь. – Дворник Никифор видел вчера вечером, как к господину Прокофьева поднималась женщина. В плаще с капюшоном. Примерно в девять. Это могла быть она?

Молчание затянулось. Слышно было лишь тиканье стенных часов с маятником.

– Могла, – наконец, сдавленно выдохнула Анна Петровна. – Это Мария Федоровна. Шубина. Дочь купца второй гильдии Федора Карповича Шубина, того самого, что разорился прошлой весной и теперь, говорят, при смерти.

«М.Ф.Ш.» из дневника Прокофьева. Круг начинал смыкаться.

– И каковы были их отношения?

– Какие могут быть отношения у разорившегося купца и одинокого литератора? – в голосе хозяйки прозвучала горькая усмешка. – Денежные. Господин Прокофьев давал Шубиным в долг. Под проценты. Знаю, потому что старик Шубин, когда еще мог ходить, сам приходил, унижался, просил отсрочки. А потом стала приходить она. Гордая, молчаливая. Как статуя. И каждый раз уходила еще бледнее.

– И господин Прокофьев… испытывал к ней чувства?

Анна Петровна вздохнула, словно сбрасывая тяжесть.

– Испытывал. Не скрывал, по крайней мере, от меня. Жаловался как-то, запутался. Говорил, хочет помочь, но и себя не разорить. А она, видать, его за нос водила. То надежду подаст, то откажет. А тут еще…

– Что «еще»?

– Да тот самый капитан Круглов с второго этажа. У него, у отставного, денег куры не клюют, наследство какое-то. Ухлестывал за Марией Федоровной, предложение, говорят, делал. А отец ее, Федор Карпович, был бы не прочь – вытащил бы семью из долговой ямы. Вот и получался треугольник. Прокофьев – с деньгами и чувствами, но без гарантий. Круглов – с деньгами и намерениями, но без чувств. А посредине – девушка да разоренный отец.

Громов кивнул. Это ложилось на записи из дневника и письма. История старая, как мир: долги, любовь, расчет.

– Вчера вечером, – продолжал он, – Мария Шубина пришла к Прокофьеву. О чем они могли говорить?

– Об деньгах, наверное, – пожала плечами хозяйка. – Последний срок, наверное, выходил. Или о капитане. Он, Круглов, вчера весь вечер как шальной по квартире ходил, топает. Чувствовалось – злой.

– А после того, как Мария ушла… Вы слышали что-нибудь? Может, приходил кто-то еще?

Анна Петровна замялась. Она посмотрела на Громова, и в ее глазах была внутренняя борьба. Сказать – значит впустить следствие еще глубже в жизнь дома, рисковать скандалом. Промолчать – рисковать тем, что убийца останется в стенах дома.

– После… – начала она медленно, – после того как она ушла (я слышала, как дверь на лестнице закрылась), минут через двадцать, может, полчаса, я услышала стук в дверь к Прокофьеву. И голос. Низкий, мужской. Не Круглова – тот басит. Этот… скрипучий.

– Волков? – предположил Громов.

– Не его. У Волкова голос тихий, заискивающий. А этот… настойчивый, требовательный. Я даже подумала – не из полиции ли. Но потом… потом все стихло. И уже ближе к одиннадцати – тот самый удар, о котором, я слышала, капитан говорил. Глухой. Как будто мешок упал.

Громов мысленно выстраивал хронологию. Девять – приходит Мария Шубина. Уходит в половине десятого. Девять тридцать – стук мужского голоса. Одиннадцать – удар. И между этими событиями – визит Волкова, которого видели уходящим около одиннадцати, после удара.

– Анна Петровна, – спросил он, глядя ей прямо в глаза. – У вас есть ключи от всех квартир?

Она на мгновение замерла, словно ее поймали на месте преступления.

– Дубликаты? Нет! Что вы! Это против правил. Только от пустующих, если готовлю к сдаче.

– Но от квартиры господина Прокофьева у вас ключа не было?

– Клянусь памятью покойного мужа – нет! – ее щеки вспыхнули. – Он сам мне когда-то сказал: «Анна Петровна, мой дом – моя крепость, и лишних ключей от крепости не бывает». Гордый был.

Громов верил ей. Но в ее последних словах была какая-то недосказанность.

– А от других квартир? От квартиры капитана Круглова? Или господина Волкова?

Она опустила глаза, разглядывая узор на скатерти.

– От капитана… был. Один раз. Год назад. Он замок сломал, пьяный, не мог попасть. Попросил мой запасной, чтобы слесаря вызвать. Потом вернул. Или сказал, что вернул.

Она подняла на Громова взгляд, полный внезапного озарения и ужаса.

– Вы думаете, что он… что капитан… мог…

– Я пока ничего не думаю, – оборвал ее Громов, поднимаясь. – Но у меня есть еще один вопрос. Что вы можете сказать о портсигаре? – Он неспешно достал из кармана стальной портсигар и положил его на стол рядом с фотографией.

Анна Петровна взглянула на вензель «А.К.», и ее лицо исказила гримаса брезгливого презрения.

– Ах, этот… Да, я видела такой у капитана. Он им всегда щеголял. Говорил, с турецкой войны трофей. Любил похвастать.

– Мог ли он оказаться в квартире Прокофьева?

– Если капитан там был – мог. Но я его вчера вечером у Прокофьева не видела и не слышала. Хотя… – она снова задумалась. – Хотя кто его знает. Он хитрый, как лис. И злой, когда что не по нем.

Громов взял портсигар и фотографию.

– Большое спасибо, Анна Петровна. Вы оказали неоценимую помощь. И последнее: если Мария Шубина или капитан Круглов, или кто-либо еще спросит о нашем разговоре…

– Я ничего не знаю, – быстро сказала она, и в ее глазах снова вспыхнул тот же расчетливый, цепкий огонек, что был в начале их беседы. – Я лишь сдаю комнаты. И хочу, чтобы в моем доме был покой.

«Покой», – мысленно повторил Громов, выходя от нее. Какой уж тут покой, когда в доме завелась крыса-убийца, а может, и не одна.

Теперь у него были имена. Мария Шубина – вероятная «лгунья» из записки и героиня любовно-финансовой драмы. Ардальон Круглов – обладатель портсигара и вероятный соперник. И невнятный, лгущий Волков, чья роль еще была неясна.

Ключ от чужой тайны, который держала в своих руках хозяйка дома, оказался не железным, а сплетенным из сплетен, наблюдений и женской интуиции. Он отпер дверь в прошлое Прокофьева, показав запутанный клубок страстей и денег. Теперь предстояло самое сложное: найти тот единственный конец, потянув за который, можно было бы распутать весь узел. И понять, какая из этих страстей оказалась смертоносной.

Глава 6. Исчезнувший жилец

Вернувшийся и тут же отпущенный Громовым чиновник Волков оказался не так прост. Не прошло и часа после их разговора на лестнице, как околоточный, оставленный сыскным надзирателем для наблюдения за домом, постучался к нему в дверь (Громов временно расположился в одной из пустующих комнат, которые Анна Петровна с готовностью предоставила «для нужд следствия»).

– Надзиратель, Волков снова собрался! – доложил околоточный, запыхавшись. – Смотрел в окно – он выскочил во двор с тем же саквояжем, огляделся и юркнул в калитку к Мойке. Бежит, будто черти за ним гонятся.

Громов не удивился. Испуганный зверек, почувствовав, что клетка открыта, но не стала безопаснее, рвался к настоящему укрытию. Или к сообщнику.

– Идем, – коротко бросил он, натягивая пальто. – Только тихо. Догнать и не спугнуть.

Они вышли в сырой, промозглый двор. Калитка в задней стене, ведущая в узкий, вонючий переулок к набережной Мойки, действительно была приоткрыта. Громов двинулся по переулку быстрым, но бесшумным шагом, околоточный – чуть позади. Петербургская осень встретила их здесь во всей своей неприглядной красе: грязный снег с дождем, лужи с радужными разводами машинного масла, запах гниющих отбросов и влажного камня.

Волкова они увидели через пару минут. Он не бежал, но шел очень быстро, нервно оглядываясь, прижимая саквояж к груди, как драгоценность. Он не пошел в сторону оживленных Невского или Гороховой, где мог бы потеряться в толпе, а, напротив, углубился в лабиринт мелких улочек за Литейным, к Семеновскому плацу. Район был не из благополучных: дешевые трактиры, ночлежки, мастерские.

Наконец, Волков свернул в темный, как печная труба, проезд и скрылся в одном из домов – трехэтажном, облупленном, с покосившимися ставнями. Дом явно сдавал углы.

– Останьтесь у подъезда, – приказал Громов околоточному. – Если выйдет – задержать под благовидным предлогом. Я посмотрю.

Он вошел в зловонную парадную. Где-то плакал ребенок, кто-то ругался за стеной. Громов замер, прислушиваясь. Сверху, с третьего этажа, донеслись торопливые шаги, потом скрип открываемой двери и приглушенные голоса. Мужской, взволнованный – Волков. И женский, низкий, усталый.

Громов поднялся по шаткой лестнице. Дверь, в которую, судя по звукам, зашел Волков, была третьей по коридору. Из-под нее струился слабый свет и запах дешевой колбасы и капусты. Громов приложил ухо к грубой древесине.

– …не мог больше, понимаешь? Он все знает! Про портсигар! – это был истеричный шепот Волкова.

– Успокойся, дурак. При чем тут портсигар? Ты же его не трогал. – Женский голос звучал устало, но властно.

– Но я был там! После нее! Я видел… – голос Волкова сорвался.

– Что ты видел? Мертвого? Так он уже был мертв, когда ты пришел. Ты сам сказал.

– Да, но… а если не поверят? Если подумают, что это я? Мне же нечем заплатить, он меня прижмет! Лучше уехать, пока…

– Никуда ты не поедешь, – женский голос стал жестким. – Сядешь – всех потянешь. Сиди тут тихо. Не высовывайся. Все утрясется. Он сам во всем виноват. Алчный, слепой…

Громов больше не стал слушать. Он решительно постучал в дверь.

За дверью воцарилась мгновенная мертвая тишина, потом – шорох, приглушенный стук. Громов постучал снова, на этот раз властно.

– Открывайте. Полиция.

Еще минута тягостного молчания, потом щелкнул засов. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели мелькнуло бледное, испуганное лицо Волкова.

– Господин надзиратель… я.… мы…

– Откройте дверь полностью, господин Волков. И представьте вашу собеседницу.

Волков, словно во сне, отстегнул цепочку. Громов вошел в крохотную, убого обставленную комнату. И его взгляд упал на женщину, сидевшую за столом. Она не была молодой Марией Шубиной. Это была женщина лет сорока, с жестким, уставшим лицом, одетая в темное, простое платье. Но в ее глазах, поднятых на Громова, горел не испуг, а холодная, оценивающая ярость. И в этих глазах, в чертах лица… было что-то знакомое.

– Матрена? – удивился Громов, узнавая горничную из квартиры напротив погибшего Прокофьева.

– Да, я, – ответила она ровно, не опуская взгляда. – А это мой брат. Родной. Владимир Федорович Волков. Только он Волков по отцу, а я – по мужу, покойному. Чтобы сплетен меньше было, я при устройстве девичью фамилию не афишировала.

Волков-чиновник и Матрена-горничная. Брат и сестра. Вот оно, еще одно скрытое родство в этом доме молчания.

– И вы, выходит, Матрена Владимировна, в курсе дел вашего брата? И, возможно, дел господина Прокофьева? – спросил Громов, оставаясь в дверях.