Читать онлайн Гуси-лебеди бесплатно

© Ларина Т., 2026

© Оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2026

Глава первая,

в которой трындят, страдают и даже пишут стихи

Аня

Сначала все вообще было хорошо. Сначала я еще не родилась. И не успела наделать глупостей. А потом как началось… И вот, к тринадцати годам – пожалуйста, дурацкие стихи, дурацкие ситуации, дурацкое разбитое сердце. Сейчас расскажу, чего уж там. Позориться так позориться.

Я фыркнула. Сочинится же ерунда такая! Надо совсем другое. Про чудесную школу и любимых учителей… Если я и завтра стишок не принесу, «любимая» Юлия Анатольевна мне лично голову открутит.

Я нарисовала в блокноте открученную голову. На листочке в клеточку уже красовались треугольные елки и схематичный домик – та самая избушка. Голова получилась лохматая и почему-то очень довольная. Она катилась прочь от избушки и ухмылялась во весь рот. «Я от бабушки ушел», – тут же всплыло в памяти. Я снова фыркнула. М-да… Не девочка, а лошадь Пржевальского какая-то. Нужно взять себя в руки. А руки в ноги… Так, стоп! Аня, соберись! И не вздумай рисовать лошадь. Давай – последний звонок, школа, одноклассники…

«Наша школа – просто класс!» – неуверенно вывела я рядом с открученной головой. Посмотрела в потолок, немного погрызла кончик ручки. «Доведет до ручки нас!» – закончила я, так и не задействовав голову. Ни свою собственную, ни эту, уже открученную. И захлопнула блокнот.

Вот скажите, пожалуйста, кто вообще придумал такие задания давать? Подумаешь, ну заняла я первое место в районном литературном конкурсе. И что теперь? А я знаю – что! Теперь меня всю жизнь будут заставлять писать кошмарные стихи про «нашу прекрасную школу», «лучший институт» и «самую чудесную работу»! А на конкурс тот, между прочим, стихи даже не я отправляла, а Ниноколавна, наша библиотекарша. Вот сама бы и отдувалась… И вообще! Я писала про любовь, а не про вот это вот все…

Ой, не к месту вспомнилось… И так каждый раз! Каждый раз, когда вспоминаю о стихах, которые месяц назад сдуру показала Ниноколавне, сквозь землю от стыда провалиться готова. Лучше уж про «любимую школу» писать, чем такое. Как там было? «Мне кажется, что я тебя люблю»? Брр! И главное – кому! Кому я всю эту ерунду посвятила? Позорище!

Я снова раскрыла блокнот. Конечно, все позорные страницы давно были из него вырваны, и о моей вечной любви к Кириллу М. не напоминало ничего, кроме диплома «За лучшее лирическое стихотворение среди авторов в возрастной группе от 10 до 14 лет». Мне тринадцать, и ни в какую любовь я больше не верю. Все, хватит.

Нужно дописать уже эти злосчастные стихи к последнему звонку и забыть все это как страшный сон. Впереди целых три месяца. Три месяца тепла и свободы. За это время я три раза сменю прическу, два раза покроюсь шикарным загаром (потому что после первого обязательно облезу), один раз похудею (хотя мама говорит, что дальше уже некуда) и окончательно, бесповоротно – навсегда – забуду всяческих Кириллов. Пусть он потом в сентябре локти кусает.

Я попыталась извернуться и укусить себя за локоть. Сначала за правый, потом за левый. Не получилось. Вот! А у Кирилла получится. У него всегда все получается.

Зато я стихи пишу! И рисую. И вообще…

– Придешь – не будешь рад. Дороги нет назад, – выразительно продекламировала я. И даже пальцем кому-то погрозила для пущего эффекта.

Вообще звучит и правда страшновато. Ритм получился такой простенький, веселый, а смысл… Интересно, почему в голову лезет лес какой-то, старушки какие-то спящие? Лето я точно проведу в городе. Дачи у нас никогда не было, от поездки в лагерь я сама отказалась. Мама и не настаивала – тоже все эти коллективные путешествия в детстве терпеть не могла. Только ее, в отличие от меня, никто не спрашивал. Поэтому меня мама спрашивает всегда и выбор мой уважает. Вот я и выбрала сидеть в городе – в полном покое и с человеческим Интернетом. Загорать буду на городском пляже, гулять – в Городском парке. Он, кстати, постепенно переходит в тот самый лес, который мне «в голову лезет». Хм… Нет, все равно странно… Старушек знакомых у меня точно нет. Не считать же за старушку школьную библиотекаршу Ниноколавну, Нину Николаевну то есть. Я хихикнула, представив благообразную пожилую даму в покосившейся деревянной избе посреди бурелома. На Ниноколавне почему-то был пестрый сарафан, на избе – густой мох, а на буреломе… На буреломе ничего не было – в нем моя фантазия и застряла. К слову, о фантазии. Надо будет Ниноколавне эти стихи – про избушку – тоже отнести. Пусть знает, что ее любимица Анна Лебедева – поэт разносторонний и на теме невзаимной любви не зацикливается. Кстати…

«„Люблю тебя, родная школа!“ – скажу я честно без прикола», – быстро записала я. Все! Нормальная концовка! Сойдет. Бодренько так, живенько. Юлии Анатольевне понравится. Она у нас типа современная, пытается быть на одной волне с молодежью. Ага. А дурацкие стихи к дурацкому празднику все равно писать заставляет.

Я с чистой совестью захлопнула блокнот, повернулась к ноуту и нехотя открыла страницу с домашними заданиями в личном кабинете. Ладно уж задания, но там… Там, на самом видном месте, красовалась эта ненавистная фамилия.

Дело в том, что на самом деле никакая я не Анна Лебедева. Я – Анна Гусева. Угу, тоже большая водоплавающая птица. Но, согласитесь, есть разница – Гусевой быть или Лебедевой? Хуже Гусевой может быть только Уткина какая-нибудь. А я, между прочим, писателем стать хочу. Ну или журналистом в крайнем случае. В этом деле имя – ужасно важная штука! Папа, правда, утверждает, что знает целую телеведущую с фамилией Гусева. Так это еще хуже! Во-первых, кто этот телевизор сейчас вообще смотрит? Неизвестно еще, что там за ведущие такие. А во-вторых, второй я точно не буду! Поэтому свои стихи и рассказы давно уже подписываю красиво: «Анна Лебедева». А еще через год получу наконец паспорт и смогу официально поменять фамилию. Родители, между прочим, не против. «Можешь хоть Таракановой назваться, если к тому моменту не отрастишь мозги и не поймешь, какая все это чушь», – говорит папа. «Меняй-меняй, будем всем рассказывать, что в капусте тебя нашли и приютили из жалости. Или нет… Украли у цыган. Вместе с фамилией», – хихикает мама. Я, конечно, понимаю, что все это чушь, а точнее, сарказм. Ну и ладно! Посмотрим, как они смеяться будут, когда я это разрешение им через год припомню. А я припомню. Память у меня хорошая, а имя… Имя – это важно! Особенно для творческой личности и медийной персоны.

Вот Варьке, моей лучшей подруге, повезло. Ей от мамы досталось дико красивое имя: Варвара Александровская. Звучит! С таким именем хоть сразу в Большой театр иди. Танцевать там или петь…

Правда, Варька ни танцевать, ни петь не собирается.

А мать и вовсе зовет ее Варежкой. Ага. Я когда в первый раз услышала, полчаса, наверное, ржала. Надо же – Варежка! Хотя Варьке это имя почему-то идет.

А ее мама-писательница могла и похуже чего нафантазировать. Не удивлюсь, если она вообще родила дочь, только потому что смешное имя придумала, но ни одной книжной героине оно так и не подошло.

Вот и пришлось «сочинять» Варьку. Варежку, точнее.

* * *

С домашкой я проковырялась до вечера. Хотя, если честно, больше смотрела всякое в Интернете. В конце концов такую шикарную картинку нашла! С избушкой и огромными елками на фоне. Как будто специально для меня рисовали! Для того стихотворения. Называлась картинка странно: «Куда?», что ли… «Куды?», «Кудо?»… Как-то так. Только без вопросительного знака. Я, когда к себе сохраняла, переназвала, конечно – «Избш111» – куда лучше философских вопросов.

Ночью мне снился лес. Сначала нарисованный – вот прямо карандашом – на клетчатом фоне из блокнота, а потом настоящий, еловый. Настоящие деревья медленно проступили из нарисованных и окружили меня со всех сторон. Я стояла босиком на пружинистой, усыпанной сухими иголками земле и прижимала к себе огромный красный карандаш. Он был такой здоровенный, что напоминал копье. Я так и замерла – вцепившись в копье-карандаш и растерянно оглядываясь по сторонам. Было совсем не страшно. Просто… необычно.

«Интересно, избушка тоже тут будет?» – подумала я и тут же увидела избушку. Бревенчатый домик виднелся в просветах между еловыми лапами.

«Придешь – не будешь рад. Дороги нет назад», – пронеслось в голове. А мне еще стишок Юлии Анатольевне сдавать. И домашку я зря, что ли, делала? И вообще, у меня в городе дел полно. Не пойду никуда. Я демонстративно отвернулась от домика. Что-то сначала затрещало, а потом истошно заверещало за спиной.

«Куд-куда-куд-куда?!» – интересовалась гигантская курица. И кажется, ломилась сквозь лес вслед за мной.

Телефон подпрыгивал на тумбочке, издавая жуткие звуки и требуя сейчас же отключить будильник, а не то… Не то он на пол спрыгнет и под ковер уползет! Комнату заливал беспощадный солнечный свет. Наверное, все-таки нужно послушать маму и повесить шторы… Но как же тогда вид из окна? Да и само окно. Безо всяких дурацких тряпочек оно казалось мне настоящей картиной – огромный голубой (а вечером – темно-синий) квадрат на фоне ярко-желтой стены… Красотища же! Так что о шторах я вспоминала только по утрам. Вот сейчас вспомнила.

За окном у меня – небо. И солнце. И деревья. Не настоящий лес, разумеется, просто парк. Настоящий лес начинается дальше, парк постепенно переходит в него, дичает. Из окна этого, конечно, не видно, но я отлично все представляю. Вообще, нам ужасно повезло с домом – живем буквально на границе маленького города и огромного парка! И дом нормальный – современная многоэтажка с лифтом. Мне есть с чем сравнивать: совсем рядом стоят эти забавные двухэтажные домики… Папа их почему-то «немецкими» называет. Смотрятся они, конечно, прикольно, колоритно. Но как в таком жить?

Лучше и не представлять. За меня мама с папой отлично представляют: они, когда только поженились, как раз в таком квартиру снимали. Папа говорит: «романтика» А мама нервно вздрагивает. Нет, все-таки нам ужасно повезло! Некоторыми вещами лучше любоваться со стороны. Например, с седьмого этажа.

Напевая себе под нос, я сладко потянулась и взглянула на календарь. Чтобы удостовериться: день точно лучший. Ровно середина мая. Через две недели последний звонок, а потом – каникулы!

От радости я все утро напевала. Сначала эту не пойми откуда взявшуюся в голове песенку, а потом – сочиненное вчера стихотворение про школу-без-прикола. Его даже как «рэп» читать можно. Юлия Анатольевна будет в восторге. «Ага, – хихикнул ехидный внутренний голос, – теперь она точно от тебя до окончания школы не отстанет. Так и будешь писать поздравительные оды на любой случай жизни. „Мы любим нашего завхоза, ему вручаем эти розы! А эти жалкие ромашки ему отдельно от Наташки“».

Так. Надо остановиться! Мне стало вдруг по-настоящему страшно: а если я и правда никогда и ничего больше не сочиню, кроме такой ерунды? Лучше уж про лес и старушку… Даже про Кирилла М. – и то лучше.

Глава вторая,

в которой появляются гениальные писательницы, варежки и воспоминания

Аня

– Овсянка на плите! Ма-а-ам? Слышишь? Поесть не забудь!

Каждое утро я слышу от Варьки одно и то же. Иногда вместо овсянки бывает яичница, а по праздникам даже сырники. Горелые. Кто бы обо мне так заботился, как Варька заботится о своей маме. Когда я в первый раз это услышала – ну про «поесть не забудь», нам лет по девять было, в началке еще учились. Я ушам своим не поверила. Думала, послышалось или Варька прикалывается так. Потом вдруг сообразила, что Варькина мама, наверное, болеет, вот подружка и беспокоится. Но все оказалось еще сложнее. Варькина мама совершенно здорова. И физически, и психически. Хотя вот тут разные мнения имеются. Просто она… ну такая. Варькина мама – писательница. Я, кажется, уже говорила. А еще она все время все забывает. И поесть, и приготовить. Когда Варька была маленькая, мама пару раз забывала ее в магазине. Поэтому подружке пришлось побыстрее вырасти и взять все в свои руки. «Просто у нее в голове ничего, кроме сюжета новой книги, не помещается. Это нормально. Я вот – хоть убей – ни строчки придумать не могу. Даже когда сочинения писать заставляют – мучаюсь и ерунду какую-то пишу. А мама – вон, пять книг уже выпустила, сейчас над шестой работает», – дежурно объясняет Варька всем и каждому. Только цифра меняется. Пять книг, шесть, двенадцать… Маму она боготворит. И никаких разумных доводов о том, что все это как-то ненормально, слушать не хочет.

Варькин папа сначала тоже ее маме поклонялся, а потом устал и ушел к жене попроще, менее талантливой. Варьку, кстати, с собой забрать хотел, но та уперлась рогом и никуда не пошла. Потом год еще с отцом не разговаривала и иначе как «предателем» не называла. Сейчас – ничего, помирились, общаются. Варька на него даже не орет больше.

Самое дурацкое в этой ситуации вот что: подруга так переживала, так плакала, а мама ее – хоть бы хны. Дмитрий Сергеевич неделю как с вещами уехал, а она только очнулась и спрашивает у Варьки: «Думаешь, папа не вернется?» Она его тоже «папой» называет. В общем, Варвара тогда четко высказалась насчет всего. А гениальная мама только плечами пожала: ладно, мол, не расстраивайся так, человек имеет право на свободу выбора. Ага, так и сказала – имеет право на свободу. Выбора. Ну а что, она гордая и зарабатывает на своих книжках и фильмах по ним отлично. Правда, Дмитрий Сергеевич тоже, хоть и ушел, деньги по-прежнему на карточку каждую неделю переводит.

Варька говорит, что он маму «все еще любит и всегда любить будет». А ушел, потому что «понял, что она никогда не будет рядом с ним по-настоящему». Звучит, конечно, красиво, киношно. Но если уж по-настоящему, то Варькина мама всегда где-то в своем мире волшебных единорогов. И вообще ни с кем не рядом. Правда, Варька, в отличие от своего папы, маму к единорогам не ревнует. Кормит вот, заботится. Любит, короче, как может. А любить Варька умеет. Мне даже завидно иногда, как у нее это получается – безо всяких условий и обидок, просто так.

– Мам, я дверь на нижний замок закрываю. Ключи твои на тумбочке. Звони, если что!

Подружка выскочила ко мне в коридор. В школу мы всегда ходим вместе. Это традиция такая. Я с седьмого этажа спускаюсь на пятый и захожу за Варькой. Удобно, когда лучшая подруга живет с тобой в одном подъезде. Правда, в гости к ней я все равно ходить не люблю. Там по жизни творческий беспорядок, сплошные чипсы и – что еще хуже – Варькина стряпня. Мама ее довольна, а я вот как-то к другой пище привыкла. «Обнаглела на родительских борщах», – привычно хохочет Варька. Сама она тоже наши борщи уважает. И дома все время повторить пытается. Так себе получается, если честно. Наверное, неумение готовить у них с матерью семейное. Но Александровская-младшая хоть старается.

* * *

– А я стихотворение написала! – сообщила я с ходу.

– Кому? – Подружка даже в сумке копаться перестала.

Вот вечно она все испортит. Можно подумать, я только «кому-то» написать могу. А просто так нельзя, что ли? От чистого вдохновения?

– Юлии Анатольевне, – съязвила я и в пятнадцатый раз нажала кнопку вызова лифта. Варька вечно ноет и отказывается спускаться по лестнице. Боится высоты, видите ли. Кто ее просит в лестничный проем смотреть? Идешь себе по ступенькам и иди. – К последнему звонку. Помнишь, она все приставала ко мне? Ну вот. Я никак не могла. Просто ни слова приличного в голову не лезло. А вчера как-то сразу взялось и сочинилось, представляешь? «Люблю тебя, родная школа! – скажу я честно по приколу»… Ой! То есть не так! Наоборот. Короче, я сразу записала. Сегодня отдам. Пусть к другим теперь пристает – кто там у нас эту галиматью со сцены читать будет?

– Я… – упавшим голосом пробормотала Варька.

Я уставилась на подругу во все глаза, даже кнопку нажимать перестала. Александровская в жизни ни в каких школьных мероприятиях не участвовала, ей и домашней нагрузки по уши хватает.

– Угу, – словно услышав мои мысли, подтвердила та. – Юлечка так и сказала: «Ты, Варвара, отдаляешься от коллектива». В общем, раз я стихов не пишу, танцев не танцую и на прочих балалайках не играю, буду читать вслух с выражением вот это… «По приколу». Вносить свой вклад.

Варька вздохнула. И мне сразу стало стыдно. Знала бы, что декламировать стихи заставят лучшую подругу, постаралась бы сочинить что-то более… приличное. Хотя кому я вру? Нормальные стихи. Не хуже тех, что Ниноколавна в прошлом году из Интернета скачивала. А написать что-то более толковое я все равно не смогла бы. Не вдохновляет меня школа, простите.

Лифт загудел – пополз к нам откуда-то из другой вселенной. Скорей бы он уже…

– А я еще про лес написала. – Мне отчаянно хотелось сменить тему. – Про избушку в лесу и старушку в избушке. А потом мне всю ночь этот лес с избушкой снились!

Варька удивленно округлила глаза и даже рот раскрыла от восхищения. Она всегда приходит в восторг, если человек может – бац! – и придумать что-то, чего только что не было. Вот как ее мама. Ну или как я. Наверное, она только поэтому со мной и подружилась тогда – четыре года назад. Услышала, как я на переменке рассказывала тогдашней лучшей подружке Алисе какую-то дурацкую страшилку, которую прямо на ходу и сочиняла. Алиса, кстати, совершенно не впечатлилась, стояла и только глаза закатывала – ерунда, мол, какая-то. А Варька подобралась к нам поближе, рот распахнула, прямо как сейчас. Так и слушала, забывая дышать. И потом не отстала, все спрашивала: «А ты это правда сама? Прям сама-сама придумала?» Мне даже неловко стало. Тоже мне… Было бы что придумывать. Но все-таки приятно, когда тобой восхищаются. Алиса, кстати, мгновенно разобиделась. «Ну и дружи с этой своей дурочкой», – говорит. А я говорю: «Сама такая!» Потому что нечего людей просто так обзывать! Разругались мы с ней, короче. А с Варькой и правда общаться начали. И с тех пор вот дружим. Потом еще выяснилось, что мы в одном доме живем, и даже в одном подъезде. Я раньше как-то внимания не обращала. А так вообще супер получилось – и соседка, и лучшая подруга.

Некоторые думают, что у нас какая-то неправильная, кривая, дружба. Что я просто позволяю Варьке собой восхищаться, таскаться за собой везде. Но фигня это все. Я, между прочим, Александровской тоже восхищаюсь! Ни за что не смогла бы вот так, как она, воспитывать взрослую мать, еду готовить, убираться, по магазинам ходить… Просто ужас какой-то! Но Варька об этом рассказывать запрещает. И вообще не видит в ситуации ничего необычного и достойного внимания. Я вот что думаю: наверное, так вообще всем кажется – ну, что их жизнь, какой бы странной она ни была, – и есть самая обыкновенная и нормальная. Это у других все «не как у людей», а у нас – ок-норм. Ну, ходим на ушах по стенам, ну, едим банные веники по вторникам до обеда. А что такого? Вот сосе-е-еди, те вообще! Забавно… Надо бы эту мысль записать, пригодится еще. Писатель вообще все записывать должен. Чтобы не забылось.

Кстати, о забывчивых писателях. Вот эта самая Варькина мама, между прочим, – Кристина Александровская. Моя любимая писательница. И Варькина. И вообще любимая писательница сотен, тысяч, миллионов людей. Вообще всех на свете! И детей, и взрослых. И кажется, даже собак любого возраста.

Варькина мама меня раздражает. Если бы она оказалась злющей эгоисткой, было бы лучше. Ее можно было бы с чистой совестью ненавидеть и все такое. Но нет. Она добрая и очень Варьку любит. Всех и всё вокруг любит. Просто она… Ну такая… Рассеянная и беспомощная. Это пугает. Оказывается, взрослые тоже могут быть рассеянными и беспомощными. Безо всякого притворства, по чесноку. И еще неизвестно, каким взрослым вырастешь ты. Лично я точно такой не буду. Я уверена. А ведь раньше, совсем-совсем в детстве, я мечтала быть такой, как Кристина Александровская, смотрела на ее книги и представляла на них свою фамилию… Ну не свою, конечно. В моих фантазиях на обложках книг Варькиной мамы красовалось «Анна Лебедева», и красивый такой вензель рядом, росчерк типа – на крыло похожий.

Варька говорит, что все творческие люди не от мира сего. Она этих творческих – маминых подружек – насмотрелась за тринадцать лет жизни. Но я считаю, что Александровская не права. Не могут быть все одинаковыми! Это все равно что сказать: «Все „ашки“ – умные, а все „дэшки“ – тупые». Неправда же. Лично я – человек творческий, тут никуда не денешься. Но совершенно нерассеянный, и никогда ничего не забываю. Ой… Ну, знаете, школьные учебники не считаются! И ключи. И… И вообще!..

А вот и лифт приехал. Наконец-то. Пока мы секунд тридцать спускаемся на лифте и еще двадцать минут идем до школы, можно кое-что рассказать. Не Варьке. Вам. Но про Варьку. Хотя… Вот так начнешь рассказывать о подружке, а расскажешь о себе, да еще и больше, чем собиралась… Но я рискну.

* * *

Короче, Варька своей мамой страшно гордится. И одновременно ото всех ее скрывает. Ага. До смешного доходит.

Мы совсем мелкие еще были, в третьем классе учились. Подружка притащила меня знакомиться с родителями, а у самой лицо такое – аж светится все. Я прямо отчетливо слышала, как у нее в голове музыка играет – на всю катушку – торжественная такая: та-да-да-дам! Ну, я стою смотрю на тетеньку, которая нам дверь открыла. Тетенька как тетенька. Красивая очень. И почему-то не в халате или плюшевой пижаме, как моя мама дома ходит, а в длиннющем таком платье. Ну, мало ли, может, собирается куда, а тут мы приперлись… Даже неудобно стало. А Варька музыку в голове еще громче сделала и говорит:

– Мам, привет, это Аня – моя лучшая подруга. А это, – тут она сделала театральную паузу, – моя мама.

Я вежливо улыбнулась, почувствовала себя дура дурой и улыбнулась еще вежливее. Хотя куда уж еще.

– Привет! А я – Кристина, – как-то по-детски сообщила женщина в длиннющем платье.

И тоже улыбнулась. Только не вежливо, а искренне. Словно ее в компанию принимают. И отчества не сказала. Не «тетей» же ее звать теперь. «Тетя Кристина» – ужасно звучит. Какая-нибудь «теть Даша» – еще ничего, а вот это… И вообще, мне ведь не пять лет, я уже давно взрослых только по имени-отчеству называю…

– Аня, – зачем-то еще раз представилась я. Варька ведь эту ценную информацию уже сообщила. Но что еще сказать, я не знала.

Мне ужасно хотелось домой. Ну или просто на улицу. Подружка тоже почему-то сникла, даже музыку в голове выключила.

– Ой, да вы проходите! – опомнилась красивая Кристина-без-отчества. – Кофе… То есть чаю хотите? Варежка, у нас вроде чай оставался?

Варька важно кивнула и слегка ткнула меня в спину – проходи, мол, чего встала.

Вот так мы и познакомились с моей любимой писательницей Кристиной Александровской. Кстати, она Александровна. Это я потом у Варьки выяснила. А Варька все удивлялась, как это я ее маму сразу не узнала. Тоже мне звезда… То есть звезда, конечно. Но ведь не кинозвезда, а… книго… книжная. Короче, мне почему-то в голову не приходило выяснять, как выглядит и где живет автор книжек, которые я до дыр зачитываю. Вот такая я глупая. Я так Варьке и сказала тогда. Она вроде не обиделась даже. Она в принципе легкая – Варька. И мама у нее легкая. Даже легкомысленная. И шуточки у нее те еще. Одна «Варежка» чего стоит. Кристина Александровская называет дочь «Варежкой»! Я потом еще неделю от этого отделаться не могла. Ходила и думала: «Кристина Александровская не умеет варить суп», «Кристина Александровская везде опаздывает и все теряет». Образ любимой писательницы всячески отбивался и не хотел налезать на Варькину маму. Потому что писательница – умная и волшебная. А Варькина мама – просто красивая и бестолковая. Ужас какой-то!

Вот тогда, в девять лет, я и выяснила страшное: ни в коем случае нельзя знакомиться с теми, кем ты восхищаешься! Если, конечно, ты и дальше планируешь ими восхищаться.

Нету у меня теперь любимой писательницы. А есть Варькина мама – красивая, добрая и совершенно безалаберная. Просто удивительно, как она вообще умудряется такие классные книжки писать и имена героев к середине текста не забывает. Хотя, может, и забывает. Варька говорит, мамин новый редактор за два года работы с ней поседел. Но он вроде и так старенький был, может, совпало…

Мои родители работают в банке. Папа что-то делает с компами, мама что-то делает с людьми, то есть с клиентами. Интересно, они про меня тоже так думают? «Что-то делает с тетрадками в школе»? Нет, мы нормальные. Даже лучше – мы с родителями дружим и жизнью друг друга интересуемся. Просто рассказывать про школу или работу скучно, особенно когда там все в порядке и лично ты ничего необычного не делаешь. Между прочим, единственная творческая единица в нашей семье – это я. Не то чтобы я хвастаюсь, но все-таки приятно… Мне кажется, я всегда, чуть ли не с рождения, сочиняла всякое – сказки там, истории разные. Мама сначала удивлялась и даже беспокоилась, а потом начала радоваться. А папа сразу обрадовался. «Другие дети ноют: расскажи сказку, расскажи сказку, а наша сама кому хошь расскажет», – смеялся он. Я и друзьям рассказывала, и одноклассникам. Всем нравилось. А потом я сочинила первое стихотворение. Тоже сказку, но в рифму. И понеслось.

Иногда во мне появляются слова. А иногда – нет. Это сложный процесс – творчество. Я и сама еще не очень во всем этом разобралась. Но когда слова появляются – это такое чувство, такое чувство… В общем, радость! Понимаете? Каждый раз кажется, что ты можешь взять и сотворить собственный мир. Уже творишь! Даже если на выходе появляется крошечное стихотворение. Даже если это стихотворение про Кирилла М.

В конце концов Кирилл в моей голове когда-нибудь растворится, а стихотворение, посвященное ему, останется. Оно уже кому-то понравилось – красивый диплом висит в золотой рамочке над моим столом. Значит, все было не зря. Может быть, этот Кирилл вообще на свет появился только для того, чтобы я в него втрескалась и стихотворение написала? Хм, а это мысль!

Как только я написала первое стихотворение, я поняла главное: слова нужно беречь. Это ведь так здорово, когда получается передать свою мысль всего в нескольких строчках. Писать рассказы мне тут же разонравилось – слишком много букв. А недописанный фантастическо-героическо-любовный роман про привидений, который я начала еще в третьем классе, теперь казался мне чем-то совершенно ужасным.

Столько драгоценных слов впустую! А Кристине Александровне, Варькиной маме, – норм… Всю жизнь пишет эти свои громадные книги этой своей прозой… Вот! Вот в чем разница между ней и мной! Как все-таки здорово, что мы с Варькиной мамой совершенно непохожи! Уф!

Глава третья,

в которой признаются в любви (или нет)

Аня

В маленьком городе это особенно остро чувствуешь – желание быть не таким, как все, желание выделяться. А у нас маленький город. С двух сторон его обступает лес. Еще с одной стороны тянется железная дорога, по ней можно уехать в Москву, ну или наоборот – куда-то далеко-далеко от Москвы – смотря в какую сторону едешь. Четвертой «стеной» городу служит аэропорт. Не сразу аэропорт, конечно. Просто на севере пейзаж постепенно сереет, словно из него начинают вымываться все краски. Дома сначала становятся все выше и выше, а потом резко сменяются такими же длинными (только по горизонтали) складскими помещениями и ангарами. А дальше я никогда не ездила. Дальше – как раз аэропорт. Наверное, там красиво взлетают огромные белоснежные самолеты. Надо как-нибудь съездить и посмотреть… Но я все никак не могу найти свободный день. И даже месяц. Например, этой весной, с марта по май, я была очень занята: любила Кирилла М. Это занятие отнимало все мое время. Хорошо еще, что Кирилла можно было любить, не отрываясь от учебы. А то я и школу бросить могла. Но как раз школу нельзя было бросать ни в коем случае – именно там я видела Его. Прямо в собственном классе. Через три парты, чуть наискосок. Мы с Варькой сидим ближе к окну за последней партой, а Кирилл – ближе к входной двери – за первой. Смотреть очень удобно. Было.

Все ведь должно было сложиться совсем по-другому! Кирилл М… Он такой… Он лучше всех. Я – понятное дело – тоже. Это все знают. У нас просто не было вариантов. Ни единого! Мне даже нравилось, что я заметила его первой, нравилось смотреть на него и немножко страдать. Ну так, не серьезно. Потому что я понимала: скорее всего, когда я отворачиваюсь, он на меня тоже смотрит и страдает. Романтика… И вдруг я увидела – правда смотрит. И явно страдает. По крайней мере, вздыхает, хмурится и даже карандаш грызет. Совсем, кстати, не романтично. Как голодный хомяк.

А потом был этот урок литературы. Точнее, перемена после него… На самой литературе ничего интересного не происходило. Ну кроме наших разговоров с учительницей. Она у нас классная. Точнее, не так. Классная у нас – Юлечка – Юлия Анатольевна, но она как раз совсем не классная. В общем, сложно все. Юлия Анатольевна – историчка, а еще она вроде как за нас отвечает теперь. Она в школе новенькая, это у нее первое классное руководство, поэтому она очень переживает и пытается «быть с нами на одной волне», что бы это ни значило. Вообще-то Юлечка – ничего, молодая, не вредная, но слишком уж старается. Из-за этого за нее все время немного стыдно.

А вот Ольга Евгеньевна, наша литераторша, – огонь. Классного руководства у нее нет. Она вообще детей не любит. Мы с Варькой тоже, поэтому Ольга Евгеньевна нам нравится. Конечно, не только поэтому. Она, в принципе, честная и очень смешная.

Вот, например, она честно говорит, что мы с Варькой тоже дети, и даже морщится. А мы смеемся. Ну конечно. «Дети» – в тринадцать-то лет! К тому же если бы она правда нас не любила, не разговаривала бы с нами на уроках и после них. Или разговаривала, как Юлия Анатольевна, – специальным голосом и специальными словами «для детей». Так, кстати, не только Юлия Анатольевна умеет, другие учителя, и даже родители, тоже пытаются. «Модные» словечки, снисходительная и одновременно заискивающая интонация. Как будто очень хотят тебе понравиться и очень тебя боятся. Как большую незнакомую собаку. Учат их этому, что ли? Интересно, кто и где? Ну не может быть такого, чтобы совершенно разные люди «хором» говорили и делали одну и ту же фигню? Но они говорят и делают…

Вот, например, Керемет.

Керемет пишет: «Чё-как?» Прямо так, с дефисом. Так уже сто лет никто не разговаривает. Но я вежливо отвечаю, что все у меня нормально, последний звонок вот скоро. Как у него дела – не интересуюсь. Мне неловко как-то. Я ведь его и не знаю совсем. Неприлично как-то интересоваться делами совершенно незнакомого человека. Или неприлично не интересоваться? Не понимаю. Я запуталась. Варька говорит, чтобы я вообще ему не отвечала и заблокировала на всякий случай. Мало ли кто это. Но так я тоже не могу. Нет, я не дурочка и знаю, что с посторонними людьми в Интернете разговаривать нельзя. Но… Дело в том… В общем, поначалу я думала, что он не посторонний. Так получилось. Я думала, что это Кирилл. Кирилл М., ага. Он же не просто «М», а Метёлкин. Вот я и решила… Я тогда вообще только о нем думала. И он на меня так смотрел, так смотрел. Но молчал. Вздыхал только. И карандаш грыз. А потом во «ВКонтакте» мне этот Керемет написал. Ну я и решила, что со своего аккаунта Кирилл писать стесняется, а с этого, типа «ненастоящего», – норм. Я ему сразу ответила! Мы два дня обо всем на свете трепались. О музыке, о фильмах, о стихах даже. А в школе Кирилл опять молчал, смотрел и вздыхал. Разве что карандаш дел куда-то, доел наверное. Но я-то уже знала и улыбалась ему. Загадочно так, со значением. Как дура.

В общем, где-то через неделю мне эта двойная игра надоела, я набралась смелости и подошла к Кириллу в коридоре – прямо на большой перемене. Сказала: «Спасибо за видосик с котиками». А он на меня только глаза выпучил и сообщил, что ничего не присылал и вообще во «ВКонтакте» неделю не был. Мы так и стояли друг напротив друга, как два барана. Точнее, как баран и овца. Ужасно глупая овца!

Я потом весь вечер Варьке плакалась. Сначала – что Кирилл трусом оказался и не признается в том, что я ему нравлюсь. И даже в том, что он уже неделю со мной общается, тоже не признается. Потом до меня дошло: а вдруг это и правда не Кирилл? Ну там, в Интернете. Если подумать, он ведь даже не притворялся Кириллом, это я сама поняла… Точнее, перепутала… Короче, придумала. И я опять ревела. Уже от обиды, что я такая дура. И Варька ревела – за компанию. А потом мы решили, что настоящего Кирилла надо забыть. Раз он такой несообразительный и нерешительный. А этого Керемета вконтактовского… Тут мы с подружкой долго спорили. Варька била себя пяткой в грудь и призывала подозрительного незнакомца срочно блокировать. Грозилась рассказать обо всем маме. Моей, конечно. А я… Я понимала, что ни в чем этот… неизвестный не виноват. А виновата только я сама. А раз так, то и блокировать его смысла нет. А есть смысл, наоборот, как следует расспросить. Может, он тоже меня с кем-нибудь перепутал? Надо человеку помочь. Чтобы не попал в такую же дурацкую ситуацию, как я с Кириллом.

Варька так верещала, что проще было бы с ней согласиться – для виду, пусть думает, что вразумила меня, глупую. Мне не жалко… Хотя нет, жалко! Если честно, ужасно надоело чувствовать себя маленькой девочкой под присмотром! Александровская вообще привыкла быть самой взрослой и самой ответственной, вот и заботится обо всех вокруг. О ком надо и о ком не надо. Нет, иногда это, конечно, даже приятно. Но не сейчас.

– Варь, я сама разберусь, – заявила я и лицо сделала такое, самостоятельное. – Захочу и заблокирую.

Варька скривилась, но промолчала. Она меня хорошо знает. Знает, что, если продолжит сейчас приставать, я чисто из вредности все наоборот сделаю. Так что приставать Варька будет завтра. А значит, впереди у меня еще полдня и вся ночь, чтобы узнать, что это за Керемет такой и с кем он меня перепутал.

…Но ни в этот день, ни на следующий мы с Кереметом не разговаривали. Как-то не до того было. И вообще – не первой же ему писать! Хватит с меня. Достаточно инициативы напроявляла.

А Кирилл… Кирилл подошел ко мне на следующий день. Как раз на перемене после урока литературы. Я все запомнила и теперь никогда не забуду. Вид у него был такой деловой. Конечно. Он же не первый подходит, а как бы в ответ. Поэтому нестрашно и можно из себя простого компанейского парня изображать.

– Привет! – поздоровался он.

– Привет, – буркнула я, с интересом рассматривая линолеум: он у нас красивый – бежевый в серую полосочку. Залюбуешься.

Неужели он правда не чувствует всей этой неловкости? Моя бы воля, я бы в другую школу перевелась, в другой район переехала! Сквозь землю бы провалилась, если бы не линолеум и бетонные перекрытия! А этот стоит как ни в чем не бывало. «Привет».

– Ты, это, с котиками-то разобралась?

С какими еще котиками? А-а… Видео то…

– Угу.

Глаза у него красивые все-таки… И вообще. Нет, ну опозорилась и опозорилась. Он вон даже виду не подает. Может, и хорошо? Будет смешная история знакомства. Или это нельзя считать знакомством, если с человеком уже несколько лет в одном классе учишься? Вот мы с Варькой тоже учились три года в одном классе, а я даже не знала, что она моя соседка…

– Гусева! Ты тут? – Кирилл пощелкал пальцами у меня перед носом.

Дебильная привычка – махать руками перед лицом у людей. Но Кириллу можно.

– А-ань?

Я сделала максимально осмысленное лицо и даже улыбнулась. Вообще я еще не придумала, как себя вести с ним. Лучше бы, конечно, загадочно и отстраненно… Но это, наверное, уже поздно. Что там мама постоянно твердит? «Будь проще»? Вот! Буду проще. Я еще раз улыбнулась – попроще и пошире.

– Слушай, я так рад, что ты… Ну, нормальная… Что с тобой поговорить можно. Я бы сам подошел спросить, но так стрёмно было, если честно…

Вот. Вот оно. Наконец-то!

– Ты только не говори никому. По-братски. Мне помощь твоя нужна… Мне, в общем… В общем, мне типа Александровская твоя нравится… Очень. Вот. А вы с ней вроде как лучшие подруги. Ну я и подумал…

Мир подбросил меня куда-то высоко-высоко, выше облаков и звезд. И не стал ловить. Я со всей дури грохнулась об асфальт. Пробила его и с невероятной скоростью полетела вниз. Хотела сквозь землю провалиться? – нá тебе! Ни линолеум не спас, ни бетон.

– Ага, – кивнула я откуда-то из земных недр.

Ядро земли вроде бы огромная раскаленная фигня? Наверное, я долетела до него. Поэтому так жарко и глаза слезятся.

– Ну, короче… Блин, тяжело это все-таки. Ань, помоги мне как-нибудь с ней… познакомиться, что ли. Дебильное слово. Мы тут все сто лет уже знакомы… Но она же не смотрит ни на кого вообще. Как будто нет никого вокруг. Только с тобой нормально общается…

– Ага, – повторила я из-под земли. Земля набивалась в рот и мешала говорить. – Помогу, – сказала я и проглотила огромный земляной комок (получилось «угу», но кого это волнует).

– Спасибо, Гусева!

Да пожалуйста. Всегда рада. Так надо было сказать. Прозвучало бы гордо, сдержанно и благородно.

– Угу, – кивнула я вместо этого, впервые в жизни радуясь звонку на урок.

Вот и поговорили.

Варька, конечно, не такая красивая и талантливая, как ее мама… Но это только пока. Вот, она уже нравится Кириллу, который нравится мне. Только ему плевать. Потому что я для него просто способ связаться с Александровской. Все говорят, что Варька – мой прицеп. А если нет? Если это я – Варькина некрасивая подружка? От этой мысли меня аж в пот бросило. Всю дорогу – с третьего класса – было ровно наоборот. Яркая и талантливая я, а Варька… Ну, просто Варька. Хорошая, верная подруга. Подруга, которая выступает на сцене с моим стихотворением! Подруга, в которую влюбился мой Кирилл!

На глаза навернулись злые слезы. Вот почему, почему все так несправедливо? Варьке ведь даже не нужна вся эта популярность. И Кирилл не нужен!

Ей вон с Чижиком интереснее, чем с парнями!

Глава четвертая,

вбоквел про Чижика

Аня

Я про Чижика еще не рассказывала? Сейчас расскажу. С ним вообще по-дурацки получилось. Просто классическая слезовыжимательная история. Была бы. Если бы не детали. Короче, идем мы с Варькой по парку. Год назад это было, тоже весной. И вдруг из-под кустов к нам щенок бросается. Мелкий такой, рыжий и лохматый. И бежит не просто так, а правда – к нам. В руки. Точнее, в ноги. Я замерла от неожиданности, рот разинула. А Варька обрадовалась, шлепнулась прямо на тропинку и давай этого мелкого чесать всячески. Даже не подумала: вдруг он блохастый? Или бежал специально, чтобы ее цапнуть. Но, вообще, не похоже было, что он кусаться умеет. А когда он посреди дороги развалился и пузико для почесывания подставил, я тоже не выдержала и присоединилась к Варьке. Ну и пусть блохастый. Руки вымою получше, и все.

А потом Варька спрашивает: «И что нам с ним делать?» Я удивилась: как «что делать»? Ничего. Сейчас хозяин появится, и щенок к нему побежит. Но хозяин все не появлялся и не появлялся. Мы с Варькой стояли и оглядывались по сторонам: никто ни нами, ни этим рыжим пробником собаки не интересовался. Тогда Варька сама подошла к какой-то бабульке, вязавшей на лавочке неподалеку. Я слышала, как она спрашивает про щенка. Я бы, наверное, постеснялась к постороннему взрослому человеку вот так подойти, а у Варьки вон внезапная смелость прорезалась.

В общем, бабулька только рукой махнула: мол, вижу его тут уже неделю, – бегает, ко всем пристает, ничейный, наверное. И тут я испугалась. Как это ничейный? Совсем, что ли? Такой маленький… А где он ночует тогда? Прямо в парке? А ест что?

– Это он к нам не гладиться бежал… Думал, что мы его поко-ормим… – протянула Варька.

Лицо у нее стало такое… бледное. А потом – совсем белое и очень решительное. Она нагнулась и подхватила щенка на руки.

– Пойдем! – скомандовала подружка. – Нам нужен магазин.

Кажется, впервые в жизни руководила не я, а Варька. Но я так растерялась, что решила просто слушаться, – так было проще. Кажется, подруга и правда знала, что делать. Ну или хорошо делала вид.

Мы пришли к ближайшему супермаркету. Варька всучила мне щенка и сказала, чтобы мы оба стояли на улице и ждали ее. А сама побежала в магазин.

«Что она там может купить? – думала я, почесывая щенка за ухом. – Лично я вообще без понятия, чем кормят собак. Тем более собачьих детей… Может, пюре специальное есть?»

Варька приволокла из магазина целый пакет всякой всячины – все карманные деньги небось потратила. Купила две булки с сыром, бутылку молока, упаковку сосисок и несколько разноцветных пакетиков, на которых были изображены упитанные и очень довольные щенята.

– Это мне тетенька на кассе посоветовала, когда узнала, зачем я сосиски беру. Говорит, это лучше, корм специальный. Но сосиски я тоже взяла. На всякий случай. И молока. И вот еще – миска. Варька достала из пакета блестящую железную плошку.

Мы разорвали один из пакетиков и вывалили в нее нечто, действительно очень похожее на детское пюре. Пюре вкусно пахло мясом. Мне мгновенно захотелось есть. Интересно, можно это попробовать?

Хотя… объедать голодного собачьего ребенка – свинство. Ребенок между тем сам набросился на ужин, как стая диких поросят. Уже через несколько секунд миска снова была идеально чистая, хоть обратно в магазин неси.

– И все-таки, – задумчиво проговорила Варька, – что мы будем с ним делать?

Интересный вопрос. У моей мамы жуткая аллергия на шерсть. Это мы давно выяснили и много раз проверяли. Мама очень хотела завести какую-нибудь зверюшку. И в гостях обязательно бежала гладить все, что хоть как-то походило на собаку или кошку. Один раз даже с хорьком обниматься полезла. А потом чихала и плакала, плакала и чихала… В общем, не вариант. Варькина мама… Ну тут все понятно. Она не то что о собаке, о себе позаботиться не в состоянии. Потеряет его прямо в квартире.

– Сейчас я его к себе возьму. Мама даже не заметит, наверное… – неуверенно проговорила подружка. – Но потом… Потом заметит. Накормит какой-нибудь ерундой, которую щенкам нельзя. – Варька повертела в руках упаковку сосисок. – В общем, надо будет его куда-то пристраивать. Куда-то, где ему будет лучше, чем у нас. И лучше, чем в парке одному.

Я кивнула, потому что была совершенно согласна и потому что совершенно не имела других идей. И мы потащили щенка к Варьке.

Кристина Александровна заметила его сразу. И прямо как Варька, бросилась чесать и всячески с ним сюсюкать. Особенно странно было слушать, как они с Варькой препираются.

– Давай его оставим! – восторженно заявляла взрослая Варькина мама, прижимая грязный мохнатый комочек к дорогущему новому платью.

– Мам, нет. Ему у нас плохо будет… У тебя вон то поездки, то выступления, то ты за компом сутками сидишь. Я в школе целыми днями… А он считай один в квартире будет. Его же кормить надо, гулять с ним…

Я представила, как Варькина мама сидит за компом с утками, и хихикнула. Варька, наоборот, по-взрослому хмурилась, словно пыталась перерыть в своей голове все извилины и достать наконец ответ на вопрос «что делать?». И тогда Кристина Александровна вдруг вспомнила:

– Волонтеры! Варежка, как я могла забыть! Есть же специальное движение – люди, которые помогают брошенным животным. Завтра найдем ближайшее отделение и попросим помощи с Чижиком.

– Ты его уже назвала? – вздохнула Варька.

– Это не я, он сам представился. Да, Чижик? – И Варькина мама снова уткнулась носом во всклокоченную рыжую шерсть. – Смотри, какой рыжий и маленький, – Чижик и есть.

– Ага, только Чижик – это птичка, а это – собачка. Дай я его хоть помою… – вздохнула Александровская-младшая, отобрала щенка и потащила его в ванную.

Я закатила глаза, но побрела за подружкой. Вот почему мы в двенадцать лет должны помнить о том, что животных, которых только что притащили с улицы, нужно мыть и кормить? А взрослой Варькиной маме можно просто сюсюкать и умиляться? Все-таки она страшно меня раздражала.

* * *

Следующее утро было странным.

Кристина Александровна проспала, потом вспомнила про ужасно важную онлайн-встречу. А потом – что ужасно важная встреча была вовсе не онлайн… В общем, она миллион раз извинилась, чуть не расплакалась и в тапочках побежала к срочно вызванному такси. А в ближайший волонтерский пункт мы пошли сами – я и Варька. Ну и Чижик, конечно.

* * *

Усталая женщина смотрела на нас так, словно это мы были во всем виноваты. Нет, не в конкретной ситуации с брошенным в парке щенком, – вообще во всем!

– Аллерги-и-ия, да? – презрительно протянула она. – У всех у вас аллергия.

Я даже попятилась. Но Варька с места не двигалась. Она только покрепче прижала к себе Чижика и нахмурилась.

– Не у всех, – наконец тихо сказала Варька. – У нас с мамой аллергии нет. Но у нас дома за ним ухаживать некому.

– Вот я и говорю, – обрадовалась чему-то усталая тетка. – Ладно, давайте сюда этого своего. Хорошо чужими руками-то спасать, да?

Теперь Варька тоже попятилась и даже головой помотала. Чижик радостно лизнул ее в щеку. Женщина брезгливо поморщилась.

– К ветеринару носили? – ворчливо спросила она, отлично зная ответ. – Ну чего вцепилась? Давай уже мне. Приюты переполнены, брать никто не хочет… Все только несут и несут.

– Простите… Простите, мы… передумали. Мы сами… – затараторила вдруг Варька.

С ума она сошла, что ли? Что – мы сами?

– Простите, – третий раз повторила подружка и потащила щенка к выходу.

– Эй, девки! – окликнула нас тетка. – Не дурите. Собаку-то оставьте. Вы ж его на улице сейчас бросите, а мне опять потом притащат. Это в лучшем случае…

Что будет в худшем случае, я уже не слышала, потому что сломя голову неслась за Александровской.

– Ну ты и дурища! – выдохнула я уже на улице. – Тетка правду говорила. Надо было оставить. Ему бы там хозяев нашли. А мы теперь что…

– Теперь мы – хозяева, – хлюпнула носом Варвара.

Чижик, не знавший, куда и зачем его таскали, смотрел то на меня, то на нее со щенячьим восторгом. Не зря так говорят.

И тогда я заплакала. А Варька отпустила собаку на землю и зачем-то достала телефон. Она долго и сосредоточенно в нем рылась и на мои слезы не обращала никакого внимания. Успокаивал меня Чижик – лез на руки, а потом пытался вылизать лицо. Пока мы со щенком возились, Варька, отчаянно хмурясь и кусая губы, кому-то набрала.

– Привет… пап, – услышала я. И ушам своим не поверила.

С отцом Варька не разговаривала почти год. Ровно с того дня, как он от них ушел. Ну как ушел?

Я рассказывала уже. Так-то он все время приходил обратно, приносил всякое – сладости, игрушки дурацкие. Которые ни один нормальный отец ребенку не купит. Особенно когда «ребенку» уже одиннадцать или двенадцать. Но Варькин отец мгновенно перестал быть нормальным. А для Варьки – просто перестал быть. Мама ее даже уговаривала. Ну, чтобы она успокоилась и прекратила драму разыгрывать. Сама Кристина Александровна отнеслась к ситуации философски – ушел и ушел. Конечно. У Кристины Александровны теперь есть Владик. Об этом даже я знаю. Но у Варьки-то никакого Владика нет. У Варьки был только папа…

– Я по делу, – тараторила она в трубку. – Мне совет нужен. Или помощь. Я бы тебе ни за что не позвонила… Мне некому просто… Да… Мы в Центральном парке будем, у фонтана…

Больше ничего сказать она не успела.

Дмитрий Сергеевич приехал ровно через двенадцать минут, я засекала. Припарковал машину в неположенном месте, выскочил из нее как ошпаренный и понесся к нам. Мы видели, что в машине кто-то остался. Сам он промчался прямо по газону, перешагнул через ограду, почти подбежал к нам и… замер. Кажется, он ожидал увидеть все, что угодно, кроме щенка.

– Это Чижик, – вместо приветствия сообщила Варька. – И с ним нужно что-то делать.

В общем, сейчас Чижик живет у Варькиного отца и ТетьИнги.

ТетьИнга – это такое имя, пишется и произносится в одно слово. Звучит почти как «тетенька».

ТетьИнга – вторая жена Варькиного папы. И тоже поклонница Варькиной мамы. Это прям эпидемия какая-то – поклонение Варькиной маме!

Мы с ней так и познакомилась в тот день. ТетьИнга просто взяла и вышла из машины, хотя Варькин папа, оказывается, запретил ей к нам вылезать. Но она вылезла. Аккуратно обошла газон по тропинке, зашла, как положено, через калитку. И взяла щенка. Сначала на руки, а потом совсем, навсегда. То ли правда собак любит, то ли с Варькой контакт наладить хотела. Да какая разница? Главное, что Чижик наконец побывал у ветеринара и живет теперь в нормальной квартире, где за ним ухаживают, а не просто «любят». Ну и Варька с отцом почти помирилась. Хорошо же.

Мы теперь к нему в гости приезжаем, к щенку. Варька так и говорит: «К Чижику», а не «к папе». А ТетьИнга ей понравилась. Хотя до этого Варька говорила, что хуже новой жены отца может быть только кикимора болотная. ТетьИнга как-то сразу оказалась лучше кикиморы. Она такая… простая совсем. И человеческая. Длинных платьев не носит, романов не сочиняет, программистом работает. Совсем на Варькину маму не похожа. А значит, совершенно ей не конкурент. Но самое странное вот что: ТетьИнга тоже обожает книги Варькиной мамы. Я даже подумала: может, она специально за Варькиного папу замуж выскочила, чтобы поближе к кумиру быть? Ну таким странным способом… Но это, наверное, уже чересчур, теория заговора какая-то. А главное, на ТетьИнгу совсем не похоже. Так и меня можно заподозрить – что я с Варькой только из-за ее мамы общаюсь. А я общаюсь – вопреки. Просто совпадение такое. Бывают в жизни такие штуки, которые ни в одной приличной книжке не опишешь, – засмеют, мол, неестественно и неправда. А штуки бывают.

Глава пятая,

в которой рассказывается о хорошей погоде и плохом поведении

Аня

В общем, подружка у меня очень занята тем, что происходит в ее слишком большой семье. Еще бы! Такая мелодрама! Еще у нее домашних дел полно. Человек по магазинам бегает, убирается, борщ варить учится… Второй год. Короче, Варьку интересует все, что угодно, кроме мальчишек. И кто угодно, кроме Кирилла. Это даже несправедливо как-то… Почему некоторым людям достается то, что им совершенно не нужно? А некоторые другие, которым нужно, страдают?

Но с Варькой мы все-таки не поругались. Если честно, я ей вообще ничего не сказала про Кирилла. Сам пусть говорит, если ему надо. Я ему не переводчик. И «угу» это – не «да», если подумать, ничего я ему не обещала. А Варька… Она ведь ни в чем не виновата, получается… Мало ли кто кому нравится.

* * *

Вот и сейчас мы просто шли в школу. Шли и болтали обо всякой ерунде. На улице так хорошо было! Настоящая весна! Небо такое высокое и синее. Трава, кусты, деревья – все зеленое и какое-то яркое, свежее… Молодое – вот! Весь мир пронизывали ароматы сирени и еще чего-то непонятного, но умопомрачительного… Наверное, так пахнет свобода, предвкушение свободы… Я взахлеб рассказывала о планах на лето – своих и Варькиных: я уже всё и за всех придумала. А потом Варька вспомнила, что ей надо в магазин забежать. Можно, конечно, и после школы, но сегодня ведь не уроки, а так – просто обсуждение концертных номеров для последнего звонка. Куда торопиться? Все равно классная всех по очереди вызывать будет, вроде как на дружескую беседу. А дружеские беседы в исполнении нашей классной – это надолго. Успеем! Мы зашли в магазин, купили этой Варькиной гречки, а еще – мороженого. Здоровско все-таки не думать ни о каких Кириллах, а просто идти мимо цветущих кустов, болтать с лучшей подругой и есть эскимо… Как будто нам снова по девять лет и впереди столько всего интересного! Целое лето впереди, целая жизнь!

В общем, к Юлии Анатольевне мы пришли последними.

Возле кабинета толпилось столько народу, что я не сразу сообразила – никакая это не толпа, а очередь. Почти все наши участвуют в этом дурацком концерте, вот и пришли сдавать заготовки и получать ценные указания. Старшеклассникам некогда, у них экзамены, нервы и снова экзамены. Так что праздник для них готовим мы, «мелкие, которым все равно делать нечего». Поэтому – вот, воскресенье, а мы в школе. Шум, духота, нервное хихиканье, бестолковые разговоры. А на улице такая весна зря пропадает!

Я схватила Варьку за руку и начала пробиваться к двери.

– Нам срочно! Юлия Анатольевна ждет! – нагло врала я.

Хотя почему врала? Классная ведь и правда меня ждет, и стишок этот тоже. На нем столько всего завязано! Варьке его наизусть учить. Быстрее текст одобрят, быстрее выучит! Я бодро преодолела последнюю преграду – отпихнула от кабинета отчаянно зевавшую Настю Федорову – и без стука распахнула дверь.

Мы влетели в класс под недовольное шипение девчонок и затейливые комментарии парней. Совершенно красная Варька, кажется, готова была вернуться в коридор и честно встать в конец очереди. Ага, щас! Тратить такой чудесный день на всю эту чушь!

Возле учительского стола мялся футболист, Егор Птицын. Нам с Варькой он страшно обрадовался. Юлия Анатольевна сначала возмущенно вскинула брови, но потом вспомнила, что она «современный, все понимающий педагог», и просто кивнула. Егору она дала какой-то листочек, явно с ценными указаниями. Он взглянул на бумажку с непередаваемой тоской, но спорить не стал, сунул ее в карман и направился к двери. «Вы меня спасли!» – шепнул он, проходя мимо, и подмигнул.

А Егор симпатичный, хоть и дурак дураком… Интересно, Кирилл будет ревновать, если…

– Аня, ты, кажется, спешила? Я жду!

Я отмахнулась от глупой мысли, подошла к учительскому столу и протянула Юлии Анатольевне заранее раскрытый блокнот.

– Вот, такое получилось.

Я хотела добавить «вам понравится», но почему-то осеклась.

Учительница пробежалась глазами по странице. Вся моя смелость куда-то улетучилась. Я начала всматриваться в ее лицо. Улыбнется она сейчас или нет. Может быть, слегка округлит глаза? Нет. Ничего. Лицо Юлии Анатольевны оставалось неподвижным. У нее такого лица вообще не бывает. Она же все время то бровь скептически поднимает, то лоб морщит, гримасничает, в общем.

Юлия Анатольевна аккуратно закрыла блокнот и протянула его мне. Все с тем же ненормально спокойным лицом. И вдруг все-таки улыбнулась. Она часто нам так улыбается. Нам – это всему классу. Когда нужно сообщить что-то неприятное, ну, что скоро будет проверочная или что дискотеку отменили.

– Анечка, не расстраивайся. Как там у вас говорят? Забей! – сказала Юлия Анатольевна и еще раз улыбнулась. Специальной улыбкой для лузеров.

Забей? У нас так не говорят. Это что-то из словаря неудачников. И почему не расстраиваться? В смысле?

– Творчество – дело тонкое, я понимаю, по заказу не всегда получается. Но ты не волнуйся. Варина мама нам поможет, да? Ей это ничего не стоит. – Классная обернулась к Варьке. – Я, между прочим, почти год вас учу, а про твою маму ничего не знала… Эх, Варвара…

Сказала она это по-доброму, ласково. Но Варька аж скривилась вся. Она так маму оберегает от этого всего: родительские собрания, бестолковые чатики, дурацкие просьбы. Столько лет успешно справлялась. А тут вот… Просочилось.

Я тоже скривилась. У меня была причина посерьезнее – мой вклад не оценили. А я… Я старалась. Никто же не знает, что не старалась. И вообще… Творчество – дело тонкое. Важно не количество потраченного времени, важен результат! А мой результат только что выбросили в мусорку. Хорошо хоть не буквально. И посмеялись еще. «По-доброму». Ух!

Я заводилась все сильнее и сильнее. И Варька эта еще… Подруга называется! Стоит молчит. Могла бы и поддержать меня.

– Анечка, – не унималась училка, – я же все понимаю. Стихи от души писать нужно, по заказу – сложно…

– Нету у меня никакой души!

Я услышала свой голос и замерла. Голос был злой и жалкий. Так всякие истерички в плохом кино вопят.

Юлия Анатольевна вздрогнула, но быстро восстановила на лице доброжелательную мину.

– Ты просто устала, Анечка. Скоро каникулы… Все будет хорошо.

– Не будет.

Я развернулась и вылетела из кабинета. Сейчас я расталкивала одноклассников с настоящей злостью. Сзади неловко прощалась и извинялась Варька. Вечно она пытается быть хорошей. Достала.

– Ну что, Гусе-Лебедева, свободна? – окликнула меня Ирка.

Они с Динарой стояли у окна, ждали, когда Юлия Анатольевна их призовет. Типа тоже не в очереди со всеми, а отдельно. Ирка и Динара у нас танцовщицы, на каждом школьном празднике на сцене юбками вертят и ноги задирают.

– Конечно, свобо-одна, – протянула Динара, глядя не на меня и даже не на Ирку, а куда-то в окно. – Ей что, сочинила шесть строк, и гуляй. Это нам с тобой тренироваться и репетировать по два раза в неделю…

Динара злая и глупая. И мне страшно завидует. Это все знают. Ее вообще только Ирка и терпит. Потому что Ирка – добрая и глупая.

Обычно я на Динарины колкости внимания не обращаю, много чести. Но сегодня… Сегодня мне хотелось орать. Громко, на весь коридор, на всю школу. На весь мир.

Я закричала на Варьку. Она как раз догнала меня и начала это свое вечное «да успокойся, подумаешь». Конечно, «подумаешь»! Давно надо было подумать! Одни предатели вокруг! И Кирилл – предатель, и Варька. И даже эта ее вся-из-себя-мама, которая про этот дурацкий стишок, разумеется, забудет. И Юлия Анатольевна – предательница! Все!

Никому я не нужна. Никто меня не ценит и не понимает. Ну ничего. Они еще пожалеют.

Вслух я, конечно, кричала другое. Я все-таки не совсем дура. Я кричала, что все мне надоели. И особенно Варька. И пусть никто ко мне близко не подходит.

Варька стояла посреди коридора и растерянно моргала. Ирка смотрела на меня круглыми от удивления глазами. А Динара только подняла правую бровь и презрительно хмыкнула: не умеешь, мол, в скандалы – не суйся. И тогда я швырнула в нее – во всех них – свой блокнот с никому не нужными стихами.

А потом ушла. Домой. Плакать.

Глава шестая,

в которой посылают в баню и совершают подозрительные сделки

Аня

– Мам, я талантливая? – спросила я за ужином. Просто так спросила. Типа между делом. Между котлетой и компотом. А сама – где-то глубоко внутри – вся замерла в ожидании ответа.

– А почему ты именно маминым мнением интересуешься? – с притворным негодованием влез папа.

Вот всегда он так. В любое другое время я с радостью ввязалась бы в шутливую перепалку. Но не сейчас.

– Потому что ты опять обстебёшь меня и ничего по делу не скажешь, – нахмурилась я. – Мам, ответь, а? Только честно.

Мама смотрела на меня с подозрением. Обычно она легко подключалась к нашим с папой спектаклям. Но иногда – то ли от усталости, то ли из-за каких-то своих мыслей – промахивалась и сама становилась объектом розыгрыша. Сейчас я загадала: если поймет и ответит серьезно, все будет хорошо. Все точно будет хорошо. Нужно ей просто помочь, продемонстрировать, насколько этот разговор важен и серьезен.

– Я вот думаю. О будущем, – все так же спокойно добавила я, внимательно глядя в тарелку. – Если таланта у меня нет, нечего и время на ерунду тратить. Надо заниматься чем-то полезным. Ну… К карьере продавщицы готовиться, например.

Вот. Вот теперь ясно, насколько для меня важен этот ответ. А с другой стороны, понятно, что я не истерю и отношусь к ситуации совершенно по-взрослому, философски. Шучу даже.

– Это правильно. – Мама отложила нож и сделала серьезную-пресерьезную мину. – К такой карьере обязательно нужно готовиться. Мы с отцом как раз думали, не отдать ли тебя на подготовительные курсы класса с восьмого. В сетевой магазин сразу не возьмут, конечно. – Мама задумчиво нахмурилась. – В магазин «У Виталича» попробуем с осени. А пока можешь еще эти свои стишки посочинять, так и быть.

И мама с папой заржали. Смешно им.

– Спасибо, – буркнула я. – Чего тянуть, давайте сразу на курсы. А лучше в колледж. Заборостроительный. Я как раз много разных интересных слов знаю, буду строить и писать.

– Да чего ты? – Папа, кажется, искренне не понимал, что пошло не так. Вот поэтому я и обращалась не к нему!

Но мама… Мама тоже оказалась предательницей. А может, она и правда считает мои «стишки» баловством и глупостью? Просто раньше сказать стеснялась? А тут я сама спросила…

Я больше не могла оставаться за одним столом с такими людьми.

Бросать на стол вилку я не хотела, она случайно упала. И стул случайно отскочил – больше грохота богу грохота. А вот дверью я хлопнула уже сознательно. Чего мелочиться-то.

– Аня! – как-то испуганно позвала из-за двери мама.

– Да ну ее в баню, Лен. Совсем шуток не понимает. Дверьми еще хлопать будет! – это папин голос. Злой и растерянный.

Это было последнее, что я услышала, стоя за дверью кухни. Я не понимаю шуток. Ну меня в баню. Отлично!

Я заперлась в ванной, включила горячую воду и наконец заревела. Реветь – вот так, от всей души, как в детстве, – все-таки приятно. Я плакала, пока не устала и пока не подумала, что вода в ванной теперь, наверное, соленая, как в море. От этой мысли стало смешно, и больше плакать не получалось. Ну и ладно. Горячая вода и уютный пар согревали. Даже не так – отогревали. Кажется, половину проблем я просто выдумала. Ну подумаешь, папа с мамой неудачно пошутили. В первый раз, что ли? А сколько раз я их подкалывала? Это же семейная традиция у нас – прикалываться друг над другом по любому поводу. Ну не всегда уместно, да… И Варька меня не предавала – она ведь не просила Кирилла в себя влюбляться. И маму свою сочинять дурацкое стихотворение к дурацкому последнему звонку тоже не просила. А мой стишок и правда написан левой ногой через правое ухо… Юлия Анатольевна прекрасно это видит. Спасибо, что переписывать не заставила, наоборот, освободила от этой ерунды. Вот как все хорошо… Чего разнылась-то?

Я ополоснулась под душем, выбралась из ванны и закуталась в огромное махровое полотенце. Взглянула в зеркало – на едва заметную тень в тумане. Тень в тумане – это я. Прикольно! Я уже хотела протереть для своей «тени» небольшое окошко и скорчить ей (или себе?) рожицу, но отдернула руку. В нижнем левом углу зеркала было нарисовано сердечко. Небрежно так, криво. Контур не замкнут, и из-за этого кажется, что в сердечке дырка. На самом деле я просто плохо нарисовала, – почти не глядя, провела пальцем по зеркалу и забыла. Несколько отточенных движений безо всякого смысла. Еще две недели назад я эти сердечки вообще везде рисовала. Как маленькая. В тетрадках по всем предметам, в собственном блокноте, куда раньше только стихи и идеи для рассказов записывала. Вот – на зеркале в ванной. Когда в ванной никто не моется, его и не видно. А если нагнать в комнату побольше пара, как в баню, оно на запотевшем зеркале проступает…

В баню… Папа это так презрительно произнес… Словно на меня даже злиться по-человечески нельзя. Словно я даже нормального скандала не достойна! И сердечко это дурацкое, с дыркой. Забавно. Получается, мама это зеркало сто лет не мыла. Недели две – так точно. А еще на меня ругается, что я лентяйка. Конечно, я лентяйка. Не то что Варечка.

Обида хлынула в меня с удвоенной силой. Словно кран снова отвинтили на всю катушку. Я злорадно перечеркнула зеркальное сердечко – поставила на нем крест. Мысль эта мне очень понравилась, ее надо было как можно скорее записать. Получше завернувшись в полотенце, я выглянула в коридор. В кухне было темно, дверь в родительскую комнату оказалась закрыта, оттуда раздавались киношные голоса – сериал включили. Вот и чудесно. Пусть смотрят свою галиматью. Пока их несчастная дочь… В голове начала оформляться восхитительная история – настоящая драма! И я бесшумной (надеюсь) тенью проскользнула в свою комнату.

* * *

«Чё-как?» – традиционно интересовался Керемет в личке.

Давненько его не было. И как вовремя он появился! Сейчас я ему отвечу! Вот сегодня я готова одной левой заблокировать любого самого невиноватого человека на свете. Но сначала надо высказаться.

«Отвратительно все! Мерзко. Гадко. Хуже не бывает!» – быстро набрала я. Я бы еще кучу слов нашла, но сообщение нужно было отправить срочно. Так срочно бывает нужно что-то сказать. Обычно что-то плохое.

«Ого!» – то ли удивился, то ли восхитился собеседник.

«Что „ого“? – взорвалась я. – Ты вообще кто, чтобы я тебе отчитывалась?»

«Никто», – появилось на экране.

И тут же: «Но с отвратительными делами могу помочь». Подмигивающий смайлик.

Смешно ему! Как он мне поможет, когда мы даже не знакомы в реале? Еще один врун и предатель!

«Так тебе помочь?»

«Да. Да, мне помочь», – неожиданно написала я. Сначала отправила сообщение и уже потом, с каким-то удивлением, его перечитала. Зачем я…

«Договорились! – мгновенно пришел ответ. – Ты мне сейчас все расскажешь, а я тебе посоветую, как быть».

«Тоже мне служба психологической помощи онлайн», – подумала я. Но идея поделиться своими проблемами хоть с кем-то – ничего так. Ну правда, не родителям же все рассказывать. У них своих дел полно. Да и не поймут они, я знаю, что не поймут. Уже не поняли.

И я начала рассказывать. Все-все. Даже про Кирилла. И про то, как позорно перепутала его, Керемета, с ним, Кириллом. И про Варькины советы. И про Варькину маму бестолковую. И про Юлию Анатольевну, которая сначала дает дурацкие задания, а потом говорит «забей» и совершенно не ценит вложенных мной сил. И про силы, которые «по заказу» не вкладываются, хоть убейся. И про душу эту, которую никто никогда не видел, но все постоянно везде суют.

Внезапно стало легче. Стало совсем-совсем легко. Я все еще злилась, но больше не обижалась. Нашла на кого обижаться. Что они вообще понимают! Все они. Керемет этот, конечно, тоже ничего не понимает. Кем бы он там ни был. Ну и ладно. Хорошо, когда есть кто-то, кому можно вот так все выложить. И хорошо, что лично с этим кем-то мы незнакомы, даже на улице друг друга не узнаем. Я уж точно. Так проще, легче. Так не стыдно. И нет в этом Керемете ничего подозрительного или опасного. Это все Варька придумала! От зависти, ревности и прочей паники на пустом месте. Он даже не интересовался, где я живу. Фотки там всякие не просил. Просто спрашивал, как дела, и присылал смешные картинки и видосики. И стихи мои хвалил. Ну, которые я у себя на страничке размещала. Все-все. Даже те, которые мне самой уже разонравились и казались детскими. Приятно было.

Нет, в конце концов, мир не настолько опасное место, как утверждают родители и примкнувшая к ним Варька. А может быть, это я такая некрасивая и вообще никчемная, что даже маньякам не нравлюсь. И они просто читают мои стихи. Всякое может быть…

Я хотела уже и эти свои размышления ему вывалить, но оказалось, что он только что дочитал мою предыдущую «простыню».

«Эх… А я думал, талантливые люди – все счастливые…»

«Ага, щас-с».

Это «щас-с» я даже вслух проговорила от возмущения, точнее, прошипела.

«Ну не знаю. Если бы я умел вот так… Так, как ты… Сочинять всякое… Я бы точно был счастлив. Несмотря на всякую окружающую ерунду. Хотя… не люблю я, когда окружают».

Подмигивающий смайлик.

«Не был бы. Это тебе сейчас так кажется».

Где тут рыдающий эмодзи был?

«Спорим?»

Я хихикнула. Умеет он все-таки настроение поднять. Вот только что я злилась и обижалась, а сейчас смеюсь.

«Ну, допустим, спорим, – не сдавалась я. – Хотя погоди! Может, у тебя тоже талант – быть всегда и везде счастливым? Нечестный спор выходит».

«А давай меняться? Ты мне – умение сочинять стихи, а я тебе… Ну какой-нибудь свой талант. Или еще чего. Тебе чего нужно-то?»

Снова подмигивающая рожица.

Ой, да пожалуйста. Сейчас я и взаправду с легкостью обменяла бы все свои таланты на одно простое качество – умение нравиться другим. Нет, не просто нравиться! Восхищать. Околдовывать! Как звезды. Как… Как Варькина мама!

Это я давно поняла: можно делать кучу всего крутого и никому не нравиться, а можно вообще ничего не делать, но все будут тобой восхищаться. Магия… Но если уж ты действительно что-то умеешь, да еще и эта магия сверху… Вот оно – счастье! Кристина Александровская подтвердит. Не зря же она вечно всем довольна и всему рада. Даже Варькиной подгоревшей картошкой восхищается – а это уметь нужно.

«Ну что? Меняемся? Забираю стихи?»

«Забирай, конечно, – ответила я. – А мне, пожалуйста, взамен эту… Как ее? Харизму! И очарование! И пусть все в меня влюбляются. С первого взгляда!»

«Забираю», – зачем-то написал Керемет.

Шутка затянулась и стала несмешной.

«А взамен даю ценные указания, как добиться всего, чего захочешь. А то вон – ты и не определилась еще – того тебе или этого. Или всего и побольше».

Ну конечно, опять «добиться». Никакого тебе волшебства и щучьего веления.

Керемет что-то писал, в окошке нудно мигала надпись «печатает». Какое-то время я смотрела на нее и ждала, но скоро мне это надоело. Страшно хотелось спать. Просто невыносимо.

«Подумаю об этом завтра», – пробормотала я.

Надо уже выяснить наконец, откуда у меня в голове эта фраза, явно же цитата из какой-то книжки. Но едва голова с неопознанной цитатой коснулась подушки, я отрубилась.

Мне снился лес.

Глава седьмая,

в которой меняются

Аня

красовалось в окошке с перепиской утром.

Всего четыре строчки. Стоило их сто лет набирать. И вообще – ерунда какая-то, еще и рифмы глагольные. Я бы лучше сочинила.

«Сочини».

Слово на экране появилось быстрее, чем я успела додумать мысль. Х-ха, обиделся. Тоже мне… Стоп! Я же ничего ему не написала, только подумала… Хотя он и так небось понимает, что чушь получилась. Я вот про стишок к последнему звонку тоже все понимала. Сама. Без Юлии-Анатольевненых намеков, без скандалов…

В школу идти не хотелось. Варька будет приставать с расспросами. И эти две курицы, Ирка и Динарка, вряд ли сделают вид, что вчера ничего не произошло. Небось всем уже растрепали про мою истерику. А Динарка еще и от себя гадостей присочинила. Хорошо хоть на видео никто не снял… А перед Юлией Анатольевной как стыдно! И перед Варькой… Больше всего почему-то – перед Варькой.

Я поморщилась и снова посмотрела на экран. Слóва «Сочини» там больше не было. Теперь в отредактированном сообщении красовалась целая инструкция на миллион строк. Интересненько… Обещанные ценные указания, что ли? Я уставилась в текст.

Ага… «Найти перекресток где-нибудь в безлюдном месте». Странное сочетание: перекрестки обычно очень оживленные. Перед глазами всплывали образы шумных дорог, улиц и бульваров. Парк! Точно же! Там полно пересекающихся аллей. А чуть глубже – в лесной части – можно найти чудесные тропинки, по которым разве что ежи ходят. Но с утра в лесной части парка не будет даже ежей. Замечательно!

«Повернуться лицом на север»… Разберемся. Приложение-компас на телефон скачаю.

Громко прочитать этот дурацкий стишок. Х-ха! Эта идея мне почему-то особенно понравилась. Я представила, как вместо школы иду в тихий пустой парк, ухожу подальше и со всей дури что-нибудь ору. Пусть даже этот смешной стишок. Сгодится. Зато сразу станет легче. И вообще – прикольно – немного страшновато, немного туповато, но все-таки забавно. То, что надо! А в школе сегодня и без меня перетопчутся. Все равно перед каникулами уже ничего толкового на уроках нет, а «друзей»-одноклассников я сейчас точно видеть не хочу! Особенно некоторых.

В конце, советовал Керемет, нужно загадать желание. Это типа психологический прием такой. Он так и написал: «Сначала очищение от негативных эмоций, а потом – определение новых целей». Звучит неплохо, очень серьезно звучит, профессионально.

* * *

День был таким же восхитительным, как и вчерашний. Нет, даже лучше! Теплынь, все вокруг цветет и пахнет. Не зря все-таки так говорят. Сирень в этом году словно с ума сошла. Прямо на выходе из дома – вокруг детской площадки – сплошные розовые, фиолетовые, лиловые облака. А еще жасмин! И шиповник! Они тоже надрываются вовсю, но «перекричать» сиреневые кусты не может никто. Ну и нечего! Зачем они вообще цветут, если такие слабые? Выживают и запоминаются только сильные. Вот, кстати, хороший пример – детская площадка. Это такой мир в миниатюре. Вокруг пластиковые – безопасные – декорации, но внутри – все то же самое. Нужно отвоевывать главное. «Главным» может быть все, что угодно, – желтый пластиковый совочек, очередь на горку, лучшее место в песочнице. Друг. Да, за друга тоже нужно воевать. Вот маленькая девочка в розовой панамке колотит пластиковым совочком другую маленькую девочку – в белой косынке. Совочек – яркий и радостный – она уже отвоевала у какого-то мальчишки. Теперь, наверное, отвоевывает самогó мальчишку. Пока он сидит рядом и готовится зареветь…

Интересно, смогла бы я ударить Варьку?

Девочка в белой косынке изо всех сил толкнула задиру, и та полетела спиной в песок. Хорошо, что они мелкие совсем, – падать невысоко и нестрашно. Или им все равно страшно? Они же мелкие совсем…

Нет. Я не смогла бы ударить Варьку. Потому что она не нападает. И даже не защищается. Варька со мной не дерется.

Наверное, я и правда хуже всех. Злюсь на родителей, хотя они вообще ничего страшного не сделали. Ненавижу лучшую подругу за то, что… Да вообще ни за что. За то, что она существует. Может быть, это и есть тот самый «подростковый бунт», которого уже год с наигранным комическим ужасом ждет мама. Только ужас получается какой-то совсем не комический… Я поежилась и почему-то огляделась по сторонам. Мне казалось, что кто-то обязательно услышит мои позорные мысли, увидит меня, но не просто так, а сразу всю и насквозь.

Девочка сливалась с деревом позади себя. Сначала я так и подумала – вырезанная прямо на дереве скульптура, такими часто детские площадки украшают. Правда, обычно эти фигурки все-таки не на живых деревьях вырезают… Когда стало ясно, что никакая это не скульптура, а просто девочка прижалась к стволу спиной и стоит, я разочарованно вздохнула. Никакой мистики. Привидения, может, и пугают тебя до дрожи, но настоящие живые люди раздражают гораздо больше. И встречаются гораздо чаще.

Странная девочка смотрела прямо на меня, и это бесило. Нужно, чтобы никто меня не видел. Так Керемет сказал, точнее, написал. А эта – таращится. Подойти к ней, что ли, спросить, чего уставилась? Но это как-то совсем тупо. Я еще раз глянула прямо на девчонку – пусть видит, что я ее не боюсь и внимания на нее не обращаю, и гордо прошествовала вдоль детской площадки – вглубь парка. Или уже леса? Поди разбери. Лично мне всегда нравилось считать ту часть парка, куда я сейчас направлялась, именно лесом. Нужно всего лишь пройти мимо детской площадки, потом мимо спортивной, немного – по извилистой «экотропе», щедро усеянной щепками, свернуть на неприметную тропинку и… все! Здесь растут такие по-настоящему лесные – высокие и совершенно дикие деревья – огромные древние ели. Их даже «елками» называть неловко – такие они величественные и страшные. И тропинка между ними вьется совсем не парковая – безо всякого покрытия: без асфальта, без щепок. Без освещения.

Я шла по этой тропинке прямо в прохладный сумрак и думала, что зря я это все, наверное… Мрачно. Страшновато, хоть я и делаю вид, что мне все равно. Для кого, спрашивается, вид делаю? Никто же не смотрит, всем плевать. Теперь внутри снова плескалась злость. Злость наполняла меня силой и храбростью. И пусть! Пусть это дурацкий детский ритуал. Дело не в нем. Дело в самом поступке. Я смогу. А если я смогу преодолеть глупый страх и прочую ерунду, то смогу и все остальное. И тогда все они увидят! Что именно «они» увидят, я еще не придумала.

Вот оно. Это место.

Моя узенькая тропинка с разбегу наткнулась на другую, чуть шире. Эта вторая дорожка шла наперерез моей. А значит, это и была та самая точка, о которой говорил Керемет. Идеальная. Абсолютно безлюдный перекресток. Я оглянулась. Надеюсь, та любопытная малявка с детской площадки за мной не увязалась.

– Никто не должен видеть, – повторила я вслух страшным шепотом, – никто.

* * *

– Я никто, и звать меня никак, – искренне сказала я.

Это тоже Керемет посоветовал. Ну проговорить вслух всякое, что волнует. Типа такой психологический трюк. Скажешь – и станет легче. И правда – легче. Формулировку тоже он подсказал, сама бы я долго еще думала, как это чувство выразить. Обида? Злость? Стыд? Все вместе и еще что-то сверху? А так – все просто. Не нужно никаких сложных определений. Я – никто. Не талантливая, не красивая, ненужная. Хоть обревись. Хоть обозлись.

Я немного подумала и расстегнула ветровку. Вообще, Керемет советовал снять пояс или ремень. Но я никаких поясов или ремней не ношу, поэтому решила импровизировать. Смысл ведь тот же – типа вот, душа нараспашку, ничего не сдерживает. Ага! Опять эта душа…

Теперь надо найти север и дальше – точно по тексту. Я достала телефон, сверилась с компасом в приложении и нашла нужное сообщение. Я и так, наизусть, все помнила, но с подсказкой надежнее.

громко сообщила я лесу.

Чушь какая-то. Но правильная чушь, полезная. У меня целый плейлист такой есть. Музыка, чтобы злиться. В нормальном состоянии я это слушать вообще не могу. А вот когда нужно как следует вызлиться, вызвериться – идеально. Странно, почему я вчера сразу о музыке не подумала? Воткнула бы в уши чужую ярость, и всё. Сто раз проверено: скоро отпустит. Особенно если не просто сидеть и слушать, а быстро-быстро идти – идти куда глаза глядят, через весь город и обратно. Обычно часа-двух хватает – ноги отваливаются, но обида и злость – тоже. Исчезают как не было. Хотя заговор, произнесенный в утреннем лесу, все-таки круче. Лучший способ прочувствовать свою никомуненужность и отчаяние. Я – никто. Никто. Никто. Никто. Никому не нужна.

Я еще немного постояла, глядя в зеленую паутину ветвей. Было тихо. Даже птицы почему-то молчали.

– Идеально… – вслух повторила я.

Ой! А желание-то!

– Хочу быть круче всех! Быть этой… идеальной! Пусть люди влюбляются в меня с первого взгляда! – скороговоркой выпалила я в лес.

Это все испортило. Желание и так было не ахти, а произнесенное вслух звучало совсем по-детски – каша-мала какая-то. Только ножкой топнуть осталось и язык показать. Смотрите, вы все бяки, а я – принцесса. Ага, принцесса из леса…

Я вздохнула, развернулась и пошла обратно, в свою скучную, никчемную, совершенно непринцессную жизнь. Может, еще к третьему уроку успею…

* * *

Девочка встретила меня около детской площадки. Наверное, так и стояла здесь, ждала.

– Подожди!

Я обернулась и заранее нахмурилась. Что ей от меня надо? Теперь незнакомка была совсем близко, и я могла нормально ее рассмотреть.

– Ну?

Это было невежливо, но мне сейчас как-то не до вежливости.

– Я хочу быть такой, как ты, – прошептала она, глядя на меня в упор.

Голову она слегка наклонила к левому плечу, длинные золотистые волосы бесконечно стекали с ее головы и текли прямо к земле. Зеленые глазищи казались совершенно бездонными. Девочка не мигала. Но смотрела без агрессии. С восхищением смотрела.

– Я хочу быть такой, как ты, – повторила она, словно это был пароль, который я должна была знать. И сделала шаг вперед. Ко мне.

Почему-то захотелось развернуться и убежать. Но я осталась на месте и даже попыталась улыбнуться. Получилась кривая ухмылка.

– Сочувствую.

Девочка округлила глаза. М-да. Иронии не понимает. Ладно.

– Зачем? – искренне удивилась я. – Ты вообще кто? Ты чего… Потерялась, что ли?

При ближайшем рассмотрении девочка не выглядела малявкой. Она была одного со мной роста, нормально одета – в забавное серо-коричневое платье-балахон. Поэтому, наверное, и сливалась с деревьями. Короче, с виду всё ок. Но почему-то казалась она ужасно беззащитной и испуганной. Такими бывают совсем мелкие дети. Ну или не мелкие, а у которых случилось что-то страшное.

– Эй! У тебя, вообще, все в порядке? – бестолково спросила я, озираясь в поисках взрослых.

Как назло, никого.

– Нет. – Девочка покачала головой и даже плечами пожала. – У меня все не в порядке. Я очень хочу быть такой, как ты.

Вот же заклинило человека.

– Да какой «такой»?! И зачем?

Нет, ну правда, зачем? Я начала злиться. Если бы это мое дурацкое желание – стать неотразимой – вдруг взяло и сбылось, я бы еще поняла. Но так не бывает. Хотя… Может, она подслушивала? Я пригляделась к девчонке внимательнее. Не… Глазищи грустные, честные. Явно же – не шутит и не издевается… Жуть. Надо, наверное, ее как-то отвлечь, что ли… Приободрить…

– Ну чего ты? Ты, вообще, в зеркале себя видела? Вон какая красивая, а я… – Я прикусила язык.

Курица я бестолковая, вот что. Даже нет. Гусеница! Ну а что? Хорошее было прозвище детсадовское. Меня так сто лет уже никто не зовет, но глупой гусеницей я, кажется, быть не перестала. Вот, пожалуйста – прогуливаю школу из-за фигни. Сама придумала – сама обиделась. Выгляжу как чучело. Джинсы мокрые. Кроссовки грязные. Куртка – детская и вообще старая, в левом кармане даже дырочка есть, я ее не зашиваю, а только расковыриваю. Неудивительно, что Кирилл сказал мне это дебильное «по-братски». Какая из меня любимая девушка? Зачем кому-то быть такой, как я? Глупость какая-то. И почему раньше мне казалось, что я и в грязных кроссовках, и в старой куртке – рок-звезда и красотка? А красятся и наряжаются эти пусть, типа Ирки с Динаркой, их все равно без макияжа и нарядов на фоне стены не различишь. Молодец, довыпендривалась.

– Ты настоящая, – ляпнула вдруг девочка.

Она просто стояла и смотрела. Смотрела с какой-то неприличной жадностью. Хорошо хоть ближе не подходила. Кажется, даже не шевелилась.

Чокнутая, что ли? Мне снова стало не по себе. А от страха я всегда злюсь.

– А я хочу быть такой, как ты! И чё теперь?

Я сама не поняла – передразнила я девчонку или честно призналась. Нет, ну а чего она? Дура какая-то. Такой красоты не ценит! Я бы на ее месте – ух!

Девчонка вздрогнула и вдруг улыбнулась. Широко-широко.

– Правда? – спросила она доверчиво. Как маленькая.

– Правда, – кивнула я.

Теперь я понимала: конечно, правда. Только толку от этих моих хотелок. Но ей, наверное, приятно. Пусть хоть кому-то будет приятно.

Я вдруг сообразила, что никакая она не чокнутая и не умственно отсталая. И не разыгрывает меня. Просто тоже небось втюрилась в какого-нибудь придурка и вот – бродит тут, страдает. Поэтому и вид такой потерянный, несчастный. Мне снова захотелось ее как-то утешить. Девочка словно почувствовала это и протянула ко мне руки. Обнять, что ли, хочет? Все-таки странная она какая-то. Интересно, а бывают девочки-маньяки? Хотя она на маньяка не похожа. Скорее и правда на заблудившуюся в лесу принцессу… От этих мыслей стало смешно и уже совсем не страшно. Я тоже протянула к ней руки, коснулась ее пальцев, они оказались ледяными. Замерзла, бедненькая.

– Меняемся? – спросила она каким-то испуганным голосом.

– Меняемся! – Я решила поддержать шутку. Второй день только и делаю, что со всеми меняюсь.

Я засмеялась. И она тоже.

И вдруг мне стало холодно. Ужасно холодно.

* * *

На другом конце детской площадки, возле тропинки, ведущей прямо к нашему дому, стояла девчонка. Худющая такая, в светлых джинсах и смешной куртке, у меня такая же. Рюкзак у нее был здоровенный, клетчатый, прямо как у меня. И топталась она, перепрыгивая с ноги на ногу, совсем как я, когда мерзну. Стоп… Слишком много совпадений. Надо подойти поближе, рассмотреть ее. Может, это моя потерянная в младенчестве сестра-близнец? В потерянных в ближайшем ТЦ шмотках-близнецах. Будет, как в индийских фильмах, – круть. И вообще, сегодня какой-то День Странных Девчонок.

Но я почему-то никак не могла как следует рассмотреть её. И даже просто сдвинуться с места тоже не могла. Словно одеревенела от холода. И глаза, как назло, слипались – так бы и уснула прямо тут, на лавочке. Конечно, нареветься, не выспаться и все утро в парке проторчать. Весна весной, но сегодня, например, жуткая холодрыга. А я выскочила из дома в этой прикольной, но совсем тоненькой ветровке… На солнышко повелась. Еще шла и думала: «Как тепло!» Хха! Я зевнула, потерла глаза и снова посмотрела на девчонку. Она уже уходила с площадки. Но вдруг, словно почувствовав мой взгляд, обернулась и помахала мне. Странная. А та странная, которая в одном платье по парку бродила, куда делась? Вот уж кто точно промерз насквозь… Я поискала взглядом худенькую фигурку в серо-коричневом балахоне, но площадка была абсолютно пуста. Даже утренних Завоевательниц Желтого Совочка по домам разобрали.

Кроме холода я чувствовала какую-то непонятную легкость… Ну точно! Рюкзак в лесу посеяла. Возвращаться за ним не хотелось ужасно. Все равно там ничего ценного. А замерзнуть насмерть в разгаре мая из-за старого рюкзака и пары учебников совсем уж глупо. Кто-нибудь найдет и даст объявление в районном чатике. Или я сама вечером схожу поищу, делов-то. Ежась и пряча руки поглубже в рукава куртки, я побрела в сторону дома. Надо зайти переодеться и все-таки – в школу. Прогуливать оказалось совсем не так весело, как я представляла. Скучно, тоскливо и почему-то противно. Радости от тайного ритуала в лесу хватило ровно на пару минут. Пока я выкладывала вселенной свои обидки, было ничего так. А потом как-то сразу стало скучно и стыдно. И девчонка еще эта привязалась… И отвязалась тут же. Непонятно еще, что напрягало больше.