Читать онлайн Шпионский крючок бесплатно

Все книги автора: Лен Дейтон

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

Len Deighton

Spy Hook

A Novel

* * *

Глава 1

Если бы меня попросили стать президентом Соединенных Штатов, я бы сказал: только при условии, что столицей не будет «Вашингтон, округ Колумбия». Эта мысль пришла мне в голову после того, как, побрившись в темноте, – вода была ледяной, – я подписал все необходимые документы и сквозь непроглядную снежную пелену добрел до стоянки такси. Казалось, что оно не появится никогда, что отныне я так и буду стоять по щиколотку в слякоти, зябко ежась от утреннего холода.

Но теперь уже полдень. Я перекусил за ленчем, и мое настроение значительно улучшилось. Так как предстоял долгий утомительный день, я решил оставить все эти мелочи на потом. Мне не хотелось забивать ими себе голову. Поглядывая то на часы, то на по-прежнему непроницаемую пелену снега, сыпавшегося с низкого стального небосвода, я прикидывал, успею ли в аэропорт и не отменят ли из-за непогоды вечерний рейс на Лондон.

– Если это хорошие новости, – с типично американской улыбкой до ушей сказал Джим Приттимен, – так каковы же тогда плохие? – Насколько известно, ему тридцать три года; тощий бледнолицый обитатель Лондона с редкими волосами и в очках без оправы; выпускник столичной школы экономики и политических наук. Его репутация отменного математика и специалиста по финансам, политолога и знатока делового менеджмента внушала уважение. Я неизменно поддерживал с ним добрые отношения – можно сказать, мы были друзьями, но он никогда не пытался скрывать ни размах своих амбиций, ни снедавшее его нетерпение. Стоит подойти автобусу-экспрессу, Джим прыгнет на подножку – и был таков. Я внимательно посмотрел на него. Что означала эта улыбка, которую он мог сохранять неопределенно долгое время?

Разумеется, он не хочет в следующем месяце ехать в Лондон и давать показания. Впрочем, ничего иного департамент от него не ожидал: Джим Приттимен не из тех людей, которые позволяют себе свернуть с пути, чтобы сделать одолжение лондонскому Центру или кому бы то ни было.

Я снова глянул на часы и ничего не ответил. Удобно расположившись в огромном кресле бежевого цвета, я вдыхал запах свежей кожаной обивки, которым обычно наполнен интерьер дешевых японских машин.

– Еще кофе, Берни? – Джим задумчиво почесал вислый костистый нос.

– Да, будь любезен. – Кофе был паршивым даже на мой невзыскательный вкус, но таким образом Джим дал мне понять, что не пытается избавиться от меня и понимает мои неуклюжие попытки как-то отстраниться от возложенной на меня миссии доставить и вручить ему послание.

– Лондон может официально затребовать тебя, – сказал я, попытавшись придать голосу дружелюбные нотки, но фраза прозвучала как угроза, которая в ней, собственно, и содержалась.

– Лондон поручил и это передать мне? – В полуоткрытую дверь заглянула его секретарша – должно быть, Джим нажал на какую-то потайную кнопку, – и он сказал: – Еще два – с кофеином. – Она кивнула и исчезла. Распоряжение отдано весьма лаконично, и это должно было означать, что Джеймс Приттимен – или, как сообщала дубовая табличка с медными буквами на его письменном столе, Джей Приттимен – американизирован до мозга костей. Он и был американцем, в той мере, в какой иммигрант из Англии старается стать в первые несколько лет после подачи прошения о предоставлении гражданства.

Я внимательно наблюдал за Джимом, пытаясь понять, что у него на уме, но выражение лица моего приятеля не давало ни малейшего представления о его подлинных чувствах. Он был крепким орешком, в чем я никогда не сомневался. Моя жена Фиона, самостоятельно придя к этому выводу, говорила, что Приттимен – самый безжалостный человек из всех, кого она встречала. Что, впрочем, не мешало ей восхищаться и этим его качеством, и многими другими. Он даже заинтересовал ее своим увлечением, на которое убивал кучу времени, – попытками расшифровать древнюю месопотамскую клинопись. Большинство из тех, кто знал Приттимена, опасались даже заводить с ним разговор на эту тему. Ничего удивительного, что в конце концов он стал заведовать отделом в секции кодов и шифров.

– Да, они поручили мне передать тебе и это. – Я разглядывал стены его кабинета, обшитые панелями из специального пластика, введенного по настоянию противопожарной службы. А также окаймленное золотой рамкой суровое лицо президента треста, гарантирующего присутствующим полную безопасность, и старинное резное бюро удивительной работы, в котором скрывался набор рюмок и бокалов. Мне придется влить в себя солидную порцию крепкого скотча прежде, чем я снова решусь выйти на улицу в эту омерзительную погоду.

– Ни малейшей возможности! Ты только глянь! – Он показал на поднос, заваленный грудами бумаг, и светящийся экран монитора, с помощью которого выходил на сто пятьдесят баз данных. Со стола (из толстой серебряной рамки) на нас глядела та, которую можно было бы считать еще одной причиной отказа: его новая американская жена. Она выглядела лет на восемнадцать, но у нее были сын в Гарварде и два развода за спиной, а ее отец считался крупной шишкой в Государственном департаменте. Она стояла рядом с Приттименом перед сверкающим «корветом» на фоне большого дома, окруженного вишневым садом. Он снова улыбнулся. Я мог понять, почему Джим не пользуется симпатией в Лондоне. У него практически нет бровей, а глаза так узки, что безрадостная улыбка, обнажающая зубы, делает его похожим на начальника японского концентрационного лагеря, которому еще не всех военнопленных удалось подавить и унизить.

– Ты можешь обернуться туда и обратно за один день, – продолжал я свои попытки убедить его.

Он ждал от меня этих слов.

– День туда, день обратно. Три рабочих дня насмарку, и, откровенно говоря, Берни, эти чертовы полеты меня просто изматывают.

– Я было подумал, что тебе представилась бы возможность увидеться с семьей, – сказал я. Мне пришлось подождать его реакции, пока секретарша – высокая девушка с удивительно длинными ярко-красными ногтями и копной серебристо-рыжеватых волос – ставила перед нами на огромный стол два бумажных стаканчика из кофейного автомата. Она наполнила их кофе, положила рядом две ярко-желтые бумажные салфетки, по два пакетика искусственного сахара и обезжиренных сливок, две пластиковые ложечки. Закончив демонстрировать заботу о нас, она одарила улыбкой меня и отдельно Джима.

– Благодарю вас, Шарлен, – произнес он, сразу же берясь за кофе и с вожделением глядя на него. Бросив в стаканчик таблетку сахарина, высыпав белый порошок «сливок», он энергично размешал смесь и с удовольствием сделал глоток, после чего сказал: – Моя мать умерла в прошлом августе, а отец вместе с сестрой перебрался в Женеву.

Я кивнул. Ну спасибо, лондонский отдел справок и исследований, вы всегда на месте в случае необходимости. Джим ни словом не упомянул об английской жене, с которой скорехонько развелся в Мексике, ибо она отказалась сопровождать его в Вашингтон, несмотря на зарплату и большой дом с вишневым садом вокруг. Но я счел за лучшее забыть про это.

– Прошу прощения, Джим. – Я искренне соболезновал ему из-за смерти матери. Его родители запомнились мне не только присутствием на торжественных воскресных ленчах. Они в свое время взялись присматривать за моими двумя малышами, когда греческая пара, помогавшая нам по дому, устроила Фионе визгливый скандал и исчезла без предупреждения. Я сделал глоток кофе, отличавшегося омерзительным вкусом, и начал снова: – Речь идет о сумме в полмиллиона, с которой так и не разобрались. Куча денег. Кто-то же должен заняться этим: все-таки пятьсот тысяч. Фунтов!

– Ну, только не я. – Он поджал губы.

– Брось, Джим. Никто не собирается тебя подставлять. Все нормально. Деньги где-то в Центральном фонде. Все это знают, но пока бухгалтеры не найдут их и не подобьют итоги, покоя не будет.

– Почему бы им не попросить тебя?..

Хороший вопрос. Поскольку известно, что я берусь за дела, от которых отказываются остальные.

– Мне и так этим заниматься.

– К тому же они сэкономят на билете. – Он отпил еще кофе и аккуратно вытер уголки рта ярко-желтой салфеткой. – Слава Богу, мне не приходится шарить по карманам в поисках лишнего пенни. Только как ты, черт побери, можешь с этим мириться? – Он допил остаток кофе. Мне показалось, что ему нравился его вкус.

– Никак ты предлагаешь мне работу? – с невинным видом, вытаращив глаза, спросил я его. Нахмурившись, он долю секунды не мог справиться с раздражением. После того как несколько лет назад Фиона сбежала к русским, моя судьба зависела от контракта с Центром. Если со свойственной им элегантностью они там откажутся от моих услуг, я внезапно столкнусь с тем, что моя «бессрочная» виза в США, предполагающая «неограниченное» количество посещений, не поможет пройти дальше места выдачи багажа. Конечно, некоторые по-настоящему могущественные независимые корпорации могут и не обратить внимания на неодобрение со стороны официальных структур. Но та независимая могущественная организация, на которую работал Джим, состоит из столь приятной публики, что обычно лезет из кожи вон, дабы заслужить благоволение правительства.

– Если и следующий год будет таким же, как этот, нам придется увольнять персонал, – неловко попытался он выкрутиться.

– Долго после вызова придется ждать машину?

– Если мне в самом деле не хочется тащиться в Лондон, это не значит, что мое отношение лично к тебе…

– Кто-то говорил мне, что в такую погоду такси может отказаться от поездки в аэропорт. – Я не собирался его уговаривать, как бы это ни было нужно Лондону.

– Тебе стоит сказать лишь слово. Я перед тобой в долгу, Берни. Я перед тобой в долгу. – Не успел я оценить его слова, как он встал, словно по мановению волшебной палочки открылась дверь, и он дал указание позвонить в гараж и вызвать для меня машину. – Ты хочешь еще куда-нибудь заехать?

– Нет, прямиком в аэропорт. – Смена рубашек, нижнего белья и бритвенные принадлежности были со мной в кожаной сумке. В ней же находились факсы банковских счетов и памятные записки, которые в середине ночи поступили ко мне из посольства. Я должен был показать все это Джиму, но понял – демонстрация документов ничего не изменит. Он окончательно решил дать знать лондонскому Центру, что ему плевать и на них, и на их проблемы. Когда Приттимен сообщил, что отправляется работать в Вашингтон, они разорвали соглашение с ним в клочья и потребовали только одного: уделять им внимание в свободное время. С этим трудно согласиться, особенно если вы работаете в отделе кодов и шифров.

Так что душка Джим выкрутился более чем удачно, и ему не о чем было беспокоиться. Он считался идеальным работником. Таков был его модус операнди, что в переводе с латыни означает «образ действий». Он никогда не позаимствовал у конторы даже карандаша или коробочки скрепок. Ходили слухи, что следователи из К–7 были настолько вне себя, что даже стащили блокнот, в который его жена записывала кулинарные рецепты, и просветили его в ультрафиолетовых лучах. Но бывшая супруга Джима конечно же была не из тех женщин, кто позволяет расшифровывать свои рецепты, так что вся ситуация выглядела довольно глупо, не говоря уж о том, что людей из К–7 никто не любил. В то время у них было много работы. Когда сбежала моя жена, все ходили просто взвинченные.

– Вы там работаете с Бретом Ранселером. Поговорите с ним: он-то знает, где собака зарыта.

– Брета больше нет с нами, – напомнил я ему. – В него всадили пулю. В Берлине… и довольно давно.

– Ах да, я и забыл. Бедняга Брет. В первое время, когда я тут обосновался, он поддерживал со мной отношения. И я был ему искренне за это благодарен.

– А ты считаешь, он что-то мог знать?

– Об остатках тех средств, из которых Центральный фонд снабжал немцев? Ты что, шутишь? Да Брет сам все и организовал. Он назначил директоров компании, подобрав весьма представительную публику, и приставил к ним людей, которые фактически руководили банком. То есть совет директоров был у него в кармане.

– Это новость для меня.

– Конечно. Именно Брет мог направить полмиллиона фунтов куда-то на сторону. – Джим Приттимен поднял глаза на появившуюся в дверях секретаршу. Она, должно быть, подала ему какой-то знак, потому что он сказал: – Машина на месте. Можно не спешить, ибо она к твоим услугам столько, сколько понадобится.

– Ты работал с Бретом?

– Я подписывал переводы наличности, когда рядом не оказывалось никого другого с правом подписи. Но все мои действия получали одобрение. Я никогда не присутствовал ни на одном деловом совещании. Считалось, что они проходят за закрытыми дверями. Но я бы рискнул предположить… мне кажется, что их вообще не было, во всяком случае в нашем здании. Я видел лишь кассовые счета с подписями, ни одну из которых не мог опознать. – Он невольно хмыкнул. – Любой мало-мальски стоящий аудитор тут же выяснил бы, что все эти идиотские подписи сделаны рукой Брета Ранселера. Скорее всего и комитета как такового никогда не существовало. Вся эта конструкция была выдумана, а информация сфабрикована Бретом.

Я кивнул с грустной торжественностью и, беря из рук секретарши плащ с сумкой, сохранял удивленное выражение лица.

Джим проводил меня до дверей приемной. Положив мне руку на плечо, он сказал:

– Конечно, не Брет это дело придумал. Просто я хотел дать тебе понять, в каком все держалось секрете. Но когда будешь говорить с остальными, помни, что они были закадычными друзьями Брета. Если бы кто-то один запустил руку в денежный ящик, Брет, конечно, прикрыл бы его. Пошевели мозгами, Берни. Подобные вещи, насколько мне известно, случаются довольно редко, но случаются. Таков уж этот мир.

Джим проводил меня до лифта и нажал кнопку вызова, как делают американцы, когда хотят убедиться, что вы на самом деле покидаете здание. Мы еще обязательно должны встретиться, сказал он, хорошенько посидеть за столом и вспомнить добрые старые времена, когда нам довелось жить бок о бок. Я ответил, что, да, мол, обязательно должны, поблагодарил его и попрощался, а лифта все не было.

Криво усмехнувшись, Джим еще раз нажал кнопку и, выпрямившись, застыл в этой позе.

– Берни, – внезапно бросил он и оглядел коридор, дабы убедиться, что мы тут одни.

– Да, Джим?

Он снова огляделся. Джим всегда очень осторожен, в чем заключается одна из причин его неизменного везения. Лишь одна.

– Эта история с Лондоном…

Он снова сделал паузу. На какое-то жуткое мгновение мне показалось, что Джим сейчас признается – это он прикарманил исчезнувшие деньги – и попросит, чтобы я во имя старой дружбы прикрыл его. Что-то в этом роде. Я оказываюсь в невероятно двусмысленном положении, и… при одной только мысли о таком повороте дела мой желудок свело спазмой. Но я зря волновался. Джим был не из тех, кто обращается к кому бы то ни было с просьбой.

– Я не появлюсь. Ты им так и скажи, в Лондоне. Они могут делать все, что угодно, но я не появлюсь. – Видно было, что он взволнован.

– О'кей, Джим, – заверил я его. – Я так и передам.

– Как бы мне хотелось снова увидеть Лондон. Я в самом деле скучаю по «Дыму»…[1] Ведь мы тогда неплохо проводили время, не правда ли, Берни?

– Да, так и было, – согласился я. Джим всегда хладнокровен как рыба, и меня не могло не удивить это его признание.

– Помнишь, как Фиона жарила рыбу, которую мы наловили? Она вылила масло на раскаленную сковородку и чуть не спалила кухню. Ты едва успел накрыть сковороду крышкой.

– Она говорила, что это было делом твоих рук.

Джим улыбнулся. Он казался искренне растроганным и сейчас был тем Джимом Приттименом, которого мне хотелось бы помнить.

– Никогда не видел, чтобы кто-нибудь реагировал так быстро. Впрочем, Фиона и сама могла справиться с чем угодно. – Он помолчал. – Пока не встретила тебя. Да, славные времена, Берни, приятно вспоминать.

– Так оно и есть, Джим.

Я подумал, что он размяк, и, должно быть, у меня появилось соответствующее выражение лица, потому что Джим сказал:

– Но я не собираюсь принимать участие ни в каких идиотских расследованиях. Они ищут козла отпущения. Ты уверен, что не станешь им?

Я промолчал. Джим произнес:

– Почему их выбор для связи со мной остановился именно на тебе?.. Если я не приеду, они тебя подвесят на гвоздик.

Это предостережение я пропустил мимо ушей.

– А не лучше было бы явиться и выложить им все, что ты знаешь? – спросил я.

На этот раз мои слова чуть было не вывели его из себя.

– Да я ничего не знаю, – возразил он, повышая голос. – Господи, Берни, можно ли быть настолько слепым? Департамент хочет окончательно свести счеты с тобой.

– Свести счеты со мной? Но из-за чего?

– Из-за того, что сделала твоя жена.

– Это нелогично.

– Месть никогда не бывает логичной. Пошевели мозгами. Так или иначе, но до тебя доберутся. Даже если ты уйдешь из департамента – как это сделал я, – они все равно будут сходить с ума. Сочтут это предательством. Они считают, что все мы должны ходить у них под ярмом и терпеть это до конца дней своих.

– Как в браке, – сказал я.

– До смерти, которая одна нас разлучит, – усмехнулся Джим, – точно. И они доберутся-таки до тебя. Припомнив твою жену. Или, может быть, отца. Вот увидишь.

Прибыла наконец кабина лифта, и я вошел в нее. Мне показалось, что он отправится вниз со мной. Знай, что Джим останется стоять на месте, я бы не оставил необъясненным намек на моего отца. Он поставил ногу между створками дверей и повернулся, чтобы нажать кнопку нижнего этажа. Времени уже не оставалось.

– На чай водителю можешь не давать, – бросил Джим, и сквозь щель задвигающейся двери я увидел его улыбку, – это противоречит политике компании. – Холодная улыбка Чеширского Кота была последним, что я запомнил. Она висела еще долго и маячила у меня перед глазами.

Когда я вышел из здания, оказалось, что улица уже сплошь занесена снегом, густые хлопья, кружась в воздухе, продолжали медленно опускаться на землю.

– Где ваш багаж? – спросил водитель. Выйдя из машины, он выплеснул остатки кофе в снег, и из маленького, с коричневой каймой кратера поднялся парок, как над Везувием. Необходимость в пятницу прокатиться в аэропорт явно не доставляла ему удовольствия, и не надо было быть психологом, чтобы догадаться об этом по его лицу.

– Это все, – ответил я.

– Вы путешествуете налегке, мистер. – Шофер открыл передо мной дверцу, и я оказался в машине. В салоне было тепло, и мне окончательно стало ясно – он только что приехал в гараж, предполагая, отчитавшись, отправиться домой. Так что сейчас настроение у него не из лучших.

Движение было небольшим даже по стандартам вашингтонского уик-энда. Пока мы ползли до аэропорта, я все время думал о Джиме. Мне показалось, он хотел скорее избавиться от меня. Ибо трудно предположить иные причины, по которым стоило выдумывать ту смешную историю относительно Брета Ранселера. Мысль, что Брет играл какую-то роль в финансовом мошенничестве, в которую втянуто и правительство, была столь чудовищна, что я даже не стал обдумывать ее. Хотя, может быть, и стоило бы.

Самолет был полупустым. В такой день этого и следовало ожидать, даже учитывая трогательную заботливость авиакомпании, предоставлявшей возможность завернуть в Манчестер. Полупустой салон первого класса позволял вытянуть ноги, а предложение стюардессы отдать должное бокалу шампанского я воспринял с таким энтузиазмом, что в конечном итоге она оставила мне всю бутылку.

Просматривая меню, я старался не думать о Джиме Приттимене. Они не должны были мне поручать жестко давить на него. Я без удовольствия воспринял неожиданный звонок от Моргана, помощника генерального директора по делам личного состава. В мои планы входило посвятить этот день покупкам: Рождество прошло, и всюду висели объявления о распродажах. Я уже присмотрел большую модель геликоптера, по которой мой сын Билл просто сходил с ума. Их постоянная готовность нагружать меня делами, которые не имеют отношения ни ко мне, ни к моей непосредственной работе, поразительна. Я подозревал, что выбор продиктован не столько моей поездкой в Вашингтон, сколько тем, что Лондону известно: я считаюсь старым приятелем Джима, с которым он будет говорить более охотно, чем с кем бы то ни было из департамента. И когда сегодня Джим проявил неуступчивость, я испытал некое удовольствие при мысли, что могу вернуть это грубое поручение идиоту Моргану. Другая идея посетила меня с опозданием: может, я должен был отнестись к этому поручению как к выражению личного благоволения ко мне?

Но тут мне припомнилось предупреждение Джима. Он был единственным, кто считал, что департамент по-прежнему сводит со мной счеты из-за бегства моей жены. Однако подставлять меня, обвиняя в хищении, – это что-то новенькое. Куда проще расстаться со мной. И если они отколют такой номер, никто никогда больше не предложит мне работу. Думать об этом было достаточно неприятно, но еще хуже, что тут прослеживалась связь с моим отцом. Отец больше не работает на департамент. Отец мертв.

Я отпил еще шампанского – хотя, если вы хотите избавиться от ощущения зябкости, не стоит делать этого при помощи замороженного вина, – и окончательно прикончил бутылку перед тем, как, прикрыв глаза, постарался досконально припомнить все, что мне говорил Джим. Я был вымотан, не на шутку устал и, должно быть, впал в дрему.

Вернула меня к действительности рука стюардессы, которой она довольно грубо трясла меня за плечо, и ее голос, вопрошавший:

– Желаете ли завтрак, сэр?

– Но я не обедал.

– Нам запретили будить пассажиров.

– Значит, завтрак?

– Мы приземляемся в Хитроу примерно через сорок пять минут.

Мне подали типичный для авиакомпаний завтрак: сморщенный ломтик бекона, яйцо словно бы из пластика, в металлической подставке, и порция пастеризованного молока для кофе. Даже ощущая голодные спазмы, я бы не испытал тяги к такому меню. Конечно, обед, прошедший мимо меня, вряд ли был лучше. Предполагаемая посадка в солнечном Манчестере не состоялась. Я прекрасно помнил, как однажды самолету пришлось совершить непредусмотренную посадку в Манчестере. Команда, выйдя, сразу же скрылась в туалетах, оставив разгневанных, немытых и голодных пассажиров сидеть в холодном салоне самолета.

Но скоро я почувствовал под ногами родную почву Лондона. За таможенным барьером стояла моя Глория. Она, как правило, приезжала в аэропорт встречать меня, и можете ли вы представить себе большую любовь, чем та, которая заставляет человека добровольно ездить в Хитроу?

Глория так и просияла, увидев меня: и без того высокая, она встала на цыпочки и отчаянно махала мне. Длинные разметавшиеся натурально светлые волосы и приталенная шведская куртка с меховым воротником делали ее заметным явлением среди усталых встречающих, столпившихся у перил третьего выхода. А не будь с ней вместительной сумки фирмы «Гуччи» и больших темных очков, которые она носила по утрам даже зимой… ну что ж, кому-то обязательно бросилось бы в глаза, что она вдвое моложе меня.

– Машина снаружи, – шепнула она, когда я высвободился из ее пылких объятий.

Эта часть Англии купалась в ярких лучах утреннего солнца, небо было синим и почти безоблачным. Снег и ветер, которыми угрожали метеорологи, не материализовались, но кто же верит их предсказаниям? И все же было чертовски холодно, говорили, что это самый холодный январь с 1940 года.

– Ты не узнаешь нашего дома, – похвасталась она. Глория лихо гнала по автотрассе маленький яркий «мини», не обращая внимания на ограничения скорости, подрезая нос разгневанным таксистам и оглушительно гудя сонным водителям автобусов.

– За неделю тебе было не справиться.

– Ха-ха! Погоди, сам увидишь.

– Лучше ты мне заранее расскажи, – попросил я с плохо скрываемым беспокойством. – Надеюсь, ты не выкорчевала садовую изгородь? Рядом с дверью я разбил грядку под розы…

– Приедем – и увидишь, сам увидишь!

Она отпустила руль, чтобы ткнуть мне кулаком в бедро, словно желая убедиться, что я – это в самом деле я, собственной персоной. Понимала ли Глория, какие смешанные чувства я испытывал по отношению к дому в Марилебоне? Не только потому, что центральный район меня устраивал больше: тот, прежний дом был первым, который я приобрел, хотя внушительную ссуду мне пришлось выцарапать у банка не без вмешательства влиятельного тестя. Надеюсь, Дюк-стрит не навсегда потеряна для меня. Дом был сдан четырем американским холостякам из Сити. Банкирам. Солидная арендная плата, которую я получал от них, позволяла не только выплачивать залог, но и иметь домик в пригороде. Да еще оставалось на расходы по присмотру за двумя детьми, росшими без матери.

Перебравшись на новое место, Глория оказалась в своей стихии. Она будто не замечала, что имела дело с довольно запущенным загородным домиком, примыкавшим стеной к другому такому же строению, что штукатурка облупилась и сад зарос, а у бокового входа навалено столько строительного хлама, что некуда поставить машину. Глория воспринимала все эти обстоятельства как возможность доказать, насколько она необходима в моей жизни. Дом под тринадцатым номером на Балаклава-роуд должен был стать нашим маленьким гнездышком, местом, где нам предстоит жить долго и счастливо, как в тех волшебных сказках, которые она еще так недавно читала.

Поймите меня правильно. Я любил ее. Всей душой. В разлуке считал дни, а порой и часы, когда мы снова окажемся вместе. Но это не мешало мне видеть, насколько она бестолкова. Сущий ребенок. До меня ее дружками были одноклассники, ребята, которые помогали справляться с логарифмами и неправильными глаголами. И лишь время от времени ей приходило в голову, что вокруг существует большой мир, в который предстоит войти. Можно предположить, однако, что я уже с тех пор зависел от нее. Впрочем, какие тут могут быть предположения, если так оно и есть на самом деле.

– Все было в порядке?

– Все в полном порядке, – сказал я.

– Кто-то из Центрального фонда оставил тебе записку на столе… То есть их там много, не менее полудюжины. О каком-то Приттимене. Забавная фамилия, не так ли?

– И больше ничего?

– Нет. В офисе полный мир и покой. Даже как-то необычно спокойно. Кто такой Приттимен? – спросила она.

– Мой приятель. В Центре хотят, чтобы Приттимен дал показания… о деньгах, которые они где-то посеяли.

– Он украл их? – заинтересовалась она.

– Джим? Нет. Уж если Джим запустит руку в сейф, он вытащит оттуда никак не меньше десяти миллионов.

– А я думала, он твой друг, – укоризненно сказала она.

– Да я шучу.

– Так кто же украл их?

– Никто их не крал. Просто в бухгалтерии вечный бардак с бумагами.

– Правда?

– Ты же знаешь, как долго кассиры возятся с подсчетами. Разве ты не видела, какие очереди выстраиваются к ним в конце месяца за выплатами?

– Так это всего лишь выплаты, дорогой. На документах ставится подпись, и не позже чем через неделю все готово.

Я улыбнулся. Можно было только радоваться, что мы сменили тему разговора. Предупреждение Приттимена оставило во мне мрачноватое чувство, похожее на страх. Я ощущал тяжесть в желудке, словно от несварения.

Мы добрались до Балаклава-роуд за рекордно короткое время. Эта улочка образована маленькими домиками в викторианском стиле с высокими французскими окнами. Тут и там фасады, окрашенные в мягкие пастельные тона. Поскольку наступила суббота, домохозяйки, несмотря на утренний час, спешили домой, уже нагруженные покупками, а мужья мыли машины: и те и другие демонстрировали маниакальную энергию и решимость, с которыми британцы предаются своим увлечениям.

Сосед, чей дом примыкал к нашему, – страховой агент и страстный садовод – посадил елку в мерзлую жесткую землю перед домом в палисаднике. Он мог не беспокоиться, что придется пересаживать ель, если она пойдет в рост: люди говорили, будто продавец обварил корни кипятком. Сосед махнул нам тяпкой, когда мы прошли мимо него, направляясь ко входу.

С гордым выражением лица Глория открыла парадную дверь, покрытую свежей краской. В холле были новые обои – огромные желтоватые цветы на длинных стеблях – и новый же ковер. Результат ее стараний просто восхитил меня. На кухонном столе в нашей лучшей китайской вазе стояло несколько стебельков шиповника. Высокие стаканы были готовы принять в себя апельсиновый сок, на плите стояла новенькая тефлоновая сковородка с ломтиками бекона, а рядом лежали четыре крупных яйца в коричневой скорлупе.

Вместе с Глорией я совершил обход дома, играя предназначенную мне роль. Новые портьеры просто восхитительны, а если три кресла коричневатой кожи настолько приземисты, что из них трудно выбираться, какое это имеет значение, когда под рукой пульт дистанционного управления телевизором? Мы вернулись на кухню, и вскоре в воздухе витал аромат крепкого кофе, на сковородке шкворчал мой завтрак. Я уже не сомневался, что она хочет мне что-то сообщить. Вряд ли это имеет отношение к дому. И скорее всего в ее словах не будет ничего особо важного. Но я ошибся.

– Я подала заявление, – посмотрев на меня через плечо, сказала она, стоя у плиты. Не один, а не менее сотни раз я слышал, как она обещала оставить департамент. Время от времени приходилось терпеть ее раздражение и возмущение. – Ведь они обещали отпустить меня в Кембридж. Они обещали! – При этом воспоминании ее как всегда охватил гнев. Она не обратила внимания, что сковородка раскалена, и пришлось несколько раз махнуть в воздухе вилкой, прежде чем подцепить ломтик бекона.

– А теперь отказываются? Что и довели до твоего сведения?

– Я сама смогу платить за обучение, если стану экономной, – сказала она. – В июне мне уже двадцать три. Я и так буду чувствовать себя сущей старухой рядом с восемнадцатилетними.

– Так что тебе сказали?

– На прошлой неделе Морган остановил меня в коридоре. Спросил, как идут дела. «Хорошо. А как насчет Кембриджа?» – задала я ему вопрос. Так у него даже не хватило мозгов как-то вывернуться. Он сказал, что, мол, нет денег. Вот подонок! Для его поездок на всякие там конференции в Австралию и этот проклятый симпозиум в Торонто средств хватает. И на увеселительные прогулки тоже!

Я кивнул. Правда, Австралия или Торонто в моем представлении не были теми местами, где можно весело провести время, но, может, Морган воспринимает их по-другому.

– Надеюсь, ты ему это не выложила?

– Еще как выложила, черт побери! Так все и выдала. Мы были у дверей кабинета заместителя. Должно быть, тот слышал каждое слово. Во всяком случае, я на это надеюсь.

– Ты сущее наказание, – сказал я ей.

Она с бурчанием расставила на столе тарелки, а затем, не в силах больше изображать плохое настроение, расхохоталась.

– Да, я такая. С этой стороны ты меня еще не знаешь?

– От тебя всегда услышишь что-нибудь новенькое, любовь моя.

– Ты относишься ко мне как к глупой девчонке, Бернард. А я совсем не дурочка.

Мне осталось только промолчать. Из тостера с легким щелчком выскочили поджаренные ломтики хлеба. Она успела подхватить их и положила на мою тарелку, рядом с яичницей и беконом. Когда я принялся есть, Глория села по другую сторону стола, утвердив на нем локти и положив подбородок на ладони, и стала рассматривать меня, как животное в клетке зоопарка. Я уже привык к такой манере ее поведения, но все же пока еще она меня несколько смущала. Глория наблюдала за мной с каким-то странным любопытством. Порой, поднимая глаза от книги, которую читал, или заканчивая телефонный разговор, я ловил на ее лице это самое выражение.

– Когда, ты сказала, дети будут дома? – спросил я.

– Ты же не против, чтобы они отправились на благотворительную ярмарку?

– Понятия о ней не имею, – изображая искренность, соврал я.

– Она в Черч-Холл на Себастопол-роуд. Люди принесли туда печенье, пирожные, вязаные чехольчики для чайников, разные рождественские подарки для неимущих.

– Билли и Салли поэтому решили туда отправиться?

– Я так и знала, что ты рассердишься.

– Я не сержусь, но чего ради они туда пошли?

– Там будут еще игрушки, книжки и все такое, по сути, дешевая распродажа, но женская гильдия предпочитает называть ее рождественской ярмаркой. Так оно звучит лучше. Я-то знала, что ты не привезешь с собой никаких подарков.

– Я думал о них. И в самом деле собирался, честное слово…

– Понимаю, дорогой. Но дети не поэтому ждали тебя. Это я сказала им, чтобы они туда поехали. Им нужно общение с другими ребятишками. В этом возрасте непросто менять школу. Все друзья остались в Лондоне, и они должны обзаводиться тут новыми. Все это непросто, Берни. – Она произнесла целую речь, возможно, заранее подготовив ее.

– Знаю. – Я представлял себе, как плохо будут складываться дела, когда она отправится в университет в следующем октябре… или когда там у них начинается академический год. Что я буду делать в этом обветшалом доме, вдали от друзей и знакомых? И как быть с детьми?

Должно быть, Глория по моему лицу все поняла.

– Я буду приезжать каждый уик-энд, – пообещала она.

– Ты сама знаешь, что это невозможно, – сказал я ей. – Тебе придется чертовски много работать. Я же знаю: ты из кожи вон вылезешь, чтобы быть лучше всех предшественников.

– Все в порядке, дорогой, – сказала она. – Как мы решим, так и будет. Вот увидишь.

Маффин, наш потрепанный кот, появился на подоконнике и забарабанил лапами по стеклу. Он, похоже, единственный член семьи, который без всяких проблем освоился на Балаклава-роуд. Но даже Маффин всю ночь где-то шлялся.

Глава 2

В новой жизни была еще одна деталь, которая мне решительно не нравилась: необходимость прилагать серьезные усилия, чтобы добраться до работы. Очертя голову я кидался в утреннюю давку на своем стареньком «вольво». Глория редко сопровождала меня. Ей нравилось ездить поездом, во всяком случае, она это утверждала. Она говорила, что время поездки можно использовать для размышлений. Но когда в 7.32 поезд прибывал на нашу станцию, он уже был под завязку набит пассажирами из пригородных районов. А я терпеть не мог стоять всю дорогу до вокзала Ватерлоо. Затем возник вопрос о месте парковки. Появились гиены, которые начали описывать круги вокруг меня. Старик, который вел досье отдела личного состава, едва только я сообщил адрес нового местожительства, стал намекать о наличных отчислениях: «Вы же, насколько я предполагаю, будете возвращаться домой на муниципальном транспорте?» – «Нет, – резко ответил я. – Не буду. Даже и не собираюсь».

Так что в понедельник я отправился на машине, а Глория на поезде. Она, конечно, прибыла раньше меня. Контора располагалась в двух-трех минутах ходьбы от вокзала Ватерлоо, а мне еще предстояло пробиться сквозь транспортную пробку.

Явившись в офис, я почувствовал, что по всему зданию распространяется дух тревоги и уныния. Здесь уже находился Дики Крайер, что являлось признаком критического состояния дел. Должно быть, его вызвонили, вынудив торопливо покончить с завтраком, которым он неспешно наслаждался после пробежки трусцой по Хэмпстед-Хит. Даже сэр Перси Бэбкок, заместитель генерального директора, оторвался от юридической практики и нашел время поучаствовать в ранней утренней встрече.

– Конференц-зал номер два, – сообщила ждавшая меня в коридоре девушка. Вид, с которым она прошептала эти слова, выдавал ее скрытое возбуждение, словно настал день, которого следовало ожидать с той минуты, как ей стали поступать на перепечатку наши занудные рапорты. Я прикинул, что Дики, должно быть, специально отрядил ее стоять на страже у дверей моего кабинета. – Председательствует сэр Перси. Он сказал, чтобы вы присоединились к ним, как только появитесь.

– Спасибо, Мейбл, – сказал я, вручая ей пальто и кожаную папку с какими-то совершенно незначительными бумагами несекретного характера, которые, как я надеялся, она разложит по местам. Девушка покорно улыбнулась. Имя ее было не Мейбл, но я их всех так называл, и, наверно, они уже привыкли.

Зал номер два на последнем этаже представлял собой узкое помещение, где могли рассесться четырнадцать человек и откуда открывался вид на безобразные каменные башни Тауэра, уткнувшиеся в низкое, серое, облачное небо.

– Вот и Сэмсон! Отлично, – сказал при моем появлении заместитель генерального директора. Меня уже ждало кресло за столом с лежащими на нем блокнотом для записей и карандашом. Поодаль располагались другие такие же письменные принадлежности, которым предстояло дождаться или не дождаться тех, кто предполагал, что их опоздание не будет замечено. Им не повезло.

– Вы слышали? – спросил Дики.

Я понял, что речь идет о его любимом детище: немецком отделе. Итак, предполагалась не рутинная встреча с заместителем директора, не конференция, на которой предстояло обсуждать расписание ежегодных отпусков или вопросы, имевшие отношение к тем нескольким сотням тысяч фунтов, которые Джимми Приттимен передал Брету Ранселеру, а тот так и не получил. Это было что-то серьезное.

– Нет, – сказал я. – Что случилось?

– Бизет, – ответил Дики, продолжая грызть ногти.

Я знал об этой группе: во всяком случае, настолько, насколько кабинетный работник, сидя в Лондоне, может знать людей, занимающихся поистине опасной и грязной работой. Они функционировали где-то в районе Франкфурта-на-Одере, как раз на границе Восточной Германии с Польшей.

– Поляки, – предположил я. – Или с них началось. Они строят там какое-то предприятие тяжелой индустрии.

– Верно, – рассудительно сказал Дики. Перед ним лежала папка, и он заглядывал в нее, проверяя, насколько меня не подводит память.

– Так что произошло?

– Похоже, плохо дело, – ответил Дики, непревзойденный мастер туманных ответов на любой вопрос, который не касается гастрономических утех в дорогих ресторанах.

Биллингсли, лысый молодой человек из Центра данных, постучал по столу рукой с очками в тяжелой роговой оправе и сказал:

– Похоже, мы потеряли больше чем одного из них. Это всегда было плохой приметой.

Значит, даже в Центре данных это известно. Ситуация начала проясняться.

– Да, – подтвердил я. – Это всегда было плохой приметой.

Биллингсли посмотрел на меня так, словно я дал ему оплеуху.

– Если вы знаете к тому же, – сдержанно сказал он, – что мы могли бы сделать…

– Установили связь по цепочке? – спросил я.

Похоже, Биллингсли плохо представлял себе, что такое связь по цепочке – перекличка выживших. Но тут Гарри Стренг, пожилая горилла из оперативного отдела, перестал чесать скулу обгрызенным концом карандаша и вовремя пришел мне на помощь:

– Еще вчера рано утром.

– Довольно быстро.

– Об этом я и говорил своему заместителю, – сказал Дики Крайер, почтительно кивая сэру Перси. С каждой минутой Дики демонстрировал все ухудшающееся состояние своего здоровья и необоримую усталость. Когда ситуация не поддавалась анализу, он, как правило, выходил из строя. Его повергала в ужас мысль о необходимости принимать решение или ставить под ним свою подпись.

– Месса, – коротко сказал Гарри Стренг.

– Они видятся друг с другом на воскресной утренней мессе, – объяснил Дики Крайер.

– И никаких сигналов о прекращении контактов? – спросил я.

– Нет, – сказал Стренг. – Вот это и тревожит.

– Еще бы, черт побери, – заметил я. – Что еще?

Наступила мгновенная пауза. Будь я параноиком, я бы легко пришел к выводу, что они хотят оставить меня в неведении.

– Чушь и ерунда, – отозвался Биллингсли.

– Есть кое-какая информация изнутри, – сказал Стренг. – В районе Франкфурта двое задержаны для допросов.

– В Берлине.

– Берлин? Это же не Франкфурт, – удивился Биллингсли.

К тому времени я уже был сыт им по горло. Все они в Центре данных смахивают на этого молодого человека: им кажется, что мы должны загрузить свою память парой мегабайтов, прежде чем сравняемся с ними.

– Не изображай из себя идиота, – отнесся я к Стренгу. – Твоя информация из Берлина или из Франкфурта?

– Из Берлина, – сказал Стренг. – С Норманненштрассе. – Это был большой квартал серого камня в районе Берлин – Лихтенберг, откуда восточногерманская Штази – служба государственной безопасности – оберегала свой мир, пытаясь подобраться к нашему.

– Миновал уик-энд, – сказал я. – Чему трудно радоваться. – Если во франкфуртском отделении Штази прогонят данные через компьютер, то придут к выводу, что им попалось в руки что-то стоящее.

– Вопрос, который ныне стоит на обсуждении, – сказал заместитель с той изысканной любезностью, которую демонстрируют барристеры[2] в суде, подводя нервничающего ответчика к неизбежному признанию вины, – заключается в том, как нам действовать. – Глянув на меня, он склонил голову набок, словно так я был лучше ему виден.

В ответ я тоже уставился на него. Заместитель был забавным маленьким пухлым человечком с блестящими глазками, лоснящейся розовой физиономией и аккуратной прядкой волос на черепе. Черный сюртук, жилет, в кармашках которого хранились огрызки карандашей, полосатые брюки, галстук какой-то омерзительной «паблик-скул», пришпиленный драгоценной заколкой. Юрист. Встреть вы его на улице, подумали бы, что это какой-то бедный солиситор[3] или клерк у барристера. В прежней реальной жизни – то есть пока не очутился в стенах этого здания, – он руководил одной из наиболее преуспевающих юридических фирм в Лондоне. Позволить себе увлечься столь неблагодарной работой, как наша, – я не мог себе представить, зачем ему это нужно, но заместитель был всего лишь в шаге от того, чтобы возглавить департамент. ГД, образно говоря, дышал на ладан.

– Вы хотите сказать, – спросил я, – что кто-то должен взять это на себя?

– Именно так, – сказал заместитель. – И думаю, все мы желали бы выслушать ваше мнение, Сэмсон.

Я помедлил с ответом, чтобы потянуть время.

– Имеются данные от берлинской полевой группы? – спросил я. – Или откуда-то еще?

– Не думаю, что БПГ должна быть втянута в эту ситуацию, – торопливо бросил Стренг. Он говорил от имени оперативного отдела.

И был, конечно, прав. При таком положении дел посылать человека из Западного Берлина было бы чистым сумасшествием. В том регионе незнакомое лицо немедленно привлечет внимание любого тайного агента, черт бы побрал их, да и тех, кто свободен от службы.

– Вы совершенно правы, – сказал я, делая вид, что уступаю ему.

– Нашего человека тут же накроют, – дополнил свою мысль Стренг. – Не успеют высохнуть чернила в регистрационной книге у портье гостиницы.

– У нас есть люди и поближе, – произнес заместитель.

Теперь все уставились на меня. Знали, какой должен последовать ответ, но хотели удостовериться, что услышат его от бывшего полевого работника, который и рискнет высказаться вслух. После чего сотрудники Центра вернутся к своим делам, своим ленчам или просто погрузятся в дремоту до очередного кризиса.

– Мы не можем оставить их в таком положении, – сказал я.

Все закивали. Первым делом надо согласиться даже с неправильным ответом, поскольку это соответствует этике департамента.

– Они неплохо снабжали нас, – сказал Дики. – Конечно, ничего особенного. Просто работали в литейном производстве, но нас никогда не подводили.

– Я бы хотел выслушать мнение Сэмсона, – прервал его заместитель. Он крутил в пальцах тоненький золотой карандашик. Затем, положив обе руки на блокнот, откинулся в кресле, поднял на меня глаза и ободряюще улыбнулся.

– Нам придется предоставить событиям течь своим чередом, – наконец сказал я.

– Продолжайте, – голосом церемониймейстера произнес заместитель.

Я откашлялся.

– В данной ситуации мы ничего не можем сделать. Нам остается лишь ждать развития событий.

Все повернулись, желая увидеть реакцию заместителя.

– Я думаю, в этом что-то есть, – сказал он наконец. Дики Крайер улыбнулся, не скрывая облегчения, поскольку кто-то наконец принял решение. Особенно его радовало решение ничего не делать. Потянувшись, он запустил руки в курчавую шевелюру и, оглядывая помещение, закивал. Затем бросил взгляд на клерка, который записывал все, что тут говорится, дабы убедиться, что тот ничего не упустил.

Ну, свои деньги за этот день я уже отработал. Сказал именно то, что они хотели от меня услышать. Теперь в течение суток или около того ничего не случится, если не считать, что группе польских рабочих при соблюдении всех правил асептики и в присутствии стенографа будут вырывать ногти.

Раздался стук в дверь: доставили поднос с чаем и бисквитами. Биллингсли, может, потому что он был самым молодым из нас и менее других поражен артритом или потому, что хотел произвести впечатление на заместителя, расставил чашки с блюдцами и расположил на полированной поверхности стола чайник с заваркой и молочник.

– Овсянки бы с шоколадом! – провозгласил Гарри Стренг. Я поднял на него глаза, и он подмигнул. Гарри понимал, что к чему. Гарри сам провел достаточно времени на лезвии бритвы, чтобы догадываться, о чем я думаю.

Он налил мне чаю. Я взял чашку и отпил несколько глотков. Они скользнули по пищеводу почему-то струйкой кислоты. Заместитель, склонившись к Биллингсли, спросил у него о причине простоя компьютеров в «Желтой субмарине». Биллингсли ответил, что от этих «электронных игрушек» вечно приходится ждать неприятностей. Заместитель сказал, что таковых не должно быть, если за оборудование уплачено два миллиона фунтов.

– Бисквит? – предложил Гарри Стренг.

– Нет, спасибо.

– Насколько мне помнится, вы предпочитаете овсянку с шоколадом, – с сардоническим выражением лица повторил он.

Я слегка наклонился, чтобы увидеть текст, который заместитель набрасывал в своем блокноте, но там были только завитушки: сплетения сотен концентрических кругов с жирной точкой в середине орнамента. Побег невозможен; решения нет; вообще ничего нет. Я предположил, что именно такой ответ на свой вопрос он ожидал услышать, и я его высказал. Десять из десяти, Сэмсон. Можете идти и получать свои двести фунтов.

В соответствии с общепринятым протоколом предполагалось, что даже самые занятые из нас могут покинуть зал, лишь когда заместитель допьет свой чай. И в ту минуту, когда он наконец двинулся к дверям, Морган – самый раболепный приверженец ГД – влетел с раскрасневшимся лицом, в накинутом на плечи плаще, держа перед собой, как алтарную свечу, короткий сложенный зонтик.

– Простите, что опоздал, сэр. К сожалению, у меня вышла из строя машина, – выпалил он со своим звонким уэльским акцентом и закусил губу. Краска возбуждения сползла с его лица, явив необычную бледность.

Инцидент явно не понравился заместителю, но он проявил исключительную сдержанность.

– Мы справились без вас, Морган, – сказал он.

Когда он вышел, Морган взглянул на меня, не пытаясь скрыть глубокую ненависть. Видимо, он решил, что его унижение – дело моих рук, или, возможно, ему не понравилась роль свидетеля, в которой я оказался. В любом случае, если бы департаменту понадобился могильщик, чтобы похоронить меня, Морган с энтузиазмом взялся бы за эту работенку. А может, он уже копал мне яму.

Я спустился вниз, испытывая облегчение после утреннего совещания. Омрачала настроение лишь перспектива разбирать груды бумаг, скопившихся в моем тесном кабинетике. Ими был завален стол у окна. Взгляд мой упал на две тщательно упакованные подарочные коробки, одну из которых украшала надпись «Билли», другую – «Салли». Их доставил фургон от «Харродса» вместе с карточками, на которых слова «С глубокой любовью от мамочки» не были написаны рукой Фионы. Я собирался вручить подарки ребятам еще до Рождества, но оставил их здесь. В предыдущее Рождество она тоже прислала подарки, и тогда я положил их под елку. Дети прочитали сопроводительные открытки без каких бы то ни было комментариев. Но в этом году мы встречали Рождество в нашем новом домике, и мне не хотелось, чтобы в нем чувствовалось присутствие Фионы. Переезд дал мне возможность избавиться от ее личных вещей. Я хотел начать все с чистого листа, но присутствие двух коробок, которые всякий раз бросались мне в глаза, когда я входил в кабинет, решительно не облегчали эту задачу.

На столе царил сущий бедлам. Моя секретарша Бренда исполняла обязанности двух канцеляристок, которые то ли больны, то ли беременны, то ли черт знает что, и мне предстояло самому разбирать недельный завал, образовавшийся, пока я отсутствовал.

Первым делом я занялся посланием с красной полоской, означавшей срочность. Эти послания, распоряжения, задания и советы поступали каждые полчаса. Слава Богу, Бренде хватило сообразительности не отсылать их мне в Вашингтон. Ну а теперь я вернулся в Лондон, и они придумают что-то еще, дабы вытащить все-таки Джима Приттимена в Лондон. И тогда компания зажившихся старых перечниц из Центрального фонда будет поджаривать его на медленном огне, тщательно пытаясь сделать ответственным за свою собственную некомпетентность.

Я уже было кинул все эти материалы в корзинку для секретных документов, когда обратил внимание на одну подпись. Биллингсли. Биллингсли! Чертовски странно, но он ни слова не спросил в конференц-зале о том, как прошла поездка. Его страстное желание добраться до Приттимена, если не сказать – одержимость, с которой он этого добивался, претерпела какие-то решительные изменения. Это было свойственно таким людям, как Биллингсли, да и многим прочим в департаменте: они внезапно впадали в панику, сменявшуюся потерей памяти.

Словом, я бросил бумаги в корзинку и постарался забыть о них. Не было никаких оснований доставлять хлопоты Джиму Приттимену. С моей точки зрения, он был просто дурак, который внезапно испытал необоримую тягу к земным радостям. Мог дать показания и остаться пай-мальчиком: у него была возможность выкрутиться и не раздражая их. Но я подумал, что ему нравилась конфронтация. Пожалуй, имеет смысл предельно затушевать эту историю. Когда дело дойдет до письменного отчета, я не стану передавать решительный отказ Джима, намекну, что он продолжает размышлять. А до того, как у меня потребуют отчет, вообще буду молчать.

С Глорией мы встретились за ленчем в ресторане. Неплохое знание венгерского недавно обеспечило ей работу на нижних этажах – продвижение, связанное и с большей зарплатой, и с большей ответственностью. Я прикинул, что, по их мнению, этого будет более чем достаточно, чтобы заставить ее забыть обещания оплатить расходы на Кембридж. Новая работа Глории означала, что теперь мне придется видеть ее куда реже, и ленч предоставлял единственную возможность обсудить днем наши домашние дела: если пригласить Крайера на обед, не будет ли это воспринято как вызов по отношению к другим? Где найти адрес химчистки? Почему я открыл новую коробку консервов для Маффина, когда предыдущая еще полна наполовину?

Я спросил, что слышно про ее заявление об уходе, втайне надеясь, что она переменила намерение. Но Глория стояла на своем. Когда я завел разговор о грибном соусе для зимнего салата, она сообщила мне, что получила известие от своей подруги: та нашла ей в Кембридже удобную комнатку, которую Глория скорее всего сможет снять.

– Что же делать с домом?

– Не так громко, дорогой, – сказала она. Мы продолжали пребывать в абсурдной уверенности, будто наши коллеги – во всяком случае те из них, кому это интересно, – не знают о нашей совместной жизни. – Буду платить половину арендной платы. Я же говорила тебе.

– Янеоб этом, – ответил я ей. – Просто мне не хочется каждый вечер сидеть в одиночестве у телевизора и собирать в кучи грязное белье, чтобы потом кидать его в стиральную машину.

На лице ее мелькнула тень улыбки. Наклонившись поближе ко мне, она сказала:

– Когда ты увидишь, сколько набирается каждый день детской грязной одежды, поймешь, что беспокоиться надо не о том, как загрузить стиральную машину, а где складывать запасы стирального порошка. – Она сделала глоток апельсинового сока с витамином «С». – Наймешь няню для детей. Какая-нибудь замечательная миссис Палмер будет приходить в будние дни и крутиться по дому, а я – приезжать каждый уик-энд. Не понимаю, что тебе не нравится.

– Я хочу, чтобы ты была хоть чуть ближе к реальности. Кембридж расположен чертовски далеко от Балаклава-роуд. На шоссе в конце недели творится что-то несусветное, сервис на железных дорогах еще хуже, к тому же тебе придется сидеть за книгами не поднимая головы.

– Я хочу, чтобы ты перестал волноваться, – сказала она. – Как у тебя со здоровьем? После Вашингтона ты не похож на себя. У тебя были там какие-то неприятности?

– Знай я, что ты собираешься делать, вел бы себя по-другому.

– Я уже все тебе объясняла. Много-много раз. – Она опустила глаза и стала есть свой зимний салат, словно ей больше нечего было мне сказать. В каком-то смысле Глория права. Она уже не первый год втолковывала мне, что будет учиться в Кембридже, где собирается получить степень по ПФЭ: политике, философии и экономике, – к чему у нее лежит сердце. Глория так часто повторяла мне это, что я как-то привык пропускать ее слова мимо ушей. И когда она сообщила, что в самом деле подает заявление об уходе с работы, я искренне удивился.

– Мне-то казалось, это будет только в следующем году, – сдаваясь, пробормотал я.

– Тебе казалось, это никогда не произойдет, – вежливо уточнила она. Затем, подняв глаза, она одарила меня восхитительной улыбкой. Один результат дурацкой затеи с Кембриджем был налицо: Глория пришла в удивительно хорошее настроение. Или оно появилось в результате того, что было видно, как я расстроен?

Глава 3

Этот вечер у Глории был посвящен родителям. Во вторник у нее вечерние занятия по математике, в среду – курсы по экономике, а в четверг вечером она навещала отца и мать. Все было настолько четко расписано, что порой я думал, не является ли общение со мной одним из пунктов недельной программы.

Я задержался на работе лишний час, когда раздался звонок снизу от мистера Гаскелла, недавно вышедшего в отставку сержанта артиллерии, который работает вахтером в приемной.

– Явилась некая леди. Спросила вас по имени. Мистера Сэмсона. – Охранник конспиративно говорил хриплым шепотом. Мне оставалось лишь догадываться: проявляет он уважение к моему профессиональному или же социальному статусу?

– Она назвала свое имя, мистер Гаскелл?

– Люсинда Мэттью. – Мне показалось, он прочитал это с визитной карточки, которую посетительница вручила ему.

Имя ни о чем мне не говорило, но я счел за благо промолчать об этом.

– Сейчас спущусь, – сказал я.

– Да, это будет лучше всего, – согласился охранник. – Я не могу позволить ей подняться наверх в здание. Вы же понимаете, мистер Сэмсон?

– Понимаю. – Я выглянул в окно. Низкие серые облака весь день не пропускали света и сейчас опустились еще ниже, из-за чего казалось, редкие снежинки предвещают большой снегопад. Вид их заставил меня поежиться.

К тому времени, когда я убрал со стола документы, проверил хранилище досье и спустился в холл, таинственная Люсинда уже исчезла.

– Весьма симпатичная малышка, сэр, – доверительно сообщил мне Гаскелл, когда я спросил его, как выглядела дама. Он стоял рядом с конторкой в пригнанной синей униформе, нервно барабаня пальцами по стопке журналов с загнутыми краями, оставленных тут посетителями, которым пришлось провести в неприглядном холле долгие часы ожидания. – И держится с достоинством, чистая леди, если вы понимаете, что я имею в виду.

Трудно себе представить, что он имел в виду. Гаскелл предпочитал пользоваться лексикой, понятной лишь ему самому. Особенно загадочен он был, когда шла речь о внешнем виде посетителей, званиях и чинах, что скорее всего вообще свойственно всем отставникам. Мне и раньше доводилось слышать уклончивые высказывания Гаскелла. И я никогда не мог толком понять, о чем он ведет речь.

– Где дама собиралась ждать меня?

– Она оставила машину на тротуаре, сэр. Я был вынужден попросить ее убрать автомобиль. Вы же знаете правила.

– Да, знаю.

– Машины со взрывчаткой и все такое. – Какую ерунду он бы ни порол, в голосе неизменно сохранялась уверенность, что все должны подчиняться его командам.

– Так где она собиралась встретиться со мной? – переспросил я его, глядя сквозь стеклянную панель двери на улицу. Снегопад действительно начался, и крупные хлопья все убыстряли кружение. Земля промерзла, так что таять они не будут и почва обильно покроется снежным слоем. Вот улягутся охапки снега, который пока еще в воздухе, и весь общественный транспорт замрет. Глория уже добралась до дома родителей. Ей придется возвращаться поездом. Я подумал: захочет она там остаться на ночь или же попросит, чтобы я заехал за ней на машине и забрал ее. Родители жили в Эпсоме, а это, с моей точки зрения, слишком близко от нашего маленького гнездышка, чтобы могло меня устраивать. Глория говорила, что я боюсь ее отца. Бояться мне его было не из-за чего, но, конечно, я не испытывал удовольствия от настойчивых вопросительных взглядов венгерского дантиста, старавшегося понять мои отношения с его юной дочерью.

Гаскелл снова заговорил:

– Прекрасная машина. Темно-зеленый «мерседес». Сверкающий! Отполированный! Уж точно, кто-то ухаживает за ним. Никогда не видел, чтобы леди полировали машину, это им несвойственно.

– Куда она направилась, мистер Гаскелл?

– Я посоветовал стоянку у «Слона и Замка». – Он подошел к карте на стене, чтобы показать мне, где расположен «Слон и Замок». Гаскелл был крупным мужчиной и вышел в отставку в возрасте пятидесяти лет. Я мог только удивляться, почему он не пошел управлять каким-нибудь пабом. На прошлой неделе, когда я просил его выяснить расписание поездов до Портсмута, он признался мне – среди массы всякой прочей информации, – что с удовольствием занялся бы такой работой.

– Бог с ней, со стоянкой, мистер Гаскелл. Лучше скажите, где она собирается встретиться со мной.

– У «Сенди», – ответил он. – Вы, мол, должны хорошо знать это место, сказала она. – Гаскелл внимательно наблюдал за мной. Адрес нашей конторы широко известен благодаря неуемному интересу «журналистов-расследователей», но по-прежнему существовали строгие инструкции, предписывающие штатным работникам не слишком часто мелькать в местных барах, пивнушках или клубах, ибо там постоянно присутствуют разного рода соглядатаи, и профессионалы и любители.

– Я бы хотел, чтобы вы все это записали, – сказал я. – Никогда не слышал ни о чем подобном. Не знаете, что она имела в виду? Это кафе?

– Такого кафе я не знаю, – нахмурившись и втягивая воздух сквозь зубы, сказал Гаскелл. – Тут поблизости нет ничего с подобным названием. – И тут, что-то припомнив, просиял. – «Большой Генри»! Вот что она сказала: у «Большого Генри»!

– У «Большого Хенти», – поправил я его. – Это на Тауэр-Бридж-роуд, знаю.

Да, я знал, и сердце мое упало. Я более чем хорошо был знаком с тем типом информаторов, которые предпочитали встречаться со мной у «Большого Хенти»: нашептывая на ухо, они уже протягивали алчущие ладони. А я планировал провести вечер дома в одиночестве у камина, с бутылкой вина и книгой на коленях. Не лучше ли всего забыть о Люсинде, кого бы там она ни представляла, и отправиться прямиком домой, выбросив из головы эту историю. Вполне вероятно, я никогда больше не услышу о таинственной даме. Город был полон людьми, с которыми я встречался давным-давно и которые внезапно вспоминали обо мне, когда у них возникала потребность позаимствовать несколько фунтов из общественного кошелька в обмен на устаревшую и никому не нужную разведывательную информацию. Глянув на дверь, я перевел взгляд на Гаскелла.

– Если вы хотите, чтобы я вас сопровождал, мистер Сэмсон… – неожиданно сказал он, но его вопрос незаконченным повис в воздухе.

То есть Гаскелл предполагает, что в недалеком будущем меня ждет дело, для которого понадобится надежный помощник. И хочет сопутствовать мне в этих играх. Но он уже слишком стар для такого рода развлечений. Как, впрочем, и я сам.

– Это очень любезно с вашей стороны, мистер Гаскелл, – сказал я, – но скорее всего меня ждет не стычка, а довольно унылое времяпровождение.

– Как скажете, – ответил Гаскелл, не в силах скрыть разочарование.

Легкая нотка недоверия, скользнувшая было в его голосе, заставила меня принять решение: с этой историей надо кончать. Я не хотел выглядеть так, словно нервничаю. Черт побери! Почему у меня не хватает мужества не обращать внимания, что Гаскелл и все прочие думают обо мне?

Тауэр-Бридж-роуд – основная трасса в южной части Лондона, которая ведет к реке, точнее, к любопытному своим неоготическим стилем мосту, для многих иностранцев символизирующему столицу. Он расположен в Саутуорке. Отсюда пилигримы Чосера отправлялись в Кентербери. Парой столетий позже тут, на болотистых пустошах, был воздвигнут шекспировский «Глобус». В викторианском Лондоне эта торговая улочка с дюжиной ярко освещенных изнутри пабов, откуда доносились звуки шарманок, и допоздна слоняющимися уличными торговцами считалась одной из самых неприглядных по соседству с центром. Трущобы здесь соседствовали с задымленными корпусами заводов и мастерских, где в переполненных цехах из работников выжимали весь пот до капли. Чахлые скверики с чахлой растительностью придавали видимость благолепия в глазах обитавших в районе клерков и пузатых лавочников.

Теперь это запустение было окружено темнотой и тишиной. Нынешние владельцы магазинов, не в пример прежним, пораньше отсылают по домам своих служащих, уличные торговцы исчезли, в полупустых пабах продают ароматизированную воду, за что приходится платить высокие налоги, а предприятия превратились едва ли не в развалины. Типичный пример упадка, постигшего городской район из-за того, что молодое преуспевающее поколение обошло его вниманием.

В эпоху, предшествовавшую расцвету движения за равноправие женщин, джинсам и пицце, бильярдный зал «Большого Хенти» был оборудован «десятью столами классического размера, баром с лицензией на продажу алкоголя и горячих блюд» и считался афинской агорой для Саутуорка. За узкой дверью тянулась тускло освещенная лестница, которая вела в пещерообразный зал. В нем всегда давали добрый эль и толковую закуску.

Теперь, увы, вместо эля и закуски вам предлагают видеофильмы и возможность полюбоваться примитивно раскрашенными плакатами, на которых полуголые кинозвезды с бедра лупят из автоматов. Правда, в остальном «Большой Хенти» почти не изменился. Освещение то же самое, что осталось у меня в памяти, да и зал для игры в снукер[4] почти не потерял своего прежнего облика. Правда, бильярдные столы большей частью не заняты. Прямоугольники зеленого сукна напоминали большие аквариумы с застывшей гладью воды, в которой иногда стрелкой мелькала рыбка и снова исчезала.

Самого Большого Хенти тут, конечно, не было. Большой Хенти умер в 1905 году. Теперь залом командовал тощий бледнолицый тип лет сорока. Он же отвечал и за бар. Выбор был невелик: те, кто приходили сюда погонять шары в снукер, не испытывали пристрастия к изысканным составам коктейлей, которые бы не позволяли бармену отойти от стойки. У «Большого Хенти» вам могли предложить виски либо водку, крепкий эль, пиво «Гиннес» с тоником или же содовую воду для умеренных потребителей. К услугам проголодавшихся были горячие сандвичи, которые выходили из микроволновой печи мягкими и горячими, напоминая оплывшую от жара пластмассу.

– Добрый вечер, Бернард. Никак снег пошел? – Ну и память у него! В последний раз я был тут несколько лет назад. Бармен взял из пепельницы «Джонни Уокер» дымящуюся сигарету и, быстро затянувшись, тут же вернул ее в прежнее положение. Я помнил, как он непрерывно курит, поджигая одну сигарету от другой, но притом редко держит их в зубах дольше пары секунд. Как-то вечером, давным-давно, я притащил сюда Дики Крайера, чтобы организовать ему встречу с громогласным парнем, работавшим в восточногерманском посольстве. Она ни к чему не привела, но я запомнил, что Дики назвал бармена хранителем священного огня.

– Половинку «Гиннеса»… Сидней. – Его имя явилось мне результатом мгновенного отчаянного напряжения мысли. – Да, начал валить снег.

«Гиннес» тут был, конечно, бутылочный: не то место, куда стремятся знатоки стаута и портера, чтобы вкусить напиток, хранящийся в деревянных бочках. Но он наполнил стакан до краев, удержав шапку пены пальцем и давая тем самым понять, что знает местные обычаи, – над черным пивом образовалась шапка коричневой пены, как раз та, что надо.

– В задней комнате. – Он аккуратно вытряхнул из бутылки последние капли и не глядя отодвинул ее. – Ваш приятель. В задней комнате. Дверь за четвертым столом.

Подняв стакан с пивом, я сделал глоток. Затем медленно повернулся взглянуть на помещение. Из года в год задняя комната у «Большого Хенти» давала приют многим беглецам. Власти терпимо относились к ее существованию. Следователи из полицейского участка на Боро-стрит считали, что тут удобно встречаться с информаторами. Я пересек помещение. Вне конусов света, падавших из-под колпаков ламп на столы для снукера, в комнате стоял полумрак. Зрители, которых было не так много в этот вечер, сидели на лавках у стен, смутно серея лицами, а их темные одеяния вообще были неразличимы.

Неторопливым шагом и останавливаясь, чтобы оценить точность очередного удара, я со своим пивом добрался до четвертого стола. Один из игроков, человек в обычном для этого места костюме, состоявшем из темных брюк, белой рубашки с распахнутым воротом и расстегнутого жилета, послал шар от борта в угол и равнодушно взглянул, как я, открыв дверь с надписью «Для персонала», скрылся за ней.

Здесь пахло мылом и карболкой. Помещение представляло собой небольшую кладовку, через маленькое оконце которой, если отдернуть грязную занавеску, можно было наблюдать за залом для снукера. На другой стенке еще одно окно, побольше, из него открывался вид на Тауэр-Бридж-роуд. С улицы доносилось шуршание машин, пробиравшихся сквозь слякоть и заносы.

– Бернард, – то был женский голос. – А я уже думала, ты не придешь.

Пытаясь разглядеть в тусклом свете собеседницу, я сел на скамью.

– Синди! – выдохнул я. – Боже милостивый, Синди!

– Ты и забыл о моем существовании.

– Конечно нет. – Я всего лишь запамятовал, что полное имя Синди Приттимен было Люсинда и что она вернула себе девичью фамилию. – Могу ли я заказать тебе выпить?

Она приподняла свой стакан.

– Это тоник. Теперь я не пью.

– Вот уж не ожидал встретить здесь тебя, – сказал я, глянув сквозь занавеску на игровой зал.

– Почему бы и нет?

– В самом деле, почему бы и нет? – хмыкнув, согласился я. – Особенно если вспомнить, сколько раз Джим заставлял меня торжественно клясться, что я навсегда брошу эту игру. – В старые времена, когда мы с Джимом Приттименом работали вместе, он научил меня играть в снукер. Сам Джим играл более чем классно, да и его жена Синди была неплохим мастером.

Синди старше Джима на год-другой. Ее отец работал на сталеплавильном производстве в Сканторпе и был социалистом старой школы. Сама она закончила университет в Рединге. По словам Синди, у нее никогда не было иных желаний, кроме как делать карьеру на государственной службе. Об этом она мечтала со школьных лет. Поначалу Синди нашла себе применение в одном из комитетов при палате общин. Ей хотелось перейти на работу в казначейство, но вместо этого она обосновалась в Форин Офис, там и встретилась с Джимом Приттименом. Затем Джим перешел в департамент, где я познакомился с ним. По пятницам после рабочего дня мы частенько заходили сюда – я, Фиона, Джим и Синди. Мы разыгрывали партию в снукер, чтобы определить, кто будет платить за обед у Энцо, в маленьком итальянском ресторанчике на Олд-Кент-роуд. Как правило, эта честь выпадала мне, что было предметом постоянных шуток. Таким образом я расплачивался за уроки снукера. Кроме того, я был постарше их и денег имел побольше. Затем Приттимены переехали в пригород, в Эдгвар. Джим получил повышение и поставил у себя дома настоящий стол для снукера, в результате чего мы перестали заходить к «Большому Хенти». Теперь Джим приглашал нас к себе по воскресеньям на ленчи, и порой мы гоняли шары. Но это было уже не то.

– Ты еще играешь? – спросила она.

– Последний раз – несколько лет назад. А ты?

– С тех пор, как ушел Джим, – нет.

– Мне очень жаль, что так все случилось, Синди.

– С Джимом и со мной… Да, я хотела бы поговорить с тобой на эту тему. Ты же видел его в пятницу.

– Да. Откуда ты знаешь?

– От Шарлен. Я позже переговорила с ней.

– Шарлен?

– Шарлен Биркетт. Та высокая девушка, которая обитала в комнатке на верхнем этаже в… в Эдгваре. Теперь она секретарша Джима.

– Да, я видел ее. И не узнал. Подумал, что она американка. – Вот почему она улыбалась мне, а я-то думал, все дело в моем всепобеждающем обаянии.

– Да, – сказала Синди. – Она перебралась в Нью-Йорк и не могла найти работу, пока Джим не пригласил ее к себе. Между ними никогда ничего не было, – торопливо добавила она. – Шарлен очень милая девушка. Говорят, она просто расцвела и носит контактные линзы.

– Теперь я вспоминаю ее. – Прежний облик Шарлен в самом деле всплыл в моей памяти: сутулая мышка в очках и с тусклыми волосами ничем не напоминала амазонку, которую я видел в офисе Джима. – Да, она заметно изменилась.

– Приходится меняться, когда живешь в Америке.

– А ты не хотела бы туда перебраться?

– В Америку? Мой отец скончался бы на месте. – В ее речи зазвучал северный акцент. – Не хочу никаких перемен. – Спохватившись, поправилась: – Ну не глупо ли? Я не это имела в виду.

– Оказавшись там, люди богатеют, – заметил я. – Вот и все, по сути, изменения.

– Развод оформлен в Мексике. Мне говорили, что он не имеет законной силы. То есть это утверждает мой приятель, сотрудник американского посольства. Он знает, что браки и разводы, заключенные в Мексике, не имеют тут законной силы. Это правда, Бернард?

– Не могу себе представить, что мексиканский посол живет во грехе, если ты это имеешь в виду.

– Но в каком я положении, Бернард? Он женился на другой женщине. И мне хотелось бы уяснить, в каком я теперь нахожусь положении?

– Разве ты не говорила с ним на эту тему? – Мои глаза наконец привыкли к полумраку, и я мог лучше рассмотреть ее. Синди почти не изменилась. Комок нервов. Энергична и умна. Невысокая и плотненькая, но ни в коем случае не полная, она по-своему казалась привлекательной. По-прежнему коротко стригла темные волосы, чтобы они ей не мешали. Но кончик носа у нее был красноват, словно от холода, и глаза на мокром месте.

– Он просил меня поехать вместе с ним. – Чувствовалось, она гордится этим его предложением и хочет, чтобы я знал о нем.

– Мне известно об этом. Он всем говорил, что ты еще изменишь свое решение.

– Нет. У меня была своя работа! – повысив голос, сказала она, давая понять, что не раз приводила этот аргумент.

– Да, принять такое решение довольно трудно, – чтобы успокоить ее, согласился я. В наступившем молчании внезапно раздался громкий дребезжащий звук. Она едва не подпрыгнула. Но поняв, что его издал холодильник в углу, улыбнулась.

– Может, мне надо было это сделать, изменить свое решение. Думаю, что так было бы лучше.

– Теперь слишком поздно сожалеть, Синди, – торопливо сказал я, опасаясь, что она разразится слезами.

– Я знаю, я знаю, я знаю. – Вытащив из кармана платочек, она стала крутить и дергать его руками с покрасневшими костяшками пальцев, словно этим удерживала себя от рыданий.

– Может, тебе стоит повидаться с юристом? – предложил я.

– Что они знают? – презрительно сказала она. – Я уже советовалась с тремя. Посылают тебя один к другому, как пакет, а когда каждому из них я заплатила гонорар, то узнала всего-навсего, что в одном кодексе законов говорится одно, а в другом – совершенно иное.

– Юристы могут цитировать кодексы до посинения, – сказал я. – Но в конце концов люди должны как-то договариваться. И визит к хорошему адвокату, как бы он ни был дорог, поможет найти путь, которым тебе так и так придется идти.

– Ты в самом деле так считаешь, Бернард?

– Ну да, – ответил я. – Адвокаты необходимы при покупке дома, составлении завещания и разводе. Только если ты четко знаешь, что тебе надо, можно обойтись без юридической помощи.

– Верно, – сказала она, – например, при вступлении в брак.

– В других странах, – объяснил я, – люди не женятся без заключения брачного контракта. И тогда перед ними не возникают проблемы, подобные тем, с которыми ты столкнулась. Они все обговаривают предварительно.

– Как-то очень скучно это выглядит.

– Может быть, но в браке и без того хватает страстей и горечи.

– И в твоем тоже? – Она перестала терзать маленький носовой платочек и аккуратно разложила его на коленях, разглядывая цветную каемку и вышитые инициалы «ЛП».

– В моем? – переспросил я. – Ты считаешь, он был слишком бурным?

– Да.

– Может быть. – Я сделал глоток. Давно уж не доводилось пить такого густого пахучего пива. Я вытер уголки губ: да, пиво было отменным. – Мне казалось, я знал Фиону, но должен признать, что ошибался.

– Она была так обаятельна. И я знаю, она любила тебя, Бернард.

– Думаю, на самом деле так и было.

– Она показала мне то потрясающее обручальное кольцо и сказала: «Берни продал свой „феррари“, чтобы купить мне его».

– Звучит словно рекламное объявление в телепередаче, – сказал я, – просто мой «феррари» был стар и основательно потрепан.

– Она любила тебя, Бернард.

– Люди меняются, Синди. Ты сама это говорила.

– Сильно ли все это сказалось на детях?

– Билли вроде бы уже свыкся, а вот Салли… С ней было все в порядке, пока в доме у нас не появилась моя подруга. По ночам Салли много плакала. Но мне кажется, что и она уже привыкает. – Надо признаться, что скорее мне хотелось верить в это, чем на самом деле было так. Меня беспокоило состояние детей, и серьезно, но Синди это не касалось.

– Глория Кент, с которой ты работаешь?

Все-то знает эта Синди. Форин Офис всегда был средоточием сплетен в Уайтхолле.

– Верно, – ответил я.

– С детьми всегда сложно, – вздохнула Синди. – Наверно, я могу только радоваться, что их у нас не было.

– Ты права, – сказал я. Отпив еще «Гиннеса», я украдкой бросил взгляд на часы.

– Но с другой стороны, будь у нас дети, может, Джим так не рвался бы на сторону. Потом я пыталась понять, не ругал ли он себя за то, что мы так и не обзавелись детьми.

– Джим как раз говорил об этом, когда кухня занялась пламенем, – вспомнил я.

– Джим всегда был неуклюж, это он пролил масло.

– Разве не Фиона?

– Все шишки посыпались на ее голову, – снова вздохнула Синди. – Джим никогда не признавал своих ошибок. Такова уж была его натура.

– Да, Фионе досталось, – подтвердил я. – Она говорила мне, что виноват был Джим, но пришлось ей и страховкой заниматься… словом, принять все на себя…

– Фиона удивительная женщина, Бернард, и ты это знаешь. Она настолько уверена в себе, что ее ничто не могло сбить с толку. Я восхищалась ею. И отдала бы все на свете, чтобы стать такой, как Фиона, спокойной и уравновешенной.

Я не ответил. Синди отпила свой тоник, разгладила платье, откашлялась и сказала:

– Причина, по которой я хотела переговорить с тобой, Бернард, заключается в том, что мне нужно знать, что за действия предпримет департамент.

– О каких действиях ты говоришь? – не скрывая удивления, спросил я.

– Относительно Джима, – уточнила Синди. Она снова стала мять платочек, не зная, чем занять руки.

– Значит, относительно Джима. – Я сдул пыль со стекол очков и начал протирать их. Мои очки просто притягивали к себе всю грязь из воздуха, и сколько бы я ни полировал стекла, чище они не становились. Мне следовало промыть их теплой водой с порошком. Оптик не советовал прибегать к такому методу, но я все равно продолжал им пользоваться. – Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, Синди.

– Будут они платить мне или той американке, так называемой жене? – гневно сказала она.

– Платить тебе? – Наконец я водрузил очки на нос и воззрился на нее.

– Не делай вид, что ты ничего не понимаешь, Бернард. Я должна знать. Должна. И конечно уж ты не можешь понять меня.

– За что тебе платить?

Выражение ее лица изменилось.

– Матерь Божья! – сказала она с интонацией, которая свойственна только набожным католикам. – Так ты не знаешь! – В голосе ее была горечь. – Джим мертв. Его убили в пятницу вечером, когда он вышел из офиса после встречи с тобой. Застрелили. Шесть пуль.

– В прошлую пятницу?

– На стоянке машин. В темноте. Он оказался просто обречен. Их было двое: они ждали его. Разве тебе никто не сообщил?

– Нет.

– Не считай меня бессердечной, Бернард. Но я хочу раньше этой женщины подать прошение о назначении мне пенсии. Что именно я должна сделать?

– О какой пенсии ты говоришь, Синди? Я думаю, он потерял на нее право, когда ушел.

– Ушел? Он никогда не прекращал работать на департамент.

– Вот тут ты ошибаешься, Синди, – сказал я ей.

Она пришла в возбуждение.

– Ты думаешь, я ничего не знаю! Господи, да я видела то, что мне не полагалось знать.

– Я прибыл в Вашингтон, чтобы убедить его съездить в Лондон и дать показания, но он не захотел, – тихим голосом объяснил я.

– Все это было только прикрытием, Бернард, – сказала она. Теперь Синди взяла себя в руки, но гневное возбуждение не покинуло ее. – Они хотели, чтобы Джим прибыл в Лондон, но сделал вид, будто явился против своей воли.

– Что и ввело меня в заблуждение, – признал я.

– Джим оказался в очень опасном положении, – сказала она. – Не о тех ли деньгах ты говорил с ним?

Я кивнул.

– Джим все это и организовал, – грустно сказала она. – Перевел миллионы и миллионы фунтов на тайные счета в иностранных банках. Несколько человек обладали правом подписи, Джим был одним из них.

– Но ты же не хочешь сказать, что Джим был убит именно из-за этого, не так ли, Синди?

– Тогда из-за чего это могло случиться? – грустно спросила она. – Грабеж?

– Вашингтон – опасный город, – возразил я.

– Два человека и шесть пуль? – пробормотала она. – На удивление странные грабители.

– Дай-ка я возьму тебе настоящую выпивку, Синди. Мне нужно время, чтобы обдумать все это.

Глава 4

Оказавшись в весьма комфортабельном кабинете Дики Крайера, я расположился в кресле работы мастера Эмса. Дики пообещал, что беседа с заместителем займет у него минут десять, но, очевидно, то, что начальство решило выложить ему, заняло несколько больше времени.

Входя в кабинет, Дики сделал отчаянное усилие, чтобы выглядеть юным и беззаботным, как всегда, но я видел, что заместитель устроил ему хорошую головомойку за кризис с Визетом.

– Все в порядке? – спросил я.

Несколько мгновений он смотрел на меня, словно пытаясь вспомнить, кто я такой и что тут делаю, и рассеянно запустил пальцы в шевелюру. Он был строен, худ и обладал мальчишеским обаянием, которое старательно культивировал.

– Шефу стоило быть в курсе дела, – сказал Дики, снисходительно намекая на неопытность заместителя. Пока сэр Генри, генеральный директор, постоянно находился на месте, его заместителя, сэра Перси Вэбкока, почти не было видно в здании. Но с тех пор, как старик стал показываться нерегулярно, заместитель взял на себя все дела, которыми старался руководить с ревностью новообращенного. Первое значимое указание из его уст было обращено к Дики, которого он обязал носить костюм, более отвечающий мере его ответственности. Поэтому с недавних пор Дики пришлось отказаться от своего изысканного гардероба, состоявшего из выцветших джинсов, спортивных рубашек и золотого медальона на шее. Теперь, ничем не отличаясь от прочего мужского состава, он каждый день надевал деловой костюм. Но я как-то с трудом привыкал к новому облику Дики, окрашенному печалью.

– Ты не присутствовал на прощальной вечеринке, которую прошлым вечером устроил Чарльз Биллингсли? – спросил Дики. – Было шампанское… и вообще очень стильно.

– Даже не слышал о ней, – признался я. Биллингсли, с той или иной степенью полезности осуществлявший функции связного между немецким отделом и Центром данных, не входил в число моих близких друзей. К тому же он, видимо, опасался, что я слишком много выпью его дорогого шампанского. – Так мы избавились от него?

– Исключительно секретно – тс-с-с! Назначение в Хонкер. Сорок восемь часов на сборы. Значит, он даже не сообщил тебе о вечеринке? Ну что же, такое хамство вполне в его стиле.

– Для чего он понадобился в Гонконге?

– Никто не знает, даже сам Чарльз. Велено быстро собраться и ждать. Так обычно и бывает, верно?

– Может, заместитель просто хотел избавиться от него? – предположил я.

Дики оживился. Вполне возможно, что после вызова на ковер он прикидывал, не очутится ли сам в один прекрасный день на реактивном лайнере, который унесет его в дальние края.

– Избавиться от Чарльза – но почему?

– Представления не имею, – сказал я.

– Нет, тут что-то не так. Чарльз – толковый парень.

По своей инициативе явилась секретарша Дики, неся большой серебряный поднос со споудовской фарфоровой посудой и большим кофейником свежесваренного кофе того сорта, который предпочитал Дики. Я прикинул, что, хватив основательную порцию кофеина, Дики приободрится. Вдохнув ароматный парок из кофейника, он издал одобрительное бормотание прежде, чем налить себе кофе. Чтобы отдать ему должное, он пересел, расположившись за большим столом розового дерева, который служил ему письменным.

– До чего хорошо! – воскликнул Дики, отпивая еще глоток. – Налей себе, – предложил он, убедившись, что кофе приготовлен хорошо.

Я взял одну из согретых чашек, плеснул себе кофе и добавил сливок. Я всегда предпочитал кофе со сливками, а Дики пил черный. Мне часто хотелось понять причину его пристрастий. Какое-то время мы пили кофе в молчании. У меня было ощущение, что Дики надо не менее пяти минут, чтобы оправиться после недавней встречи с руководством.

– Со временем он станет абсолютным деспотом, – сказал Дики наконец. Покончив с большой чашкой кофе, он вынул из жилетного кармана небольшую сигару и, раскурив ее, выпустил клуб дыма. – Мне следовало бы дать ему понять, что тут нельзя себя вести как в юридической фирме. Я не могу снять с полки справочник и зачитать ответы на его вопросы.

– Ему придется приспосабливаться, – заметил я.

– Со временем так и будет, – согласился Дики. – Но тогда уже я стану стар и сед. – Для этого должен пройти длительный срок, ибо Дики был молод и подтянут. Он на два года моложе меня. Стряхнув пепел в большую стеклянную пепельницу, Крайер продолжал разглядывать ковер, погрузившись в раздумье.

Я вытащил свои бумаги из папки и сказал:

– Ты не хотел бы просмотреть эти материалы? – Я протянул ему пачку листов, но он не обратил на них никакого внимания.

– Старик говорил о вертикальной реорганизации.

– Что это такое? – спросил я.

Дики, который заслуживал Сталинской премии за знание внутренней политики нашей конторы, сказал:

– Боже праведный, Бернард! Вертикальное планирование! Немецкий отдел делится на группы – в соответствии с регионами. Он сказал, что мне достанется Берлин, словно я должен был прийти в восторг от этого. Берлин! Другие подразделения будут заниматься Бонном, Гамбургом и так далее. Отдельная команда поддерживает связи с американцами в Мюнхене. Ты можешь себе представить?

– Эта идея давным-давно носится в воздухе, – сказал я, начав разбирать материалы, которые принес. Я понимал, что он слишком возбужден и будет довольно трудно заставить его уделить им внимание. Поэтому на самый верх я положил листки, которые следовало подписать. Всего там должно быть пять подписей.

– Да это просто смешно! – сказал Дики так громко, что секретарша заглянула в приоткрытую дверь убедиться, что все в порядке. Она была новенькой, ибо в противном случае перепугалась бы до смерти, увидев Дики в таком приступе раздражения.

– Как мне кажется, рано или поздно это должно было случиться. – Я держал ручку наготове, чтобы Дики смог расписаться, разглагольствуя о чем-то другом.

– Ты уже раньше слышал об этом? – недоверчиво спросил Дики, когда до него наконец дошел смысл моих слов.

– О да. Около года тому назад, но тогда речь шла о каких-то новых именах.

– Господи, Бернард! Тебе бы стоило рассказать об этом мне.

Я разложил перед ним принесенные бумаги, сунул ему авторучку и проследил, чтобы он начертал свое имя. Конечно, я ничего раньше не слышал о вертикальном планировании, но предположил, что заместитель просто придумал его, чтобы побудить Дики к более энергичным действиям, и лучше не разоблачать старика.

– А это ты должен просмотреть, – сказал я, показывая самое важное.

– Тебе надо повидаться с Фрэнком, – предложил он, наконец подписавшись и отодвигая остальные бумаги в угол, предполагая со временем посмотреть, настолько ли они интересны, чтобы их стоило читать.

– О'кей, – согласился я. Дики поднял на меня глаза. Он ожидал моих возражений против поездки в Берлин, но у меня было хорошее настроение. Берлин я посетил месяц назад или около того, и для путешествия туда теперь появилась официальная причина. – Что мне сказать Фрэнку? – Я хотел добиться полной ясности, ибо мы имели дело с абсурдной системой, в которой Дики и Фрэнк Харрингтон – берлинский резидент, древний как Мафусаил, – обладали одинаковой властью.

Он оторвал взгляд от ковра и сказал:

– Боюсь, Фрэнк сделает неправильные выводы. Не мое это дело – советовать, как ему руководить полевой группой в Берлине. Фрэнк знает оперативную обстановку в своем районе лучше, чем все мы вместе взятые. – Это было, конечно, сущей правдой, но Дики редко опирался на нее.

– Насколько я понимаю, речь пойдет о Бизете?

– Верно. Фрэнк захочет кого-то направить туда. Ведь до Франкфурта-на-Одере рукой подать от его местопребывания.

– Дело не в расстоянии, Дики. Это…

Он немедленно остановил меня жестом.

– Конечно. Я знаю, знаю.

– Ты предполагаешь, он что-то сумеет сделать?

– Мне просто нужен его совет, – сказал Дики.

– Ну, оба мы не сомневаемся, какой совет последует от Фрэнка, – сказал я. – Ничего не предпринимать. То же, что советует нам всегда.

– Поэтому Фрэнк и пребывает тут с давних времен, – сказал Дики, который пережил не один кризис и не одну реорганизацию, придерживаясь той же политики ничего не предпринимать.

Я удостоверился, что Дики все подписал и подписи его стоят там, где надо. Затем почти допил кофе, оставив его на один глоток. Это дало мне хорошую возможность намекнуть о деле Приттимена.

– Ты помнишь Приттимена? – с наивозможным равнодушием спросил я.

– А я могу его помнить?

– Джим Приттимен, занимался черными ящиками. Уйдя, перебрался в Америку.

– Из кодов и шифров, внизу? – Вторгаться в эту область Дики не рисковал.

– Он был в комитете специальных операций вместе с Бретом. Прекрасно играл в снукер. Разве ты не помнишь, как однажды вечером мы отправились к «Большому Хенти» и он просто фантастически всех разложил?

– Я в жизни не был у «Большого Хенти».

– Да был, Дики, был. И много раз. Джим Приттимен. Молодой человек, который получил работу в Вашингтоне.

– Порой мне кажется, в этом здании ты знаешь всех до одного, – пробурчал Дики.

– Я уверен, что ты знал его, – мягко настаивал я.

– Умный поймет с полуслова. – Дики вознес палец, словно определяя направление ветра. – Заведи я с тобой разговор в этой комнате о Приттимене, ты бы тут же сменил тему и заговорил о Фрэнке Харрингтоне или о деле Бизета. Не стоит обижаться, старина, но это сущая правда. Подумай, и ты согласишься.

– Не сомневаюсь, что ты прав, Дики.

– Ты должен постараться сконцентрироваться на своих непосредственных проблемах. Ты когда-нибудь занимался йогой? – Дики отодвинул в сторону бумаги, о которых я думал, что он их прочтет.

– Нет, Дики, – признался я.

– В свое время мне довелось вплотную заниматься ею. – Он провел пальцем по листу сверху донизу, словно таким образом усваивал его содержание. – Тренировка мозга: помогает усиливать концентрацию внимания.

– Я тоже займусь, – пообещал я, вытягивая у него из-под руки подписанные бумаги, которые Дики решил не читать, и складывая их в папку.

Когда я встал, Дики, снова не отрывая взгляда от ковра, сказал:

– Умерла кузина моей матери и оставила мне большую львиную шкуру. Вот я и прикидываю, не разложить ли ее здесь.

– Смотреться будет неплохо, – согласился я, оглядывая антикварную мебель и фотографии в рамках на стене за его спиной.

– Дома она лежит в гостиной, но кое-кто из моих приятелей осуждает меня за то, что я потворствую уничтожению диких животных и тому подобное.

– Пусть тебя это не волнует, Дики, – сказал я. – Просто они завидуют.

– Вот это я и втолковываю Дафни, – сказал он. – Да кроме того, зверюга давно мертва. Не могу же я вернуть льва к жизни, верно?

Глава 5

Многие штатские всю жизнь в глубине души лелеют пристрастие к армии. Некоторых очаровывает зрелище мундиров, фанфар и стягов; других откровенно привлекают размеренный распорядок армейской жизни, четко отдаваемые приказы, которые надо исполнять не раздумывая, за что у тебя на столе каждый день будет горячая похлебка. Кое-кому армия представляется в виде вызова, с которым им никогда не приходится сталкиваться в обыденной жизни; другим – тесным мужским союзом, помогающим укрыться от реальности.

Какой из перечисленных аспектов солдатской жизни казался наиболее привлекательным Фрэнку Харрингтону, – или были какие-то совершенно иные, – я так никогда и не смог уяснить. Но Фрэнк не обретается в своем офисе или ухоженном поместье в Грюневальде, которое полагалось берлинскому резиденту, – я знал, что найду его в каком-нибудь блиндаже, где в окружении грязных, измазанных пороховой копотью офицеров он будет предельно счастлив, давая указания, как им следует вести военные действия.

Облаченного в потертый армейский комбинезон с грязными пятнами на локтях и коленях, его доставила в Грюневальд большая армейская машина.

– Извините меня, Бога ради, Фрэнк, – сказал я ему.

– Да я всего лишь играл в солдатики, – со свойственной ему обезоруживающей откровенностью отозвался он. – А Дики сообщил, что это очень срочно. – Вид у него был такой, словно он готов тут же увлечь меня в кабинет.

– Ну, не настолько срочное, чтобы вы не могли переодеться и принять душ, – сказал я, вручая ему послание из Лондона.

Взяв конверт, он поднес его к уху, словно бы предполагая услышать исходящее от него рычание. Фрэнк ухмыльнулся. Иония – оба мы знали Дики.

– Отправляйся в гостиную и налей себе выпить, Бернард, – сказал он. – Если ты не сможешь найти то, что надо, позвони Тарранту. Ты, надеюсь, перекусишь со мной?

– Да. И с удовольствием, Фрэнк.

День, проведенный в армейском окружении, воодушевил его, он был в приподнятом настроении. Поднимаясь по лестнице, на середине он повернулся ко мне и сказал:

– Добро пожаловать домой, Бернард.

Харрингтон знал, как приятна мне будет такая встреча. Независимо от того, куда я направлялся и с какой целью, Берлин всегда для меня дом родной. В давние времена мой отец, – еще до того, как получил во владение поместье и приличное жалованье, – был тут резидентом, и с Берлином неизменно связаны самые счастливые воспоминания моего детства.

Минут через тридцать или чуть больше Фрэнк вернулся, облаченный в костюм, как он считал, для неофициальных приемов: старый твидовый пиджак в клеточку и фланелевые брюки, но накрахмаленная рубашка и полосатый галстук сделали бы честь любому званому обеду. И если на мне любое новое одеяние сразу же приобретало неприглядный вид, то на Фрэнке все было словно с иголочки, даже потасканный пиджак выглядел отутюженным. Манжеты выглядывали ровно на положенное расстояние, в нагрудном кармане красовался муаровый платочек, а туфли на заказ были отполированы до блеска. Он подошел к столику на колесиках и налил себе большой бокал плимутского джина с каплей лимонного сока.

– Как ты себя тут чувствуешь? – спросил он.

– Великолепно, Фрэнк, – ответил я.

– Не хочешь ли предварительно выпить?

– Я пытаюсь отделаться от воспоминаний, Фрэнк.

– Бутылки, должно быть, и в те годы стояли тут. – Взяв бутылку, из которой я налил себе, он с интересом присмотрелся к этикетке, а потом перевел взгляд на меня. – Вермут? Это на тебя не похоже, Бернард.

– Зато вкусно, – сказал я.

Он сел напротив. Боевая раскраска лица, свойственная страстным горнолыжникам в это время года: кожа опалена солнцем, вокруг глаз светлые круги от очков. Фрэнк кое-что понимал в хорошей жизни. О жене я его не спрашивал. Она проводит большую часть времени в Англии. Миссис Харрингтон никогда не любила Берлин, и ходили слухи, что супруги серьезно поссорились, когда он принял предложение остаться тут и после официальной отставки.

Он сообщил мне, что пробежал сообщение еще в ванной. Мы оба знали – оно грубо состряпано и представляет собой уклончивую попытку ничего не сказать. Фрэнк при мне снова бегло прочел письмо и бросил:

– Дики хочет, чтобы я кого-то отрядил на это дело?

– Ему стоило больших мук не сказать вам об этом, – уточнил я.

– Я постараюсь сделать все, что возможно, для этих бедняг, которые попали в беду, – сказал он. – Но мы в Берлине. И я не вижу тут никого, кто мог бы отправиться в этот чертов Франкфурт-на-Одере и как-то помочь им. – Он коснулся своих аккуратно подстриженных усиков. Они заметно поседели.

– В Лондоне не в восторге, что им приходится сидеть сложа руки, – сказал я.

– Неужто они считают, что мне это нравится? – осведомился Фрэнк. На долю мгновения выражение его лица и интонация дали понять, каким напряжением ему даются его обязанности. Я предподожил, что агенты все время попадают в беду, но Лондон заинтересовался данным происшествием лишь перехватив советское радиосообщение. – Армия уже знает об этой истории, – сказал Фрэнк. – И они были бы только рады приложить руку.

Я так перепугался, что пришлось стиснуть зубы, чтобы не заорать.

– Армия? – переспросил я, вцепившись в стакан с напитком и стараясь не выдать себя голосом. Но Харрингтон, должно быть, увидел, как я побледнел.

– Бригадир намекнул мне, что при штаб-квартире русской армии есть военная миссия. Пока они обладают определенной свободой передвижения.

– Что еще вам сказал бригадир?

– Он сообщил, как ведут себя эти подонки из ГРУ, за которыми приходится следить нашим ребятам здесь. Учитывая тех, кто при штабе французской армии в Баден-Бадене, и тех, кто у янки, всего тут обитает около пятидесяти членов советской военной миссии. Все они агенты ГРУ, и некоторые из них подготовлены по всем правилам науки. Они носят кожаные куртки поверх мундиров и сознательно замазывают грязью номерные знаки своих машин, когда мотаются по дорогам и фотографируют все, что их интересует. «Как насчет ока за око?» – вот что еще сказал мне бригадир.

– Но вы же не сообщали своим армейским приятелям о Бизете?

– Я еще не выжил из ума, Бернард.

– Одной мысли о каком-нибудь рьяном субалтерне, который вздумает шляться по Франкфурту-на-Одере, достаточно для появления ночных кошмаров.

– Я не это имел в виду.

– Вы сказали, что армия уже заинтересовалась, – напомнил я ему.

– Неужто? Я должен был бы выразиться, что армия в курсе дела по поводу того, что у нас какие-то неприятности и мы оказались в критическом положении. – Посмотрев на меня, он добавил: – У них отличная служба радиоперехвата, Бернард.

– Чтобы слушать радиообмен русской армии.

– Вдоль границ, это верно. Но здесь, в Берлине, в сердцевине ГДР, они слушают и прочий радиообмен. Они засекают любые передвижения КГБ и ГРУ; они хотят знать все, что у тех происходит. И я против этого никогда не возражал, Бернард. Армия должна держать руку на пульсе.

– Может, понадобится что-то более основательное, – начал было я. Но в этот момент вошла немецкая горничная и сказала, что обед подан.

Тревоги, возникшие было при упоминании Фрэнком армейских кружков, я задвинул подальше в подсознание. Мы расположились в огромном обеденном зале, по торцам длинного полированного стола. Он перелил в графин бутылку отменного кларета и отставил в сторону пустую емкость. Лучшие вина Фрэнк держал для особых посетителей, тем самым он оказал мне честь, во всяком случае так Харрингтон потчевал не многих. Он плеснул мне для дегустации несколько капель, когда появилась яичница с ветчиной. Порции были весьма невелики, и мне показалось, что повар постарался за счет Фрэнка положить мне побольше. Похоже, Фрэнк не обратил на это внимания. Он изъявил желание послушать последние сплетни из департамента, и я рассказал ему, как заместитель медленно, но уверенно подчиняет себе контору.

Лично я мог бы только приветствовать новые идеи. Пришло время как следует встряхнуть старую команду. Фрэнк согласился, но особого энтузиазма не выказывал.

– Я слишком стар, чтобы радоваться переменам как таковым, Бернард. Вместе с твоим отцом я пришел в департамент еще в 1943 году. Курсом нашей подготовки руководил сэр Генри Кливмор, мы звали его Прыщ, – чертовски огромный и неуклюжий тип. Во время одного из учебных полевых занятий он свалился в дренажную канаву, и мы вчетвером еле вытащили его. – Он отпил вина и, задумчиво помолчав, добавил: – Моя жена говорит, что я отдал департаменту всю жизнь, да еще и немалый кусок ее жизни. – В этих идущих от сердца словах слышались гордость, отвращение и печаль.

Он продолжил говорить о департаменте, пока мы расправлялись с творожным пудингом и сыром чедер. Сколько бы Фрэнк ни жил здесь, как бы ни ассимилировался, кухня носила отчетливые черты меню британской публичной школы. Я с удовольствием слушал его, особенно когда он упоминал моего отца. Он, конечно, догадывался об этом, и во всех историях отец представал в таком ослепительном свете, что я понимал – это делалось специально для меня.

– Отец твой день за днем сидел безвылазно в какой-то трущобе в компании с одним лишь немцем. Почти все время они ругались, спорили и ждали сообщений о покушении на Гитлера. Когда стало известно, что попытка покушения провалилась, явился агент гестапо. Твой отец уже был готов прыгать из окна, но тут вдруг выяснилось, что гестаповец – брат того парня… Я бы скорее всего просто рехнулся, – с улыбкой признался Фрэнк. – Не сомневаюсь, это лишь одна из историй, связанных с твоим отцом. Но что бы он ни рассказывал, мне или другим, все обычно выглядело очень смешно. – Никто из нас, конечно, не был в нацистской Германии. И мы ловили каждое слово твоего отца. А порой он просто безжалостно пудрил нам мозги.

– Как-то мне намекнули, что департамент может прихватить меня из-за отца, – сказал я с наивозможной небрежностью.

– Прихватить тебя?

– Сложилось такое впечатление. Почему они хотят это сделать, Фрэнк? Неужели отец что-то…

– Ты серьезно, Бернард?

– Я хотел бы знать, Фрэнк.

– То есть, насколько я понимаю, ты хочешь обелить себя перед тем, кто подбросил эту дурацкую идею.

Пришлось сменить тему разговора.

– Как Фиона? – с той же небрежностью спросил я.

Он пристально взглянул на меня. Наверное, он догадывался, как мне ее не хватает.

– Она старается не давать о себе знать.

– Но она все еще в Восточном Берлине?

– Скорее всего да. Насколько я слышал, процветает. А что?

– Просто поинтересовался.

– Выкинь ее из головы, Бернард, с этим покончено. Я сочувствую тебе, но настало время забыть прошлое. Расскажи мне о своем новом доме. Детям нравится возиться в саду?

Наш разговор перешел на домашние дела. И к тому времени, когда мы вернулись в гостиную выпить кофе, Фрэнк совсем размяк.

– Помните прошлый раз, – сказал я, – когда мы были вместе в этой комнате, Фрэнк?

Взглянув на меня, после секундной паузы он сказал:

– Ту ночь, когда ты пришел просить меня помочь Брету Ранселеру соскочить с крючка? Давно ли это было? Года три назад?

– Вы еще сортировали свои пластинки Дюка Эллингтона, – вспомнил я. – Они валялись по всей комнате.

– Я думал, что мне придется уйти в отставку и вернуться в Англию. – Вспоминая прошлое, он обвел взглядом гостиную и сказал: – Тогда это изменило мою жизнь. Но теперь я удалюсь на пенсию и буду выращивать розы.

– И станете сэром Фрэнком Харрингтоном, – добавил я. – Мне искренне жаль, что так все получилось, Фрэнк. – Не подлежало сомнению, что мое неожиданное появление и последовавшая за ним цепь событий лишили Фрэнка возможности получить рыцарское звание, к которому он стремился всем сердцем. Лондонский Центр был спасен от уничтожения моим предупреждением и решительными действиями Фрэнка, но они так и не простили ни его, ни меня. Мандарины из Форин Офис подтвердили, что мы действовали совершенно правильно, однако именно это было непростительным нашим грехом.

– Должно быть, в самом деле около трех лет назад, – продолжал он, разворачивая кисет и набивая табачной смесью чашечку кривой балканской трубки. О Господи, неужели Фрэнк будет курить ее? – В свое время я испытал глубокое разочарование, но теперь все пришло в норму.

– Предполагаю, хуже всего пришлось Брету.

– Я тоже так считаю, – согласился Фрэнк, раскуривая трубку.

– Говорят, ему здорово досталось, – сказал я. – Он уже вернулся к нормальной жизни?

Прежде чем ответить, Фрэнк занялся своей трубкой.

– Брет долгое время был в подвешенном состоянии, – наконец сказал он, – но теперь все позади. – Он как-то рассеянно улыбнулся и стал попыхивать трубкой. Я не мог привыкнуть к трубке Фрэнка. – Это не должно повториться, – сказал он.

– Бедняга Брет. В ту ночь, когда я вылетал из Берлина, вся палата была полна людьми в белых халатах, которые ручались, что он не доживет до уик-энда.

– Явился его брат, таща за собой на буксире какого-то жутко важного американского генерала. Брета сунули на борт американского военного самолета, и ему удалось улететь. Я слышал, его определили в ту больницу в Вашингтоне, где пользуют американских президентов. Потом Брету пришлось перепробовать на себе все больницы и госпитали: ну, ты же знаешь, что представляют собой американцы. И теперь он выздоравливает в своем доме где-то на Виргинских островах, что ли. Я получил от него открытку: пальмы, пляж и надпись: «Хочу, чтобы и вы были здесь». Я сижу в Берлине, который весь завален снегом, и центральное отопление барахлит. В то время было отнюдь не до смеха. Я подумал, не имеет ли он в виду, что принял на себя пулю, которая предназначалась мне. Не знаю. И, наверное, никогда не узнаю.

Я промолчал.

Горящий табак требовал постоянного внимания. У Фрэнка было специальное маленькое металлическое приспособление для ухода за трубкой. Он возился с ней, как в давние времена тот шотландский инженер ухаживал за своей паровой машиной. Но тем самым получал время обдумать то, что ему предстояло сказать.

– Конечно, официально мне ничего не сообщалось. Я думал, что это было просто смешно. Брет всегда из кожи лез вон, чтобы быть англичанином до мозга костей. А стоило ему получить ранение, как он тут же очутился в Америке. – Еще одна пауза. – Как я говорил, по официальной версии Брет не умер, он просто исчез.

– Как исчезают старые солдаты, – сказал я.

Затем разговор перешел на другие темы. Я спросил, как дела у сына Фрэнка, летчика, который недавно перешел из «Бритиш эруэйз» на внутренние линии. Теперь он летал на небольших самолетах по коротким маршрутам, почти каждый вечер проводил со своей женой, да к тому же и больше зарабатывал. В старые времена сын Фрэнка часто бывал в Берлине, но сейчас эта часть Европы лежала в стороне от его путей, и Харрингтон-старший признался, что порой чувствует себя одиноким.

Я осмотрелся. Дом содержался в безукоризненном порядке, но для одного человека он был темноват и пустынен. Я припомнил, как в свое время, много лет назад, Фрэнк объяснял мне, что у «людей нашего рода занятий браки, как правило, бывают несчастливыми – женщины не любят тайн, к которым их не подпускают». И с тех пор я не раз вспоминал его слова.

Фрэнк стал расспрашивать про общих друзей в Вашингтоне, и, припомнив кое-кого из них, я спросил:

– А вы помните Джима Приттимена?

– Приттимена? Нет, – уверенно ответил Фрэнк. Затем он осведомился, все ли в порядке у нас с Глорией. Я сказал, что да, так оно и есть, и не стал вдаваться в подробности, поскольку растущий во мне страх, что я окажусь в слишком большой от нее зависимости, в данной ситуации был слишком банальной, просто детской темой для обсуждения.

– Не думаешь снова жениться? – спросил Фрэнк.

– Я не свободен, – напомнил я ему. – Ведь по закону Фиона все еще моя жена, не так ли?

– Конечно.

– У меня омерзительное предчувствие, что она потребует отдать ей детей. – Я не думал исповедоваться, но не высказаться на эту тему было невозможно.

– Надеюсь, этого не произойдет, Бернард.

– Я получил вежливое письмо от тестя. Он хочет, чтобы у него была возможность постоянно видеться с детьми.

Фрэнк вынул трубку изо рта.

– Ты считаешь, он поддерживает контакты с Фионой?

– Такой вариант отбросить я не могу, он двуличный старый подонок.

– Не стоит беспокоиться раньше времени, Бернард. А что думает об этом Глория?

– Я еще не говорил с ней.

– Бернард, ты сущий осел. Сколько можно относиться к ней, словно она ничего не понимает? Просто у Глории женский взгляд на вещи.

– Вы правы, – согласился я.

– Еще бы. Кончай ходить вокруг да около. Поговори с ней. Она отлично сойдется с детьми.

– Пожалуй, мне пора двигаться, Фрэнк, – сказал я. – Все было как в добрые старые времена.

– Я рад, что ты разделил со мной обед. Знай заранее о твоем появлении, я бы уж для тебя расстарался.

– Я чувствовал себя как дома, – сказал я.

– У тебя есть машина? – спросил он.

– Да, спасибо.

– Я бы предпочел, чтобы ты не брал машину напрокат в аэропорту. Этого не стоит делать с точки зрения безопасности.

– Скорее всего вы правы, – признал я.

Он яростно попыхивал трубкой и испускал такие клубы дыма, что сам полузакрыл глаза.

– Ты остановился у фрау Хенних? – Он всегда называл ее фрау Хенних. Не думаю, чтобы Фрэнк очень любил ее, но старался держать свои эмоции при себе, как и по отношению ко многому другому.

– Да. – Краем глаза я увидел, как, улыбаясь, в комнату скользнул Тэррент. Неизменный камердинер Фрэнка всегда материализовывался из воздуха, как тень отца Гамлета. Могу ручаться, он подслушивал у дверей. Как иначе объяснить, что он ухитрялся безошибочно выбрать момент, чтобы появиться тогда, когда нужно?

Фрэнк повернулся к нему, и Тэррент сказал:

– Звонил полковник Хэмпшир. Штаб-квартира выиграла турнир.

Я глянул на Фрэнка, который, вынув трубку изо рта, улыбнулся мне и сказал:

– По бриджу.

Вот что, из-за меня Фрэнк не принял участия в финале турнира по бриджу в офицерском собрании. Вне всякого сомнения, обед, который мы разделили, был ужином Тэррента. Но я мог и ошибаться, ибо густые брови Тэррента всегда были угрожающе сдвинуты, и он неизменно напоминал кидающегося в бой. Может, камердинер Фрэнка не был голоден и возмущен; может, он просто позволил себе выпить.

– Благодарю вас, Тэррент. Вы свободны. Я сам провожу мистера Сэмсона.

– Очень хорошо, сэр.

– Не спеши, – сказал Фрэнк. – Давай откроем еще бутылочку и усидим ее за ночь.

Предложение было достаточно заманчивым, но мне пришлось отклонить его.

– Я должен переступить порог до того, как Лизл пойдет спать.

– А сколько сейчас времени?

– Чертовски поздно, – признал я.

– Ты думаешь, она закроет двери?

– Как всегда. Вернер черкнул мне одну из своих загадочных записок.

– Она слишком много берет на себя, – сказал Фрэнк, – а вся эта чертова публика, что у нее работает, как только им позволяют, задирает нос.

– Надеюсь, вы не имеете в виду Клару? – Я назвал имя горничной Лизл Хенних, обитавшей рядом с ней с незапамятных времен.

– Нет, не Клару, конечно же нет. Но Клара очень постарела. Да и вообще они обе всего лишь пара старушек. Обеим пора отправляться в дом престарелых, а не мучиться с разваливающейся гостиницей.

– Что же Лизл делать в таком случае?

– Если наконец послушается советов, которые ей дают со всех сторон, она просто продаст гостиницу.

– Можно сдать ее в аренду.

Он прочистил трубку.

– Насколько я знаком с системой мышления банкиров, ни один из банков не даст больше половины того, что она может выручить за гостиницу на рынке недвижимости.

– Может, вы и правы.

– Тогда у нее хватит денег, чтобы провести остаток жизни в уюте и покое.

– Но дом для нее – смысл существования.

– Надо выбирать что-то одно, – заметил Фрэнк.

– Не представляю себе, что приеду в Берлин и не смогу заехать к Лизл, – преисполнившись эгоизма, сказал я. Мой отец обосновался на постой в этой гостинице, мать привезла меня сюда, чтобы мы жили вместе. Я провел тут детство и школьные годы. Каждая комната, каждый предмет обстановки, каждый клочок выцветших ковров остался у меня в памяти. Наверное, поэтому я так радовался, что в доме ничто не меняется. Это был мой личный музей, неиссякаемый источник ностальгии, и мысль о том, что можно лишиться его, наполняла меня ужасом. Это было равносильно тому, что кто-то попытался бы посягнуть на память об отце.

– Еще по стаканчику? – спросил Фрэнк. Он с подчеркнутой заботой положил трубку в пепельницу и подошел к столику с бутылками. – Я так и так открою бутылку.

– Да, спасибо, – сказал я, отказавшись от намерения уйти и вновь усаживаясь, пока Фрэнк наполнял мой стакан густым портвейном. – В последний раз у Лизл были заняты только три номера.

– Это лишь часть ее забот, – объяснил Фрэнк. – Врач сказал, что управлять этим заведением – непосильная нагрузка для нее. Он сказал Вернеру, что дает ей не больше шести месяцев, если она наконец не отдохнет как следует.

– Бедная Лизл.

– Да, бедная Лизл, – сказал Фрэнк, протягивая мне хрустальный стакан с портвейном. В голосе его звучала саркастическая нотка: обычно он называл ее фрау Хенних.

– Я знаю, что вы никогда не испытывали к ней симпатии, – произнес я.

– Брось, Бернард. Это неправда. – Он снова занялся трубкой.

– Так ли?

– Я считаю, что она была нацисткой, – спокойно сказал он и улыбнулся, давая понять, что лицемерит.

– Это чушь. – Лизл для меня – вторая мать. И даже если бы Фрэнка я считал вторым отцом, то все равно не позволил ему делать такие заключения на ее счет.

– Во времена Гитлера Хеннихи успешно поднимались по социальной лестнице, – сказал Фрэнк. – Ее муж был членом партии, а масса людей, с которыми она общалась, довольно сомнительные личности.

– Например?

– Да не ощетинивайся так, Бернард. Лизл и ее приятели с энтузиазмом поддерживали Гитлера, даже когда Красная Армия водружала свои знамена над Бранденбургскими воротами. – Он сделал глоток. – И только после войны она научилась держать при себе свои политические воззрения.

– Может быть, – неохотно признал я. Это было правдой: Лизл никогда не упускала возможности отметить провалы социализма.

– И еще этот Лотар Кох… Впрочем, обо всем этом мы уже говорили.

Фрэнк убежден, что у Лотара Коха, старого приятеля Лизл, нацистское прошлое. Один из немецких знакомых Фрэнка сообщил, что Кох был гестаповцем, но истории о людях, которые в прошлом служили в гестапо, вечно ходили из уст в уста, да и Фрэнк сам говорил нечто подобное о многих других. Порой мне казалось, что Фрэнка куда больше беспокоят наци, чем русские. Но это свойственно всем ветеранам.

– Лотер Кох просто чиновник. – Опустошив стакан, я поднялся. – А вы просто романтик, Фрэнк, вот в чем и заключается ваша проблема. Вы все еще надеетесь, что удастся найти Мартина Бормана, который, сидя в тростниковой хижине где-то в джунглях, помогает Гитлеру писать мемуары.

По-прежнему попыхивая трубкой, Фрэнк тоже поднялся, одарив меня одной из своих многозначительных улыбок типа «когда-нибудь-ты-увидишь». Когда мы подошли к дверям, он сказал:

– Я еще поразмыслю над запиской Дики, и мы встретимся завтра во второй половине дня, чтобы ты мог доставить ему устное послание. Это тебя устроит?

– Более чем! Я как раз хотел побродить днем.

Он понимающе кивнул, но энтузиазма я не почувствовал. Фрэнк явно не одобрял некоторые мои берлинские знакомства.

– Думаю, что тебе представится такая возможность, – сказал он.

Было примерно полвторого, когда я наконец добрался до маленькой гостиницы Лизл. Мы с Кларой договорились, что она не будет запирать двери на засов. Я поднялся по широкой центральной лестнице, которую украшали потрескавшиеся и затянутые паутиной фигурки херувимов. Из-под абажура маленькой лампы со стойки свет падал на рассохшийся паркет салона, украшенного огромным зеркалом с завитушками в стиле барокко, – хотя оно пошло пятнами и щербинами, в нем смутно еще отражались столы, накрытые для завтрака.

Когда необходимость подниматься по лестнице стала пыткой для пораженных артритом суставов Лизл, небольшой чуланчик у задней лестницы был переоборудован в спальню для нее. Из-под двери пробивалась полоска желтого света и слышалось странное гудение. Я осторожно постучался.

– Заходи, Бернд, – отозвалась она ясным голосом, в котором не было и намека на старческую хрипотцу. Со свойственным ей бодрым видом Лизл сидела в постели. Спиной она опиралась на подушки, на полу и стеганом одеяле валялись газеты. Чтение прессы было страстью Лизл.

Светящийся пергаментный абажур превращал ее взлохмаченные волосы в золотой нимб над головой. В руках она теребила небольшую пластмассовую коробочку.

– Ты только посмотри на это, Бернд! Только взгляни!

За спиной у меня раздалось громкое жужжание и металлический лязг. Я не мог скрыть своего изумления, и Лизл расхохоталась.

– Смотри, Бернд, осторожнее! Ну разве не прелесть! – Она с наслаждением хмыкнула. Я сделал шаг в сторону, и мимо меня по ковру с дребезжанием пронесся маленький джип оливкового цвета, свернул в сторону и направился к камину, в медную решетку которого, не успев притормозить, врезался с треском и лязгом, качнулась антенна, после чего машина снова помчалась по комнате.

Лизл, которая отчаянно осваивала искусство управления этой радиоигрушкой, была просто вне себя от счастья.

– Ты видел что-нибудь подобное, Бернд?

– Нет, – сказал я. Мне не хотелось огорчать ее сообщением, что все игрушечные магазины на Западе завалены такими изделиями.

– Это для внучатого племянника Клары, – сказала она, хотя я так и не понял, почему надо было возиться с игрушкой в столь поздний час. Она положила коробочку управления на ночной столик, где рядом с допотопным граммофоном и стопкой пластинок на семьдесят восемь оборотов стоял стакан вина. – Поцелуй меня, Бернд! – приказала она.

Я миновал маленький игрушечный джип, уткнувшийся в складку ковра, с подчеркнутой нежностью обнял ее и поцеловал. От нее пахло крепким табаком, понюшку которого она просыпала на ночную рубашку. Ужасно было себе представить, что я могу потерять эту взбалмошную старушку.

– Как ты вошел? – спросила она, глянув на меня с подозрением. Я отодвинулся от Лизл, пытаясь придумать подходящий ответ. Она надела очки, чтобы получше меня разглядеть. – Так как ты вошел?

– Я…

– Уговорил эту паршивую девчонку не запирать двери на засов? – гневно спросила она. – Сколько раз я ей говорила! Нас когда-нибудь убьют в постелях. – Она ткнула пальцем в разбросанные газеты, отчего бумага возмущенно зашуршала. – Неужто она газет не читает? В этом городе в наши дни людей убивают из-за десяти марок… полно шпаны! наркоманов! извращенцев! преступников всех мастей! Стоит пройти сто метров до Ку-Дамм, чтобы увидеть, как они фланируют. Разве можно оставлять двери распахнутыми настежь! Я же говорила ей, чтобы она дождалась твоего прихода! Глупая девчонка!

Эта «глупая девчонка» была почти возраста Лизл и поднималась затемно, чтобы накрыть стол к завтраку, приготовить кофе, нарезать сосиски и сварить яйца, которые составляли неизменную часть немецкого завтрака. Клара заслуживала того, чтобы выспаться, но я решил промолчать. Лучше пусть Лизл сама выкипит.

– Где ты был?

– Я обедал с Фрэнком.

– Фрэнк Харрингтон, змея ползучая!

– Что он такого сделал?

– Ах да, он же англичанин. Ты должен защищать его.

– Я его не защищаю. Просто не знаю, что он такого вам сделал, – сказал я.

– Он просто из кожи вон лезет, когда ему что-нибудь нужно, но думает только о себе. Сущая свинья.

– Что вам Фрэнк сделал? – повторил я.

– Хочешь выпить?

– Нет, спасибо, Лизл.

Успокаиваясь, она отпила шерри или что там у нее было и сказала:

– Год или два тому назад я оборудовала новую ванную в двойном номере на первом этаже. Она просто восхитительна. Не хуже, чем в любой другой гостинице в Берлине.

– Но Фрэнк обитает в том большом доме, Лизл.

Она отмахнулась от меня, давая понять, что я говорю что-то не то.

– Я имею в виду сэра Кливмора. Он останавливался тут давным-давно, еще при твоем отце. Еще до того, как стал «сэром», он с удовольствием обитал здесь. И был бы счастлив остаться здесь. Я-то знаю.

– Сэр Генри?

– Кливмор.

– Да, понимаю.

– Фрэнк снял ему номер в «Кемпи». Ты только подумай, во сколько это ему обошлось. Здесь ему было бы куда лучше. Я-то знаю.

– О каком времени идет речь?

– Месяц… два месяца тому назад. Не больше.

– Вы, должно быть, ошиблись. Сэр Генри болен вот уже полгода. И он не был в Берлине лет пять.

– Клара видела его в холле «Кемпи». У нее там работает приятельница.

– Это был не сэр Генри. Говорю вам, он болен.

– Не будь таким упрямым, Бернд. Клара говорила с ним. Он узнал ее. А я была просто вне себя. Собиралась позвонить Фрэнку Харрингтону, но Клара убедила меня не делать этого.

– Она его с кем-то спутала, – сказал я. Мне не хотелось разоблачать Клару, которая время от времени выдумывала подобные истории, чтобы уязвить свою властную и вспыльчивую хозяйку.

– Номер прекрасный, – сказала Лизл. – Ты еще не видел ванную комнату. Биде, термостатный контроль на батареях, стены в зеркалах. Потрясающе!

– Все прекрасно, но то не был сэр Генри, – сказал я. – Так что можете спать спокойно. Я бы знал, если бы сэр Генри Кливмор оказался в Берлине.

– С чего бы тебе знать? – Она расплылась в улыбке от уха до уха, довольная тем, что поймала меня на оговорке, ибо я продолжал убеждать ее, что работаю на некую фармацевтическую компанию.

– Такие вещи становятся известны, – неубедительно попытался выкрутиться я.

– Спокойной ночи, Бернд, – по-прежнему улыбаясь, сказала она. Я еще раз поцеловал Лизл и отправился наверх к себе.

Едва только я ступил на первую ступеньку лестницы, как на меня обрушилась волна звуков. Диксиленд, в котором было слишком много духовых, врезал грохочущим ритмом «Святые маршируют в рай». Просто перепонки могли лопнуть. Ничего нет удивительного, что гостиница Лизл не страдала от наплыва посетителей.

Я расположился как обычно под крышей. Здесь я провел детство, в этой заставленной мебелью комнатушке, откуда открывался вид на двор и задние фасады домов. Ночью стоял легкий морозец. В наши дни у горячей воды не хватало сил добираться до верхних этажей, и массивные радиаторы были чуть теплыми. Но заботливая Клара успела сунуть бутылки с горячей водой между льняными простынями, и я очутился в их уюте.

Наверное, мне стоило бы подумать, прежде чем выпить у Фрэнка большую чашку крепкого кофе, потому что несколько часов я не мог заснуть, думая о Фионе, которая скорее всего нежилась в постели в нескольких кварталах от меня – одна или вдвоем? Меня захватил и понес поток воспоминаний и размышлений. О Лизл и о том, что станет с этим старым домом, когда она наконец продаст его. Он стоял в очень выгодном месте, совсем недалеко от Ку-Дамм. В конце концов найдется коммерсант, который сделает то, что и должен сделать: избавится от обитателей этого дома, семейных магазинчиков и старомодных кафе вокруг, снесет все бульдозером и выстроит уродливое административное здание из бетона и стекла, за которое можно будет взимать высокую арендную плату и платить высокие налоги правительству. Эти мысли навеяли на меня тоску.

Я вспомнил историю о том, что Клара вроде бы видела генерального директора в отеле «Кемпи», рассказанную мне явно с провокационной целью. Этого не могло быть по целому ряду причин. Во-первых, ГД был болен и находился в таком состоянии вот уже несколько месяцев. Во-вторых, он терпеть не мог выезжать за пределы Англии. Насколько мне помнилось, ГД не был в Берлине самое малое лет пять. И в-третьих, даже окажись он здесь, конечно же, не стал бы занимать номер в большой берлинской гостинице: ГД был бы гостем Фрэнка или же, если его визит носил официальный характер, командования Британских вооруженных сил. Но главное, из-за чего стало ясно, что история Клары выдумана, было ее упоминание, будто он узнал ее. ГД не мог припомнить имя кого бы то ни было без того, чтобы справиться у Моргана, своего преданного помощника.

Я пытался уснуть, но сон все не шел. Мне было о чем подумать. Я не мог не обратить внимание на решительность, с которой Фрэнк сказал, что он не помнит Джима Приттимена. Он не запнулся, не мямлил и не спросил, почему я упомянул это имя. Он коротко и безапелляционно отверг мое предложение и сменил тему разговора. Отсутствие любопытства несвойственно Фрэнку: в сущности, он повел себя как-то странно.

Глава 6

– Я говорил Вилли, что не стоит ставить тут эту чертову машину. – Оторвав взгляд от блюда с массивным бифштексом, Вернер посмотрел на двух мастеров в белых халатах, которые тыкали отвертками во внутренности старого музыкального ящика, казалось, замолчавшего навсегда. На мрачном лице Вилли Лейшнера, владельца заведения, застыла скорбь, как при прощании с близким родственником. Собравшиеся в этот вечерний час поклонники поп-музыки выразили свое отношение к происходящему, направившись к выходу.

Мы сидели в одной из ниш около окна. Мальчишками Вернер и я твердо верили, что тем, кто садится у окна, накладывают порции побольше, чтобы их видом привлекать прохожих. Я так и не узнал, правда это или нет, но теперь уже это нас не интересовало.

– Могу ручаться, что этот музыкальный ящик даже не застрахован, – продолжал Вернер. В силу особенностей своего мышления он воспринимал мир как комбинацию расходов, процентных ставок, доходных вкладов и страховок.

– Он ему достался дешево, – объяснил я. – И Вилли решил, что музыка привлечет подростков.

– Он рассчитывал разжиться за счет безденежных мальчишек? – с мрачной иронией осведомился Вернер. – Вместо того чтобы привлекать их внимание, лучше бы держаться от них подальше.

Хотя мы дружили с детских лет, Вернер продолжал удивлять меня. Он не раз высказывал мнение, что отклоняющимся от традиций поведением молодежи мы обязаны телевидению, неполным семьям, безработице и обилию сахара в пище. А может быть, неприязненное отношение к подросткам – признак того, что Вернер стареет?

Деньги мой приятель зарабатывал тем, что финансировал экспорт из Восточной Европы на Запад в твердой валюте, которую раздобывал всюду, где только мог. Зарабатывать на жизнь таким образом было непросто, но Вернер, казалось, чувствовал себя как рыба в воде среди опасностей и водоворотов финансового мира. Как и многие из его конкурентов, он не обладал банковским опытом, образование же его не пошло дальше умения ловко орудовать с японским калькулятором.

– А я думал, тебе нравится молодежь, Вернер, – сказал я.

В ответ он ухмыльнулся. Вернер постоянно обвинял меня в нетерпимости и узколобости, но по поводу лозунга «свободу молодежи» он, как, впрочем, и большинство берлинцев, был согласен со мной. Мы считали, что всеобщая воинская повинность пошла бы тинэйджерам только на пользу.

Но сегодня Вернер был какой-то не такой. И дело не в его новой бороде – переходящая в усы, она придавала ему вид процветающего пивного барона времен короля Эдуарда. И не в том, что он заметно прибавил в весе, это случалось с ним неизменно, стоило лишь чуть ослабить режим. Дело было даже не в том, что он явился необычно рано, до назначенного часа встречи. Казалось, его разбирает какое-то странное беспокойство. Дожидаясь, пока принесут мясо, он крутил в пальцах то солонку, то перечницу, теребил мочку уха, потирал нос и рассеянно глядел в окно, будто о чем-то размышлял. Можно было предположить, будто он готовится к другой встрече, тем более сшитый на заказ костюм и шелковая рубашка Вернера явно не предназначались для этого заведения.

Мы сидели у Лейшнера, в свое время одном из самых известных и модных кафе рядом с Потсдаммерплац. Теперь оно заметно обветшало, и тут почти не было посетителей. В таком состоянии кафе находилось уже много лет, потому что все огромное пространство Потсдаммерплац – здесь в свое время было едва ли не самое бурное в Европе уличное движение – ныне стало немноголюдным и тихим, отданным во власть вооруженных воинских патрулей, непрестанно циркулировавших среди витков колючей проволоки. Преисполненные искреннего сочувствия к собакам, которое не распространялось на соотечественников, они не позволяли животным выскакивать на минные поля. Поскольку весь прилегающий район стал тихой заводью, кафе Лейшнера превратилось в такое место, где посетители весьма осмотрительны в беседах с незнакомцами и куда регулярно наведывается полиция для проверки документов тех и других.

В свое время по соседству был расположен роскошный отель, примыкавший к огромному железнодорожному вокзалу Анхальтер, который считался самым большим в мире. Сохранившееся в музее расписание гласило, что каждый день к его перронам подходило сто сорок пять поездов, восемьдесят два из них были шикарными дальними экспрессами, с коктейль-барами, спальными вагонами и обеденными салонами. Под железнодорожными путями по специально проложенным туннелям сновали носильщики, ворочая сундуки, чемоданы, попадались даже клетки, в которых можно было видеть любую живность, вплоть до крокодилов и свиней, а персонал в аккуратных мундирах помогал избегать столкновения потокам прибывающих пассажиров, направляя их прямо в бархатный уют фойе знаменитого отеля «Эксцельсиор», который был за соседними дверями. Совсем рядом на Лейпцигерштрассе располагались известные магазины, посольства, изысканные строения, примыкавшие к Тиргартену, правительственные учреждения германского рейха и дворец императора. В те дни казалось, движение тут никогда не затихает; ночная жизнь гуляк, что так и не могли уснуть, плавно переходила в завтраки.

Теперь вокзала Анхальтер практически не существовало, если не считать большого строения желтого кирпича, в котором располагались билетные кассы. Летом его почти не было видно из-за разросшихся деревьев. За этим зданием, как нам с Вернером в школьные годы удалось выяснить, простиралось необитаемое пространство, отданное ржавым рельсам, помятым паровозным кабинам, составам старых спальных вагонов и обломкам сигнальных устройств с ручками, которые можно было крутить и дергать. После того как в апреле 1945 года отсюда в Магдебург ушел последний поезд, линии оставались пустынными. Здесь обитали лишь несколько бродяг и беженцев, они проводили ночи в развалинах, но считали их слишком негостеприимными даже для своих скромных потребностей.

Неподалеку высились мрачные развалины разрушенных при бомбежках зданий с сорванными крышами, их фасады могли сойти за чудовищные огромные декорации для какого-то фильма. Так теперь выглядело место, которое когда-то считалось центром всей Европы. Редкие машины, показывавшиеся здесь, спешили к редакциям газет на Кохштрассе или к Чекпойнт-Чарли, располагавшемуся недалеко от заваленного мусором прохода, что тянулся вдоль Стены.

А вот кафе Лейшнера осталось. Вилли Лейшнер, допустив такую оплошность, как установка музыкального ящика, все же не забыл, как наливают бокал крепкого берлинского вина, а его жена, австрийка по происхождению, раз в неделю делала самый лучший яблочный пирог в городе. Тут подавались горячие бифштексы с небольшой порцией картофельного пюре, капусту жарили на масле и сдабривали острой подливой.

Когда Вернер наконец расправился с огромной порцией мяса, положив на последний кусок слишком много хрена, настало время затронуть тему разговора, ради которого я, собственно, и явился сюда.

– Мне кажется, – сказал я, – что Лизл в отличной форме.

– Ты видел ее не больше пяти минут, – отозвался Вернер, собирая кусочком хлеба с тарелки последние остатки подливы. Острый хрен фрау Лейшнер не сказывался на Вернере, как на мне.

– Утром она еще спала, мне не хотелось ее беспокоить. – Я осторожно нацепил на вилку оставшийся неизмельченным кусочек хрена и попробовал на зуб. Он был весьма и весьма острым.

– Лизл просто глупая старая женщина, – внезапно с несвойственной ему резкостью сказал Вернер. Это говорило о степени раздражения, которое им владело. – Врач втолковывал ей, что она должна следить за своим весом и не волноваться. Она же пьет, она курит, она выходит из себя, она спорит и гневается. Абсурд. – Может, в голосе его была не горечь, а грусть.

– Ты говорил, она перенесла удар?

– В больнице ей сделали анализы и сказали, что уверенности в том, что он был, у них нет. – Он кинул в рот последний кусочек хлеба и прожевал его. – В любом случае ей надо основательно отдохнуть.

– Кто будет заниматься продажей дома? – Произнеся эти слова, я сразу же представил себе весь объем хлопот: встречи с агентом по продаже недвижимости, с юристом, визиты в банк и налоговое ведомство плюс заполнение документов и преодоление бюрократических крючкотворств, которые могут превратить обыкновенную сделку в сущий кошмар. – Лучше всего было бы убедить Лизл уехать куда-нибудь вплоть до того времени, пока все будет сделано. Может, мы могли бы найти для нее местечко в Баден-Бадене. Она всегда говорила, что хотела бы провести там свободное время.

Взглянув на меня, он криво усмехнулся.

– И кому же из нас придется все это объяснять Лизл? – спросил он.

К нашему столику подошел Вилли Лейшнер, чтобы собрать тарелки.

– Что теперь закажете? – спросил он. – Пудинг? – Вилли примерно моих лет, но голова у него совершенно лысая, а большие, загнутые кверху усы, которые он когда-то отрастил в шутку, стали седоватыми от возраста и желтоватыми от никотина.

Мы все трое ходили в одну школу и понимали друг друга лучше, чем своих жен. Лично я – уж точно. Конечно, Вилли знал, мы с Вернером могли в полной мере оценить старые блюда, которые фрау Лейшнер значительно улучшила добавлением яиц и сливок. Он не стал ждать подтверждения. Вытерев пластиковый стол чистой тряпкой, он с ловкостью, которая достигается долгой практикой, водрузил на гору посуды баночки с горчицей. В свое время отец Вилли был выдающимся метрдотелем, и под его началом работала дюжина официантов в длинных передниках и с полосатыми галстуками-бабочками, да еще на подхвате дюжина юношей в белых курточках. Теперь у Вилли с братом для подмоги только пара молодых практикантов, которые по утрам являлись со стеклянными глазами и трясущимися руками.

– Я понимаю, о чем ты думаешь, Вернер, – сказал я, когда Вилли отошел.

– О чем же я думаю? – Он смотрел на почти пустынную улицу сквозь большое зеркальное окно. Вчерашний снег стаял, но похолодало, и даже берлинцы понимали, что низкое серое небо сулит новые снегопады.

– Ты думаешь, что не так уж трудно, ненадолго прилетев в город, переговорить с Лизл, а потом отправиться домой, оставив на тебя дела.

– Ты – это ты, Берни, – сказал он. – Лизл – моя проблема, а не твоя.

– Она касается и меня и тебя, – возразил я. – Что бы ни пришлось сделать, эта обязанность лежит на нас обоих. Я готов взять отпуск. – Вилли что-то мрачно пробормотал, я старался быть раскованным и оживленным. – Продать дом не так уж трудно. Но мы должны помочь Лизл куда-нибудь перебраться. Куда-нибудь, где ей будет хорошо, – неопределенно добавил я.

– Я еврей, – неожиданно сказал Вернер. – И был рожден во время войны. Мое имя Яков, но меня стали звать Вернером, потому что это звучало по-арийски. Лизл прятала моих родителей. Она делала это не из-за денег, которых у них не было. Она рисковала жизнью. Нацисты отправляли людей в концлагеря за куда меньшие прегрешения. Я так и не знаю, почему она пошла на такой риск. Порой я спрашивал себя, мог бы, говоря по правде, я такое сделать для в общем-то незнакомых людей. И не уверен, что смог бы. Но Лизл дала им приют и, когда я родился, спрятала и меня тоже. А потом мои родители умерли и Лизл воспитывала меня, словно я был ее собственным ребенком. Теперь ты понимаешь?

– Мы сделаем это на пару, – сказал я.

– Что сделаем?

– Продадим гостиницу. Организуем спокойную, приятную жизнь Лизл. И Кларе.

– Ты рехнулся? – спросил Вернер. – Да ее не вытащить из этого дома и за миллион лет.

Я посмотрел на него. Лицо Вернера приняло упрямое выражение, знакомое мне еще со школьных времен.

– Так о чем ты ведешь речь? Она что, будет тащить на себе этот дом до скончания века?

– Я собираюсь взять на себя управление гостиницей, – сказал Вернер. Он, ощетинившись, смотрел на меня, словно ожидая с моей стороны возражений или взрыва смеха.

– Управление гостиницей?

Видя мое изумление, он насупился.

– Я ведь вырос в ней, не так ли? Умею вести счета и достаточно разбираюсь в деле.

– Она не даст тебе что-либо менять, – предупредил я его.

– Я все равно сделаю по-своему, – тихо сказал он. Я и забыл, что под сахарной оболочкой таится твердая сердцевина. В этом суть Вернера.

– И сделаешь эту гостиницу доходной?

– Просто придется навести порядок.

– А как же с твоей работой?

– Я ее брошу.

– Тщательно все обдумай, Вернер, – встревожился я, представив себе, как все будет выглядеть на самом деле.

– Я уже принял решение.

– Где же ты будешь жить?

Он улыбнулся, увидев мой испуг, что, может быть, стало для него своеобразной компенсацией. Скорее всего Вернер и об этом подумал.

– Я перееду из квартиры в один из верхних номеров.

– А что думает Зена? – спросил я об его непреклонной молодой жене, которой был свойствен определенный снобизм. Вряд ли она согласится на одну из верхних комнат или даже номер с переоборудованной ванной, которым гордится Лизл.

– Зене это трудно понять, – сказал Вернер.

– Могу себе представить.

– Зена говорит, что она ничего не должна Лизл, и в определенном смысле права, – грустно добавил он.

– В богатстве и бедности… до конца дней ваших… Или теперь благодаря движению за равноправие женщин это звучит по-другому?

– Мне хочется, чтобы ты получше узнал Зену. Она не эгоистка. Во всяком случае, не в той мере, как тебе кажется, – умоляюще сказал он, понимая, с чем ему придется столкнуться.

– Так что Зена будет делать?

– Она останется в нашей квартире в Далеме. Иного выхода нет, учитывая, сколько у нас там мебели. Мы просто не сможем разместить ее у Лизл.

– Это серьезный шаг, Вернер. – Человек бросает работу, шикарную квартиру и, как выясняется, свою жену. Впрочем, он потерял ее раньше: верность Зены Вернеру была не того свойства, о которой поэты пишут стихи. Разве что ехидные. Скорее всего именно из-за этого я и сторонился ее.

– Выбора у меня нет, Берни. Если я оставлю Лизл в таком положении, то никогда не смогу смотреть людям в глаза. Ты понимаешь?

Продолжить чтение

Следующие книги в серии