Читать онлайн Секса нет, но вы держитесь бесплатно

Часть 1: Шок и абсурд

Глава 1: Похмелье эпохи

Сознание возвращалось к Даше Мороз волнообразно, как прилив, несущий к берегу мусор: обрывки воспоминаний, обломки ощущений.

Сначала – запах. Не терпкий аромат дорогого виски и не сладковатый шлейф кальяна, как должно было быть. А что-то другое. Гнилостно-сладкое, землистое, с нотками навоза и прелой соломы. Даша, не открывая глаз, поморщилась. «Боже, наш кейтер какой-то деревенский урод нанял, – подумала она. – Пожалуюсь папе, пусть разберется».

Потом – тактильные ощущения. Она лежала не на итальянском диване-трансформере с шелковыми подушками, а на чем-то жестком, колючем и неровном. Спина заныла в знак протеста. Под щекой сквозь тонкую ткань топа чувствовалось не бархатное сиденье, а что-то влажное и зернистое. Земля? Песок?

«Окей, – медленно соображала Даша. – Видимо, завалились спать в зимний сад. Или в беседку. Прикольно».

Наконец – звуки. Тишина. Но не глухая, не бетонная тишина её пентхауса на Рублевке, а живая, наполненная микро-звуками. Где-то вдалеке неумолкая и истерично кричали петухи – целый хор, будто соревновались, у кого большего апокалипсиса получится накликать. Птицы щебетали так громко и разнообразно, что казалось, они не поют, а ругаются на повышенных тонах. Слышалось редкое потрескивание, будто кто-то жевал сухари рядом с её ухом. И тихое, мерное посапывание.

Даша рискнула приоткрыть один глаз.

Перед ним проплыло размытое пятно зеленого и коричневого цвета. Она моргнула, пытаясь сфокусироваться. Зелень обрела форму – это были огромные, мясистые листья какого-то растения, покрытые слоем пыли и паутины. Коричневое – деревянная стойка, изъеденная жуками-древоточцами до состояния швейцарского сыра.

«Так, зимний сад в полном… запущении, – констатировала она мысленно. – Папин новый дизайнер явно перегнул с концепцией «заброшенной оранжереи». Или это такой перформанс? Модно же сейчас – экологичность, возврат к истокам. Хотя пахнет не истоками, а концом».

Она попыталась пошевелиться, и её тело ответило волной тошноты и пульсирующей болью в висках. Классическое похмелье premium-класса, знакомое и почти родное. Но обычно оно приходило в окружении шелковых простынь, личного массажиста Саши и капельницы от доктора Артура. А не на голой, холодной земле.

Даша открыла второй глаз и медленно, с скрипом, как робот из дешевого фильма, приподнялась на локтях.

И мир вокруг нее обрел законченную, сюрреалистичную четкость.

Она лежала не в зимнем саду. Она лежала в теплице. Но не в современной, аэропонной, с климат-контролем и LED-панелями. А в самой что ни на есть древней, совковой теплице, из тех, что видела только в каких-то старых фильмах или в соцсетях у блогеров, помешанных на «советской эстетике».

Каркас из покосившихся, ржавых труб. Стекла – на три четверти выбитые, остальные покрыты таким слоем грязи, что сквозь них едва пробивался утренний свет. Пол – утоптанная земля, перемешанная с осколками стекла, щепками и тем самым колючим сеном, на котором она спала. Грядки, давно заросшие бурьяном: крапива, лопухи, какой-то сухой, чахлый подсолнух, склонивший свою голову как повешенный. Воздух был густой, спертый, пахло сыростью, землей и… Даша принюхалась. Да, определенно воняет навозом. Или чем-то очень на него похожим.

Она сидела, потирая виски, и пыталась собрать воедино события прошлой ночи. Вечеринка на даче. Папин новый проект – огромный особняк в стиле хай-тек где-то под Москвой, еще не до конца отделанный. Он улетел в Милан, оставив ей ключи. «Развейся, дочка, только без экстрима». А что для неё экстрим? Ну, собрала человек тридцать – своих постоянных, плюс пару новых лиц, моделей из соседнего агентства. Музыка, бар, бассейн с подогревом. Потом была водка, потом что-то мятное, потом шампанское. Потом… Потом был этот парень, кажется, диджей или продюсер, с интересной татуировкой на ключице. Они болтали у камина, потом пошли смотреть на «звезды» с балкона третьего этажа… Потом его руки на ее талии, его губы, пахнущие табаком и дорогим виски… Потом комната, еще пахнущая свежей краской, и ковер, на который упала её короткая юбка от «Jacquemus»…

А дальше – провал. Классический алкогольный blackout.

Но как черная дыра засосала ее с папиной дачи и выплюнула в эту богом забытую теплицу? Может, это чья-то идиотская шутка? Подруга Алина обожает розыгрыши. Но чтобы так? Увезти спящую и подбросить в такое место? Нет, даже Алина не настолько креативна.

Даша медленно осмотрела себя. На ней был тот самый короткий бежевый топ на тонких бретелях, почти не прикрывавший её знаменитую, выстраданную в спортзале и доведенную до третьего размера у лучшего хирурга Москвы грудь. На ногах – микро-юбка из стрейч-кожи, которая вчера вечером казалась такой дерзкой и секси, а сейчас просто нелепо короткой. Ниже – голые ноги, в царапинах и земле. На одной ноге болталась полуразрушенная туфля-лодочка на высоченном каблуке. Вторая исчезла. И… все. Ни колготок, ни трусов. Только стринги. Кружевные, от «La Perla», сейчас грязные и порванные.

«Отлично, – подумала она с горькой иронией. – Элегантно. Практично. Стиль «жертва ритуального убийства».

Она потянулась к карману юбки. Чудом на месте был ее iPhone последней модели, в чехле из розового золота со стразами. Экран был в паутинке трещин – видимо, упал. Но когда она нажала на боковую кнопку, он загорелся, показав время – 07:34, заряд батареи – 67%, и иконки приложений. И… полный ноль палочек связи. Ни 5G, ни 4G, ни даже старого доброго Е. Просто пустота.

«Где же мы, в глухом лесу? – удивилась она. – Папина дача в элитном поселке, там всегда был прием».

Она попыталась открыть карты. Приложение зависло, пытаясь найти сигнал GPS. Мессенджеры – тишина. Она набрала номер отца. На экране высветилось «Вызов…», а потом сразу «Вызов прерван». Номер Алины – то же самое. Скорую, полицию – абсолютно все номера были недоступны. Телефон превратился в очень дорогой, но бесполезный кусок стекла и металла. Фонарик, впрочем, работал.

Даша с трудом поднялась на ноги, опираясь о гнилую стойку теплицы. Голова закружилась, в животе заурчало. Ей нужно было найти людей, цивилизацию, понять, где она. И желательно – крепкий кофе, энергетик и таблетку от головы.

Она пошла к выходу, вернее, к тому, что когда-то было выходом – сейчас это был зияющий пролом в стене, завешанный каким-то рваным, грязным брезентом. Раздвинув его, Даша вышла наружу.

И замерла.

Перед ней открывался вид, который никак не вязался с понятием «Подмосковье, элитный поселок».

Теплица стояла на краю какого-то огромного, заброшенного поля. Земля была черная, вспаханная кое-где старыми, кривыми бороздами, заросшая по краям бурьяном выше человеческого роста. Вдалеке виднелись корпуса какого-то завода или фабрики: длинные, низкие, из красного кирпича, с громадными, закопченными трубами, из которых валил густой, желтоватый дым. Дым стелился по земле, сливаясь с утренним туманом, создавая ощущение, что весь мир затянут грязной марлей.

Ближе, в сотне метров, стояли деревянные дома, покосившиеся, с облупившейся краской, с крышами, крытыми то ли ржавым железом, то ли шифером. Между ними тянулись заборы из горбыля, кое-где валялись развалившиеся телеги, бочки, куски ржавой арматуры. Дорога, ведущая куда-то в сторону заводских корпусов, была не асфальтированной, а грунтовой, ухабистой, с лужами от недавнего дождя.

Воздух был холодным, свежим, и пахло не привычными выхлопами и кофе из ближайшей кофейни, а дымом (видимо, печным), той же прелой травой и чем-то промышленным, химическим.

«Что за… – мысль Даши застряла на полпути. – Это не Подмосковье. Это даже не МКАД. Это где-то в глуши. Но как?»

Её размышления прервало новое звуковое сопровождение. Из-за угла теплицы послышалось тихое блеяние. Потом топот копыт. И на поляну вышел… козел. Серо-белый, худой, с длинной бородой и умными, наглыми желтыми глазами. Он остановился в пяти метрах от Даши, уставился на неё и жевал жвачку, явно оценивая ситуацию.

«Козел, – безучастно констатировала Даша. – Настоящий, живой козел. Видимо, местный ландшафтный дизайнер».

Козел, закончив жвачку, сделал несколько шагов к ней, обнюхал воздух и громко, требовательно блеянул.

– Отстань, – хрипло сказала Даша. – У меня нет для тебя еды. И вообще, позови своего хозяина.

Козел, словно поняв, что разговаривать с ним свысока нельзя, опустил голову и сделал угрожающий шаг вперед.

В этот момент из-за того же угла теплицы вышел человек.

Мужчина лет шестидесяти, в темно-синей фуражке с потускневшим значком, в поношенном, но аккуратном пиджаке поверх клетчатой рубашки. Лицо – морщинистое, с умными, пронзительными глазами цвета стали. Он вел под уздцы вторую живность – худую, пегую лошадь, запряженную в простую деревянную телегу, на которой лежали несколько мешков.

Увидев Дашу, он остановился так резко, что лошадь фыркнула. Его глаза, и без того большие, округлились до невозможного. Он выпустил вожжи из рук, и они безжизненно шлепнулись на землю. Его взгляд скользнул по её взлохмаченным, но дорого уложенным волосам (платиновый блонд с пепельным отливом), задержался на лице с пухлыми, силиконовыми губами и идеальным макияжем, который чудом сохранился после ночи, опустился на топ, явно не скрывавший размер её бюста, на юбку, которую при всем желании нельзя было назвать одеждой, на голые, грязные ноги в одной туфле.

Лицо старика выражало целую гамму эмоций: изумление, растерянность, испуг, осуждение и искреннее, неподдельное недоумение. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

– Мать честная… – наконец выдавил он хриплым, прокуренным голосом. – Ты… ты кто такая? И что это на тебе надето? Ты… это ты вчера в теплице ночевала?

Даша, увидев наконец человека, испытала облегчение. Пусть дед, пусть выглядит странно, но это человек! Он объяснит, где она, вызовет такси, даст воды.

– Да, я тут проснулась, – сказала она, стараясь говорить четко, хотя язык заплетался. – Слушайте, где это? Какой это поселок? У вас тут есть сотовая связь? У меня не ловит вообще. И… можно вызвать такси? Или Uber? Или хотя бы Яндекс.Такси? Мне нужно в Москву, на Рублевку.

Старик слушал её, и его лицо постепенно менялось. Исчезло недоумение, остались только испуг и нарастающая подозрительность.

– Чего? – переспросил он. – Такси? Убер? Яньдекс? Это что за слова такие? Ты с какого языка переводишь? И что это за аппарат у тебя в руке? – Он ткнул пальцем в iPhone.

Даша посмотрела на телефон, потом на деда.

– Как что? iPhone. Смартфон.

– Смарт… – старик не стал договаривать. – Похоже на шпионскую рацию. Или на ящик для косметики. Девушка, ты кто? Ты что, с ума сошла? Или… – он оглянулся по сторонам, понизив голос, – ты не наша? Из-за рубежа? С самолета упала, что ли?

Даша закатила глаза. «Боже, деревенский дедок еще и параноик. Шпионская рация. Ну надо же».

– Слушайте, дедуля, – сказала она, стараясь быть терпеливой. – Я не шпионка. Я Даша Мороз. Мой папа – Сергей Мороз, владелец «Мороз-Холдинга». Вы, наверное, даже не в курсе, но он очень известный человек. Вчера у меня была вечеринка на даче в Подмосковье, а потом я почему-то оказалась тут. Видимо, кто-то пошутил. Мне просто нужно добраться до цивилизации. Дайте мне воды, пожалуйста. И позвоните кому-нибудь. У вас есть телефон? Стационарный?

Старик, которого она назвала «дедулей», нахмурился.

– Воды – пожалуйста, – сказал он, подошел к телеге и достал оттуда старую, потертую флягу. Подал её Даше. Та с жадностью отпила. Вода была ледяная, с металлическим привкусом, но для пересохшего горла – нектар. – А насчет телефона… На проходной завода есть. Но я тебя туда не поведу в таком виде. Люди увидят – подумают бог знает, что. И девушка ты молодая, зачем так-то вырядилась? Стыдно же. Совсем стыд потеряла?

Даша, поперхнувшись водой, смерила его взглядом.

– Что не так с моим видом? Это топ от «Alexander McQueen». Юбка – «Jacquemus». Сумма за них – ваша годовая, нет, десятилетняя пенсия. Так что не надо мне тут про стыд.

Старик слушал её, и его подозрительность росла как на дрожжах.

– Мак-Куин… Жак-мез… – повторил он, коверкая слова. – Это, видать, заграничные имена. И «Мороз-Холдинг»… Холдинг. Это тоже иностранное слово. Так и есть. – Он выпрямился, и в его глазах загорелся огонек почти праведного гнева. – В газетах пишут, враги не дремлют, идеологическую диверсию готовят, молодёжь растлевают. Вот она, диверсия-то! В живую! В теплице Карпа Иваныча! В одном нижнем белье, с заграничной рацией, и говорит на каком-то птичьем языке!

– Да вы что, совсем рехнулись? – возмутилась Даша. – Какая диверсия? Какой птичий язык? Я на русском говорю!

– «Убер», «яндекс», «айфон», «смартфон», «холдинг»! – перечислял старик, загибая пальцы. – Это не русские слова! Ты диверсантка! Стиляга шпионская! Я тебя сейчас в милицию сдам! Пусть разбираются!

Он сделал шаг к ней, решительно. Козел, почуяв напряжение, бодро поддержал хозяина, ткнувшись рогами в воздух в сторону Даши.

Паника, холодная и липкая, наконец добралась до неё. Этот старик не шутил. Он был абсолютно серьезен. Он действительно считал ее шпионкой. А его слова… «газеты пишут», «враги не дремлют», «милиция»… Это какой-то бред. Как будто он застрял в каком-то старом советском фильме.

– Слушайте, – попыталась она говорить мягче. – Давайте без милиции. Я, может, и правда не совсем адекватна после вчерашнего. Понимаете, был день рождения, много выпили… Я просто заблудилась. Вы не могли бы просто отвезти меня в город? В любой. Я там сориентируюсь.

– В город? – старик фыркнул. – А мы и в городе. Это Тутаев. Ярославская область. Тебе куда, в Ярославль? На поезд? Так в таком виде тебя в поезд не посадят. И в автобус – тоже. Народ шокировать будешь. Нет, только в милицию. Там разберутся. Если, конечно, ты не опасная сумасшедшая.

Тутаев. Ярославская область. Даша слышала это название краем уха, но никогда там не была. Как её могло занести за триста километров от Москвы? И главное – КАК?

– Ладно, – сдалась она, понимая, что спорить бесполезно. – Ведите в милицию. Только дайте что-нибудь накинуть. Холодно.

Старик покосился на неё, на её гусиную кожу на голых плечах, и что-то вроде жажды мелькнуло в его глазах. Но он подавил это чувство.

– В телеге есть старая телогрейка, – буркнул он. – Накинь. И ноги прикрой чем-нибудь. А то… нехорошо.

Он порылся в телеге и вытащил огромную, пропахшую махоркой и потом ватную телогрейку цвета грязи. Даша с отвращением, но накинула её на плечи. Она была тяжелой, грубой и ужасно воняла. Потом он дал ей какой-то мешок из-под картошки – им она обмотала ноги, как юбкой. В таком виде, в одной туфле на каблуке, с телефоном в руке, она была готова к путешествию в милицию.

– Садись в телегу, – приказал старик. – И рацию свою спрячь. Нечего на людей пальцем тыкать.

Даша, стиснув зубы, забралась на телегу. Деревянные доски впились в её голые ноги под мешком. Старик сел спереди, взял вожжи, щелкнул языком. Лошадь лениво тронулась с места. Козел, проигнорировав приглашение, остался жевать что-то у теплицы, проводив их презрительным взглядом.

Телега заскрипела, покатилась по ухабистой дороге. Даша сидела, закутавшись в вонючую телогрейку, и смотрела на убогие пейзажи, проплывающие мимо. Деревянные дома с резными наличниками, покосившиеся заборы, огороды с чахлой картошкой и капустой. На улице было пусто, только изредка попадались люди: женщина в платке, тащившая ведро с водой от колонки; мужчина в фуражке и телогрейке, почти клон её «спасителя», чинивший забор; два мальчишки лет десяти, гонявшие по пыльной дороге обод от колеса. Увидев телегу с диковинной пассажиркой, они замерли и уставились на Дашу раскрытыми ртами, словно увидели пришельца с Альфа Центавры.

– Дядь Карп, а че у тёти там? – крикнул один из них.

– Не твое дело! Беги по делам! – отмахнулся старик. – А то в милицию на тебя напишу, что хулиганишь!

Мальчишки прыснули и убежали.

Телега выехала на более широкую улицу. Здесь уже стояли двухэтажные каменные дома, похожие на бараки. На одном из них висела вывеска: «ПРОДМАГ». У входа стояла небольшая очередь, в основном женщины с сетками-авоськами. И тут началось …

Когда телега с Дашей проезжала мимо магазина, все головы в очереди повернулись как по команде. Разговоры смолкли. Все смотрели на неё. На её меховые, искусно наращенные ресницы, на яркие, пухлые губы, на прядь платиновых волос, выбивающуюся из-под телогрейки, на мешок на ногах и на ту единственную блестящую туфлю на высоченном каблуке, которая выглядывала из-под мешка.

На лицах читался целый спектр: шок, любопытство, осуждение, неприкрытый интерес у пары молодых парней в кепках, и нескрываемое отвращение у пожилых женщин.

– Карп Иваныч, это ты кого везешь-то? – окликнула его полная женщина в клетчатом платке. – Дочку, что ли, из психушки забрал?

– Свое дело делай, Алевтина Петровна! – огрызнулся Карп Иваныч. – Это… это потерянная. Я ее милиционеру сдам.

– Потеряшка в таком виде? – не унималась женщина. – Да она ж, глянь, почти голая! И лицо раскрашено, как у клоуна в цирке! Тьфу! Совсем нравственность падает! Молодёжь нынче пошла!

– Верно, – поддакнула другая, тощая, с лицом, как у сушеной воблы. – Надо смотреть, с кем дети общаются. А то зараза такая по всему городу пойдет.

Даша слушала этот шепот, эти комментарии, и её охватывало смешанное чувство неловкости, гнева и полной беспомощности. Она была объектом всеобщего обсуждения и осуждения. Как зверь в клетке. В её мире на неё тоже смотрели, но с восхищением, завистью, желанием. А здесь – с презрением и страхом. Она опустила голову, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом.

Телега свернула на центральную улицу. Здесь было чуть оживленнее. Ехали несколько машин – но каких! Узких, угловатых, похожих на консервные банки на колесах, цвета грязно-голубого, бежевого, зеленого. Ни одного знакомого логотипа: «Жигули», «Москвич», «Волга» – эти слова мелькали в её памяти из учебников истории. По тротуару шли люди, одетые в какую-то унылую, серо-коричневую униформу. Мужчины – в пиджаках и брюках мешковатого кроя, женщины – в пальто прямого покроя и платках или в беретах. Никаких ярких цветов, никакого макияжа, никаких смелых фасонов. Все как под копирку.

И тут она увидела витрину. Небольшое окно, за которым стояли манекены. На одном – коричневое пальто с огромными плечами и поясом. На другом – платье из какого-то блестящего, ужасного синего материала, с белым воротничком и манжетами. И на крошечной табличке – цена. Даша присмотрелась. «Пальто драповое – 120 руб.». «Платье праздничное из полиэстера – 85 руб.»

Она вспомнила цену своей юбки – около двух тысяч евро. И её охватил приступ абсолютно нелепого, истерического смеха, который она еле сдержала. И она начала давиться, глаза наполнились слезами.

– Чего ты? – обернулся Карп Иваныч.

– Ничего, – прохрипела Даша. – Першит.

Наконец, они подъехали к двухэтажному зданию из желтого кирпича с вывеской «ОТДЕЛЕНИЕ МИЛИЦИИ». У входа, на лавочке, сидел милиционер в форме, молодой парень, и курил, лениво наблюдая за улицей.

Карп Иваныч остановил телегу, слез и важно выпрямился.

– Гражданин начальник, – сказал он. – Я, Карп Игнатьев, пенсионер, обнаружил вот эту гражданку при подозрительных обстоятельствах. Прошу принять меры.

Милиционер, увидев Дашу, выбирающуюся из телеги, выронил папиросу изо рта.

– Ё-моё… – выдохнул он. – Карп Иваныч, это что за экспонат?

– А вы и разберитесь, – сказал Карп. – Она, говорит, с вечеринки. А по-моему, шпионка. Или сумасшедшая. У неё ещё рация есть, заграничная.

Милиционер подошел ближе, осторожно, как к дикому зверю.

– Документы, гражданка.

– У меня нет с собой документов, – честно сказала Даша. – Только телефон. И я не шпионка. Я просто заблудилась. Меня зовут Даша Мороз. Мне нужна помощь, чтобы связаться с отцом в Москве.

– Документов нет, – констатировал милиционер, делая в блокноте пометку. – Одежда несоответствующая. Говорит странно. Аппарат непонятный. – Он вздохнул. – Ладно, проходите внутрь. Дежурному сдадим. Карп Иваныч, вы свободны, спасибо за бдительность. Молодец.

Карп Иваныч кивнул с чувством выполненного долга, забрался в телегу и уехал, даже не взглянув на Дашу. Та, подоткнув мешок, в одной туфле и вонючей телогрейке, пошла за милиционером в здание.

Её ждала новая, ещё более сюрреалистичная глава её утреннего похмелья эпохи. Похмелья, которое с каждой минутой становилось все менее алкогольным и все более экзистенциальным. Мысли метались, пытаясь найти логическое объяснение. Розыгрыш? Слишком масштабно и детально. Сон? Слишком ярко и больно. Психический срыв? Возможно. Но тогда почему все вокруг так убедительно?

Она вошла в здание милиции, и запах дезраствора, махорки и старой краски ударил ей в нос. Где-то вдалеке тихо играло радио – бодрый женский голос пел о «комсомольском порыве». На стене висел портрет седовласого человека в мундире, которого Даша смутно опознала как Брежнева из учебников. Все было как в плохом историческом фильме. Только это не был фильм. Это была её новая реальность.

И в эту секунду, стоя в коридоре милиции в Тутаеве, глядя на потрескавшуюся штукатурку и слушая непонятную песню по радио, Даша Мороз впервые за всю свою двадцатилетнюю, беззаботную жизнь почувствовала леденящий, животный страх. Страх не понять, что происходит. Страх не справиться. Страх того, что мир, который она знала, исчез. И обратной дороги к нему – нет.

Глава 2: Свидетельство о браке как пропуск в новую жизнь

Коридор милиции пах так, словно здесь десятилетиями вымачивали керосин в махорке, а потом поливали получившимся раствором дохлых тараканов. Даша, прижавшись спиной к стене, покрытой масляной краской цвета запёкшейся крови, пыталась осмыслить происходящее. Радио в соседней комнате выплёвывало бодрячковую музыку:

«И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди!»

Женский голос пел с таким энтузиазмом, будто у микрофона стояла дама, только что получившая орден и нового мужа в одни руки. Даша моргнула, ожидая, что вот сейчас проснётся в своей кровати с шелковым бельём, а Саша-массажист уже готовит аромалампу с лавандой. Но нет. Портрет Брежнева на стене продолжал смотреть на неё усталыми, обвисшими глазами, словно говоря: «Держись, дочка. Тут у нас секса нет, но ты держись».

Милиционер, представившийся как младший лейтенант Семёнов, повёл её в комнату для допросов. Это был кабинет три на четыре метра, в центре которого стоял стол, покрытый зелёным сукном с вытертыми до дыр локтями. На стене – календарь с видом на БАМ, где мужественные строители в касках с энтузиазмом смотрели в туманную даль. В углу плевательница, которую, судя по запаху, использовали не по назначению.

– Садитесь, гражданка, – сказал Семёнов, указывая на табурет без спинки.

Даша, укутанная в вонючую телогрейку и обмотанная мешком, попыталась присесть с достоинством. Табурет злобно скрипнул, словно предупреждая, что ещё одно неосторожное движение – и он развалится вместе с её остатками самоуважения.

– Итак, – начал милиционер, доставая толстую папку и авторучку с высохшим стержнем. Он попытался что-то написать, поскреб бумагу, потом плюнул на кончик ручки и снова попытался. Не помогло. – Чёрт, – пробормотал он, выкинул ручку в мусорное ведро и достал из стола карандаш. – Начнём с начала. Фамилия, имя, отчество.

– Мороз Дарья Сергеевна, – автоматически ответила Даша.

– Год рождения?

– Две тысячи шестой.

Карандаш в руке Семёнова сломался.

– Что? – он поднял на неё глаза. – Гражданка, не дурите. Какой две тысячи шестой? Сейчас тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Или вы мне хотите сказать, что вы из будущего?

Даша почувствовала, как её мозг медленно, но верно превращается в кашу. 1979 год? Это шутка? Она огляделась. Техника вокруг действительно была допотопной: телефонный аппарат с диском, печатная машинка «Ундервуд» на соседнем столе, даже часы на стене – с кукушкой, которая выглядывала из домика с таким видом, словно вот-вот скажет: «Иди нахер, тут и без тебя с ума сходят».

– Я… – она попыталась собраться. – У меня, наверное, сотрясение. Я имела в виду… пятьдесят девятый год рождения.

– Гм, – Семёнов сделал пометку. – Значит, двадцать лет. А выглядите на все двадцать пять. Это ваша обычная одежда? Или вы артистка цирка? Может, из ансамбля «Берёзка» сбежали?

– Это дизайнерская одежда, – попыталась объяснить Даша. – Alexander McQueen, Jacquemus…

– Мак-Куин… – милиционер записал. – Иностранец. Ага. А этот аппарат что? – он ткнул пальцем в iPhone.

– Телефон.

– Не похоже. У телефона должен быть провод и диск. А это… – он взял iPhone, повертел. – Похоже на калькулятор. Или на портсигар. Где тут открывается?

– Не надо! – взвизгнула Даша, но было поздно.

Семёнов нажал на боковую кнопку. Экран загорелся, показав обои – фото Даши на яхте в Средиземном море в бикини, которое оставляло мало для воображения. Милиционер ахнул, выронил телефон, словно тот был раскалённым углём.

– Мать честная! – он перекрестился. – Да это же порнография! Откровенная пропаганда разврата! Вы что, совсем стыд потеряли?

– Это моё личное фото! – попыталась защититься Даша.

– Личное? Да тут на всю комнату видно, что вы… что вы почти голая! – Семёнов покраснел как рак. – Нет, это серьёзно. Тут либо шпионаж, либо моральное разложение в особо крупных размерах. Надо звонить в КГБ.

Он потянулся к телефону, но в этот момент дверь открылась.

В кабинет вошёл молодой человек. Лет двадцати пяти, в очках с толстыми стёклами, в коричневом пиджаке, который висел на нём, как на вешалке, и брюках, слегка коротковатых, открывавших носки с забавным геометрическим узором. Под мышкой он держал папку с документами, а на лице у него было выражение вечной озабоченности, свойственное всем советским инженерам, которые знают, что плану не бывать, но делать вид обязаны.

– Здравствуйте, товарищ лейтенант, – сказал молодой человек голосом, в котором смешались усталость и интеллигентность. – Я по поводу справки о… – он замолчал, увидев Дашу.

Его взгляд скользнул по её платиновым волосам, остановился на лице с силиконовыми губами, опустился на телогрейку, из-под которой выбивался топ, на мешок на ногах и на одну туфлю на каблуке. В его глазах отразилось не осуждение, а искреннее, почти детское изумление, смешанное с жалостью.

– Ого, – вырвалось у него. – Это что за экспонат?

– А, Костя, – кивнул Семёнов. – Это вот гражданку Карп Игнатьев привёз. Обнаружил в теплице в непотребном виде. Без документов. Говорит странные слова. И аппарат у неё с порнографией.

Костя, не отрывая глаз от Даши, медленно подошёл ближе.

– В теплице? – переспросил он. – А что вы там делали?

– Я не знаю! – взорвалась Даша. Всё её напряжение вылилось в этот крик. – Я проснулась, я не понимаю, где я, что происходит, этот дед назвал меня шпионкой, у меня телефон не работает, все смотрят на меня как на урода, и я хочу домой!

Слёзы, которые она сдерживала всё утро, хлынули ручьём. Они потекли по её щекам, смешиваясь с остатками тонального крема и создавая эффект размытой акварели. Она рыдала, трясясь в телогрейке, и в этот момент выглядела не гламурной стервой с Рублёвки, а потерявшимся ребёнком.

Костя смотрел на неё, и его лицо смягчилось. Он вытащил из кармана пиджака клетчатый носовой платок, не слишком чистый, но сухой, и протянул ей.

– Успокойтесь, – сказал он тихо. – Не надо плакать. Всё как-нибудь уладится.

– Как уладится? – всхлипнула Даша, принимая платок. – Меня сейчас в КГБ отправят! Или в психушку!

Костя повернулся к Семёнову.

– Товарищ лейтенант, может, не стоит так сразу? Выглядит она, конечно, экстравагантно, но… может, просто несчастная какая? Может, из психдиспансера сбежала? Или память потеряла?

– Память? – задумчиво повторил Семёнов. – Возможно. Она год рождения назвала – две тысячи шестой. Явно не в себе.

– Вот видите, – Костя оживился. – А если она ещё и иностранка? Смотрите – одежда странная, лицо… ну, явно не наше. Может, из Прибалтики? У них там модницы, я слышал.

– Из Прибалтики? – Семёнов почесал затылок. – Тогда тем более надо в КГБ. Иностранная гражданка без документов в теплице – это серьёзно.

Даша поняла, что нужно действовать. Этот Костя выглядел самым адекватным человеком за всё утро. Нужно было зацепиться за его жалость.

– Я… я не помню, – сказала она, делая глаза как можно больше и невиннее. – Последнее, что помню – это Рига… и потом темнота. А проснулась уже здесь. Я, наверное, и правда потеряла память.

Она посмотрела на Костю умоляюще. Тот встретился с ней взглядом, и что-то в его глазах дрогнуло. Может, это была мужская защита, может – желание приключений в унылой жизни, а может – просто скука инженера, чья жизнь состоит из чертежей и партсобраний.

– Товарищ лейтенант, – сказал Костя решительно. – А если я её возьму на поруки? Я… это подруга моей сестры из Риги. Да, именно так. Катя писала, что к ней подруга приедет, а я забыл. Вот она и заблудилась. А память у неё от стресса отшибло.

Семёнов смотрел на него с явным недоверием.

– Твоя сестра Катя в Риге живёт? А я думал, она в Ярославле на заводе работает.

– Перевелась! – быстро сориентировался Костя. – Недавно. Ещё не всем сообщила.

– И подруга её вот в таком виде приехала? Без чемодана? В одной туфле?

– Она… она чемодан потеряла. А это у них в Риге мода такая. Я читал в журнале «Ровесник». Там молодёжь эдакая… либеральная.

Семёнов вздохнул, достал из стола пачку «Беломора» и закурил. Дым был едким и густым.

– Ладно, – сказал он наконец. – Но на поруки – это не просто так. Надо её как-то легализовать. Без документов она никто. Ей и жильё не снять, и на работу не устроить, и пайку не получить. Если она твоя ответственность, то нужно оформлять официально.

– Как официально? – спросил Костя.

– Ну, например… прописать у себя. Но для этого нужно основание. Или родство, или… – Семёнов задумался, выпуская кольца дыма. – Или брак. Муж может прописать жену. Других вариантов нет.

В комнате повисло молчание. Даша смотрела на Костю, Костя – на Дашу, Семёнов – на обоих, с выражением человека, который только что предложил гениальное и единственно возможное решение.

– Брак? – тихо переспросил Костя. – Вы предлагаете нам… пожениться?

– А что? – Семёнов пожал плечами. – Или она у нас как бомж будет по теплицам шастать. А так – ты поручился, значит, отвечаешь. Оформляй брак, прописывай у себя, пусть живёт, память восстанавливает. А там видно будет.

Даша пыталась осмыслить предложение. Брак? С этим очкариком в коротких брюках? Она, которая отшивала сыновей олигархов и звезд футбола? Но с другой стороны… альтернатива – психушка, КГБ или жизнь в теплице с козлом. Выбор, если задуматься, был невелик.

– Я согласна, – неожиданно для себя сказала она.

Костя вздрогнул, как от удара током.

– Что? Вы серьёзно?

– У меня нет выбора, – честно ответила Даша. – Либо замуж за вас, либо в лагерь за шпионаж. Я выбираю замуж.

– Но мы же не знаем друг друга!

– А в моём мире многие женятся и так, – горько усмехнулась Даша. – Хотя там обычно хотя бы есть общий интерес к деньгам или славе. Здесь, я так понимаю, общий интерес – не сесть.

Семёнов, тем временем, уже заполнял какие-то бумаги.

– Вот, – сказал он, протягивая Косте бланк. – Заявление о регистрации брака. Заполняйте. У меня тут как раз печать есть. И свидетельство о браке бланковое найдётся.

– Сейчас? – опешил Костя. – Прямо сейчас жениться?

– А чего тянуть? – Семёнов явно вошёл во вкус. – У вас разве планы на сегодня были?

– У меня совещание в полдень! По поводу увеличения производительности токарных станков!

– Ну вот, успеешь и жениться, и на совещание. Плану не бывать всё равно, а тут доброе дело сделаешь.

Костя посмотрел на Дашу. Та смотрела на него с мольбой и какой-то обречённой решимостью. В телогрейке, с размазанной тушью, она напоминала раненую птицу, которую подобрали на улице. Что-то в нём дрогнуло – может, то самое «что-то», что заставляло советских интеллигентов подбирать бездомных кошек и читать запрещённые книжки.

– Ладно, – вздохнул он. – Давайте ваше заявление.

Они заполнили бумаги. Даша, не зная своих новых данных, написала со слов Кости: «Дарья Константиновна Морозова» (отчество пришлось выдумать на ходу), год рождения – 1959, место рождения – Рига. Костя, Константин Игоревич Соколов, 1954 года рождения, инженер-механик Тутаевского моторного завода.

Семёнов с важным видом поставил печать, вписал данные в толстую книгу учёта и выдал им свидетельство о браке – листок бумаги с гербом СССР и надписью: «Предъявитель сего является законным супругом».

– Поздравляю, товарищи молодожёны, – сказал он, протягивая документ. – Желаю счастья в личной жизни. Только, гражданка Соколова, смените одежду на более подобающую. А то народ шокировать будете.

Даша взяла свидетельство дрожащими руками. Этот кусок бумаги был теперь её пропуском в эту безумную реальность. Она посмотрела на Костю. Тот выглядел так, словно только что подписал договор о продаже души дьяволу, но получил взамен лишь сомнительное обещание не повышать цены на колбасу.

– Спасибо, – сказала она искренне.

– Не за что, – пробормотал Костя. – Пойдёмте. Вернее, пойдём. Теперь ты моя… жена. Боже, как странно это звучит.

Они вышли из здания милиции. Улица встретила их тем же унылым пейзажем: серое небо, дома цвета грязи, редкие прохожие, бросающие на Дашу любопытные взгляды. Костя нервно поправил очки.

– Так, – сказал он. – Первым делом тебе нужно нормальную одежду. В таком виде тебя в автобус не пустят. И в магазин тоже.

– У меня нет денег, – призналась Даша.

– У меня есть, – вздохнул Костя. – Получил аванс. Думал на собрание сочинений Достоевского потратить, но, видимо, судьба распорядилась иначе.

Он повёл её в универмаг. Это было двухэтажное здание с витринами, в которых лежали унылые товары: кастрюли, одеяла, костюмы из искусственной шерсти. Внутри пахло нафталином и тоской. Продавщицы в синих халатах смотрели на них без интереса, словно они были очередными посетителями в бесконечной череде несчастных, пришедших купить что-то необходимое и недорогое.

Отдел одежды напоминал лазарет: на вешалках висели платья и костюмы, которые, казалось, были сшиты для людей без фигуры, пола и возраста. Всё было коричневого, синего или болотного цветов. Ткани – грубые, колючие, с добавлением синтетики, которая при движении издавала звук, похожий на шёпот: «Убей себя».

– Что выбрать? – растерянно спросила Даша.

– Что-нибудь… скромное, – сказал Костя, краснея. – И тёплое. Осень на дворе.

В итоге они набрали: коричневое пальто на ватине, которое весило как тело взрослого человека; платье из синего полиэстера с белыми воротничком и манжетами (продавщица назвала его «праздничным», но выглядело оно как униформа уборщицы в доме престарелых); две пары колготок (одни – простые, другие – «в сеточку», что, по словам продавщицы, было «слегка кокетливо»); бельё – трусы-плавки из бязи и лифчик, который напоминал парашютную систему и имел застёжку спереди, как у бронежилета; и, наконец, туфли на низком каблуке, которые были на два размера больше, но других не было.

Вся покупка обошлась в 87 рублей 43 копейки. Костя отсчитал деньги с таким видом, словно прощался с последней надеждой на счастье.

– Теперь нужно переодеться, – сказал он. – В примерочной.

Примерочная представляла собой закуток, завешенный ситцевой занавеской. Даша, взяв свою новую одежду, зашла внутрь. Процесс переодевания оказался испытанием на прочность. Сначала нужно было снять телогрейку и мешок. Потом – микро-юбку и топ. Она стояла почти голая в холодной кабинке, глядя на своё отражение в маленьком потёртом зеркале. Её тело, ухоженное, подтянутое, с силиконовой грудью и идеальной кожей, выглядело здесь так же неуместно, как павлин в курятнике.

Она надела новое бельё. Трусы оказались такими просторными, что в них можно было спрятать небольшую собаку. Лифчик, когда она его застегнула, приподнял её грудь до подбородка, создав эффект двух пушечных ядер, готовых к выстрелу. Колготки «в сеточку» оказались на самом деле просто колготками с дырками, которые должны были, видимо, имитировать узор. Надев их, Даша почувствовала себя рыбаком, поймавшим себя же в сети.

Платье село на неё, как мешок. Оно не подчёркивало талию, не облегало бёдра – оно просто висело, создавая впечатление, что внутри находится не женщина, а вешалка с плечиками. Пальто, когда она его надела, добавило ещё двадцать килограммов к её весу и полностью скрыло все возможные намёки на фигуру. Туфли болтались на ногах, при ходьбе шлёпая, как ласты.

Она вышла из примерочной. Костя, увидев её, поперхнулся.

– Ну что? – неуверенно спросила Даша.

– Ты выглядишь… – он искал слова. – …советской. Очень советской. Прямо… типичная труженица тылового фронта.

– Это хорошо или плохо?

– Это безопасно. Теперь тебя вряд ли примут за шпионку. Скорее за доярку, переехавшую в город.

Он собрал её старую одежду в пакет. Топ и юбка выглядели теперь как артефакты из другого измерения.

– Это выбросить? – спросил Костя.

– Нет! – почти вскрикнула Даша. – Это… это память. Спрячьте куда-нибудь.

Костя пожал плечами, сунул пакет в свой потрёпанный портфель рядом с чертежами и сборником стихов Вознесенского.

Они вышли из универмага. Даша, в своём новом обличье, чувствовала себя неловко. Пальто давило на плечи, туфли шлёпали, платье натирало под мышками. Зато теперь на неё почти не смотрели. Она стала частью серой массы. Это было и облегчением, и новой формой клаустрофобии.

– Куда теперь? – спросила она.

– Домой, – сказал Костя. – Мне нужно тебя прописать. И познакомить с соседями. Предупредить: у нас коммунальная квартира. Три комнаты, общая кухня и туалет на лестничной клетке. Не пугайся.

– Я уже ничего не боюсь, – честно сказала Даша.

Они сели в автобус. Это был Икарус венгерского производства, внутри пахший бензином, потом и надеждой на светлое будущее. Пассажиры сидели молча, смотрели в окна, словно ожидая, что вот-вот за стеклом появится хоть что-то интересное. Кондукторша в форменной фуражке пробила им билеты – два пятака.

Автобус ехал по улицам Тутаева, показывая Даше новый мир. Памятник Ленину на площади, с протянутой рукой, словно указывающей: «Вон там, за тем заводом, ваше счастье». Детский сад с облупившейся вывеской «Солнышко». Очередь за кефиром у молочного магазина. Парк культуры и отдыха с ржавыми качелями и скульптурой пионера с горном. Всё было серым, унылым, но в этом была какая-то своя, строгая эстетика – эстетика выживания.

Они вышли на остановке «Улица Машиностроителей». Район пятиэтажек, так называемых «хрущёвок». Дома стояли близко друг к другу, словно пытались согреться. Между ними сушилось бельё на верёвках – простыни, пододеяльники, детские комбинезоны. Ветер трепал их, создавая впечатление, что дома вывесили флаги капитуляции.

– Вот наш, – Костя указал на дом номер 15, подъезд 3. – Четвёртый этаж. Лифта нет, но зато ноги будут крепкими.

Они поднялись по лестнице, пахнущей жареным луком, детскими испражнениями и мечтами о лучшей жизни. На четвёртом этаже Костя открыл дверь ключом на толстой верёвке.

– Входи, – сказал он. – Только не пугайся.

Даша вошла в коммунальную квартиру.

Первое, что её поразило – это запах. Смесь старого паркета, капусты, лака для волос и чего-то ещё, что позже она определила, как «запах несбывшихся надежд». Коридор был узким, тёмным, с вешалкой, на которой висели пальто, плащи и один противогаз, почему-то раскрашенный в цвета советского флага. На стене – график дежурств по уборке мест общего пользования и плакат: «Храни мир во всём мире!»

Из-за одной из дверей донёсся звук радиоприёмника – передавали что-то про успехи в животноводстве. Из-за другой – храп. Из-за третьей – тишина.

– Моя комната вот здесь, – Костя открыл дверь. Комната была небольшая, метров двенадцать. Одна стена занята книжными полками, забитыми технической литературой и собраниями сочинений. У окна – письменный стол с чертёжной доской, лампа под зелёным абажуром. У стены – диван, раскладывающийся в кровать, покрытый клетчатым пледом. На стене – ковёр с оленями, который смотрел на входящих грустными глазами, словно понимая, что его жизнь – быть украшением комнаты инженера в Тутаеве.

– Уютно, – вежливо сказала Даша.

– Тесновато, – вздохнул Костя. – Но зато своё. Теперь и твоё. Вернее, наше.

Он поставил портфель, снял пиджак.

– Сейчас познакомлю с соседями. Они, конечно, люди своеобразные, но в целом нормальные. Главное – не провоцировать.

Как по сигналу, дверь открылась, и в коридор вышла женщина лет пятидесяти, в халате с вышивкой и с бигуди на голове. Лицо у неё было строгое, с поджатыми губами, а взгляд – пронзительный, как у следователя, который знает, что вы виноваты, даже если не знает, в чём.

– Костя, это кто? – спросила она, окинув Дашу оценивающим взглядом.

– Тётя Валя, познакомьтесь. Это Даша. Моя… жена.

Тётя Валя замерла. Бигуди на её голове, казалось, завибрировали от напряжения.

– Что? – произнесла она тихо. – Жена? Ты женился? Без предупреждения? Без разрешения? Без общественного осуждения?

– Всё было спонтанно, – попытался объяснить Костя. – Она из Риги. Приехала, мы… решили.

– Из Риги? – тётя Валя подошла ближе, принюхалась. – Пахнет не Ригой. Пахнет чем-то… буржуазным. И одежда на ней новая. Пахнет нафталином из универмага. Ты что, только что её купил и сразу женился?

Даша почувствовала, что нужно вмешаться.

– Здравствуйте, – сказала она, стараясь говорить скромно. – Да, мы с Костей поженились. Очень приятно.

Тётя Валя посмотрела на неё, словно рассматривала подозрительный продукт в магазине.

– Ладно, – наконец сказала она. – Но правила в квартире строгие. Дежурство по графику. Шуметь после десяти – нельзя. Мужчины в женской комнате после девяти – нельзя. Алкоголь в больших количествах – нельзя. Аморальное поведение – категорически нельзя. Понятно?

– Понятно, – кивнула Даша.

– И ещё, – тётя Валя понизила голос. – У нас тут живёт молодёжь. Студентка Галя. Она невинная девочка, умная. Так что никаких разговоров про… это самое. Про секс. И никаких намёков. Она должна расти в чистой атмосфере.

– Про что? – не поняла Даша.

– Ну, про отношения между мужчиной и женщиной. Про физиологию. Это не нужно. Это разлагает.

– А как же… дети? – не удержалась Даша.

– Дети – это святое. Но процесс их появления – тема неприличная. Мы все выросли из капусты, и точка.

С этими словами тётя Валя развернулась и ушла к себе, хлопнув дверью.

– Кто это? – шёпотом спросила Даша.

– Тётя Валя. Бывшая пионервожатая, теперь – дежурная по подъезду и неофициальный комендант нашей квартиры. Она следит за порядком и моральным обликом. Бойся её как огня.

В этот момент из соседней комнаты вышел мужчина лет сорока пяти, в майке-алкоголичке и тренировочных штанах. Лицо у него было обрюзгшее, но доброе, глаза – мутные, но с хитринкой.

– Костик! – радостно сказал он. – Слышал, ты женился! Молодец! А где водка?

– Дядя Вася, – вздохнул Костя. – Мы только расписались. Водки не было.

– Как не было? – возмутился дядя Вася. – Брак без водки – это не брак, это собрание без повестки. Надо исправлять. У меня как раз есть пол-литра. Разольём по-братски.

– Не сейчас, дядя Вася, – попытался отказаться Костя.

– Что значит не сейчас? Сейчас самое время! Познакомлюсь с твоей молодухой, выпьем за счастье, за пятилетку, за то, чтобы жена не пилила! – он уже тянул Костю за рукав в свою комнату.

Комната дяди Васи была захламлена деталями от каких-то механизмов, пустыми бутылками и журналами «Огонёк». На столе стояла пол-литровая бутылка водки «Столичная», два стакана и солёный огурец на тарелке.

– Садитесь, молодые, – сказал дядя Вася, разливая водку. – Выпьем за ваше здоровье. Ты, деваха, как звать?

– Даша.

– Даша, значит. Ну, Даша, выпьем за то, чтобы Костя тебя не бил, а ты его – не слишком. Хотя если будет бить – приходи ко мне, я его отучу. Я слесарь, у меня руки золотые.

Они выпили. Водка была жгучей, как сама советская действительность. Даша едва не закашлялась, но сдержалась. Дядя Вася хлопнул стаканом об стол и вздохнул.

– Вот, Костя, женился. А я помню, ты маленький был, на горшок ходил. А теперь уже мужик. Только смотри, не повторяй моих ошибок.

– Каких ошибок? – спросила Даша.

– Да вот, женился по любви. Три года счастья, потом – развод. Оказалось, она не только меня любит, но и ползаводского комитета. Ну, я, конечно, не стерпел. Сейчас живу один, пью, но свободен. А ты, Костя, не пей много. И не гуляй. У нас тут, в Тутаеве, за гулянку могут и на партсобрании осудить, и премию лишить.

– Я не собираюсь гулять, – сказал Костя.

– И не собирайся. Хотя… – дядя Вася подмигнул Даше. – С такой женой, может, и захочется. Ты, я смотрю, фигуристая. Под этим платьем, поди, не сало, а мышцы. Костя, ты где такую нашёл?

– В Риге, – автоматически ответил Костя.

– В Риге… – дядя Вася помечтал. – Там, говорят, девки как с картинки. И водка импортная. Ладно, выпьем ещё.

Они выпили ещё по одной. Даша почувствовала, как тепло разливается по телу, притупляя острые углы реальности. Может, это и есть секрет выживания здесь – немножко выпить, чтобы мир казался не таким уж жутким.

Вдруг дверь открылась, и на пороге появилась девушка лет девятнадцати, в очках, с двумя толстыми косичками, в платье, похожем на мешок из-под картошки. Это была Галя.

– Здравствуйте, – сказала она тихим, интеллигентным голосом. – Я слышала шум. И… познакомиться.

– Галя, это Даша, моя жена, – представил Костя. – Даша, это Галя, наша соседка. Студентка педагогического, отличница.

– Очень приятно, – кивнула Даша.

Галя смотрела на неё с нескрываемым любопытством.

– Вы из другого города? – спросила она.

– Из Риги.

– Ой, как интересно! А там правда все говорят на латышском? А вы можете что-нибудь сказать?

– Es nevaru… – начала Даша, но вспомнила, что не знает латышского. – То есть… я уже почти забыла. Живу в русской семье.

– Жаль, – Галя вздохнула. – Я хочу выучить иностранный язык. Но у нас в институте только немецкий, и то учебники старые. Там все диалоги про ГДР и строительство социализма.

– Галя, а ты не хочешь водки? – предложил дядя Вася.

Галя покраснела, как пионерский галстук.

– Что вы, дядя Вася! Я не пью! И вам не советую. Алкоголь разрушает клетки мозга и ведёт к моральному разложению.

– Ну, у меня клеток и так не много осталось, – философски заметил дядя Вася. – Так что давай разрушим те, что есть.

Галя покачала головой и повернулась к Даше.

– Вы будете жить с нами? Тогда, пожалуйста, соблюдайте тишину после десяти. Я готовлюсь к экзамену по научному коммунизму. Тема сложная – «Преодоление различий между городом и деревней».

– Обязательно, – пообещала Даша.

Галя кивнула и удалилась, как привидение.

– Умная девочка, – сказал дядя Вася, наливая ещё. – Только слишком умная. Мужчины таких не любят. Им бы попроще, поглупее, чтобы можно было водку пить, не опасаясь лекций о вреде алкоголизма.

– Дядя Вася, нам пора, – встал Костя. – Нужно Дашу прописывать. И я на совещание опаздываю.

– Ладно, идите. А я тут допью за ваше счастье. И за то, чтобы водка всегда была.

Они вышли из комнаты дяди Васи. В коридоре их ждала тётя Валя, скрестив руки на груди.

– Алкоголик Василий уже вас угощал? – спросила она строго.

– Мы просто познакомились, – сказал Костя.

– Смотрите, чтобы это не повторялось. Алкоголь – враг социалистического быта. А теперь идите в ЖЭК прописываться. И не забудьте взять справку из милиции о браке.

Они вышли на улицу. Костя взглянул на часы.

– Чёрт, я опаздываю. Даша, ты сможешь сама сходить в ЖЭК? Он в соседнем доме. Вот тебе документы, вот справка. Скажешь, что нужно прописать жену. Я после работы зайду, проверю.

– Хорошо, – кивнула Даша. Она уже чувствовала себя более уверенно. Водка, хоть и противная, придала ей храбрости.

Костя побежал на завод, а Даша пошла в ЖЭК. Это была контора на первом этаже, где за решёткой сидели три женщины средних лет, с лицами, выражавшими полную незаинтересованность в судьбах граждан.

– Мне нужно прописать жену, – сказала Даша, подавая документы.

Женщина за решёткой, с именем «Людмила Семёновна» на бейджике, взяла бумаги, посмотрела, потом посмотрела на Дашу.

– Вы жена Соколова?

– Да.

– А почему сами пришли? Муж должен приходить.

– Он на работе. Срочное совещание.

– Совещание… – Людмила Семёновна фыркнула. – Все они у нас занятые. Ладно, давайте ваши документы.

– Вот свидетельство о браке, паспорт… – Даша протянула бумаги.

Людмила Семёновна просмотрела их, потом пристально посмотрела на Дашу.

– А почему у вас в паспорте нет штампа о браке? В милиции должны были поставить.

Даша замерла. Она не знала, что в СССР в паспорте ставили штамп о браке.

– Они… забыли, – сказала она.

– Забыли? – Людмила Семёновна подняла брови. – В милиции никогда ничего не забывают. Вы точно замужем? Или это фиктивный брак?

– Что? Нет, конечно не фиктивный! – возмутилась Даша.

– А почему тогда муж не пришёл? И штампов нет? И одежда на вас новая, только из магазина? Похоже, вы сбежали от родителей и подделали документы.

– Я не сбежала! Я из Риги!

– Из Риги… – Людмила Семёновна задумалась. – Может, вы беглая? Или шпионка? Сейчас позвоню в милицию.

Паника снова накрыла Дашу. Она поняла, что ещё одного визита в милицию не переживёт. Нужно было действовать.

– Подождите, – сказала она, опуская глаза. – Я вам честно расскажу. Мы с Костей… мы вынуждены были пожениться. Я… я беременна. А родители против. Вот мы и расписались тайком. А штамп не поставили, потому что стеснялись. И одежду я купила новую, потому что свою не взяла, сбегая из дома.

Она посмотрела на Людмилу Семёновну глазами, полными слёз. Та смотрела на неё, и её лицо постепенно смягчалось. В глазах появилось понимание – то самое, что возникает у женщин, когда они слышат историю о запретной любви и беременности.

– Ах, вот как, – вздохнула она. – Почему же сразу не сказали? Беременная… Сколько месяцев?

– Два, – наугад сказала Даша.

– Два… Ну, тогда понятно. Молодые, горячие, не думают о последствиях. Ладно, пропишу. Только смотрите, чтобы муж хорошо к вам относился. А то я таких насмотрелась – поженятся, а потом жена как раба. И ребёнок страдает.

Она взяла документы, поставила печати, вписала Дашу в домовую книгу.

– Вот, готово. Теперь вы законно прописаны. Только паспорт нужно в милиции на штамп отнести. И в женскую консультацию встаньте на учёт. Чтобы ребёнок здоровый родился.

– Спасибо, – прошептала Даша, чувствуя, как её бросает в жар от собственной лжи.

Она вышла из ЖЭКа с чувством странной победы. Она обманула систему. Использовала старый как мир приём – беременность. В её мире это бы не сработало, но здесь, видимо, беременность была волшебным ключиком, открывающим многие двери.

Она вернулась в квартиру. Тихо, чтобы не привлекать внимания тёти Вали, прошла в комнату Кости. Села на диван, сняла туфли, которые натирали ноги. Посмотрела на свои руки – маникюр, дорогой, с рисунком, уже облупился. Она чувствовала себя загнанным зверем, который наконец нашёл нору, пусть и вонючую, но свою.

Она легла на диван, укрылась клетчатым пледом. Запах пыли, старых книг и мужского пота. И вдруг она поняла, что это запах её нового дома. Её новой жизни.

Она закрыла глаза. В голове пронеслись образы: яхта в Средиземном море, клуб в Москве, папина дача, друзья, которые сейчас, наверное, ищут её… Или нет? Может, они уже забыли? Может, в её мире прошло всего несколько часов, а может – годы? Она не знала.

Она открыла глаза, увидела ковёр с оленями. Олени смотрели на неё с грустным пониманием.

– Что же делать? – прошептала она.

Но олени молчали. Они знали ответ, но не говорили. Потому что в этом мире ответа не было. Было только выживание. День за днём. Без секса, без роскоши, без привычных радостей. Но с водкой, с абсурдом, с чудаковатыми соседями и с мужем-инженером, который спас её из милиции, пожертвовав своей холостяцкой свободой.

Она уснула. Её сон был беспокойным, полным образов теплиц, козлов, милиционеров и бесконечных очередей. А где-то на заднем плане звучала бодрая песня по радио:

«И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди!»

Она не знала, что её ждёт. Но одно она поняла точно: в этом мире секса нет. Но держаться придётся. Потому что другого выхода нет.

Глава 3: Коммунальный ад

Сон был похож на плохо смонтированный фильм ужасов: теплица вращалась вокруг козла, милиционер Семёнов печатал на пишущей машинке её грудью, а Костя в очках и ничего не скрывающем фартуке читал лекцию о токарных станках, стоя на яхте её отца. Даша ворочалась на диване, запутываясь в клетчатом пледе, который пах кошачьей мятой и отчаянием.

Её разбудил не будильник, а звук – мерный, ритмичный, настойчивый. Стук. Не в дверь, а куда-то ниже. Словно гном-сантехник вёл подкоп в царство мёртвых прямо под её кроватью. Даша открыла глаза. Серый свет пробивался сквозь занавески с выцветшими ромашками. Часы на стене – те самые, с кукушкой, которая, казалось, давно повесилась внутри домика, – показывали шесть утра.

Стук не прекращался. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Она села, потирая виски. Голова гудела не столько от вчерашней водки дяди Васи, сколько от накопившегося экзистенциального похмелья. Она была в СССР. В 1979 году. Замужем за инженером-механиком. В коммуналке. И что-то стучало.

«Может, это пульс вселенной, дающий мне понять, что я спятила», – подумала она, натягивая на ноги колготки «в сеточку», которые на ощупь напоминали броню средневекового рыцаря после удачной битвы.

Она вышла в коридор. Стук доносился из-за двери тёти Вали. Даша приложила ухо к дереву.

– …и пятнадцать… и шестнадцать… и семнадцать… – доносился приглушённый, но бодрый голос. – Приседания, товарищ Валентина Петровна, основа бодрости духа! И восемнадцать! И девятнадцать!

Затем послышался звук, напоминающий падение мешка с картошкой, и тяжёлое пыхтение.

Даша осторожно отступила. В этот момент дверь напротив – комната дяди Васи – распахнулась, и оттуда выкатился, в прямом смысле, сам хозяин. Он был в тех же тренировочных штанах, босиком, с лицом цвета запёкшейся крови, и в руках держал пустую трёхлитровую банку.

– А, молодуха! – прохрипел он, увидев Дашу. – Проснулась! Молодец! У нас тут встают с первыми петухами. А петухи у нас, между прочим, на заводе – гудок в семь утра. Так что ты ещё поспать успела.

– Что это за стук? – спросила Даша.

– А, это Валентина Петровна утреннюю зарядку делает. По радио передают «Утреннюю гимнастику». Она следует плану. Всегда. Если в передаче сказано «пятнадцать приседаний», она сделает пятнадцать, даже если у нее всё захрустит. Коммунистическое отношение к труду и саморазвитию.

Дверь тёти Вали открылась, и на пороге появилась она сама – в спортивном трико сиреневого цвета, которое облегало её фигуру с таким усердием, будто пыталось сбежать, но не могло найти выход. На голове – всё те же бигуди, но теперь они были обмотаны сеточкой. Лицо лоснилось от пота.

– Соколова, вы уже на ногах? – строго спросила тётя Валя. – Отлично. Сегодня ваше дежурство по кухне и санузлу. График висит в коридоре. К семи часам кухня должна быть убрана, плита вычищена, пол вымыт. В восемь – общая уборка туалета на лестничной клетке. Инвентарь в шкафчике под раковиной.

Даша молча кивнула. В её мире «дежурство» означало позвонить службе клининга и заказать уборку пентхауса за тысячу евро. Здесь, видимо, всё было иначе.

– И ещё, – тётя Валя прищурилась. – Ваш внешний вид. Волосы. Этот… цвет. Он неестественный. Напоминает окраску хищной птицы. В нашем доме мы придерживаемся скромных, естественных тонов. Вы не из балета. Вы – жена советского инженера.

– Я попробую… смыть, – неуверенно сказала Даша, хотя знала, что платиновый блонд с пепельным отливом – это перманентное творение гениального колориста за полторы тысячи евро, и просто так он не смоется.

– Попробуйте. А теперь прошу, у меня дальше комплекс упражнений для талии. – Тётя Валя развернулась и скрылась за дверью, из-за которой снова послышалось: «И раз! И два!».

Дядя Вася вздохнул.

– Не обращай внимания. Она у нас тут главный идеолог. Если б она могла, она бы и воздух контролировала на предмет крамольных запахов. Пойдём, чайку попьём. У меня как раз вчера осталось.

Он махнул рукой, приглашая в свою комнату. Даша, движимая голодом и любопытством, последовала за ним.

Комната дяди Васи была точной противоположностью комнаты Кости. Если у Кости царил строгий, почти стерильный порядок инженерной мысли, то здесь был творческий хаос позднего застоя. На полках, среди слесарных инструментов, стояли бутылки причудливой формы – от советского портвейна до чешского пива. На стене висели календари с полуобнажёнными красавицами (видимо, самодельные, вырезанные из журналов), прикрытые для приличия газетой «Правда». В углу валялась гитара без двух струн. Воздух был густым коктейлем из запахов машинного масла, перегара и тушёной капусты.

Дядя Вася поставил на стол закопчённый чайник, достал два стакана в подстаканниках с видами на Москву, насыпал заварку из жестяной банки.

– Садись, не стесняйся. Костя уже на заводе, у них там какое-то совещание экстренное – то ли план сорвали, то ли перевыполнили, одно расстройство. Так что тебе со мной развлекаться.

Он налил в стаканы тёмную, как нефть, жидкость.

– Чай. Крепкий. С сахаром. Утром – лучшее лекарство от реальности.

Даша сделала глоток. Чай был настолько крепким, что, казалось, мог растворять ложки. Но он был горячим и сладким, и это немного привело её в чувство.

– Спасибо, дядя Вася.

– Не за что. Вижу, ты у нас человек неподготовленный. В жизни не мыла полы, да?

– Ну… я убиралась, конечно…

– Ха! – дядя Вася засмеялся. – «Убиралась». Это когда ты позвонила кому-то, и тебе привезли новую мебель, а старую выбросили? У нас тут, милочка, другой процесс. Тут надо тряпку в руки взять, ведро с водой и ползать на карачках, выскребая грязь из щелей. Это тебе не салон красоты.

Он допил свой чай, достал из-под стола бутылку с мутной жидкостью и плеснул немного в стакан Даши.

– Что это? – насторожилась она.

– Для бодрости. Самогон. Двойной перегонки. От всех болезней. Кроме одной – желания выпить ещё.

Даша понюхала. Запах ударил в нос – сладковато-сивушный, с нотками резины и отчаяния. Она сделала маленький глоток. По горлу прошла волна огня, заставившая её закашляться.

– Ничего, привыкнешь, – философски заметил дядя Вася. – Всё в жизни надо принимать. И хорошее, и плохое, и самогон. Главное – не сопротивляться.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге появилась Галя. Она была одета в длинную, до пят, ночную рубашку с кружевным воротничком и держала в руках зубную щётку и мыло в мыльнице.

– Доброе утро, – тихо сказала она. – Я в уборную. Очередь уже есть?

– Да вроде нет, – сказал дядя Вася. – Только Валентина Петровна там, наверное, свои бигуди приводит в боевую готовность.

Галя кивнула и вышла. Даша воспользовалась паузой.

– Дядя Вася, а где тут… душ? Я бы помылась.

– Душ? – дядя Вася усмехнулся. – Душ у нас, золотко, общий. В подвале. Раз в неделю, по субботам, с восьми до десяти утра для женщин, с десяти до двенадцати для мужчин. Ты что, думала, тут как в гостинице «Интурист»?

Даша почувствовала, как по спине пробежал холодок. Общий душ. В подвале. Раз в неделю.

– А… а как же в другие дни?

– В другие дни – тазик. Воду грей на плите, мойся в своей комнате. Только пол не залей, а то Валентина Петровна тебе лекцию прочитает про рациональное использование водных ресурсов.

Мысль о мытье в тазике в комнате, где каждый звук слышен соседям, показалась Даше не менее унизительной, чем подвал. Но жажда чистой воды пересилила.

– А сегодня какая очередь? – спросила она.

– Сегодня суббота? Нет, сегодня среда. Значит, до субботы ждать. Хотя… – дядя Вася почесал затылок. – Можно сходить в баню. Заводская баня работает по четвергам. Но туда нужно записываться за неделю, и пускают только по профсоюзным путёвкам. У тебя их нет. Так что держись, красавица, до субботы. Всего три дня.

Даша почувствовала, как её новая, советская кожа под платьем из полиэстера начинает зудеть от одной мысли о трёх днях без душа. В её прежней жизни она принимала душ дважды в день, а иногда и три, если была тренировка или просто хотелось почувствовать струи воды как метафору очищения от грехов.

– Ладно, – вздохнула она. – Значит, тазик.

– Умница. А теперь иди, кухню прибери. А то Валентина Петровна уже, наверное, с комплексом для бёдер закончила и пойдёт проверять.

Даша выпила остатки чая с самогоном (эффект был сродни небольшому взрыву в голове, за которым последовало странное ощущение, что всё не так уж и плохо) и отправилась на кухню.

Коммунальная кухня была местом, где, казалось, сошлись все запахи СССР. Тут пахло жареным луком, кашей, дешёвым кофе, хлоркой и тлением надежд. Комната метров десять, с одной раковиной, над которой висела одна лампочка без абажура. Плита – газовая, с четырьмя конфорками, покрытая слоем жира и пригоревшей пищи, который, наверное, можно было датировать эпохой Хрущёва. Стол посередине был деревянный, с выбоинами и пятнами неизвестного происхождения. На столе стояли банки с крупами, свёртки в газете, хлебница с половиной чёрного хлеба.

Даша нашла под раковиной шкафчик. Там лежали тряпки (ветошь, как позже ей объяснили), кусок хозяйственного мыла, щётка для пола и эмалированное ведро с отбитыми краями.

Она набрала в ведро воды из крана (вода была ржавая и шла с таким шипением, будто протестовала против своего существования), растворила кусок мыла и начала мыть пол. Процесс оказался медитативным в своей простоте: ты ползаешь на коленях, и твой мир сужается до квадрата грязного линолеума, который нужно оттереть до приемлемого состояния. Она скребла, счищая наслоения жира и грязи, и думала о том, что всего пару дней назад она выбирала между йогой и пилатесом в личном спортзале. Теперь её йогой было мытьё пола, а пилатесом – попытка не упасть в ведро.

Вдруг за спиной раздался голос:

– Не так.

Даша обернулась. В дверях стояла тётя Валя, теперь уже в своём обычном халате, но бигуди по-прежнему на месте.

– Вы моете от себя. Надо к себе. Чтобы грязь на себя не тащить. И тряпку нужно чаще полоскать. И воду менять. Экономия – это хорошо, но гигиена – лучше.

– Хорошо, – сквозь зубы сказала Даша, разворачивая тряпку.

– И плиту вы почистите после. И раковину. На стенках жир. Не эстетично.

Тётя Валя стояла и наблюдала, как Даша ползает по полу. Казалось, она получает от этого некое сексуальное удовольствие.

– Вы знаете, Соколова, – заговорила она. – Я, конечно, рада, что Константин Игоревич наконец женился. Молодой человек одинокий, нуждается в надёжном тыле. Но вы должны понимать свою роль. Жена советского инженера – это не просто спутница жизни. Это боец трудового фронта. Вы должны поддерживать мужа, создавать уют, воспитывать детей в духе преданности партии и народу. А не ходить с раскрашенным лицом и думать о буржуазных излишествах.

– Я не думаю… – начала Даша.

– Не перебивайте. Я вижу по вам – вы из другой среды. Возможно, ваши родители не уделяли достаточного внимания трудовому воспитанию. Но здесь, в нашем коллективе, мы поможем вам исправиться. Первое – внешний вид. Волосы. Лицо. Одежда. Второе – манеры. Вы говорите слишком… манерно. Слишком много иностранных словечек. Третье – отношение к труду. Сегодня вы моете пол, завтра будете чистить картошку для общего ужина. Привыкайте.

С этими словами тётя Валя развернулась и ушла, оставив Дашу наедине с ведром мыльной воды и нарастающим чувством бунта.

Она домыла пол, вылила воду (опять же не так, как надо, по мнению тёти Вали, которая снова появилась, чтобы указать, что воду нужно выливать в унитаз, а не в раковину, чтобы не засорять трубы жиром), и принялась за плиту.

Чистка плиты оказалась актом насилия над металлом. Грязь не хотела отставать, словно это была не грязь, а защитный слой, предохраняющий плиту от полного распада. Даша скребла, оттирала, царапала ногтями (теперь уже не идеальным маникюром, а обломанными и грязными). В процессе она обнаружила под одной из конфорок что-то, напоминающее окаменевший блин, который, возможно, был испечён ещё при Сталине.

Вдруг в кухню вошла Галя. Она была уже одета – в то же бесформенное платье и с теми же косичками. В руках она несла кастрюлю с картошкой.

– О, вы уже тут. Я пришла чистить картошку. Сегодня у нас на ужин пюре с котлетами. По очереди готовим. Сегодня моя очередь, но вы можете помочь, раз уж вы новенькая. Так быстрее.

Даша посмотрела на картошку. Картофелины были разного размера, покрыты землёй и имели такой вид, словно их выкопали не из земли, а из раскопок древнего города.

– А где… овощечистка? – неуверенно спросила она.

Галя уставилась на неё.

– Овоще… что? Мы чистим ножом. Вот. – Она достала из ящика кухонный нож, затупленный и с обломанным кончиком. – Садитесь, покажу.

Они сели за стол. Галя взяла картофелину и ловкими движениями начала счищать кожуру.

– Вот так. Тонко, чтобы не терять драгоценный продукт. Картофель – второй хлеб. Его нужно беречь.

Даша взяла нож и картошку. Она пыталась повторить движения Гали, но у неё получалось либо снять полкартофелины, либо порезать палец. После третьей неудачной попытки, когда картошка выскользнула и улетела под стол, Галя вздохнула.

– У вас, я смотрю, совсем нет навыков. Вы что, никогда не готовили?

– Я заказывала еду, – честно призналась Даша. – Или готовил повар.

– Повар… – Галя покачала головой. – Это, наверное, хорошо. Но непрактично. Навыки самообслуживания необходимы каждой советской женщине. Представьте, если вдруг война? Или природный катаклизм? Вы же не сможете выжить без умения почистить картошку.

«А зачем мне выживать, если наступит природный катаклизм, если у меня нет даже душа?» – подумала Даша, но вслух сказала:

– Наверное. Учите.

Они сидели и чистили картошку. Галя рассказывала о своих занятиях в педагогическом, о том, как они изучают методику воспитания пионеров, о том, как важно прививать детям любовь к труду. Даша слушала вполуха, глядя, как её пальцы покрываются коричневой грязью от картошки.

– А вы, Даша, о чём мечтаете? – неожиданно спросила Галя.

– Я? – Даша задумалась. Мечтать о возвращении в свой мир было бессмысленно. Мечтать о чём-то здесь – страшно. – Не знаю. Выжить, наверное.

– Выжить… – Галя вздохнула. – Это слишком приземлённо. Нужно мечтать о великом. О космосе. О мире во всём мире. О том, чтобы все дети были счастливы. А вы… вы, наверное, мечтаете о любви? – она покраснела, задавая этот вопрос.

Даша посмотрела на эту девушку, которая в свои девятнадцать лет, вероятно, ни разу не целовалась, не говоря уже о чём-то большем, и почувствовала странную смесь жалости и зависти. Зависти к простоте, к наивности, к вере в то, что мир можно исправить правильным воспитанием и чисткой картошки.

– Любовь… – протянула Даша. – Это сложно.

– Почему? – оживилась Галя. – Любовь – это прекрасно. Это взаимное уважение, общность интересов, стремление строить будущее вместе. Как у Ильича и Надежды Константиновны.

Даша едва не поперхнулась. Представить себе Ленина, занимающегося чем-то, кроме революции и написания трудов, было выше её сил.

– Наверное, – сказала она. – Но иногда любовь – это ещё и… физическое влечение.

Галя покраснела ещё сильнее, опустив глаза.

– Физ… Физкультура – это важно. Но не нужно акцентировать на этом внимание. Главное – духовная близость. Тело – это сосуд для духа, и не нужно придавать ему слишком большого значения. Особенно… особенно определённым его частям.

В этот момент на кухню зашёл дядя Вася с пустой бутылкой.

– А, картошку чистите! Молодцы! А я вот сходил, сдал бутылки. Выручил тридцать копеек. Можно пол-литра купить. Или сто грамм и мороженое. Галя, ты мороженое любишь?

– Мороженое – это продукт, отвлекающий от мыслей о построении коммунизма, – строго сказала Галя. – И к тому же холодное, можно горло простудить.

– Ну, я не про твоё горло, а про мою душу, – проворчал дядя Вася. – Ладно, не буду вас смущать. Продолжайте чистить. Только не перечистите, а то одни очистки останутся.

Он ушёл, напевая что-то про «чайку во ржавом небе».

Картошка была закончена. Галя поставила её варить, а Даша, воспользовавшись моментом, спросила:

– Галя, а туалет… он где?

– На лестничной клетке. Этажом ниже. Ключ на гвоздике у тёти Вали. Но предупреждаю, там часто очередь. Особенно утром.

Даша вышла из квартиры, нашла на стене в коридоре гвоздик с ключом на верёвочке (ключ был огромным, ржавым и напоминал орудие пыток) и спустилась на этаж ниже.

Туалет оказался помещением, которое, казалось, было специально спроектировано, чтобы унизить человеческое достоинство. Тесная кабинка с дверью, которая не закрывалась до конца. Дырка в полу, откуда доносился запах, способный свалить с ног лося. Рулон серой, жёсткой бумаги, которая на ощупь напоминала наждачку. На стене – надпись: «Товарищи! Соблюдайте чистоту!» и тут же, ниже: «Здесь был Вася».

Даша сделала то, что должна была сделать, стараясь дышать ртом и не смотреть вниз. Когда она вышла, в очереди уже стояла пожилая женщина с бидоном, которая смотрела на неё с немым укором за то, что она задержалась.

Вернувшись в квартиру, Даша обнаружила, что в её комнате кто-то есть. На диване сидел Костя, снял пиджак и развязал галстук. Он выглядел уставшим, но увидев её, улыбнулся.

– Ну как? Выжила?

– Пока да, – сказала Даша, садясь рядом. – Пол помыла, картошку почистила, с туалетом познакомилась. Осталось только смыть с себя этот день. Но душ, говорят, только в субботу.

– Да, – вздохнул Костя. – Прости. Я как-то не подумал… Но знаешь, можно сходить в баню. Я могу попробовать достать путёвки. Через знакомых.

– Баня? Это где все вместе… моются?

– Ну да. Но там есть отдельные кабинки. Ну, почти отдельные. Перегородки.