Читать онлайн Шпионская леска бесплатно

Len Deighton

Spy Line

A Novel

* * *

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

Глава 1

– Слышал последнюю шутку? – Руди Клейндорф пытался перекричать звуки пианино. – Гласность преодолевает Берлинскую стену… с «Калашниковым» за пазухой. – По-английски он говорил с сильным американским акцентом.

Слава Богу, Клейндорф предупредил, что собирается пошутить, – а то я бы не рассмеялся. Эту хохму я уже, во-первых, где-то слышал, а потом, бедняга Клейндорф никогда не мог хорошо рассказать даже очень смешной анекдот.

Вынув сигару изо рта, он пустил несколько колец дыма и пепел стряхнул в пепельницу. Вообще-то помещение, в котором мы находились, чем-то напоминало мне эту самую видавшую виды пепельницу… Кольца дыма, поплавав под потолком, почему-то спустились вниз, обвившись серыми змеями вокруг головы Руди.

Я долго смеялся, делая вид, что шуточка мне понравилась. Это явно воодушевило Клейндорфа, и он решил продолжить.

– Все хорошенькие лица одинаково хороши, а уродливые уродливы каждое по-своему, – изрек он.

– Ну, это ты загнул: Толстой такого сроду не говорил! – рассмеялся я. Если уж мне нужно вытянуть из собеседника информацию, я готов был подыгрывать ему как угодно.

– Говорил, говорил! Как сейчас помню: сидит за этой вот стойкой и говорит!

Поглощенный созерцанием пяти высокорослых длинноногих танцовщиц, которые с трудом помещались на крохотной сцене, Руди лишь изредка оборачивался ко мне, – оценивая, какое впечатление производят его шутки. У меня была прекрасная возможность разглядеть этого человека. Я подумал, что Рудольф Клейндорф – или, как называли его за глаза, «Гроссе Клейнер»[1] – являл собой лучшую иллюстрацию к своей последней шуточке: если танцующие девицы, с одинаково застывшими на губах улыбками и выпученными глазками, различались только цветом колготок и прическами, то Руди, обладатель огромного мясистого носа, густых бровей и чудовищных мешков под глазами, отличался особой неповторимостью – такого человека ни с кем не спутаешь. Казалось, его лицо жило своей обособленной жизнью, успев сменить за свое долгое пребывание в этом мире не одно туловище…

Я взглянул на часы: начало четвертого утра. Господи, скорее помыться, переодеться – кажется, давненько мне не удавалось ни то, ни другое.

– Я устал, – промямлил я. – Ужасно хочется спать.

Клейндорф вынул изо рта сигару, выпустил очередную порцию дыма и громко крикнул, обращаясь явно не ко мне:

– Переходим к «Песне под дождем»!

Пианист резко оборвал мелодию, танцовщицы тут же уселись на краешек сцены, переводя дух, тела лоснились от пота, и девушки чем-то напоминали пластмассовых кукол.

– Ну и работенка у меня! – вздохнул Руди. – Скоро утро, а я все пашу и пашу! Четвертый час! – Он взглянул на свой золотой «ролекс».

Руди слыл человеком с тяжелым характером. Все знали, что он неуравновешен, быстро выходит из себя и в гневе способен натворить массу глупостей.

Я огляделся. «Вавилон» являл собой мрачное зрелище: люстры уже были погашены, в воздухе висел удушливый запах пота, дешевой косметики, раскисших окурков и пролитого спиртного – весьма типичная для подобных заведений атмосфера. Бар, стеклянные полки которого заставлены выпивкой на любой вкус, был закрыт, и последние клиенты разбрелись по другим питейным заведениям – благо все бары Берлина закрываются одновременно в этот поздний (а может, ранний) час. Сырость и холод пронизывали насквозь. В стены подвала, где разместился «Вавилон», в войну были встроены дополнительные несущие стальные балки – подвал служил и бомбоубежищем… Война отошла в прошлое, но сырость и холод продолжали царить здесь как напоминание о том времени. Всего в двух кварталах, на Потсдамерштрассе, в одном из таких же подвалов-бомбоубежищ долгие годы выращивали на продажу шампиньоны. Возможно, владельцы этой импровизированной фермы и стали бы с годами миллионерами, но министерство здравоохранения вдруг наложило вето на продажу грибов…

Каждую ночь, перед самым закрытием, в «Вавилоне» устраивали «карнавальный финал» – на столах еще стояли бумажные кораблики, под потолком качались воздушные шары, некоторые лопались и валялись под ногами, пол был устлан подставками из-под пива, обрывками счетов и прочим мусором. Никто не спешил навести порядок – впереди уйма времени, ведь «Вавилон» открывал свои двери для посетителей поздно вечером.

– Послушай, Руди, а почему вы не репетируете днем? – спросил я. Даже я, знакомый с ним едва ли не с детства, не осмеливался называть его в глаза фамильярным «Гроссе».

Руди поморщился.

– Эти красотки, видишь ли, днем работают, вот и приходится возиться с ними в такое время.

По его произношению сразу было ясно, что Руди – немец. Сколь безупречным ни казался сначала его английский, угадывалось происхождение этого человека. Говорил Руди с хрипотцой, и это выдавало в нем поклонника гаванских сигар, причем не ординарных, а как минимум шестилетней выдержки.

– Работают? – переспросил я.

Руди махнул рукой:

– Да-да, работают. Надо же зарабатывать на жизнь.

– А ты не думаешь, что завтра у них вдруг иссякнут силенки?

– У них должны быть силы. А ты боишься, что одна из этих куколок заснет прямо на сцене?

– Побаиваюсь.

Я снова взглянул на танцовщиц. Да, конечно, они довольно симпатичны, но возраст… Кое-кому явно перевалило за тридцать. Откуда же прыть танцевать до полуночи после рабочего дня?

Пианист нашел наконец нужные ноты – пальцы его пробежались по клавиатуре, и зазвучала знакомая мелодия. Танцовщицы снова изобразили на личиках дежурные улыбочки и продолжили репетировать. Клейндорф глубоко затянулся своей сигарой. Никто не знал, сколько лет этому человеку. Скорее всего, Руди давно разменял шестой десяток. Впрочем, преклонный возраст не слишком огорчал Гроссе – в его распоряжении всегда был туго набитый кошелек, красивая женщина, одежда из самых дорогих берлинских магазинов, у входа в «Вавилон» его поджидал роскошный «мазерати-гибли» (с объемом двигателя 4,9 литра!). По сути, антикварная машина, которую он собрал заново. Результаты «капитального ремонта» говорили сами за себя – на дорогах Западной Германии «мазерати» разгонялся до ста семидесяти миль в час. Вот уже много лет я всячески намекал Руди, что мне очень хочется посидеть за баранкой его красавца – увы, старый лис делал вид, что не понимает моих намеков.

Поговаривали, что Клейндорфы принадлежат к древнему прусскому роду, что дед Рудольфа генерал барон Рудольф фон Клейндорф в 1918 году командовал одной из отборных дивизий кайзера. Сам Гроссе никогда не распространялся на эту тему. Он утверждал, что большая часть его доходов – от автомастерских в Энсино, Южная Калифорния. Впрочем, и так было ясно: на этом паршивеньком берлинском подвальчике прилично не заработаешь. Не многие праздные туристы, окончательно обессилевшие от осмотра прочих достопримечательностей Берлина, заглядывали в «Вавилон». Конечно, они могли бы оставлять здесь немало денег, но, похоже, сам хозяин не приходил в восторг от лишних посетителей. Кое-кто считал, что Руди содержит «Вавилон» просто для развлечения, другие полагали, что Гроссе нужен был этот кабачок как источник информации – последних новостей, сплетен и слухов. Любителей посплетничать и впрямь тянуло к Руди, он умел поддержать разговор, из которого можно почерпнуть интересные новости. Бармен «Вавилона» угощал бесплатными напитками гостиничных вышибал, секретарш, телефонисток, работников узлов связи, сыщиков, служащих военной комендатуры, официантов частных столовых. И это, поговаривали, не зря. Даже сотрудники берлинской полиции, неохотно пользовавшиеся услугами платных информаторов, приходили за помощью в бар Руди, когда отчаивались получить необходимые сведения из других источников.

Никто не знал, на какие деньги существует «Вавилон». Выручки от продажи спиртного не хватило бы даже для уплаты налогов. Завсегдатаи бара были не из тех, кто сорит деньгами. Старички ветераны берлинского криминального мира – обрюзгшие бывшие взломщики, изнывающие от артрита, бывшие карманники с трясущимися руками, бывшие фальшивомонетчики, чье время давно прошло, – все они являлись пораньше, просиживали весь вечер над одним стаканом, пялились на девиц, принимали лекарства и предавались воспоминаниям о былых подвигах в дни своей молодости…

Конечно, бывали тут посетители и иного рода. Порой в «Вавилон» заглядывали представители берлинского высшего света – в дорогих меховых шубах, вечерних туалетах. Любопытствовали, как живут берлинцы, не принадлежащие к их кругу. Но такие гости никогда не засиживались подолгу – спешили в другие места.

Почти не заглядывала в «Вавилон» молодежь – действительно, здесь нельзя было раздобыть ни «травки», ни «колес», ни «ангельской пыли» – всего, чем пробавляются подростки, причесанные под ирокезов[2].

Руди был строг в отношении наркотиков.

– Ради Бога, хватит тебе гонять льдинку по дну. Хочешь выпить, так и скажи.

– Нет, Руди, спасибо. Я очень устал, пойду поспать.

– Устал! Оттого и вертишься на стуле как заведенный?

– А я с детства такой – гиперактивный.

– Небось подцепил этот новый вирус… о котором все только и болтают. Дрянная штука. Мой менеджер угодил с ним в больницу на целые две недели. Вот и вертись тут один.

– Да-да, ты говорил.

– А ты действительно побледнел. Небось толком не ешь?

– Ты говоришь совсем как моя матушка, – попытался отшутиться я.

– А со сном у тебя как? Сдается мне, Бернд, тебе надо бы сходить к врачу. Я тут недавно лечился у одного парня в Ванзее[3] – так знаешь, он просто волшебник! Прописал мне уколы – какое-то новое гормональное средство из Швейцарии, посадил на диету… – Руди вынул из стакана кружок лимона. – И знаешь, я стал чувствовать себя намного лучше!

Я допил свое виски – на дне стакана оставалось совсем немного.

– Спасибо, Руди, обойдусь без врача. Я в отличной форме.

– По тебе не скажешь. Нет, нет, ты определенно болен. Ни разу не видел тебя таким бледным и усталым.

– Еще бы, ведь время-то – четвертый час!

– Глупости, Бернд, ведь я вдвое старше тебя, – произнес Руди назидательно, – а ты сравни нас…

Он преувеличивал: я был моложе его всего на каких-нибудь пятнадцать лет. Но спорить с Гроссе сейчас бесполезно. И я смолчал. Порой я искренне жалел этого человека. Много лет назад он потерял единственного сына, отправив его служить в бундесвер. Но даже современная армия, где в основном соблюдались права солдат, оказалась парнишке не под силу. Он перебрал наркотиков, и однажды его нашли мертвым в одной из гамбургских казарм. Врачебная экспертиза вынесла заключение, что причина смерти – несчастный случай. Руди никогда не заговаривал на эту тему, но все знали, что он считает себя виновным в гибели сына. Жена от него ушла, и сам он с тех пор сильно изменился: глаза потеряли былой блеск, взгляд стал пронзительным и тяжелым.

– Тебе надо бросить курить, – гнул он свое.

– Знаю, Руди. Я постоянно бросаю курить.

– Сигары, учти, не так опасны, – добавил он, самодовольно ухмыляясь.

– Ладно, а что вообще в мире происходит? – спросил я без особой надежды выудить сегодня что-то из Рудольфа. – Есть новости?

– Скончался Рудольф Гесс – правая рука фюрера… – придав голосу значительность, произнес Гроссе. – Раньше он жил на Вильгельмштрассе – дом номер шестьдесят четыре. Потом переехал в Шпандау, и больше мы его не видели… и вот теперь…

– А если серьезно? – настаивал я.

– Ну тогда, Бернд, слушай: для тебя есть кое-какие новости. Именно для тебя. Ходят слухи, что некий маньяк на тяжелом грузовике едва не сшиб тебя, когда ты спокойненько переходил Вальтерсдорфершоссе. Идиот несся на полной скорости! Говорят, ты чудом спасся.

Я продолжал молча смотреть на Руди.

Он посопел и продолжал:

– Публика любопытствует: что делать Бернарду Сэмсону, этому пай-мальчику, в такой дыре? Не лучшее место для прогулок. Там ведь нет ничего путного – только закрытый пропускной пункт. Даже в Вальтерсдорф оттуда не попадешь – Стена мешает…

– И что же ты ответил любопытствующей публике?

– Сказал, что с этим местом у тебя связаны некоторые воспоминания. – Руди вынул изо рта то, что осталось от сигары, и стал внимательно изучать это: так филателисты рассматривают редкие марки. – Я правильно сказал?

– А где находится это Вальтерсдорфершоссе? – спросил я. – Где-то в Николасзее?

– В Рудове[4], если не ошибаюсь. Где-то там похоронили этого парня – Макса Бузби. С большим трудом удалось вернуть тело родным. Когда гэдээровцы подстреливают кого-то на своей стороне, уговорить их передать останки сюда – дело весьма непростое.

– Правда? – Я очень надеялся, что Руди еще вернется к разговору обо мне, о моих приключениях на Вальтерсдорфершоссе.

Но Гроссе переключился на другую тему:

– Тебе не бывает страшно, Бернд? Ты не просыпаешься по ночам с мыслью, что вот-вот за тобой придут?

– Придут? Кому я нужен?

– Говорят, твои же коллеги потеряли к тебе доверие…

– А ты? Еще не потерял?

– Берлин – плохое место для человека в бегах, – задумчиво произнес Рудольф. Казалось, он просто рассуждает вслух. – И у ваших, и у американцев здесь стоят войска, и по-прежнему существует военная комендатура. Перлюстрируется почта, прослушиваются телефонные разговоры, сажают за решетку всех подозрительных. Более того, смертная казнь не отменена. – Руди внимательно посмотрел на меня. – Кстати, ты не читал в газетах о несчастных жителях района Гатова, которые вздумали жаловаться на британскую армию в лондонский Верховный суд? Насколько я помню, командующий британским контингентом в Берлине заявил в суде, что поскольку он является «законным преемником прежнего режима», значит, может делать все, что ему заблагорассудится. – Руди улыбнулся, но было видно, что говорить на эту тему ему неприятно. – Берлин – плохое место для человека в бегах, Бернд.

– С чего ты взял, что я в бегах?

– Ты единственный из моих знакомых, от кого с удовольствием избавились бы обе стороны, – вздохнул Руди. Наверное, у него был сегодня тяжелый день. Я чувствовал, что в душе этого человека скопилось много жестокости, теперь она выплескивалась наружу. – Если сегодня ночью тебя найдут убитым, под подозрением окажется тьма разных организаций: КГБ, ЦРУ, твои коллеги… Как ты умудрился нажить столько врагов, Бернд?

– У меня нет врагов, Руди, – возразил я.

– Тогда зачем ты шляешься по городу в такой дрянной одежде, да еще с пушкой в кармане?

Я промолчал. Руди заметил мой пистолет – значит, я потерял бдительность. Тревожный симптом.

– Боишься уличных грабителей, Бернд? Можно подумать, им больше грабить некого!

– Ладно, Руди, посмеялись – и хватит. Ответь мне на один вопрос, и я отправляюсь спать.

– Что за вопрос?

– Куда запропастился Ланге Коби?

– Я же говорил тебе, что не знаю. Я что, нанялся следить за этим паршивцем? – По тону Руди было ясно, что он очень зол на Ланге. Наверное, они серьезно поссорились.

– Ланге постоянно околачивался в твоем заведении. Сейчас он куда-то исчез. Телефон не отвечает, к двери никто не подходит.

– Но мне-то откуда знать, где он?

– Ты был с ним накоротке.

– С Ланге? – Руди криво улыбнулся, и я окончательно потерял терпение.

– Да, с Ланге, мудила ты этакий! Вы с Ланге…

– Одним миром мазаны? Ты это хотел сказать, Бернд? – Несмотря на полумрак и звуки пианино, танцовщицы, кажется, догадались, что мы повздорили. Непонятным образом им передалась наша тревога. Улыбки исчезли с их лиц, движения стали вялыми…

– Да, именно это я и хотел сказать.

– А ты попробуй стучать погромче, – примирительно проговорил Руди. – Может, у него звонок сломался?

Я услышал звук открывшейся двери. По винтовой лестнице в подвал спустился Вернер Фолькман с видом провинившегося школьника – впрочем, так было всегда, когда он заставлял подолгу себя ждать. Всем своим обликом Вернер просил прощения.

– Все в порядке? – спросил я его.

Вернер кивнул. Клейндорф обернулся и, изобразив равнодушие – «ах, это всего лишь Фолькман», – переключился на своих танцовщиц, которые как раз завертели над головами зонтиками под старую мелодию «Песни под дождем».

Вернер не стал садиться. Опершись на спинку стула, он ждал, когда я направлюсь к выходу. С Вернером Якобом Фолькманом мы учились в школе – а находилась она рядом с нынешним «Вавилоном». С тех пор он мой лучший друг. Теперь Вернер – здоровенный детина, зимнее пальто с большим каракулевым воротником делало его еще больше и значительнее. До недавнего времени он носил бороду, придававшую ему довольно свирепый вид, но стоило Ингрид выразить неудовольствие по этому поводу – и борода исчезла. По моим прогнозам, участь бороды в скором времени должны были разделить и усы.

– Может, выпьешь, Вернер? – спросил Руди.

– Нет, спасибо. – Вернер умел скрывать свое нетерпение, тем не менее я понял, что на сей раз лучше избавить его от ожидания.

Вернер также полагал, что жизнь моя в опасности. Вот уже месяц, как он взял на себя функции моего телохранителя: даже из подъезда меня не выпускал, не убедившись, что на улице нет ничего подозрительного. Конечно, это было довольно хлопотно, но Вернер Фолькман, убедив себя, что он в ответе за мою жизнь и безопасность, свято выполнял свой долг.

– Ладно, Руди, спокойной ночи, – сказал я.

– Спокойной ночи, Бернд, – отозвался Руди, по-прежнему не сводя глаз со сцены. – Если Ланге пришлет открытку, изучай ее хоть под микроскопом.

– Спасибо за виски, Руди.

– Не за что, Бернд. И не забудь, стучать надо погромче – вдруг Ланге малость оглох?

Мы вышли на улицу, запущенную, замусоренную Потсдамерштрассе; было холодно, шел снег.

Этот некогда красивый бульвар теперь вел в никуда: его перекрыла Стена, и он превратился в замызганный тупик, где торговали сувенирами, дешевыми продуктами, джинсами, человеческим телом… Яркие огни высвечивали во тьме витрину магазина с опущенными жалюзи и окно ливанского кафе – посетители в вязаных шапочках (в большинстве своем усатые темноволосые мужчины) стояли у высоких столиков, склонившись над тарелками с шаурмой. На другой стороне улицы какой-то пьянчуга, привалившись к двери массажного салона, яростно колотил в нее молотком, выкрикивая ругательства.

В сырую холодную погоду Вернер всегда немного прихрамывал. Придя однажды домой, он застал трех агентов гэдээровской разведки, рывшихся в его вещах. Незваные гости особенно не церемонились с хозяином – они выбросили его из окна. Фолькману, можно сказать, повезло: он отделался множественными переломами ноги. Правда, нога частенько побаливала, хотя с тех пор прошло уже много лет.

Мы осторожно ступали по обледеневшему тротуару. Вдруг навстречу нам из ближайшего магазина выбежали трое юнцов. Это были турки – худые, взъерошенные парни в джинсах и летних рубашках, – казалось, им и дела нет до холодного ветра, льда, снега… Они неслись прямо на нас: в руках у всех – палки, на лицах – злобные гримасы. Один из парней, судя по всему вожак, прокричал что-то по-турецки (конечно, я ничего не понял), и двое других стали нас окружать, забегая с разных сторон.

Я инстинктивно прижался к стене и выхватил из кармана пистолет, направив его на одного из них.

– Берни! Берни! Берни! – завопил Вернер так, что я вздрогнул.

И в тот же миг я почувствовал резкий удар по руке – Вернер выбил у меня пистолет.

– Что ты, Берни! Это же дети! Дети!

Парни со свистом и воплями пробежали мимо нас, они размахивали палками и смеялись. Очевидно, играли в какую-то игру, к которой мы с Вернером не имели ни малейшего отношения. Я поднял с тротуара пистолет и сунул его обратно в карман.

– Что-то нервы стали сдавать…

– У тебя слишком уж быстрая реакция. – Вернер постарался улыбнуться. – Ничего страшного, со мной тоже случается. – Однако во взгляде его читалось иное: он явно за меня беспокоился.

Машина стояла у тротуара. Я сел на заднее сиденье.

– Может, положишь пистолет в «бардачок»? – спросил Вернер.

– Нет! А вдруг мне пострелять захочется! – с излишней резкостью ответил я. Очень уж мне было не по душе, что Вернер нянчится со мной как с маленьким. Впрочем, я к этому уже почти привык и возражал сейчас скорее из упрямства.

Вернер пожал плечами и включил систему отопления – струя горячего воздуха ударила мне в лицо. С минуту мы сидели молча. Меня знобило, однако в машине с каждой секундой становилось все теплее, я постепенно согревался. Огромные серебристые хлопья мокрого снега бились о стекло, стекая на капот прохладными мутными ручейками… Вернер приехал за мной на красном «фольксвагене-гольфе», который взял напрокат – свой собственный новенький «БМВ» он отправил в ремонт. Вернер отъехал не сразу – он хотел для начала убедиться, что поблизости нет подозрительных машин. Потом отжал сцепление, резко набрал скорость, развернулся и помчался по пустынным улицам и переулкам в направлении Йоркштрассе, а оттуда – ко мне домой, в Крейцберг.

Сквозь снеговые облака пробивались первые лучи утренней зари. В этот хмурый и холодный зимний день небо так и не расщедрилось на яркие тона – берлинский рассвет был унылым и блеклым. Казалось, серый каменный город стесняется слишком ярких цветов.

Мое жилище находилось довольно далеко от той части Крейцберга, которую недавно застроили различными увеселительными заведениями, забегаловками и новенькими жилыми корпусами. Свежевыкрашенные двери этих домов всегда на запоре – добропорядочные обыватели пекутся о своей безопасности; зайти сюда может только свой, только хороший знакомый. Мой же дом – Крейцберг, 36 – вплотную примыкает к Стене; здесь, на задворках Западного Берлина, даже полицейские боятся ходить поодиночке – они опасливо озираются по сторонам, осторожно переступая через лежащих прямо на тротуаре пьяниц и кучи нечистот.

Мы проехали мимо обшарпанного дома, приютившего под своей крышей так называемые «предприятия альтернативного бизнеса»: магазинчик, торговавший сломанными велосипедами и рассадой, кооперативный детский сад, галерею феминистского искусства, марксистскую типографию, печатавшую главным образом различные воззвания.

На соседней улице женщина в национальной турецкой одежде что-то писала на стене дома, прыская краской из аэрозольного баллончика.

А на фасаде моего жилища были изображены два ангела, расстреливающие из пулеметов охваченную ужасом толпу, – монументальная фреска под названием «Избиение невинных», которой, увы, суждено было остаться незаконченной: художник, едва раздобыв деньги на краску, скончался от чрезмерной дозы наркотиков.

Желая убедиться, что в моей квартире – попасть ко мне можно было только через задний двор – не засели непрошеные гости, Вернер решил подняться вместе со мной.

– Не волнуйся, Вернер, – пытался я его успокоить, – ребятам из отдела меня здесь ни за что не отыскать. Да и едва ли в команде Фрэнка сыщется храбрец, который решился бы пойти в эту часть города в такое время…

– Осторожность нам не повредит, – перебил Вернер.

Откуда-то доносились звуки индийской музыки… Вернер осторожно открыл дверь и повернул выключатель. Под потолком загорелась тусклая лампочка; и ни люстры, ни абажура. Вернер внимательно осмотрел комнату: обои клочьями свисали со стен; возле окна помещалась кровать – вернее, то, что заменяло мне кровать: грязный матрас и не менее грязная простыня; на стене висел изодранный плакат – свинья в полицейской форме. С тех пор как я поселился в этой квартире, я почти ничего здесь не менял – не хотелось привлекать к себе лишнее внимание. Вот и жил в замызганной убогой комнатушке, с одной на нескольких соседей ванной комнатой и допотопным зловонным туалетом.

Индийская музыка смолкла.

– Надо бы подыскать тебе жилье поприличнее, Берни, – заметил Вернер. – По-твоему, от ребятишек из отдела можно скрываться только в такой вот вонючей дыре?

– Да по-моему, они давно уже забыли о моем существовании, Вернер. – Мне очень бы хотелось взглянуть на эту комнату глазами Вернера, хотя едва ли это было возможно: в отличие от него я с детства притерпелся к грязи, нищете, убожеству.

– Кто о тебе забыл? Отдел? Они же пытались арестовать тебя! – Я силился понять, о чем он сейчас думает, мой телохранитель, однако по выражению его лица понять это не сумел бы никто.

– Это было несколько недель назад. И потом, ты ведь знаешь, что им ничего не стоило засадить меня в тюрьму. Они же просто проигнорировали меня – как родители, закрывающие глаза на шалости ребенка. Кстати, я говорил тебе, что они до сих пор перечисляют жалованье на мой банковский счет?

– Да, ты говорил, – произнес Вернер, похоже несколько разочарованный. Возможно, ему даже нравилось думать, что я в бегах, и очень не хотелось в этом разубеждаться. – Знаешь, Берни, последнее слово все равно за ними…

– Им надо, чтобы я помалкивал и не попадался им на глаза. Что я и делаю.

– А не рано ли ты успокоился? Может быть, они специально затаились. Ждут, когда ты объявишься. Помнишь, ты говорил, что они злопамятны?

– Может, и говорил. Но сейчас я не в силах это обсуждать. Я очень устал, Вернер. И хочу выспаться.

Не успел я снять пальто, как в комнату вошел тощий как щепка юноша, смуглый, кареглазый, с изъеденным оспой лицом. Юноша был тамил, родом из Шри-Ланки. (В последние годы в Западном Берлине осело много выходцев с этого острова.) Целыми днями он спал, а по ночам бодрствовал, слушая на кассетнике в основном музыку своей родины.

– Привет, Джонни, – сдержанно поздоровался Вернер.

Джонни с Вернером недолюбливали друг друга, явно недолюбливали: Вернеру не нравилось, что Джонни ленив, а Джонни – что Вернер богат.

– Все в порядке? – спросил Джонни.

Он согласился служить у меня в качестве охранника в обмен на мое согласие давать ему уроки немецкого языка. Уж не знаю, кто из нас выгадал – скорее всего никто. Джонни, в свое время будучи ревностным марксистом, эмигрировал в Восточный Берлин, но его пламенная вера не выдержала тамошних суровых нравов. Перебравшись в западный сектор, он, подобно многим, успешно претворял в жизнь собственную философию – замысловатый коктейль из экологии, поп-музыки, восточной мистики, наркотиков и ненависти ко всему американскому.

– Спасибо, Джонни, все в порядке, сейчас вот спать ложусь, – ответил я.

– К вам пришли, – сказал Джонни.

– В четыре утра? – Вернер уставился на меня в недоумении.

– Имя? – спросил я.

Со двора донесся шум. Я выглянул в окно и увидел, что дверь соседнего подъезда с грохотом распахнулась, вылетевший во двор мужчина растянулся на грязном асфальте. И тут же на пороге появилась женщина лет сорока, в мини-юбке и в лифчике, а следом за ней длинноволосый парень с бутылкой в руке. Они немного постояли, склонившись над телом поверженного противника, – при этом женщина легонько поддала лежащего ногой под ребра, – затем скрылись в подъезде. Через несколько минут дверь снова распахнулась – женщина, не выходя из подъезда, вышвырнула во двор шляпу, пальто и брезентовую сумку. Парень вышел с банкой воды и выплеснул ее на голову мужчине, все так же лежавшему лицом вниз на грязном асфальте. Потом вернулся к ожидавшей его женщине, и дверь за ними с шумом захлопнулась.

– Он же замерзнет! – воскликнул Вернер.

Словно услышав его слова, мужчина зашевелился, привстал на одно колено и медленно поднялся на ноги. Подобрав свои пожитки, он побрел прочь от подъезда, опираясь рукой о стену…

– Говорит, что пришел к вам по делу, – подчеркнуто невозмутимо продолжал Джонни, явно давая понять, сколь ничтожны в его глазах соседи-силезцы с их вечными скандалами.

Я кивнул. Когда кто-нибудь говорит, что пришел ко мне по делу, я сразу же вспоминаю коричневые конверты с грифом «конфиденциально»

– Я велел подождать ему наверху, у Шпенглера, – выдержав паузу, закончил Джонни.

– Не мешало бы на него взглянуть, – бросил я.

Я поднялся вверх по лестнице. В этом старом берлинском доме квартиры не имели номеров, но мне было известно, где живет Шпенглер. Дверной замок сломали давным-давно, и я, даже не постучав, открыл дверь. На полу сидел Шпенглер – молодой алкоголик, страстный поклонник шахмат; однажды Джонни за участие в какой-то политической демонстрации отвезли в полицейский участок, где он и познакомился со Шпенглером. В этой комнате стояла какая-то особенная вонь. Шпенглер держал в руке бутылку и лакал яблочный шнапс прямо из горлышка. Сидевший на единственном стуле человек, казалось, старался как можно дольше задержать дыхание. На нем было модное пальто из тонкой кожи, коричневые перчатки и коричневая же фетровая шляпа.

– Привет, Бернд, – едва глянул в мою сторону Шпенглер. В одном ухе у него кольцо, на носу – очки в тонкой металлической оправе, а на плечи ниспадали сальные длинные волосы. Настоящего его имени не знал никто. Говорили, что родом он из Швеции, но по приезде в Германию вздумалось ему поменяться документами с одним немцем по фамилии Шпенглер, что позволяло, между прочим, кое-что заработать, так как настоящий Шпенглер отправился в США. Чтобы труднее было распознать в нем самозванца, Шпенглер отпустил пышную бороду.

– Вы меня ждете? – спросил я мужчину в фетровой шляпе.

– Сэмсон? – Он поднялся со стула. Оглядел меня с ног до головы. – Здравствуйте. Моя фамилия – Тичер. Мне надо кое-что вам передать.

Безупречное английское произношение, брезгливо поджатые губы – всем своим видом Тичер как бы говорил, как омерзительны ему трущоба и ее обитатели, возможно, и я в том числе. Бог знает, сколько времени он тут проторчал… Что ж, он заслужил «отлично» за подобную усидчивость.

– Передать? Что именно?

– Я…

– Не беспокойтесь. Мозги Шпенглера уже давно разложились под воздействием алкоголя. – Услышав мои слова, Шпенглер расплылся в блаженной улыбке.

Посетитель еще раз недоверчиво осмотрел комнату, наконец заговорил:

– Завтра утром должен кое-кто приехать оттуда. Фрэнк Харрингтон просит вас прийти. Он гарантирует вам свободу.

– Завтра воскресенье, – напомнил я Тичеру.

– Совершенно верно, воскресенье.

– Куда я должен прийти?

– Пойдем вместе. Встретимся в девять, идет?

– Отлично.

Он попрощался и направился к выходу, придерживая руками полы пальто. Наверное, комната Шпенглера казалась Тичеру рассадником инфекций и он не хотел их подцепить.

Может быть, Тичер ожидал, что я запрыгаю от радости? Еще бы, опытный спецагент, долгое время слывший неблагонадежным, и вдруг – приглашение на встречу с перебежчиком с Востока… Гнев отдела неожиданно сменился на милость – такое случалось не часто.

– Ты пойдешь? – спросил Вернер, едва захлопнулась входная дверь. На всякий случай он выглянул с балкона – убедиться, что гость действительно ушел.

– Пойду.

– Не боишься ловушки?

– Они и так знают, где меня искать.

Действительно, визит этого щеголя Тичера означал, что Фрэнк без труда может найти меня, как только ему это потребуется.

– Выпей глоточек! – раздался голос Шпенглера.

Он по-прежнему сидел на полу, прислонившись к стене: очки его сползли на кончик носа. Шпенглер был поглощен шахматной партией: недавно он достал новые батарейки к своему карманному компьютеру и теперь увлеченно нажимал кнопку, хмурил лоб, обдумывал следующий ход, нажимал другую, снова хмурясь. Кабы не хронический алкоголизм, быть бы ему шахматным чемпионом.

– Спасибо, не хочется, – улыбнулся я. – Пойду-ка лучше вздремну.

Глава 2

Даже с завязанными глазами я мог бы догадаться, что нахожусь в «конторе» – доме «под крышей». Вернер однажды сказал, что эти дома «насквозь пропахли электричеством». Он имел в виду застоявшийся запах пыли, аккумулировавшей в себе статическое электричество. Пыль эта была повсюду: на никогда не раскрывавшихся ставнях, на тяжелых портьерах, в толстых коврах… Мой отец, напротив, уверял, что «конторы» ничем не пахнут и именно отсутствие запахов отличает их от обычных домов, наполненных ароматом цветов, чадом с кухни, запахами мыла, чистого белья… Но как бы то ни было, а у «контор» все же имелся свой особый запах, свойственный только им. Он не воспринимался обычным обонянием, но интуицией определялся безошибочно. Запах страха. «Конторы» были насыщены флюидами страха, животного ужаса, от которого дрожь пробирала даже видавших виды людей.

В любой другой обстановке – сколь бы отвратительным ни казался воздух того или иного помещения – присутствовала хоть какая-то жизнь. Здесь же, в уютном старинном доме в Шарлоттенбурге, не чувствовалось и намека на жизнь – один лишь страх.

Наверное, Тичер, несмотря на молодость, тоже научился распознавать эту особую атмосферу. Едва мы переступили порог «конторы», он тотчас же умолк. Мы миновали просторный вестибюль. Вероятно, услышав стук входной двери, навстречу нам поднялся из-за своей конторки молчаливый консьерж. Это был полный седой мужчина с седыми усами, в черной «тройке» из саржи с лоснящимися локтями. В таких костюмах добропорядочные бюргеры отправляются по воскресеньям в церковь. Во всем облике этого усача было что-то очень старомодное, казалось, человек этот вышел из рамки фотографии времен кайзера Вильгельма. Следом за консьержем из-за конторки вышла огромная немецкая овчарка, ворчавшая на нас с явным неодобрением. Тичер не обратил ни малейшего внимания ни на собаку, ни на ее хозяина. Мы прошли к лестнице и начали подниматься. Лестничные ступени были покрыты ковровой дорожкой, приглушавшей звук наших шагов. Тичер неожиданно обернулся.

– Вы женаты? – спросил он меня.

– Мы с женой разошлись.

– А я вот женат, – сказал он с какой-то обреченностью в голосе. Тичер сжал в руке связку ключей, – я заметил, как побелели костяшки его пальцев.

Я прежде никогда не бывал в этом доме – даже не слышал о его существовании. Тичер привел меня в квартиру на втором этаже. Едва он открыл дверь, как до нас донесся стрекот пищущей машинки – портативной механической машинки, какими обычно пользуются при собеседованиях.

Сначала я решил, что собеседование – правильнее сказать допрос, но в отделе предпочитали более нейтральные термины – уже закончено и «гость» готовится подписать протокол. Но я ошибся. Тичер провел меня по коридору в небольшую гостиную с высокими узкими окнами, выходящими на балкончик с чугунными перилами. За окнами виднелись голые деревья, крыши соседних домов, а вдали – статуя, увенчивающая купол дворца восемнадцатого века, от которого район Шарлоттенбург и получил свое название.

Большинство подобных «контор» обычно обставлены весьма скромно, я бы сказал, аскетично, однако место, куда привел меня Тичер, очевидно, являлось исключением: стены гостиной отделаны панелями из ценных пород дерева, на полу – персидский ковер, я заметил также несколько довольно дорогих картин в изысканных рамах.

Из смежной комнаты в гостиную вошла худощавая женщина лет тридцати пяти. В ее облике было что-то лошадиное. Она сдержанно кивнула Тичеру и уставилась на меня, щуря близорукие глаза.

– Привет, Пинки, – сказал я.

Полное имя этой женщины было Пенелопа, но все звали ее Пинки. Одно время она помогала моей жене, но та вскоре от нее избавилась: Фиона утверждала, что Пинки говорит слишком невнятно, недостаточно четко выговаривает слова.

Пинки наконец-то меня узнала:

– А, Бернард, привет! Давненько не виделись!

На ней было вечернее платье и жемчужное ожерелье. Кое-кто, возможно, принял бы ее за немку – те всегда одеваются так, словно приглашены вечером на коктейль. Англичанки же в рабочее время, как правило, одеты по-другому: в простенькие вязаные кофты или просторные твидовые жакеты. Наверное, Пинки принарядилась ради воскресного чая.

Пинки рассеянно улыбнулась:

– Ладно, ребята, недолго осталось ждать…

Она вышла из гостиной, зябко потирая руки. Еще одна отличительная черта «контор» – там всегда жуткий холод.

– Он здесь, – сказал Тичер, кивая на дверь, откуда появилась Пинки. – Стенографист пока не выходил. Когда подойдет ваша очередь, они позовут.

Пока что я узнал от Тичера лишь то, что сегодня в «контору» пришел агент по имени Валерий (скорее всего агентурный псевдоним) и что мне разрешено присутствовать на собеседовании; однако обращаться к Валерию напрямую или вступать с ним в какие-либо разговоры строго-настрого запрещалось.

Я уселся на диван. Прикрыл глаза. Долго еще? Долго ли это будет продолжаться? Ребята иной раз затягивали собеседование до бесконечности. Тичер, судя по всему, прекрасно перенес бессонную ночь; мои же силы, увы, на исходе. Хочешь не хочешь, а годы берут свое: жизнь в спартанских условиях давалась мне все труднее. Я истосковался по горячей ванне, ароматному туалетному мылу, махровым полотенцам, чистой постели и комнате с надежным запором. Наверное, парень-перебежчик, который сидел сейчас в соседней комнате и отвечал на вопросы, тосковал о том же.

Я просидел так около получаса, с трудом превозмогая сон. Наконец, окончательно проснувшись, я услышал голоса, доносившиеся, однако, не оттуда, где проходило собеседование, а из комнаты, где стрекотала машинка. Правда, сейчас машинка безмолвствовала. Я прислушался: женские голоса, о чем-то спорившие. Судя по интонациям, англичанки – только они умеют так корректно и вместе с тем с таким высокомерием отвечать оппонентам. Наконец дверь отворилась и в гостиную вошла пожилая секретарша, которую все называли Герцогиней. Она улыбнулась мне, достала из буфета две тарелки, столовые приборы, пакет с булочками и поставила все это на стол.

Герцогиня, худощавая валлийка, казалась слабым и хрупким созданием, но впечатление это было обманчиво: я-то знал, каким твердым характером она обладает. Одному Господу известно, сколько ей лет: в берлинской резидентуре она работала с незапамятных времен. Герцогиня отличалась феноменальной памятью. Впрочем, куда интереснее другое: говорили, что она предсказывает будущее. Хотя, конечно, трудно за это ручаться, но действительно: хиромантия и гороскопы – ее давнее хобби. Незамужняя, она жила в Далеме, в небольшой квартире, стены которой были увешаны картами звездного неба, а шкафы забиты книгами по оккультизму и магии. Ее побаивались. Фрэнк Харрингтон частенько шутил по этому поводу – мол, в моем отделе работает настоящая ведьма, – но даже он старался избегать с нею ссор.

Тарелки и булочки были дурным знаком – собеседование обещало затянуться до позднего вечера.

– Хорошо выглядите, мистер Сэмсон, – заметила Герцогиня. – И экипировка у вас – что надо.

Наверное, Герцогиня решила, что я только что с задания – иначе чем объяснить потертую кожаную куртку и мятые брюки?

– Спасибо, – улыбнулся я.

В словах Герцогини сквозила ирония: за последние месяцы я сильно похудел, осунулся… Она помнила меня совсем другим – веселым, жизнерадостным крепышом.

В гостиную вошла чем-то рассерженная кошка – шерсть дыбом, хвост трубой, глаза горят… Она насторожилась, недоверчиво посмотрела в нашу сторону – возможно, бедняга перебежчик обернулся кошкой и теперь вот пытается как-нибудь улизнуть из «конторы».

Животное это принадлежало Герцогине. Звали кошку Джекдоу. Хозяйка любила держать ее у себя на коленях во время работы. Но сейчас Джекдоу была явно не в духе: прыгнув на диван, она принялась драть подушку.

– Джекдоу! Нельзя! – прикрикнула на кошку Герцогиня, и та немедленно утихомирилась. – Чаю не хотите, мистер Сэмсон? – спросила Герцогиня. Ее валлийский акцент, казалось, с годами даже усилился.

– С удовольствием, – радостно отозвался я: мне было приятно, что эта женщина еще не забыла меня.

– С сахаром или с молоком?

– И с сахаром и с молоком, если можно.

– А вы, мистер Тичер? – обратилась она к моему спутнику, ее не интересовало, какой чай он предпочитает, стало быть, и так прекрасно знает.

Мы принялись за чай. Я внимательно разглядывал Тичера. Мне не удалось рассмотреть его как следует сегодня ночью, и теперь, пользуясь случаем, я старался наверстать упущенное. Тичеру было на вид лет тридцать: темные волосы, аккуратно подстриженные, расчесаны на прямой пробор; костюм темно-синий – причем пиджак несколько странного покроя: двубортный, с пуговицами из слоновой кости и непропорционально большими петлями. Что это, рудимент студенческой моды или крик души, души человека, обреченного на пожизненную анонимность? Как ни старался Тичер придать своему лицу бесстрастное выражение, в глазах его проглядывала затаенная печаль.

Прихлебывая маленькими глоточками из своей чашки, Герцогиня вспоминала былые времена. Она упомянула о маленьком отеле в районе Курфюрстендамм, превращенном усилиями Вернера Фолькмана в «настоящий рай для наших старичков». Герцогиня знала, что Вернер – мой хороший друг. Поэтому, наверное, решила заговорить на эту тему. С уст ее слетал комплимент за комплиментом – сначала старине Фолькману, затем его отелю и снова лично Фолькману. Но я все же догадался: эти дифирамбы не предвещают ничего хорошего. Ведь «наши старики», как называла их Герцогиня, – на редкость требовательны и ворчливы, на таких завсегдатаях не очень-то заработаешь.

Отставив чашки, мы продолжали нашу болтовню. Герцогиня, решив, вероятно, продемонстрировать свои экстрасенсорные способности, сказала, что вызовут меня через десять минут. Справедливости ради надо признать, что она не ошиблась.

Я медленно вошел в комнату, где проводились собеседования. За обеденным столом красного дерева сидели двое. Рядом стояло восемь стульев с высокими резными спинками – имитация старины. На спинке одного из стульев висела синяя куртка. Над столом – дешевый абажур из граненого стекла. Один из сидевших курил. Он был в рубашке с короткими рукавами, узел галстука немного ослаблен. Задувавший в приоткрытое окно прохладный ветерок колыхал тяжелую портьеру, однако и он не рассеивал клубившееся над столом едкое облако. Я сразу понял, что это за табак – такие сигареты производились только в ГДР. (Курение осталось одним из немногих удовольствий, официально не запрещенных на Востоке, – государство не боролось с курильщиками, общество не считало их своими врагами.) Куривший – Валерий – был уже немолод. В таком возрасте выполнять оперативные задания становится все труднее. Скуластое лицо и чуть раскосые глаза свидетельствовали о примеси азиатской крови в его жилах, что, впрочем, неудивительно для уроженца Восточной Европы. Щеки – цвета полированной яшмы, довольно длинные темно-каштановые волосы, ухоженные и блестящие – видимо, пользовался бриолином. Когда я вошел в комнату, он чуть покосился в мою сторону, не поворачивая головы. Очевидно, уже привык к тому, что во время собеседования входят люди, – мое появление его нисколько не смутило. Он продолжал что-то рассказывать.

Напротив Валерия сидел, нога на ногу, Ларри Бауэр – недавний выпускник Кембриджа, совсем еще молодой человек. Длинные светлые локоны придавали его облику что-то байроновское, хотя, честно говоря, на том портрете, что я помнил с детских лет, Байрон изображен с короткой стрижкой. В отличие от Валерия, одетого весьма скромно, я бы даже сказал – бедно, Бауэр облачен был в щегольской костюм, светло-желтую хлопчатую сорочку, песочного цвета пуловер, при ярком галстуке.

Говорили по-немецки – Бауэр прекрасно знал этот язык. Еще бы: жена – немка, дед – знаменитый рейнский пивовар, чью фамилию Ларри и унаследовал, лишь изменив слегка на английский манер написание – «Bauer» на «Bawer». В углу, склонившись над блокнотом, сидел седой стенографист.

Бауэр взглянул на меня, даже не поздоровавшись, по его глазам я понял: собеседование вконец измотало беднягу. Я сел в одно из мягких кресел. С этой позиции я видел лица обоих собеседников.

– Повторите все еще раз, – прознес Ларри. – Об этом новом московском связном.

– Не такой уж он и новый, – отозвался Валерий. – Не первый год на них работает.

– Нельзя ли поконкретнее? Сколько лет? – Бауэр явно нервничал, устал.

– Я же говорил вам: четыре года.

Ларри наклонился к батарее отопления, словно хотел проверить – работает или нет.

– Итак, четыре года? – переспросил он.

– Примерно четыре. – В голосе Валерия прорезались нотки беспокойства.

Ларри, конечно же, запоминал информацию мгновенно, с первого раза, однако не мог не переспрашивать – таковы уж правила игры. Если информатор начинает путаться, увиливает, – значит, что-то не в порядке. Валерию игры эти были давно знакомы, и тем более его раздражали вопросы Ларри: ведь столько лет он работал на отдел, – казалось бы, заслуживает полного доверия. Впрочем, так обращались со всеми агентами без исключения.

– Покажите-ка еще раз, – устало проговорил Ларри, пододвигая к Валерию коробку с фотографиями.

Открыв коробку, тот принялся рыться в кипе фотокарточек. Делал это неторопливо, как бы в раздумье… И я понял: хочет передохнуть, немного расслабиться, очень утомили его бесконечно повторяющиеся вопросы. Но ведь на это и делалась ставка: вывести человека из себя, притупить бдительность…

Просмотрев одну пачку карточек, Валерий перешел к следующей.

– Да вы не спешите, – сказал Бауэр таким тоном, словно не видел, не понимал, что Валерий просто тянет время.

Раньше фотокарточки хранились в больших кожаных альбомах, но несколько лет назад КГБ сыграло с нами злую шутку: трое дезинформаторов получили в Москве задание назвать на собеседованиях одного и того же человека, фотография которого была помещена на такой-то странице в таком-то ряду… В итоге Питер Андерлет, кадровый работник ЦРУ, оказался «полковником КГБ», тогда как фотография его была помещена в альбом исключительно для контроля показаний информаторов. Бедняга Андерлет! И хотя провокация русских была вскоре раскрыта, Питера все равно понизили в должности да еще и заслали куда-то в Джакарту. Это случилось в том же году, когда моя жена Фиона стала работать на противоположную сторону. Прокол с Андерлетом несколько умерил ярость ЦРУ в отношении нас – так что не знаю, кому провокация с картотеками принесла большую выгоду – Москве или нам. Я допускаю даже, что шутку над Питером сыграли с подачи Фионы: мы были знакомы с Андерлетом и его женой. Фиона говорила, что хорошо к ним относится.

– Этот, – сказал Валерий, выбрав наконец нужную фотокарточку и отложив ее в сторону.

Я привстал, чтобы лучше рассмотреть.

– Итак, значит, он? – воскликнул Бауэр, изображая живейший интерес. Словно Валерий впервые указал на эту фотографию. Ларри протянул карточку мне: – Видный мужик, а? Случайно, не встречались с ним?

Я внимательно посмотрел на фото: этот человек был мне очень хорошо знаком. Эрих Штиннес – во всяком случае так он называл себя. Резидент КГБ в Берлине. Говорили, что именно через него осуществлялась связь между Москвой и спецслужбами ГДР. Судя по всему, фотография была сделана недавно: Штиннес заметно располнел. Меня удивило другое: вот уже много лет ему никак не удавалось облысеть окончательно – жиденькие волосенки лепились к лоснившемуся, как и много лет назад, черепу. Я обратил внимание на глаза – такие же холодные и беспощадные, как в те годы, когда мы с ним встречались.

– Впервые вижу, – сказал я, возвращая фотографию Бауэру. – Разве мы имели с ним дело?

– Насколько мне известно, нет, – ответил Бауэр и, обернувшись к Валерию, отчеканивая каждое слово, произнес: – Повторите, пожалуйста, еще раз – когда приходит почта.

– Второй вторник каждого месяца… Почта от КГБ.

– И вы собственными глазами видели, как он вскрывает посылки?

– Один раз видел. Но об этом все знают…

– Как вы сказали? Все?

– Все в его отделе. В Карлсхорсте только об этом и говорят.

Бауэр саркастически усмехнулся:

– О чем говорят? О том, что связной КГБ раз в месяц по вторникам нюхает зелье и отправляется в страну грез? А что же Москва? Смотрит на это сквозь пальцы?

– В последние годы – все по-другому, – невозмутимо ответил Валерий.

– Похоже на то, – снова усмехнулся Бауэр, на сей раз недоверчиво.

– Хотите верьте, хотите нет, – продолжал Валерий. – Я сам видел, как он держал в руке пакетик с белым порошком.

– А вы не видели, как он нюхает его?

– Нет, я вышел из комнаты и затворил поплотнее дверь – не хватало еще на неприятности нарываться! Я же говорил вам.

– Но все-таки вы успели рассмотреть, что в пакете был белый порошок?

– Зачем я только рассказал вам об этом!

Я еще раз внимательно посмотрел на Валерия. Это был типичный старый коммунист, один из тех, кто провел годы войны в Москве. Сталин готовил руководящие кадры для новой Германии. Что с ним стало потом? Что заставило его работать на нас? Может быть – какой-то компромат? Тяжкое преступление? А может, оказался не настолько твердолобым, как его товарищи-коммунисты, и разочаровался в идеалах молодости? Или, допустим, просто захотелось человеку подзаработать?

– Все ясно, – устало проговорил Бауэр, поглядывая на часы.

– В следующий раз постараюсь разглядеть получше, – сказал Валерий.

Я заметил, что Бауэр вздрогнул: Валерий допустил грубую ошибку, он не имел права в моем присутствии говорить о том, что поддерживает постоянную связь с нами. За такие оговорки можно и жизнью поплатиться. Значит, и Валерий смертельно устал. Я сделал вид, что ничего не заметил, не расслышал.

Бауэр предпочел поступить так же. Если бы последняя реплика Валерия оказалась занесенной в протокол, ему бы не поздоровилось. Но Бауэр подал едва заметный знак стенографисту, и тот, как я мог догадаться, не зафиксировал роковую оговорку.

Повернувшись ко мне, Бауэр спросил небрежным тоном:

– Ну как, пригодится эта информация?

– Нет, не думаю, – так же небрежно отвечал я.

– Фрэнк хотел, чтобы вы знали об этом, – всем своим видом Бауэр давал мне понять, что меня здесь больше не задерживают.

– А где он сам? Где Фрэнк?

– Уехал по делам. – Ларри снял телефонную трубку и сказал кому-то, что через полчаса сделает перерыв на ленч. Я не знал, действительно ли Бауэр проголодался или просто хочет лишний раз поиграть на нервах Валерия. Такие заранее объявленные перерывы часто выбивали людей из колеи.

Я поднялся.

– Поблагодарите от моего имени Фрэнка.

Бауэр кивнул.

Я вышел в гостиную, где меня дожидался Тичер. Он ни о чем меня не спрашивал, собеседование для разведчика – как таинство исповеди для священника: ни исповедник, ни исповедуемый не рассказывают о своей беседе.

– Отвезете меня обратно в Крейцберг? – спросил я.

– Как пожелаете.

Мы раскланялись с Герцогиней и спустились вниз, в вестибюль. Выйти на улицу оказалось не так просто – пришлось дожидаться, когда консьерж отопрет замки на входной двери.

Улицы города были пустынны. Есть что-то грустное, унылое в немецком «ладеншлюссгезетц» – законе, принятом по настоянию профсоюзов и запрещающем торговать по выходным. Немецкие города, особенно небольшие, представляют собой по воскресеньям и праздникам довольно странное зрелище: туристы бесцельно слоняются вдоль темных витрин, а местные жители, гонимые чувством голода и жажды, рыщут в поисках хоть какого-нибудь магазинчика, владелец которого готов пойти на «преступление» – продать голодным хлеба или молока – конечно, потихоньку, с черного хода.

– Вы мой сторож? – спросил я Тичера, когда мы свернули на очередную обезлюдевшую улицу.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, знаете, бывают в зоопарках такие специальные сторожа, присматривают за животными.

– А что, вам нужен такой сторож?

– Это ведь идея Фрэнка, не так ли?

– Фрэнка?

– Не морочьте мне голову, Тичер. Вы еще пешком под стол ходили, а я уже знал этот город как свои пять пальцев.

– Фрэнк не в курсе, что вы были сегодня в «конторе», – заученно произнес Тичер. И это в корне противоречило всему сказанному ранее. Вероятно, давал таким образом понять, что не намерен даже касаться данной темы, что он просто выполняет инструкции. Инструкции Фрэнка.

– Понятно. Фрэнк специально держится в стороне. Если кому-нибудь в Лондоне придет в голову расспросить его обо мне, он может с чистой совестью ответить, что давным-давно меня не видел, – заметил я.

Оставив без внимания мою последнюю реплику, Тичер гнал машину в сторону Крейцберга. На одном из перекрестков чуть притормозил, разглядывая дорожные указатели. Понятно, плохо знает дорогу. Я предпочел не вмешиваться – пускай разбирается сам.

Вдруг он спросил:

– Вас это раздражает?

– С чего вы взяли?

– Вас раздражает неопределенность: ведь Фрэнку ничего не стоит запихнуть вас в самолет, отправить в Лондон и предоставить лондонскому начальству разбираться с вами лично, не так ли?

– Вы бы на его месте поступили именно так?

– Естественно.

Мы ехали по пустынной Геерштрассе – в будние дни машины двигались по ней сплошным потоком. Время от времени с неба сыпалась белая пыль, напоминая берлинцам, что синоптики не обманывали, обещая снег. Наконец начался настоящий снегопад: белые пушистые хлопья кружились в воздухе, устилая дорогу и тротуары… Стало холодать. Казалось, хмурое небо предупреждает тех, кто приехал из стран с более мягким климатом: Берлин – преддверие России, готовьтесь к морозам.

То ли по ошибке, то ли, напротив, желая продемонстрировать свое знание берлинских улиц, Тичер резко свернул с главной магистрали в поисках кратчайшего пути вдоль территории Выставки. Дважды мы заезжали в тупик. Наконец, сжалившись над ним, я пересел за руль и выехал к Галензее. Когда мы оказались на Курфюрстендамм, он снова сел за руль и сказал со вздохом:

– Допустим, я действительно ваш сторож.

– Ну и?..

– Фрэнку, должно быть, интересно, как вы отреагировали на последнюю информацию.

– Берлин – героиновая столица мира.

– Я читал об этом в «Ди Вельт».

Я решил не обращать внимания на иронию Тичера.

– Весь героин попадает сюда через аэропорт «Шёнефельд». Эти ублюдки лишь следят за тем, чтобы ничего не попадало в восточный сектор.

– Если, как вы сказали, весь героин попадает сюда, не логично ли предположить, что кто-то может попытаться переправить хотя бы небольшую его часть обратно, по ту сторону Стены?

– Штиннес сейчас в фаворе. Ему есть что терять. У меня в голове не укладывается, что такой высокопоставленный офицер, как он, использует свое служебное положение для приобретения на Западе героина – если, конечно, это героин.

– Но…

– Вы правы, есть одно «но». Штиннес – тертый калач. Он провел много лет на Западе и научился многому. Но он весьма неравнодушен к женскому полу, – а некоторые типы наркотиков, как известно, влияют на половую функцию…

– Влияют? Как же?

– Некоторые ребята принимают наркотики перед тем, как забраться с дамой в постель. Штиннес не из их числа?

– Не возражаете, если я передам Фрэнку, что информация, полученная от Валерия, с вашей точки зрения, вполне правдоподобна?

– Правдоподобна? Я все-таки сомневаюсь… Хотя и не исключено.

– Я так и передам.

– Этот Штиннес однажды попытался водить меня за нос. Убеждал, что хочет перебежать к нам.

– Он действительно агент КГБ?

– Сказал, что да.

– И как вы отнеслись к его словам?

– Решил проявить максимум осторожности.

– Правильно сделали: так оно спокойнее. Я все в точности передам Фрэнку.

– Кстати, а куда мы едем? Крейцберг совсем в другой стороне.

– Не волнуйтесь. Позвольте пригласить вас к себе на ленч. А потом уж поедем в ваши трущобы.

Интересно, подумал я, эта идея тоже исходит от Фрэнка? Мистер Тичер не очень походил на радушного хозяина.

– Спасибо.

– Я живу в Вильмерсдорфе. Жена всегда закупает кучу продуктов, так что перекусить у нас дома – не проблема. Надеюсь, вы не откажетесь?

– Не откажусь.

– В этом месяце я сильно поистратился, – продолжал Тичер. – Годовщина свадьбы, знаете ли…

Улицы уже покрылись довольно толстым слоем снега, когда мы добрались до Вильмерсдорфа. Тичер жил в весьма симпатичном на вид особняке. Он поставил машину в подземный гараж, мы вошли в лифт и поднялись к его квартире на четвертом этаже.

Тичер открыл дверь своим ключом, но на всякий случай нажал кнопку звонка.

– Клемми! Клем, ты дома? – прокричал он из прихожей.

Откуда-то сверху раздался голос:

– Где тебя носило? Ты знаешь, который час?

– Клемми…

Она явно не собиралась нас встречать.

– Я уже поела. Хочешь – поджарь яичницу… Или еще что-нибудь придумай.

Тичер пребывал в некотором замешательстве. Помолчав немного, он обернулся ко мне:

– Вы любите яйца? Клемми приготовит омлет.

– Вот и славно.

– Я не один, – громко сказал Тичер. – Со мной коллега.

Едва он произнес эти слова, как на лестнице послышались шаги – навстречу нам спускалась жена Тичера. На такую женщину стоило посмотреть: совсем еще молоденькая, стройная, длинноногая. Изящным движением руки она поправила прическу и уставилась на меня во все глаза. Казалось, она только что наложила макияж. Когда она заметила, что пальто Тичера чуть припорошено снегом, улыбка тотчас же исчезла с ее губ.

– О Господи! Когда же наконец в этом проклятом городе наступит лето? – Казалось, она считает, что в холодной погоде виноваты город Берлин и ее муж – особенно последний.

– Клемми, – сказал Тичер, целуя жену, – позволь представить тебе моего коллегу Бернарда Сэмсона.

– Знаменитый Бернард Сэмсон?! – воскликнула Клемми, не скрывая иронии.

– Судя по всему, он самый, – улыбнулся я. Зачем этому Тичеру понадобилось дурака валять – спрашивать, женат я или нет, – ведь даже его жена все обо мне знает!

– Снимайте-ка пальто, Бернард, – шутливым тоном сказала Клемми.

Может быть, сурового, неулыбчивого Тичера подкупила в ней в свое время именно эта шутливость? Клемми взяла мое видавшее виды пальто, накинула его на деревянные плечики с надписью «Отель „Диснейленд“. Анахайм, Калифорния» и повесила в старинный ореховый шкаф.

Клемми благоухала духами, на ней было шерстяное зеленое платье, золотое колье, в ушах – огромные серьги. С виду она была лет на шесть, а то и на все восемь моложе мужа. Наверное, нелегко давалась ей жизнь за границей, жизнь жены сотрудника секретной службы.

– Бернард Сэмсон, секретный агент! Никогда не видела секретных агентов!

– Это было давно. – Тичер пытался перевести разговор на другую тему.

– Не так уж давно, – настаивала Клемми. – Ведь он совсем не старый. Расскажите, Бернард, каково это – быть секретным агентом! Что вы чувствуете?.. Можно, я буду называть вас «Бернард»?

– Конечно, можно. – Я, признаться, был несколько смущен ее напором.

– А вы можете называть меня Клемми. – Изображая доверительность, она взяла меня за руку. – Так расскажите, пожалуйста, что чувствует секретный агент?

– Никакой романтики: ощущаешь себя третьесортным частным сыщиком… живущим в стране, где частным сыщикам обеспечено тридцать лет рудников. Это в лучшем случае.

– Клемми, милая, приготовь что-нибудь перекусить. – Похоже, терпение супруга было на пределе. – Пойми же: мы умираем с голоду!

– Милый, но ведь сегодня воскресенье! Давай устроим маленький праздник! Откроем баночку черной икры, ту, что подарил тебе человек, расспрашивать о котором мне строго-настрого запрещается.

– Отличная идея! – согласился Тичер. Казалось, предложение Клемми действительно его обрадовало. Но глаза его по-прежнему таили печаль. Похоже, его никогда не покидало это настроение.

Клемми отправилась на кухню, а Тичер провел меня в гостиную и спросил, что я буду пить.

– А водка у вас есть? – поинтересовался я.

– Какую предпочитаете: «Столичную», «Зубровку» или немецкую? – Он достал из буфета бокалы.

– «Зубровку».

– Схожу принесу из холодильника. Располагайтесь. Чувствуйте себя как дома.

Оставшись один, я осмотрел комнату. Воспитанные гости так себя не ведут, но я не смог удержаться от искушения. Мягкая софа, огромный музыкальный центр, длинная полка с компакт-дисками: в основном записи поп-групп. Наверное, эту музыку слушает Клемми, подумал я. На журнальном столике лежал роскошный альбом в кожаном переплете – обычно в таких альбомах хранят свадебные фотографии. Я раскрыл его: свадебных фотографий в нем не оказалось, альбом целиком был посвящен Клемми: Клемми бежит стометровку, Клемми прыгает через барьер, Клемми получает медаль, Клемми стоит на пьедестале, размахивая серебряным кубком. Между последними страницами хранились уже пожелтевшие вырезки из городских газет, с газетных фотографий на меня смотрела юная спортсменка Клемми, совсем юная… Наверное, когда Тичер открывал дверь, она сидела у этого столика, листала свой альбом, а услышав шум, побежала наверх – приводить себя в порядок. Бедняжка Клемми…

Дом был новый, перегородки – тонкие. Как только Тичер ушел на кухню, я услышал голос его жены:

– О Господи, Джереми, зачем ты его сюда привел?

– У меня не было с собой денег, иначе мы пошли бы в ресторан.

– В ресторан… Что сказали бы по этому поводу в твоей конторе?

– Фрэнк сказал, что его надо накормить. Фрэнк любит его.

– Фрэнк всех любит, пока не запахнет порохом.

– Я приставлен к нему.

– Не надо было соглашаться.

– А что я мог поделать? У меня не было выбора.

– Ты же говорил, что он – пария. Смотри – кончишь тем же, если не будешь осторожнее!

– Позволь мне самому разобраться, как себя вести.

– Ты уже разобрался: сидим в этом дурацком городе!

– Через полгода поедем в отпуск.

– Торчать здесь еще полгода! Да я с ума сойду!

Я услышал хлопанье дверцы холодильника: на тарелку посыпались кубики льда.

– Ты не должен мириться с таким положением! – раздраженно говорила Клемми. – Они тебя совсем затерли! До чего же мне надоели эти немцы! И эта ужасная зима, конца ей не видно! Я больше не могу, не могу!

– Я знаю, дорогая. – Тичер попытался ее утешить. – Я все прекрасно понимаю, но прошу тебя, потерпи еще немножко.

Тичер вернулся в гостиную, налил два больших бокала водки, и мы молча выпили. Конечно, он знал, что в доме плохая звукоизоляция.

Ленч у нас был весьма экзотический: двести пятьдесят граммов черной икры, ржаной хлеб и водка.

– Весенний нерест, – тоном знатока произнес Тичер, изучая икринки. – Она самая лучшая.

Я совершенно не разбирался в нересте осетровых, поэтому ограничился тем, что поблагодарил семью Тичер за изысканное угощение.

Косметика на лице Клемми растеклась. Она тихонько сидела в уголке, почти не принимая участия в разговоре. От водки она отказалась. Мне было жаль их обоих. Очень хотелось какнибудь утешить их. По сути дела, ничего страшного не происходило, просто чете Тичер передалось типичное берлинское настроение. Берлинская тоска. Все жены тяжело переносили первые месяцы на «острове». Со временем Клемми привыкнет к этой атмосфере… Но я понимал: заговорить первому на эту тему – значило бы проявить бестактность, – тем самым я дал бы им понять, что слышал их разговор на кухне. Я вел светскую беседу. Я изо всех сил старался не показывать, что мне известно что-либо о проблемах семьи Тичер.

Глава 3

– Быстрее дальше! – закричал я Тичеру, едва он чуть притормозил недалеко от моего дома.

– Что-что?

– Поехали! Поехали! Поехали!

– Что с вами? – недоуменно произнес Тичер, однако прибавил газу.

Мы скользнули мимо машины, что привлекла мое внимание, – она стояла прямо напротив моего подъезда.

– Сверните направо. Надо объехать квартал кругом.

– Что вы там увидели? Знакомую машину?

Я пробормотал что-то неопределенное.

– И все-таки, – не унимался Тичер. – Что вы там увидели?

– Незнакомую машину.

– Которую именно?

– Черная «ауди»… слишком роскошная тачка для такого района.

– Ах, Сэмсон, – вздохнул Тичер. – Вам просто надо отдохнуть. Держу пари, нет никакой опасности.

В зеркале заднего обзора я заметил, что за нами медленно едет полицейская машина. Тичер не обратил на нее внимания, – наверное, мысли его были заняты другим.

– Пожалуй, вы правы, – сказал я. – Я действительно устал, нервы пошаливают. Я вспомнил, это машина брата домовладелицы.

– Вот видите, – улыбнулся Тичер. – Я же говорил, что ничего страшного.

– Мне необходимо как следует выспаться… Высадите меня на углу. Сигарет куплю.

Тичер затормозил возле магазина.

– Закрыто, – заметил он.

– Ничего, у входа есть торговый автомат.

– А… – протянул Тичер.

Я открыл дверцу, сказал, повернув голову:

– Спасибо за угощение. Еще раз поблагодарите Клемми. Извините, если утомил вас… – Тичер оказался столь радушным хозяином, что даже позволил мне принять горячий душ. Я почувствовал себя после этого намного лучше, одна лишь мысль не давала мне покоя: а вдруг грязь, облепившая мое тело за последние недели, забила сток в ванне хозяев? – И еще: передайте, пожалуйста, мои наилучшие пожелания Фрэнку.

Тичер кивнул:

– Я говорил с ним по телефону. Он советует вам держаться подальше от Руди Клейндорфа.

– В таком случае можете не передавать ему наилучших пожеланий.

Он саркастически усмехнулся, завел мотор и, как только я захлопнул дверцу, помчался прочь из Крейцберга. Человек торопился к жене… Я глубоко вздохнул. Воздух Крейцберга был сильно загазован: поблизости находились гэдээровские электростанции, работавшие на мазуте. Восточный сосед не особенно заботился об охране окружающей среды: дым из труб истреблял зеленые насаждения, обжигал горло, оседал на губах… И этот омерзительный химический привкус во рту… Берлинский воздух!

Я дождался, когда машина Тичера скроется за поворотом, и, убедившись, что за мной никто не наблюдает, подошел к стоявшему на тротуаре красному «фольксвагену-гольфу». Постучал по стеклу – Вернер Фолькман открыл дверцу, впуская меня на заднее сиденье.

– Ну, слава Богу! С тобой все в порядке, Бернд?

– Почему ты спрашиваешь?

– Где ты был? – Вернер умел скрывать свои чувства, но я заметил, что он взволнован.

– Что-нибудь случилось? – спросил я.

– Шпенглер… Его убили…

У меня комок к горлу подкатил. Старею? Или становлюсь сентиментальным?

– Убили? Когда?

– С тем же успехом можно спросить об этом тебя.

– Что ты хочешь сказать, Вернер? Полагаешь, что я убил беднягу Шпенглера? – Реплика Вернера показалась мне на редкость неудачной: я успел привязаться к несчастному алкоголику.

– Я видел Джонни. Он искал тебя, хотел предупредить, что в доме полиция.

– С Джонни-то все в порядке?

– Джонни доставили в полицию: допрашивают как свидетеля.

– У него же нет документов!

– Увы! Ему теперь достанется.

– Ничего, Джонни – ловкий парень, как-нибудь выкрутится.

– Знаешь, Берни, если ему пригрозят высылкой на родину, он, пожалуй, со страху может лишнего сболтнуть.

– Он ничего не знает.

– А вдруг догадывается?

– Черт возьми! – Я попытался вспомнить, что именно мог бы заметить Джонни.

– Нагнись! – скомандовал Вернер. – Полицейские выходят из дома.

Я согнулся в три погибели и улегся на пол. В нос шибануло запахом резиновых ковриков. Вернер продвинул правое переднее сиденье вперед до упора, чтобы мне было не так тесно: старина Вернер ни о чем не забывал. Внешне он казался флегматичным, сдержанным и вполне заурядным человеком, но это только внешне: в действительности Вернер Фолькман был по-своему романтичным, одержимым – его сжигала пламенная страсть, страсть к шпионажу. Он изучал шпионские саги времен холодной войны, опубликованные и неопубликованные, с таким же восторгом и благоговением, с каким иные болельщики изучают истории любимых футбольных команд. Из Вернера получился бы идеальный разведчик. Увы, идеальные разведчики – как, впрочем, и идеальные мужья – имеют слишком мало шансов выжить: их действия легко просчитываются заранее. Капризная судьба благосклонна к более импульсивным натурам…

Двое полицейских в форме вышли из подъезда и направились к своей машине.

– «Mit der Dummheit кämpfen Götter selbst vergebens»[5].

– Однако! – заметил Вернер. – Он цитирует Шиллера! – В голосе его звучало восторженное изумление.

– Наверное, учится на сержанта, – съязвил я.

– Знаешь, как убили Шпенглера? – спросил Вернер, когда полицейские уехали. – Натянули на голову пластиковый пакет и задушили. Полагаю, он был слишком пьян, чтобы оказать активное сопротивление.

– Полиции на это в принципе наплевать, – отозвался я.

Действительно, смерть пьяного бродяги в одной из трущоб Крейцберга мало кого могла заинтересовать. Подумаешь – событие. Полиция смотрит на такие убийства сквозь пальцы, фоторепортеры не спешат к месту преступления в надежде сделать сенсационные снимки. Хорошо еще, если гибели бедняги Шпенглера посвятят хоть крохотную заметку на одной из последних страниц.

– Шпенглер спал на твоей кровати, – продолжал Вернер. – Кто-то хотел убить тебя.

– Меня?! Да кому я нужен?

Вернер утер нос большим белым платком. Он продолжал:

– Ты очень устал, Берни. Не знаю, смог бы я вынести такое напряжение. Тебе совершенно необходимо отдохнуть. Отдохнуть как следует.

– Не надо со мной нянчиться. К чему ты клонишь?

Вернер нахмурился, подбирая нужные слова:

– Понимаешь, Берни, в твоей жизни начался веселенький период; мне кажется, ты стал соображать не так быстро, как раньше…

– Ладно, давай ближе к делу: кому, по-твоему, была нужна моя смерть?

– Я знал, что ты обидишься…

– Я не обиделся. Так все-таки, кто хотел меня убить?

Вернер пожал плечами.

– Вот именно, – сказал я. – Все говорят, мне угрожает опасность, однако никто не знает, откуда она исходит.

– Ты растревожил осиное гнездо, Берни. Твои коллеги хотели тебя арестовать, американцы опасались, что ты причинишь им массу хлопот, и одному Богу известно, что думает о тебе Москва…

Он заговорил сейчас как Руди Клейндорф; впрочем, так, или приблизительно так, говорили все, кто считал своим долгом дать мне «добрый совет».

– Отвезешь меня к Ланге? – спросил я.

Вернер ответил не сразу.

– Там же никого нет.

– А ты откуда знаешь?

– Я звонил ему по нескольку раз в день – как ты сказал. Отправлял письма…

– И все-таки мне очень хочется постучаться в его дверь. Лично. Может быть, Гроссе не шутил? Что, если Ланге просто притворяется глухим и спокойненько отсиживается дома?

– Не подходя к телефону и не вынимая почту из ящика? Что-то не похоже на Ланге.

Ланге был американцем, но в Берлине жил очень давно, с незапамятных времен. Вернер недолюбливал его, что, впрочем, было неудивительно: трудно найти человека, которому Ланге нравился бы, разве что своей многострадальной жене…

Да и та по нескольку раз в год уезжала от мужа к родственникам.

– Может, и в его жизни начался веселенький период?

– Я с тобой, Берни.

– Не надо. Подвези меня к дому, а там я сам разберусь.

– А кто тебя обратно повезет? – вздохнул Вернер. Всем своим видом он как бы говорил: Берни, ты совершаешь очередную глупость, но я тебя не оставлю одного.

Когда мы доехали до дома, в котором жил Джон Коби по прозвищу Ланге, я все-таки еще надеялся, что Вернер поедет дальше. Но не тут-то было: его сомнения окончательно рассеялись, ионс решительным видом вышел из машины.

Ланге жил в большом сером доме постройки конца прошлого века – в Берлине сохранилось много таких домов. Со времени моего последнего визита в его облике произошли некоторые изменения: дверь подъезда заново выкрасили, вестибюль также подвергся косметическому ремонту, по обеим сторонам от входа появились новенькие металлические почтовые ящики с фамилиями жильцов. Но стоило сделать несколько шагов в сторону лестничной клетки – и становилось ясно: ремонта, в сущности, не было. Стены пестрели разноцветными надписями, провозглашавшими превосходство той или иной рок-группы или футбольной команды. Некоторые безымянные авторы подъездной живописи предпочли вообще ничего не писать, ограничившись расплывчатыми зигзагами и разводами, тем самым доказывая, что «живопись» в подъездах – привилегия не одних лишь грамотеев.

На каждой лестничной площадке были установлены выключатели, но проку от них – никакого. Нажмешь кнопку – зажжется тусклый свет, да и то лишь для того, чтобы через секунду погаснуть, оставив тебя в еще большей тьме: выключатели были автоматические. Немцы экономили электроэнергию.

Ланге жил на верхнем этаже, в квартире со старой обшарпанной дверью. Табличка с фамилией хозяина была оторвана. Я несколько раз нажал на звонок. Гробовая тишина… Я принялся стучать, сначала костяшками пальцев, потом найденной в кармане монеткой.

Монетка навела меня на остроумную мысль.

– Вернер, дай какие-нибудь деньги.

Вернер безропотно достал из кармана бумажник и протянул его мне. Я вынул купюру достоинством в сто марок и аккуратно разорвал пополам. Попросив у Вернера карандаш, я написал на одной половинке банкноты: «Ланге, мерзавец, открой!» – и просунул ее под дверь.

– Его нет дома, – проворчал Вернер. У бедняги аж челюсть отвисла, когда он увидел, как обращаются с его деньгами. – Видишь, света нет.

Он был прав: ни в замочную скважину, ни в щель под дверью свет не проникал. Я не стал напоминать, что Джон Ланге Коби – профессионал в шпионских делах. Что бы о нем ни говорили, а в конспирации он знал толк. Если такому человеку понадобилось спрятаться, он уж как-нибудь позаботится о том, чтобы на лестничную площадку свет не проникал.

Я приложил палец к губам, в ту же секунду автоматический выключатель громко щелкнул, и мы очутились в темноте. Мы ждали. Казалось, прошло очень много времени, хотя здравый смысл подсказывал, что всего несколько минут.

Вдруг мы услышали звук открываемого замка. От неожиданности мы с Вернером вздрогнули. Ланге стоял на пороге и смеялся.

– Проходите, ребята! – Он протянул мне руку.

Я лишь хлопнул его по ладони – не хотелось тратить время на долгие рукопожатия. Я был прав: Ланге умел прятаться – в прихожей царил полумрак.

– Бернард! – Ланге расплылся в улыбке. – Ах ты, старый сукин сын! А это еще кто такой? Накладные усы, бутафорский нос – не иначе как Вернер Фолькман собственной персоной!

Я почувствовал, как Вернер закипает от злости, но Ланге как ни в чем не бывало продолжал:

– А я-то думал, ко мне пожаловали свидетели Иеговы! Шляются тут каждый вечер… Потом вспомнил: ведь сегодня воскресенье… значит, у них выходной! – Он расхохотался.

Ланге еще раз прочитал мое послание и засунул половинку банкноты в карман рубашки. Мы прошли в квартиру. В прихожей стояла резная ореховая вешалка с зеркалом – крючки для верхней одежды, полка для головных уборов и секция для зонтов и тростей. Это сооружение занимало чуть не половину коридора. Ланге принял у Вернера пальто и шляпу и разместил их на вешалке. Я заметил, что он не включал свет, пока входная дверь оставалась открытой. Ланге не хотел, чтобы его увидели на пороге квартиры. Неужели он боялся? Невероятно: Ланге – матерый волк, такого запугать не так-то просто… Он отдернул тяжелую штору. Собственно, это была даже не штора – к модному багету с помощью больших деревянных колец крепилось старое армейское одеяло. Импровизированная портьера несла двоякую функцию: преграждала доступ холодному воздуху и не пропускала свет.

В квартире имелась всего одна более или менее приличная комната – там можно было посидеть с газетой или посмотреть телевизор. Ланге использовал ее также в качестве кабинета. Одна из стен от пола до потолка была скрыта книжными полками. Книги стояли в два ряда, однако места все равно не хватало, часть книг грудой лежала на старой школьной парте у самого окна. На той же парте разместилась допотопная пишущая машинка – хозяин использовал ее в качестве подставки для газет, – а также чашка с блюдцем.

– Посмотри, кто к нам пожаловал! – прохрипел Ланге.

Я наконец смог рассмотреть его как следует. Он мало изменился за последнее время: тот же цепкий взгляд, та же худоба, тот же американский выговор. И одевался он все так же: протертая на локтях рубашка – из нагрудного кармана торчат ручки, карандаши, фломастеры – и мешковатые фланелевые брюки, подпоясанные старым армейским ремнем.

Навстречу нам вышла жена Ланге. Чуть подкрашенные тушью ресницы, аккуратно подстриженные волосы – Герда умела следить за собой. В ее облике было что-то от старой девы – суровой, но все-таки симпатичной.

– Бернард, дорогой! Вернер! Как я рада вас видеть…

Герда, миниатюрная Герда – что особенно бросалось в глаза, когда она стояла рядом со своим рослым мужем, – была немка, настоящая немка. Познакомились они в 1945 году, на руинах Берлина.

В то время она пела в опере. Я помню, как много лет спустя к ней подходили на улицах и просили дать автограф – подходили старые меломаны. Звезда ее уже давно закатилась, теперь ее имя помнили лишь немногие знатоки оперного искусства, но даже и сейчас в облике этой женщины было что-то чарующее – я без труда мог представить себе ее в роли Софи из оперы «Кавалер роз» – тогда, в 1943 году, она заставила весь зрительный зал стоя аплодировать своему искусству, в тот же день она стала звездой, звездой общенационального масштаба.

– Мы пытались дозвониться, – извиняющимся тоном произнес Вернер.

– Отлично выглядите, – сказала Герда, разглядывая Вернера. – Великое дело – иметь свой собственный стиль. – Она перевела взгляд на меня. – Вы тоже неплохо выглядите, Бернард… – Герда явно была смущена моей неухоженностью: давно не стриженные волосы, мятые, обтрепанные брюки. – Что будете пить: чай или кофе?

– Или вино? – добавил Ланге.

– Чай или кофе, – выпалил я.

Каждый год, как только созревали сливы, Герда делала сливовую настойку. Я часто задавался вопросом: сколько сливянки нужно было запасти, чтобы Ланге не показалось мало? Он глушил ее пинтами, невзирая на то, что по вкусу настойка эта напоминала растворитель для краски.

– А может, все-таки сливянки? – настаивал Ланге. – Моя Герда по этой части великая мастерица.

– Вы сами делаете сливянку? – постарался я изобразить удивление. – Неужели? Жаль, но я не отношусь к любителям настоек.

– А вот Ланге просто обожает сливянку, – вздохнула Герда. – А ему ведь вредно много пить…

– По-моему, он в прекрасной форме, – улыбнулся я. Действительно, несмотря на свои семьдесят с лишним лет, Ланге выглядел отлично. Пожелай он силой влить мне в глотку стаканчик Гердиной настойки, думаю, ему бы без труда это удалось.

Миссис Коби ушла на кухню заваривать чай, а мы расположились на просиженном диване. Я еще раз посмотрел на Ланге. Да, действительно, почти не изменился: все тот же свирепый тиран, на которого много лет назад мне довелось работать. Кто-то в отделе сострил, что приятнее карабкаться в непогоду на самую неприступную вершину Альп, чем общаться с Ланге, когда тот не в духе. С тех пор Ланге всегда ассоциировался у меня с отвесной гранитной скалой: голый, овеваемый ветрами камень, на котором не растет даже трава…

– Чем могу быть вам полезен, ребята? – спросил Ланге с видом продавца, встречающего покупателей, которые ввалились в магазин за две минуты до закрытия.

– Нужно посоветоваться, Ланге.

– Посоветоваться? Всем нужны мои советы, но никто почему-то им не следует. Итак?

– Расскажи мне о Стене.

– Что именно тебя интересует?

– Меня интересуют дыры в ней. Что-нибудь изменилось за последнее время?

Он сказал, немного помолчав:

– Забудь о гласности. Если тебя интересует, изменилось ли что-нибудь, то вот мой ответ: пограничникам до гласности нет никакого дела. Они по-прежнему тратят казенные деньги на минные поля да колючую проволоку. Так что в этом смысле ничего не изменилось: стоит какому-нибудь бедняге сунуться в запретную зону – его тут же подстрелят. Граница на замке.

– Слушаю тебя… очень внимательно слушаю, – кивнул я.

– Слушаешь? И что же ты хочешь услышать?

– Все. С самого начала.

– С начала – так с начала. Берлинская Стена. Длина – около ста миль, окружает Западный Берлин со всех сторон. Построена воскресным утром в августе 1961 года… Это же случилось уже на твоей памяти, Бернард!

– Не важно. Давай дальше. Вообрази, что беседуешь с иностранными журналистами. Мне нужно услышать все это еще раз, – улыбнулся я.

– Ладно, слушай. Стену возводили впопыхах, все дырки сразу заделать не успели… Так что молодому и ловкому парню не составляло труда при желании перебраться в западный сектор.

– Как?

– Насколько я помню, большой популярностью пользовались канализационные коллекторы. Чтобы перекрыть коллектор, нужно произвести сложные инженерные работы. Один из моих ребят пробрался через канализацию в Клейн-Махнов. Неделю спустя Стена предприняла очередное наступление: гэдээровцы перегородили коллекторы железными решетками – намеревались убить двух зайцев одним выстрелом: дерьмо пройдет, а человек застрянет. Моему парню пришлось туго, но мы спасли его: разрезали сетку кусачками. Гэдээровцы не успокоились, вместо тонких сеток поставили сварные решетки, да еще вдобавок провели сигнализацию и понаставили разных капканов и ловушек. Расположили их ниже уровня сточных вод, так что угодить в них было проще простого. Что касается канализации, я слышал только об одной удачной попытке за последние годы: два гэдээровских парня ремонтировали коллектор… Так вот они изловчились заранее распилить решетку…

– С канализацией все ясно. Переходим к туннелям.

– Ты забегаешь вперед, Бернард. Сперва послушай о попытках перелезть через Стену. Перебежчики использовали приставные лестницы и матрасы: набросил матрас на колючую проволоку – и привет! Были еще отчаянные ребята, которые залезали на крыши домов в непосредственной близости от границы. Они сигали прямо вниз, а западноберлинские пожарные растягивали для них брезент… Выглядело очень эффектно. Газетчики захлебывались от восторга, описывая подвиги этих прыгунов, но вскоре и такому способу настал конец.

– А машины? – спросил Вернер.

– Машины? Само собой разумеется! Помните историю про парнишку, умудрившегося забраться в бензобак? Увы, гэдээровцы вскоре поумнели: выгнали из погранотрядов всех берлинцев – те якобы слишком деликатничали – и набрали разной деревенщины – эти-то не упустят случая пальнуть по живой мишени. К тому же провинциалы органически не переваривали берлинцев, а машины они обшаривали так, что иголку не спрячешь.

– Фальшивые документы?

– Это уж скорее по твоей части, – улыбнулся Ланге. – У вас, англичан, мужу и жене могут выдать один паспорт на двоих, вот народ и стал ловчить… Но и этому пришел конец: гэдээровцы все быстренько смекнули – стали ставить на документах жирную печать: «путешествует без супруга (супруги)», а также оставляли на контрольном пункте дубликаты фотографий, чтобы не вклеивали себе другого мужа или жену.

– Но ведь были еще попытки бежать с помощью планеров, дельтапланов, спортивных самолетов, даже воздушных шаров… – вставил Вернер. Он смотрел на меня с недоумением – зачем мне понадобилось задавать Ланге все эти вопросы?

– Разумеется, – ответил Ланге. – Фантазия человеческая безгранична. Порой осуществлялись самые безумные планы. Но все же самыми надежными и безопасными оставались более простые методы. И не столь дорогие.

– Не столь дорогие? – переспросил я. С подобной точкой зрения я сталкивался впервые.

– Чем больше денег тратишь на подготовку побега, тем большее число людей знает о твоих планах и, следовательно, тем больше риск загреметь в застенки Штази. Задолго до того, как план будет готов к осуществлению. Самый верный способ добыть средства на дорогостоящий перелет через Стену – заранее сообщить о своих планах в средствах массовой информации. Тогда тебе, конечно, деньги обеспечены – вот только толпы операторов и журналистов привлекут к тебе излишнее внимание…

– И все-таки самый надежный способ – туннели, – произнес Вернер. Тема эта его невольно увлекла.

– Пока ГДР не установила стометровую запретную зону вокруг стены, туннели действительно оставались самым надежным путем в Западный Берлин. Но попробуй, прокопай-ка стометровый туннель! Потребуется вентиляция, грамотные инженеры и многое-многое другое. А потом, куда ты денешь грунт? А копать надо быстро – поползут слухи… Чтобы прорыть такой туннель, нужно несколько десятков землекопов. А техника? А транспорт? Не насыпать же во дворе целую гору? Землю надо куда-то увозить. Вот и приходится связываться с массой народа. А берлинцы любят поболтать.

Я молча слушал. В комнате появилась миссис Коби. Она несла поднос с серебряным чайником и четырьмя синими чашками на блюдцах с золотой каймой. Такой сервиз либо получают по наследству, либо приобретают на «блошином рынке», что расположен возле станции электрички «Тауэнцинштрассе». Герда разлила чай и предложила всем сахар и шоколадные «папироски». Ланге получил свою сливянку. Он одним махом осушил стакан, утерся огромным носовым платком с множеством бурых пятен.

Похоже, старик Ланге наконец вошел во вкус, разговорился. Ведь Стена была одной из любимых его тем, и он мог говорить о ней часами.

– Не надо забывать, что со временем Стена стала особой отраслью народного хозяйства ГДР. Был создан целый отдел по ее обслуживанию, и платили там очень даже неплохо. Сами знаете, как оно бывает: поручишь бюрократу присматривать за собачьей конурой, так через год-другой на ее месте вырастет настоящий зверинец с роскошным административным корпусом. Стена становилась с каждым годом все крепче и надежнее, и все большее количество чиновников ею занималось: одни охраняли, другие ремонтировали, третьи – писали пространные отчеты с приложением смет, диаграмм, чертежей, фотографий. Вы только вдумайтесь: в отделе по обслуживанию Стены появились штатные архитекторы, инженеры, проектировщики, выросла целая инфраструктура с армией чиновников, каждому из которых, между прочим, надо было обеспечить приличную пенсию по выходе в отставку… Правительство ГДР создало себе кучу хлопот.

– Все это чрезвычайно интересно, Ланге, но нельзя ли ближе к делу?

Ланге, казалось, не расслышал моих слов. Он налил себе еще стаканчик сливянки и залпом выпил его. Комната наполнилась приторным запахом, сильно напоминавшим запах микстуры от кашля.

– Гэдээровцы ухлопали на это кучу денег, скажешь ты? – продолжал Ланге. – Да, но зато какой красавицей стала Стена! Не Стена, а просто загляденье…

– Налить вам еще чаю, Бернард? – спросила Герда Коби. – Как давно мы с вами не виделись!

Если Герда считала, что таким образом ей удастся перевести разговор на другую тему, она сильно ошибалась. Ланге продолжал:

– Фрэнку Харрингтону удавалось засылать на ту сторону своих агентов через метрополитен. Уж не знаю точно, как это делалось, говорят, они прокопали узенький туннель в том месте, где западные поезда проходят под территорией восточного сектора. Это где-то в центре города. Фрэнк – голова. – Было довольно странно слышать из уст Ланге комплименты в адрес Фрэнка: он терпеть не мог Харрингтона, да и вообще весь отдел.

– Да, Фрэнк – голова, – поддакнул я. Ланге кивнул. Похоже, ему было известно, что Фрэнк как-то раз переправлял меня на Восток именно через этот туннель.

– Но и о нем гэдээровцы пронюхали. Недолго думая, они швырнули туда лимонку как раз в тот момент, когда двое ребят Фрэнка уже вылезали из туннеля… Одного из бедолаг нашли метрах в ста от места взрыва! Фрэнка в тот день не было в Берлине – в очередной раз наведывался в Лондон: все мечтает заполучить титул рыцаря.

Мне совсем не хотелось обсуждать Фрэнка Харрингтона, особенно с Ланге.

– Итак, единственным способом пересечь границу остаются дипломатические машины?

– Одно время такой способ действительно процветал, – улыбнулся Ланге. – Могу поведать тебе историю об африканских дипломатах, сколотивших себе целое состояние переправкой беглецов на Запад в багажниках машин. Брали по десять тысяч долларов за ездку. Но года два назад гэдээровцы сыграли вот какую шутку: остановили на пропускном пункте черный «мерседес» с дипломатическим номером и обкурили его какой-то гадостью. Согласно официальной версии, проводилась профилактическая дезинфекция: в стране, видите ли, эпидемия ящура… Как бы то ни было, жертвой «газовой атаки» пал тридцатидвухлетний крановщик из Ростока, сидевший в багажнике. Говорят, за его побег заплатили родственники из Канады.

– И что было дальше? Пограничники открыли багажник? – поинтересовался Вернер.

– Нет. Им это не понадобилось, – мрачно усмехнулся Ланге. – Может, они и впрямь проводили дезинфекцию, только вот по прибытии в западный сектор наш беглец был обнаружен мертвым. Слышал эту историю, Бернард?

– Слышал, но в другой интерпретации.

– Нет, нет, все было именно так. Я сам видел эту машину: в дне багажника просверлили дырки, чтобы беглец не задохнулся. Судя по всему, пограничникам об этом стало известно. Они пустили газ в отверстия.

– И чем же все закончилось? – спросил Вернер.

– Африканский дипломат проявил сообразительность – поехал с трупом в багажнике обратно, в Восточный Берлин, где находилось его посольство. Там наскоро состряпали фальшивые документы, а затем было заявлено, что на территории посольства скончался гражданин того самого африканского государства. Африканский медик подмахнул свидетельство о смерти, так что властям ГДР пришлось смириться – умер так умер, африканец так африканец. Скромные похороны. Скромная могилка на кладбище Марцан.

Но и тут не обошлось без накладок: какой-то дурень, кажется, из гэдээровского МИДа, решил, что надо выразить соболезнование. И вот – от имени правительства и народа ГДР на траурную церемонию послали огромный венок с надписью «Мир, доверие, дружба», выложенной из роз… Полежал этот венок на могилке дня два, а потом кто-то из Штази убрал его. – Ланге громко рассмеялся. – Не вешай нос, Берни, по-моему, все это очень даже забавно!

– Да, Ланге, очень даже забавно… – протянул я. – А я-то надеялся, у тебя найдутся для меня хорошие новости… Выходит, Стена все так же непреодолима?

– Выходит, так. И не думай, пожалуйста, что через Венгрию или Чехословакию пробраться легче. Везде одинаково трудно. Когда читаешь статистику – сколько человек было подстрелено при попытке перелезть через Стену, – не забывай, что это данные неполные: сотни человек потихоньку истекли кровью на восточной стороне, и никто на Западе о них так никогда и не узнал…

– Превосходный у вас чай, Герда, – сказал я. Я всегда теряюсь, как к ней лучше обращаться: «Герда» или «миссис Коби»? С одной стороны, она была типичной пожилой немкой – из тех, кто неукоснительно соблюдает все формальности, с другой – она жена Ланге.

– Ты никак собрался вытащить кого-то с Востока, Берни? – спросил Ланге. – Надеюсь, кого-нибудь богатенького?

– У Вернера в Коттбусе[6] есть сводный брат, – солгал я. – Его-то нам и надо вытащить. Увы, он беден как церковная мышь.

Вернер, впервые в жизни услышавший о том, что у него в Коттбусе есть сводный брат, сперва ошалело взглянул на меня, но тотчас же сообразив, в чем дело, включился в игру.

– Я обещал помочь ему, – прозвучало это крайне неубедительно.

Ланге перевел взгляд на Вернера:

– Он может приехать в Восточный Берлин?

– Да, он приедет с сыном, – сымпровизировал Вернер. – Летом намечается фестиваль Свободной немецкой молодежи.

Ланге кивнул.

– Тогда у тебя в запасе куча времени, – заметил Ланге.

– Но надо же уже сейчас что-то придумать, – возразил Вернер, поглядывая на часы. Он поднялся с дивана и направился к выходу. Я прекрасно его понимал. Вернеру хотелось смыться поскорее, пока он окончательно не запутался в этой истории с братом.

– Постараюсь придумать, – задумчиво проговорил Ланге, подавая Вернеру пальто и шляпу. – А ты что, Берни, без пальто пришел?

– Без, – ответил я.

– Вам не холодно? – спросила Герда.

– Я закаленный.

– Оставь его в покое, – сказал Ланге. Он чуть приоткрыл входную дверь, но прежде чем выпустить нас из квартиры, спросил: – А где вторая половина банкноты, Бернард?

Я протянул ему бумажку.

Ланге засунул ее в карман и, улыбнувшись, произнес:

– Половинка все равно тебе ни к чему, не правда ли, Берни?

– Правда, правда, Ланге. Я знал, что ты клюнешь на эту удочку.

– Ты оказался прав, Берни. Только, пожалуйста, не забывай, что я пока что не разучился отличать правду от выдумок… – Он многозначительно посмотрел на нас с Вернером.

– Что ты имеешь в виду?

– Что летом этого года в Берлине не будет никакого фестиваля Свободной немецкой молодежи.

– Наверное, Вернер что-то напутал, – оправдывался я. – Может быть, речь шла о какой-нибудь конференции?

– Конечно, конечно, – засмеялся Ланге. – А может, ЦРУ тоже устраивает этим летом чтото вроде фестиваля? Только не в Восточном, а в Западном Берлине?

– Берлин летом так красив, – улыбнулся я, – что многих сюда тянет.

Захлопнув за нами дверь, Ланге с остервенением загремел засовами, стало быть, от нашего визита у него остались не самые приятные впечатления.

Когда мы спускались по лестнице, Вернер спросил:

– Берни, уж не в твоей ли жене Фионе все дело? Не собираешься ли ты вытащить ее обратно на Запад?

Я промолчал. Раздался щелчок автоматического выключателя. Мы спускались в полной темноте.

Обиженный моим молчанием Вернер проворчал:

– Тебе, наверное, кажется, я лезу не в свои дела, но ведь сто марок, что ты дал Ланге, – они мои…

– Я же сказал… – улыбнулся я. – Надо помочь твоему сводному брату. А разве не так?

Глава 4

Одни люди владельцами отелей рождаются, другие прилагают огромные услия, чтобы таковыми стать. Вернер Фолькман относился к тем редким счастливцам, которым отели неожиданно сваливаются на голову. Трудно представить себе человека, менее подходящего на роль хозяина отеля, чем мой старый добрый друг Вернер Фолькман. Но Вернер был искренне привязан к тетушке Лизл, взявшей его на воспитание после смерти родителей, и поэтому, когда тетушка состарилась и стала часто болеть, он принял на себя управление ее отелем.

Заведение тетушки Лизл никак нельзя было назвать роскошным, зато располагалось оно в самом центре. Вернее, центром города этот район стал лишь в послевоенное время, прежде это была западная окраина, фешенебельная, но все же окраина. Здесь в свое время и приобрела себе дом семья Лизл. Но 1945 год провел по самому сердцу города новую границу, поделив его между русскими и союзниками. Нойер Вестен – так назывался этот район – оказался в самом центре «капиталистического» Берлина.

Вступив в права хозяина отеля, Вернер произвел некоторые изменения в его интерьере. Но он был человеком деликатным и не хотел огорчать тетушку Лизл, которая, несмотря на свой преклонный возраст, вникала в мельчайшие подробности, во все детали… В итоге ремонт получился, мягко говоря, косметический: отель в основном сохранил черты, присущие ему и пятьдесят лет назад.

Когда мы вышли от Ланге, Вернер уговорил меня поехать к нему в отель. Я не возражал, действительно, чего ради терпеть грязь и вонь Крейцберга, когда Фрэнк Харрингтон только что продемонстрировал, что скрываться от него бессмысленно.

Прежде чем отправиться спать, Вернер предложил выпить по стаканчику. Мы прошли через гостиничный бар, отремонтированный совсем недавно, в небольшое служебное помещение. Вернер налил мне большой стакан шотландского виски, чуть разбавив его содовой. Сам же он предпочитал иные пропорции: содовую воду с чисто символической дозой «Ундерберга». Я осмотрелся: в этой комнатке Вернер поменял практически все, собрав здесь свои реликвии. На стене висела огромная, вся побитая молью львиная голова с широко раскрытой пастью. Возле нее – старинные часы, с незатейливым буколическим сюжетом, нарисованным на циферблате. Часы громко тикали, отставая минут на восемь в сутки, но Вернер очень дорожил ими – это была единственная вещь, оставшаяся от его родителей. С потолка свисала собранная самим Вернером модель некоего воздушного корабля. У этой причудливой машины имелось двенадцать двигателей, и если бы кому-нибудь пришло в голову из любопытства приоткрыть их крошечные капоты, взору его предстали бы совсем уже микроскопические детальки – Вернер был настоящим мастером… Помню, целую неделю он почти не выходил из дому, сидя в своей импровизированной мастерской, при этом он ужасно волновался – а вдруг не получилось? Впрочем, все его опасения оказались напрасными.

Едва мы успели перекинуться несколькими фразами о «старом разбойнике Ланге», как в комнату вошла Ингрид Винтер.

– Берни останется у нас, – сообщил Вернер. Однако в голосе его не чувствовалось радости. Что поделаешь – таков был Вернер.

– Очень хорошо, – отозвалась Ингрид.

Внешне Ингрид походила на застенчивую, закомплексованную старую деву – я нисколько не сомневался в том, что она сознательно играла эту роль. Ингрид не красила седеющие волосы, носила скромные шерстяные платья. Но, узнав эту женщину поближе, я понял, что внешность ее обманчива: она была человеком огромной силы воли. Что, видимо, в ней и привлекло Вернера.

– Та женщина снова приходила, – недовольным голосом сказала Ингрид, глядя на Вернера. В ее тоне звучало осуждение.

– Герцогиня?

– Эта англичанка. Ты что-то говорил мне о ней.

– И что же ей было нужно? – спросил Вернер.

– Герцогине здесь нравится, – вставил я. – Она надеется, что со временем тут будет некое подобие клуба для ее приятелей.

Вернер нахмурился. Ингрид внимательно следила за выражением его лица, но сама оставалась абсолютно спокойной.

– Ингрид боится, что дело этим не ограничится, – сказал Вернер.

– Что имеется в виду?

– Я рассказал ей о Фрэнке. – Вернер умолк, вероятно, полагая, что исчерпывающе ответил на мой вопрос. Я не спускал с него вопросительного взгляда, и ему пришлось пояснить свою мысль: – Фрэнку приглянулось это местечко. По-моему, это очевидно.

– А по-моему, нет. И вообще, чего ты так испугался?

Вернер налил себе еще стакан содовой, слегка подкрасив ее «Ундербергом». Отхлебнув глоток, произнес:

– По-моему, ребята из твоей конторы зачастили сюда не без ведома Фрэнка. Они будут информировать его обо всем, что услышат или увидят здесь.

Этот бред, в сочетании с явно завышенной оценкой Фрэнка и его команды, свидетельствовал о чисто немецком менталитете Вернера. Фрэнк, напротив, был типичный англичанин. Талантливый лентяй и приспособленец, он никогда не стал бы тратить время на что-нибудь подобное.

К тому же Вернер был безнадежным провинциалом – типичным немецким бюргером. У них с Фрэнком диаметрально противоположные взгляды на жизнь – поэтому, наверное, они недолюбливали друг друга. Конечно, я никогда не решался высказать Вернеру все, что думаю о нем, – зачем зря расстраивать человека? Сам Фолькман считал себя либералом и космополитом. Обычное дело, большинство богачей, успевших поездить по свету, считают себя таковыми…

– Не расстраивайся, Вернер, – сказал я. – Как бы то ни было, ты не обязан угощать их бесплатно. Заработаешь на них…

Вернеру моя шутка не понравилась.

– Да нет, Берни, ты ничего не понял. Пускай ребята Фрэнка сюда заходят. Просто я не хочу, чтобы они превратили мой отель в английскую пивную. И потом, Берни, – он понизил голос, взглянув на меня многозначительно, – неужели ты не понимаешь, что, коль скоро ты вхож в это заведение, они будут шпионить за тобой.

Я промолчал, не зная, что ему ответить. Неожиданно в разговор вступила молчавшая до сих пор Ингрид. Мне казалось, что она слушает речи Вернера без особого внимания: наверное, он уже делился с ней своими тревогами по поводу того, что ребята из отдела превратят заведение тетушки Лизл в английский паб. Как только возникла пауза, Ингрид вставила:

– Они действительно интересуются Бернардом. Я сама слышала, как они говорили о нем и о его жене.

Моя жена! Жена! Мое внимание переключилось на Ингрид. Мне хотелось узнать все подробности. Ингрид рассказала, что сегодня вечером в бар приходила Герцогиня. Она заказала джин с тоником и развернула «Дейли экспресс». Не так давно Вернер выписал для отеля английские и французские газеты – тетушка Лизл ограничивалась немецкими. Их раскладывали возле гардероба на деревянной газетнице. Вслед за Герцогиней в бар вошли еще двое сотрудников отдела, мужчина и женщина, подсели к ее столику.

По описанию Ингрид я понял, кто эта женщина: манера говорить, шарф, бриллиантовая заколка в форме подковы – сомнений быть не могло, в бар приходила Пинки собственной персоной. Пинки не спутаешь ни с кем – пожалуй, это ее главное качество. Отец Пинки прославился разведением рысаков, а брат – скандальными похождениями в ночных клубах, смаковать которые считали своим долгом все бульварные газеты. Я хорошо помнил, как Пинки пришла в отдел. Незадолго до того она развелась с неким Кэноном, капитаном Королевской конной гвардии, решившим променять воинскую службу на страховой бизнес. Пинки утверждала, будто главной причиной развода было то, что она не вынесла вида своего мужа в цивильном платье. Вскоре бедняга Кэнон угодил за решетку по обвинению в мошенничестве – после этого печального инцидента Пинки вернула себе девичью фамилию.

Облокотившись на стойку бара, Ингрид прислушивалась к разговору трех англичан.

– Если человек потерял жену, – произнесла Пинки, – это свидетельствует о его легкомыслии. – Она громко рассмеялась и попросила принести еще один джин с тоником.

– А что телефонные разговоры? – поинтересовался мужчина. Светлые волосы, расчесанные на прямой пробор, щегольский костюм, рубашка горчичного цвета. Конечно, это был Ларри Бауэр, решивший угостить Пинки стаканчиком джина после тяжелого рабочего дня «под крышей» в Шарлоттенбурге.

– Все его разговоры прослушивались с той самой минуты, как она исчезла… Записи у Фрэнка.

– И все-таки они его уволят, – задумчиво протянул Бауэр.

– Ты же знаешь, как работают в отделе, – возразила Пинки. – Сначала им надо удостовериться, что он непригоден для дальнейшей службы. На это уйдет уйма времени. Так что на днях этого не случится.

– Ни разу ее не видел, – сказал Бауэр. – Что это за женщина?

На вопрос Ларри ответила Герцогиня:

– Красавица. Настоящая красавица. Для меня их брак всегда был загадкой. Ее руки домогались десятки мужчин. По-моему, она просто привораживала их. Знаете, бывают такие женщины.

– Никогда не могла понять, что у нее на уме, – сказала Пинки. – В ней была какая-то тайна. Редкая женщина.

– Думаю, она тратила немало денег на тряпки, – произнесла Герцогиня, – но, положа руку на сердце, могу сказать, что даже в самом паршивеньком свитере и потертых джинсах она выглядела, как…

– Как кинозвезда, – догадался Бауэр.

– Нет, – покачала головой Пинки, – только не это. Она была очень неглупа. Мужчины не верят, что женщины могут сочетать в себе ум и красоту. Однако кое-кому это удается.

– Что уж за женщина такая? – вздохнул Бауэр. – Все о ней говорят, но никто ее не понимает…

– Корова коровой! – вдруг выпалила Пинки.

– Иногда из коров выходят замечательные жены, – улыбнулась Герцогиня.

– Ну, нет! – возмутилась Пинки. – Она искалечила ему жизнь. Впрочем, этого и следовало ожидать.

– По-моему, он неплохо обходится и без нее, – заметил Бауэр.

– Просто он умеет притворяться, – грустно вздохнула Герцогиня. – Всегда был хорошим актером.

– А с горя не запьет? – спросил Бауэр.

– Ни разу не видела его пьяным, – отрезала Герцогиня.

– Да что ты! – воскликнула Пинки. – Он, вообще-то, мог и выпить. Другое дело, что он мог и не выпивать… Скажем честно, он не такой, как мы.

– Говорят, у него нет ни гроша за душой, – вздохнула Герцогиня.

– И документы не пропали? – поинтересовался Бауэр.

– Вроде бы нет, – ответила Пинки. – Впрочем, сделать копии – пара пустяков.

– Ты говорила, она позвонила Фрэнку? – спросила Герцогиня.

– Да, рано утром позвонила ему домой, – сказала Пинки. Казалось, для нее не существовало никаких тайн. – Откуда только она узнала номер? Его ведь постоянно меняют.

– А ты не допускаешь, что она… и Фрэнк… – произнес Бауэр.

– Она и Фрэнк? – Пинки расхохоталась. – Старина Фрэнк… Как же, как же… – Она перестала смеяться и серьезным тоном произнесла: – Нет, это совершенно исключено.

– Даже в далеком прошлом?

– Даже в далеком прошлом, – ответила уже Герцогиня.

– А Фрэнк рассказал ему об этом? – спросил Бауэр.

– Муженьку? О звонке? – переспросила Пинки. – Нет, что ты. Да и вообще никто не знает, что она наговорила Фрэнку по телефону. Известно только, что Фрэнк отменил все дела, распорядился, чтобы прислали машину… без шофера. Никому не известно, куда он поехал. Можно, конечно, допустить, что его неожиданный отъезд не имел никакого отношения к исчезновению этой красотки… Фрэнка разве поймешь? Вдруг он просто решил прогуляться в компании бывших сослуживцев или вообще поехал играть в гольф?

– Ладно, – произнесла Герцогиня, – будем надеяться, что на этот раз история не повторится…

– Пинки хочет еще выпить! – крикнула Пинки Бауэру, но он, казалось, не расслышал этих слов.

– Какая история?

– Скоро поймешь, – сказала Герцогиня. – Вот начнутся эти внутриведомственные проверки – никому не поздоровится. Приедут ребята из службы внутренней безопасности и начнут расспрашивать, расспрашивать, расспрашивать…

– И все-таки Пинки хочет выпить! – настаивала Пинки.

– Пожалуйста, еще три джина с тоником! – Бауэр обернулся к Ингрид.

В бар ввалилось пятеро шумных австралийцев. По их внешнему виду можно было предположить, что они работают в какой-нибудь богатой государственной компании, скажем, по оптовым закупкам больничных коек или чего-нибудь в этом роде. Бедные уроженцы южного полушария, наверное, целыми днями торчали в одном из новых жилых кварталов, где самые знаменитые архитекторы мира соорудили самые безобразные на свете корпуса, – теперь же им надо срочно расслабиться. Заслышав английскую речь, австралийцы, не церемонясь, подсели к столику Герцогини. Разговор быстро переключился на более нейтральную тему – нападение фашистской Германии на Польшу в 1939 году.

Поблагодарив Ингрид за подробный пересказ интересующего меня разговора, я допил свое виски и отправился спать.

В отеле тетушки Лизл у меня был свой «собственный» номер: крошечная комната в мансарде. Наверное, именно такая каморка вдохновила однажды великого Пуччини воспеть скорбь по безвременной кончине Мими. Растительный орнамент на старых обоях – изысканные линии листьев аканта – почти весь выгорел, и теперь он едва проглядывал в местах, куда не проникали лучи солнца. В углу – небольшой комод, в ящиках которого сохранились мои детские реликвии: несколько альбомов с марками, самодельные лопатки и целые коллекции фашистских значков, собирать которые отец мне строго запрещал.

Постель в моем номере была уже постелена. Под одеялом лежала теплая грелка и пижама. Вернер умел заботиться о старых друзьях.

Я разделся и лег, предварительно засунув пистолет в ботинок – так удобнее доставать его в случае внезапной тревоги. Заснул я моментально – видно, изрядно устал за последние сутки.

Глава 5

Отель Лизл – я бы скорее назвал его теперь отелем Вернера и Ингрид – не был фешенебельным заведением. Чего стоило одно отсутствие телефонов в большей части номеров. Ровно в восемь на следующее утро ко мне постучали. Это был служащий заведения Рихард.

– Герр Бернд, – произнес Рихард на ломаном английском. – Вам звонил джентльмен. Это герр Тичер. Он приходит сюда строго в двенадцать.

Рихард в свое время перебрался в Берлин, чтобы избежать призыва в бундесвер. Здесь он устроился на работу к Лизл, познакомился с девушкой и, судя по всему, не собирался возвращаться к родителям в Бремен. Время от времени в отель звонил его отец, интересуясь, «все ли в порядке» с Рихардом. Звонки папаши обычно раздавались далеко за полночь, причем дикция его не оставляла сомнений – чадолюбивый отец в изрядном подпитии.

Мне очень хотелось, чтобы Рихард наконец прекратил разговаривать со мной по-английски – он безбожно коверкал язык. Увы! Парнишка твердо решил совершенствоваться в языке, используя для этого встречи со мной. У него была мечта: устроиться портье в одном из пятизвездочных отелей. Рихард однажды поведал мне об этом, предварительно взяв с меня слово, что я не расскажу о его планах Лизл.

Я ответил Рихарду, по-английски разумеется, что собираюсь есть свой ленч внизу; если герр Тичер придет раньше двенадцати, его надо проводить в бар.

– Все будет именно так, как вы распорядились, герр Бернд, – сказал Рихард, нервно моргнув глазом. Вообще-то, у него был довольно богатый словарный запас. Вся беда заключалась в том, что он никак не мог связать вызубренные английские слова в законченное предложение.

– Спасибо, Рихард.

– Не за что, герр Бернд. Пожелаю приятного дня.

– Желаю вам того же, Рихард.

Чтобы окончательно проснуться, мне необходимо было выпить чашечку крепкого кофе. Я спустился в столовую – буфет был сейчас закрыт на ремонт – и присел за столик к тетушке Лизл. Лизл подала знак Кларе, чтобы та принесла кофе. Верная Клара поспешила выполнить распоряжение хозяйки. Лизл упорно называла Клару «das Dienstmädchen»[7] – словно девочку на побегушках, только что нанятую на работу. Клара же работала в отеле со дня его открытия, более того, она служила экономкой в семье Лизл еще тогда, когда и отеля-то не существовало. Это была худенькая живая старушка, в накрахмаленном белом фартуке с кружевами и тяжелым узлом седых волос – все как в те годы, когда Клара только начинала работать на Лизл…

– Пожалуйста, – Лизл чеканила каждое слово, – положи в кофеварку поменьше кофе!

– А вдруг кому-нибудь захочется покрепче? – робко возразил я, но Лизл решительно махнула рукой Кларе, мол, тут распоряжается она.

Когда Клара отошла достаточно далеко, Лизл склонилась ко мне и прошептала:

– Она просто транжирка! А знаешь, сколько я плачу за кофе?

Краем глаза я заметил, что Клара обернулась в нашу сторону, пытаясь уловить слова хозяйки. Мне очень хотелось сказать Лизл, что ей пора сбавить свою активность и целиком положиться на Ингрид и Вернера, но я вовремя вспомнил, что моя предыдущая попытка кончилась взрывом негодования пожилой дамы. Лизл бурно доказывала мне битых полчаса, что ее рано еще списывать со счетов, что никто не разбирается в хозяйстве, как она. Оставалось только восхищаться дипломатическими талантами Вернера и Ингрид, если им удалось все же сделать ремонт в отеле, не накликав на себя лавину гнева престарелой тетушки.

Столовую они полностью переоборудовали: стены отделали панелями из натурального дерева, старые гравюры заменили современными акварелями с видами берлинских улиц. Из прежнего убранства остался лишь рисунок Георга Гроса над столиком у окна, именно за этим столиком любила сидеть старая Лизл. Некий недоброжелатель тетушки съязвил как-то, что и сама она напоминает этот рисунок: вся в черно-белых тонах, полная контрастов – живая карикатура на берлинскую жизнь 30-х годов. Вот и сегодня Лизл как бы подтверждала справедливость этой шутки – черное платье с длинными рукавами, густо накрашенные веки, бледное лицо…

Клара принесла кофе, жидкость без цвета, запаха и вкуса. Я промолчал. Лизл могла радоваться – экономия налицо. Сама она налила себе в чашку молока – кофе ей не хотелось. Завтраком тетушке Лизл служило красное яблоко, кусочек эмментальского сыра и тоненький ломтик ржаного хлеба. Острым кухонным ножом она отрезала от яблока крошечные кусочки и аккуратно отправляла их в рот, стараясь не смазать яркую губную помаду.

– Вечно у Вернера новые идеи! – неожиданно сказала Лизл, словно мы продолжали начатый разговор. – Вечно у него новые идеи! К тому же он такой настырный!

– Что за идеи?

– Он поднял старые регистрационные книги и теперь на компьютере пишет письма всем, кто останавливался здесь за последние пять лет. Еще завел специальную книгу, в которой записывает не только имена и фамилии постояльцев, но и всякие подробности об их женах – их имена, претензии к мужьям.

– Замечательно! – воскликнул я, как бы не замечая, что лицо Лизл в недоумении вытянулось. – Отлично придумано, не так ли?

– Я много лет обходилась без этого – и ничего! – Лизл уклонилась от ответа на мой вопрос, но и не стала говорить, что нововведения Вернера стоит отменить. Наверное, ей самой интересно было посмотреть, что из всего этого выйдет.

– У Вернера хорошая деловая хватка! – сказал я.

– А эти вечера с игрой в бридж! – вздохнула Лизл. – Люди Фрэнка Харрингтона приходят к нам играть в бридж. Англичане ведь любят бридж, не так ли?

– Некоторые англичане! – уточнил я.

Лизл рассмеялась. Еще бы: она по сравнению со мной была королевой бриджа. Кокетливым движением руки Лизл прикоснулась к уголку глаза, поправив накладные ресницы.

– Вернер мне как родной сын, – проговорила она.

– Он очень любит вас, Лизл, – сказал я. Я говорил сущую правду: разве не о любви Вернера к тетушке Лизл свидетельствовали все те жертвы, на которые он пошел ради ее отеля.

– И он любит этот дом, – улыбнулась Лизл, откусывая очередной кусок яблока. Она с надеждой смотрела на меня, надеясь, что я поддержу беседу о доме.

– Да, – кратко ответил я. Странно, что мне раньше не приходила в голову эта мысль: ведь Вернер родился в этом доме во время войны. Здесь он провел свои детские годы. Должно быть, с домом Лизл у него были связаны какие-то светлые воспоминания. Как странно, что он ни разу не говорил со мной об этом! – И еще, – продолжил я, – в этом доме живет ваша племянница.

– Ингрид, – кивнула Лизл. – Да, она моя племянница.

– Конечно, – улыбнулся я. Раньше Лизл говорила всем и каждому, что Ингрид – незаконнорожденная дочь ее сестры, а потому не может считаться ее племянницей. И вот – неожиданная перемена. Выходит, Ингрид удалось покорить сердце тетушки.

– Ты куда-то спешишь? – спросила Лизл. – Все время на часы посматриваешь.

– Надо сходить в банк. На мой счет должны перевести деньги, а я немного задолжал Фрэнку.

– Да, думаю, у Фрэнка полно денег, – заметила Лизл и, поерзав на стуле, поморщилась. Таким образом она выразила и восхищение щедростью заимодавца Фрэнка, и моей честностью как должника.

Я уже встал, чтобы уйти, но Лизл остановила меня:

– Кстати, я все время забываю передать тебе те вещи, которые остались от твоего отца. Надо бы в них разобраться.

– Что за вещи?

– Пистолет, военная форма, насквозь проеденная молью, – он почти никогда не носил ее, только в исключительных случаях, раскладушка, которую твоя мама давала на время фрау Грибен, английские книги – по-моему, Диккенс, табуретка на одной ножке, матрас… Еще осталась целая кипа бумаг – счета, квитанции… Собиралась выбросить все на помойку, но потом решила: вдруг они тебе пригодятся?

– А где вы нашли эти бумаги?

– В старом письменном столе. Твой отец так торопился, когда уезжал. Сказал, что еще вернется и все разберет, но, видишь, все забыл! Сам знаешь, какой он был рассеянный. А потом я стала использовать эту комнату под кладовку и сама позабыла обо всем.

– Где эти бумаги?

– Я почти уверена, что там ничего важного, иначе твой отец написал бы мне. Если хочешь, я хоть сейчас выброшу все на помойку. Я бы давно так и сделала, но Вернер считает, что надо сперва спросить твоего разрешения. Он попросил меня поскорее освободить кладовку, хочет переоборудовать ее под ванную комнату…

– Знаете, мне все же хотелось бы взглянуть, что это за бумаги.

– Ах, Вернер только и думает что о ванных! Ванную комнату ведь не возьмешь напрокат…

– Мне бы посмотреть эти бумаги, Лизл…

– Вот увидишь, он доберется и до спален! Ну а какой в этом прок!

– Так когда я смогу взглянуть?

– Что ты так волнуешься, Бернд? Все лежит в надежном месте. Кладовка забита этим хламом… Пока я все оттуда вынесу… короче, на следующей неделе. Или через неделю. Точно не могу сказать. Мне важно было узнать, интересуют ли тебя вообще эти бумаги…

– Да, Лизл, они меня интересуют. Спасибо.

– И пожалуйста, купи мне мишленовский путеводитель по Франции[8] последнего выпуска. Старые мне не нужны.

В течение последних лет Лизл практически никуда не выходила из дома, разве что порой в банк наведывалась. После недавнего инфаркта она вынуждена была отказаться даже от этих коротких прогулок. Неужто она собралась к своей сестре Инге, жившей во Франции?

– Вы хотите поехать во Францию? – спросил я.

– А почему бы и нет? Всеми делами теперь занимается Вернер. Они с Ингрид отпускают меня съездить куда-нибудь отдохнуть.

Я знал, что на самом-то деле Вернер вынашивал идею поместить Лизл в хороший дом для престарелых… Впрочем, объяснять ей это сейчас было бессмысленно.

– Хорошо, Лизл, я обязательно поищу для вас новый мишленовский путеводитель по Франции.

– Интересно, где у них там самые хорошие рестораны? – весело проговорила Лизл.

Я так и не понял, было ли это шуткой. В моем распоряжении оставалось еще около двух часов. Я решил прогуляться по Курфюрстендамм. Снегопад прекратился, ярко светило солнце. От вчерашних свинцовых туч не осталось и следа. Впрочем, теплее не стало – ледяной ветер пронизывал до костей.

Звено советских реактивных истребителей с воем преодолевало звуковой барьер, заставляя бедных берлинцев в ужасе зажимать уши, – эта «звуковая атака» являлась частью целой системы издевательств, которой подвергались жители «форпоста капитализма на Востоке».

Выйдя из банка, я заглянул в книжный магазин и в универмаг «Вертхайм». Продовольственный отдел был завален всевозможной едой. Я купил банку крепкого немецкого пива и пару копченых селедок. В моем распоряжении оставался еще целый час. Целый час до ленча, до встречи с Тичером, которая, судя по всему, не сулила мне ничего хорошего. Я смешался с толпой берлинцев, оживленно болтающих и спешащих по своим делам, ощутив себя ее частью. Боже, как я любил этот город! Мне вспомнились годы детства. Я увидел себя бегущим по Курфюрстендамм к тому старому серому зданию, которое мы называли нашим домом. Там стояла, склонившись над плитой, мать и сидел за столом отец…

Когда забываешь о своих тревогах, время проходит очень быстро. Взглянув на часы, я понял, что пора идти обратно – в противном случае я рисковал опоздать в отель Лизл к двенадцати. Я почти вбежал в бар – Тичера не было. Сев за столик, я погрузился в чтение свежих газет.

В половине первого в бар вошел человек и направился прямо ко мне. Но это был не Тичер – передо мной стоял сам Фрэнк Харрингтон, резидент британской разведки в Берлине. Он снял шляпу:

– Привет, Бернард! Рад тебя видеть.

Я ничего не понимал: почему Фрэнк, а не Тичер? Что значит этот приветливый тон? Наверное, не случайно накануне обо мне судачили сотрудники «конторы».

Иногда мне казалось, что Фрэнк относился ко мне с искренней симпатией: потому что ни при каких обстоятельствах он не позволял себе грубости или даже обычной нелюбезности.

– Я слышал, вы уезжали из Берлина, Фрэнк?

– Слетал на денек в Лондон. Работа.

– Ясно, – улыбнулся я, пытаясь понять, к чему он клонит. – Сегодня утром я был в банке. Вот чек на тысячу фунтов, которые вы мне давали. – Я протянул Фрэнку чек, и он, не говоря ни слова, сложил его и засунул в карман.

– Как ты думаешь, твой приятель не станет возражать, если я немного выпью? – Вроде бы Вернер действительно мог отказать ему в стаканчике или стал бы долго и нудно убеждать, что алкоголь – яд. Вообще-то он подозревал Вернера в некотором недружелюбии. Фрэнк так и не стал располагаться у столика – он даже не снял пальто.

– Клара! – позвал я. Мне не пришлось повторять дважды: она уже стояла в десяти шагах от нас, готовая принять у Фрэнка пальто и шляпу. – Пожалуйста, двойной джин с тоником для моего гостя!

– Вас устроит джин «Плимут» со швепсом? – спросила Клара, которой вкусы Фрэнка были известны лучше, чем мне. Она приняла у него пальто, фетровую шляпу и складной зонтик.

– «Плимут» с тоником? Прекрасно! – сказал Фрэнк. – Пожалуйста, без льда. – Он не сразу сел на стул, какое-то время оставаясь стоять у столика и как бы пытаясь вспомнить, зачем он вообще пришел в это заведение. Наконец, глубоко вздохнув, он приземлился на обитую ситцем банкетку. – Да, Бернард, все работа… – проговорил он. – Честно говоря, с удовольствием отказался бы от очередного задания.

Ему было лет шестьдесят пять, возраст, когда можно со спокойной совестью выходить на пенсию. Насколько мне известно, Фрэнк подавал заявление об отставке, но руководство уговорило его поработать еще несколько лет. Во всяком случае, былое рвение покинуло Фрэнка Харрингтона.

Впрочем, возможно, все это лишь мои догадки. Сегодня, по крайней мере, Фрэнк был в форме. Глядя на него, можно было с уверенностью сказать, что чему-чему, а хорошим манерам в английских учебных заведениях учить умеют. Человек с такими манерами сразу же располагал собеседника к доверию. Волнистые волосы Фрэнка начали седеть. Впрочем, они были не такими уж волнистыми, чтобы сражать наповал всех женщин, и не такими уже седыми, чтобы напрочь отбивать у представительниц слабого пола всякий интерес к их обладателю. Даже морщинки не очень старили Фрэнка. Гардероб его по-прежнему был безупречен: наверняка он содержал человека, который гладил его костюмы с Сэвил-роу, чистил до блеска обувь ручной работы и следил за жесткостью воротничков его рубашек, купленных на Джермин-стрит.

– Слышал о моем сыне? – спросил Фрэнк, шаря по карманам.

– Нет, а что такое?

Фрэнк никогда не скрывал, что мечтает о том, чтобы сын поступил на дипломатическую службу. Он заранее готовил почву, почти не сомневаясь, что его мечте суждено сбыться. Поэтому, когда парень забрал документы из Кембриджа и заявил, что собирается учиться на гражданского летчика, Фрэнк сначала просто не поверил своим ушам. И лишь спустя три или четыре года, когда сын уже успел зарекомендовать себя неплохим пилотом, Фрэнк осознал, что его отпрыску уготована такая же судьба, как и ему, – судьба, полная риска…

– Не прошел медкомиссию.

– Фрэнк, мне очень жаль…

– Да, Бернард, для пилота это равносильно смертному приговору. Он так и сказал мне по телефону: «Папа, меня приговорили к смерти!» Знаешь, до сих пор я, кажется, так и не понимал, как много это все для него значит. – Фрэнк нервно облизал губы. Я понял, что Фрэнк никому еще не рассказывал о сыне. – Мне всегда казалось, что работа летчика – такая однообразная, скучная… Чтобы парень с его способностями, с его успехами в учебе сел за штурвал – у меня это в голове не укладывалось!

– Что же он теперь будет делать? – спросил я.

– Сперва ему надо прийти в себя от шока. – Фрэнк постарался улыбнуться.

– Все образуется. Ему подыщут работу на земле. Будет хорошим диспетчером, а там, глядишь, выбьется в начальники. – Я знал, что Фрэнку будет приятно услышать такие прогнозы.

– Все не так просто, Бернард, – вздохнул Фрэнк. – Слишком много их сейчас развелось – безработных летчиков. Он ведь ничего в жизни не умеет, только сидеть за штурвалом. Боюсь, что и диспетчерская работа не для него. – Фрэнк по-прежнему рассеянно шарил по карманам. Наконец он достал желтый клеенчатый пакетик с табаком. Вынув вишневую трубку из верхнего кармана пиджака, он продул ее.

– Я не уверен, что здесь можно курить, Фрэнк, – сказал я. – Кажется, Вернер ввел новые порядки.

– Чепуха! – отмахнулся Фрэнк и стал набивать трубку, уминая табак большим пальцем правой руки.

Появилась Клара с джином и тоником. Завидев в руках Фрэнка трубку, она строго произнесла:

– У нас не курят, герр Харрингтон!

– Да ладно вам… – улыбнулся Фрэнк.

Но Клара был непреклонна, она погрозила Фрэнку пальцем и сказала:

– Трубка! Курить трубку строго запрещено!

Фрэнк молча улыбался. Клара пожала плечами и удалилась. Не думаю, чтобы она лично была заинтересована в борьбе с курением, просто выполняла распоряжение хозяина.

Похоже, строгое предупреждение подействовало на Фрэнка: он продолжал вертеть трубку в руках, но так и не решался зажечь ее. Сначала мне показалось, что он по-прежнему думает о сыне, но вскоре я понял: дело в другом.

– У меня для тебя есть хорошие новости, Бернард, – сказал Фрэнк.

– Какие?

– Ты свободен. – Не увидев на моем лице ожидаемого ликования, он продолжал: – Ты свободен, можешь ехать в Англию. Все обвинения сняты. Не будет ни суда, ни трибунала.

– Понятно.

– По-моему, тебе ничего не понятно! Слышишь, что я говорю: все обвинения против тебя будут сняты.

– Будут? Мне послышалось, вы сказали: уже сняты…

– Что-то ты больно придирчив, Бернард!

– Возможно.

Фрэнк закашлялся. Что это, нервы? А может, просто табак попал в горло?

– Правда, остаются еще некоторые формальности, Бернард. Уверяю тебя, сущий пустяк.

– Пустяк? Может быть, в Лондоне вы получили задание приставить мне к виску пистолет? Тоже, в принципе, пустяк, не так ли? – Я выглянул в окно. Небо снова затянулось тучами. Что подарит на сей раз берлинское небо: снег или дождь?

– Не говори глупостей, Бернард. Никто тебя убивать не собирается.

– А что за формальность?

Фрэнк постучал трубкой по столу.

– Нам бы не хотелось, чтобы ты опубликовал свои мемуары в одной из воскресных газет. – Он широко улыбнулся, словно говорил о заведомо невозможном предприятии, словно появление моих воспоминаний в газете было столь же вероятно, как прыжок с зонтиком с Биг-Бена. – Еще мы надеемся, что ты не станешь подавать в Верховный суд… – Фрэнк снова широко улыбнулся.

– Подождите, Фрэнк. Вы говорите, мне нельзя соваться в Верховный суд? Но это ограничение относится только к сотрудникам отдела… – Я внимательно посмотрел на Фрэнка: он так же спокойно постукивал по столу трубкой. – Так к чему этот дурацкий приказ о моем аресте? Избавиться от меня хотели? Думали, убегу? Они что, считали, что я уйду на Восток?

– Упаси Бог!

– С точки зрения отдела, это упростило бы многое, не так ли? Драпани я на Восток, значит, я предатель, изменник… Может, для них это удобнее, чем тащить меня в английский суд или даже в военный трибунал в Берлине…