Читать онлайн Истоки национализма бесплатно

Все книги автора: Каспар Хирши

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

The Origins of Nationalism

An Alternative History from Ancient Rome to Early Modern Germany

Caspar Hirschi

Переводчик О. Морозова

Информация, содержащаяся в данной книге, получена из источников, рассматриваемых издательством как надежные. Тем не менее, имея в виду возможные человеческие или технические ошибки, издательство не может гарантировать абсолютную точность и полноту приводимых сведений и не несет ответственности за возможные ошибки, связанные с использованием книги.

This translation of The Origins of Nationalism is published by arrangement with Cambridge University Press.

Предисловие

Моим родителям

В 1963 г. политолог Калман Х. Силверт выпустил в свет антологию о национализме в «развивающихся странах» с несколько неуклюжим названием Expectant Peoples («Народы в ожидании»). В то время книга не привлекла особого внимания и оказалась надолго позабыта, несмотря на то, что она сделала Силверта пионером в области изучения национализма. В своем предисловии Силверт поставил новый вопрос, который впоследствии неоднократно поднимался, но так и не получил окончательного ответа. Вопрос заключался в следующем: зачем нужна «еще одна книга о национализме»?

Если автор в начале 1960-х гг. должен был обосновать свой вклад в изучение национализма, то каково должно быть давление сейчас, ведь за это время были опубликованы сотни, если не тысячи других книг? Ответ, вероятно, должен быть «весьма сильным». Ни один автор не сможет избежать этого давления. Однако в этом нет ничего плохого. Найдутся еще весьма веские аргументы в оправдание появления «еще одной книги о национализме».

Один из таковых изложен в настоящей работе коротко и ясно: я считаю, что настало время для нового старта в исследованиях национализма и что данная книга может этому поспособствовать. В последние два десятилетия в исследованиях в этой области доминировали несколько работ, вышедших в свет в 1980-х гг. Изучающие национализм ученые извлекли из них огромную пользу, не в последнюю очередь благодаря значительному расширению области их применения, но и цена оказалась высока, оттого что опираться приходилось на исследования, в которых теоретической последовательности предпочитали крылатые слова, а изучению первоисточников – широкие исторические выкладки. Я считаю, что при дальнейшей работе с этими исследованиями издержки значительно превысят выгоды.

Настоящая книга объединит свежую теоретическую аргументацию с новым историческим анализом истоков национализма. Тем самым мы надеемся убедить как поклонников теории (в большинстве своем социологов и политологов) в достоинствах исторических утверждений, основанных на источниках, так и убежденных позитивистов (в большинстве своем историков) в ценности теоретических инструментов. Однако прежде всего она предложит исследователям данной области вновь включить историю старой Европы в изучение национализма.

Я осознаю, что публикация этой книги – амбициозное, возможно, даже дерзкое начинание. Есть вероятность, что главным его итогом станет для автора билет в один конец на натуральный пустырь, граничащий с историографией, социологией и политологией. Тем не менее, учитывая современное состояние исследований национализма, мне кажется, что это риск, на который стоит пойти. Если книга поможет изжить нынешние теоретические и методологические рамки национализма, то ее основная цель будет достигнута. Если же, кроме того, она сможет побудить некоторых ученых принять и расширить подход, изложенный в ней, то ее можно будет считать совершенно успешной.

По сравнению с моей предыдущей книгой на эту тему, вышедшей на немецком языке под названием Wettkampf der Nationen («Соперничество наций») в 2005 г., данное исследование шире по охвату и меньше по объему. Оно содержит более широкую теоретическую аргументацию, добавляет дальнейшие размышления о национальной чести и дает более подробный анализ политических ролей, к которым стремились, но так и не обрели гуманисты эпохи Возрождения. Наконец, оно включает три новые части: первая – о патриотизме в Древнем Риме, вторая – о националистических преобразованиях языка и третья – о взаимоотношениях между национализмом и религиозным фундаментализмом в начале Нового времени.

Из-за обилия второстепенной литературы по темам, рассматриваемым в данной книге, я постарался сделать из нужды добродетель и привожу только те издания, на которых я основывал свою аргументацию, на информацию из которых я опираюсь или прямо ссылаюсь. Я не предполагаю, что многие читатели предпочтут томик с большим количеством ссылок более легкому чтению или захотят узнать о точном объеме прочитанного мной. Тем же, кто захочет, я предлагаю ознакомиться со сносками в моих немецких публикациях.

Что касается первоисточников, то я использовал другой подход, поскольку они легли в основу моих метода и аргументации. В книге широко цитируются древние, средневековые и ранние современные документы – от публичных выступлений до юридических трактатов, королевских указов, политических поэм, религиозных памфлетов, гуманистических историй и переписки. Большая часть этих источников написана на латыни, остальные – на более древних формах немецкого, французского и итальянского языков. Переводы, приведенные в книге, либо мои собственные, либо взяты из английских изданий (в которые я иногда вношу небольшие изменения для более буквального перевода). Чтобы облегчить чтение, я привожу оригинальную формулировку только в тех случаях, когда она придает аргументам дополнительную ценность.

В дополнение к письменным документам я включаю визуальные источники, которые играют не только иллюстративную роль. Каждый рисунок сопровождается подробным описанием, которое разъясняет пояснительную функцию изображения для основной части текста и связано с другими подрисуночными подписями в самостоятельное повествование. Написание книги на иностранном языке принесло с собой все те волнения и мелкие ужасы, что случаются в путешествии по экзотической стране. Вскоре выяснилось, что вооружиться хорошей картой недостаточно, и мне пришлось найти местных гидов, хорошо знакомых с территорией и климатом английского языка. Их помощь была особенно необходима на экскурсиях в метафорическую речь. Эндрю Листон помог отредактировать главы первого черновика, а Кэтрин Хьюз восхитительно острым глазом сопровождала весь процесс написания, отмечая неправильный язык и неполные аргументы.

Большая часть рукописи была написана в период с 2007 по 2010 г., когда я работал научным сотрудником в Клэр-Холле Кембриджа. В этом уникальном заведении я нашел социально и интеллектуально стимулирующую меня среду и вместе с моей семьей – идеальный временный дом. Благодаря моей стипендии для начинающих карьеру, предоставленной Швейцарским национальным фондом, мы могли позволить себе снимать прекрасную квартиру в колледже, окруженную еще более прекрасным садом Института Нидхэма.

В этот же период я смог заниматься исследованиями и преподавать на историческом факультете Кембриджа и стать участником предметной группы по современной европейской истории (благодаря другому моему проекту, посвященному официальным экспертам и публичным критикам XVIII в. во Франции и Англии). Благодаря еженедельным исследовательским семинарам группы я получал постоянный поток идей, некоторые из которых нашли свое отражение в этой книге. Особый интерес представляла серия семинаров по национализму и романтизму, организованная Тимом Бланнингом в Михайловский семестр 2007 г.[1]

Тим принимал участие в работе над книгой и другими способами. Он поддержал мое инициативное предложение, направленное в издательство Кембриджского университета; позже он помог мне, прокомментировав первые несколько глав, и в конце концов прочитал всю мою рукопись, дав мне ценные предложения по окончательной редактуре. Навещая его в офисе на факультете, я обычно уходил с кучей добрых советов и пакетом прекрасной одежды, из которой его дети уже выросли, а мои вот-вот дорастут.

Еще одним ценным поставщиком детской одежды и интеллектуальной поддержки на историческом факультете была Улинка Рублак. Вскоре после моего приезда она предложила мне представить свои наработки по теме «Мартин Лютер и немецкая нация» студентам ее семинара. Это стало началом оживленного обмена мнениями, в том числе о взаимосвязи интеллектуальной и материальной культуры в процессе формирования наций.

Когда в начале 2007 г. я в Клэр-Холле проходил собеседование для участия в конкурсе на получение исследовательской стипендии, Алекс Уотсон, будучи членом комиссии, спросил меня: как бы я обозначил различие между досовременным и современным национализмом? Я не помню своего ответа, но каким бы удовлетворительным он ни оказался, мне посчастливилось получить от Алекса еще один шанс, когда он три года спустя согласился прочитать рукопись. Его замечания и исправления я очень ценю.

Несколько человек помогли завершить и опубликовать эту книгу, оказав экспертную помощь разного рода: Доминик Хунгер из библиотеки Базельского университета предоставил прекрасные репродукции ксилографий и гравюр; Андреас Хаузер дал полезные советы по структуре подписей к рисункам; несколько важных моментов мне позволил прояснить анонимный рецензент манускрипта; и, наконец, Элизабет Френд-Смит из издательства Кембриджского университета проявила огромное терпение, обсуждая подзаголовок книги и длину названий разделов, прежде чем наблюдать за успешной публикацией.

Человек, которому я обязан больше всего – и за эту книгу, и за все остальное, – моя жена Мартина Шлаури. Она оставила надежную работу в Швейцарии и взяла на себя львиную долю бремени родительства, чтобы обеспечить академическое приключение своего мужа в Великобритании. Пока шла работа над этой книгой, она родила нашу вторую дочь, Жозефину, и третью, Матильду, которые очень обогатили жизнь своих родителей и старшей сестры Шарлотты. Благодаря Мартине семейная жизнь и уединенные занятия прекрасно дополняли друг друга. И все же самые счастливые моменты в эти насыщенные событиями годы приходились на те редкие случаи, когда мне удавалось уехать с ней на выходные à deux[2].

1. Введение

Император Фридрих III: «Империя и честь Германии так дороги мне, что я не пожалею никаких сил или средств. Но… мы должны объединить силы нашей нации; мы должны составить из всех нас единое тело»[3].
Эней Сильвий Пикколомини («Pentalogus» / «Пенталог», 1443)

Англичане смотрят на французов как на врагов лишь за то, что они французы. Англичане ненавидят шотландцев лишь за то, что они шотландцы. Немцы враждуют с французами, испанцы – и с теми и с другими. Какая противоестественность во всем этом! Простое название местности разъединяет людей[4].
Эразм Роттердамский Дезидерий («Complaint of Peace» / «Жалоба мира», 1517)

Данная книга предлагает новое понимание исторических истоков национализма в сочетании с объяснением предпосылок формирования европейских наций. Она бросает вызов царящему в настоящее время среди историков и социологов мнению о том, что национализм следует рассматривать как исключительно современное явление, возникшее в результате индустриализации и массовой коммуникации в XIX в. Признавая воздействие этого так называемого модернистского взгляда, я утверждаю, что его основные постулаты теоретически и исторически несостоятельны. Книга также бросает вызов предыдущим критикам «модернистских» теорий, которые выступали за включение досовременных периодов в изучение национализма. Признавая обоснованность многих из их возражений, я утверждаю, что до сих пор они не представили убедительной контртеории, которая могла бы успешно оспорить модернистский нарратив. Эта книга претендует на то, чтобы представить наиболее точную картину формирования наций, развивая именно такую контртеорию, а также – предложить историческое объяснение того, почему нации и национализм, несмотря на все пророчества об их исчезновении, счастливо существуют в наш, казалось бы, постнациональный период.

Предлагаемая новая модель начинается с переосмысления основных вопросов, на которые должна отвечать теория национализма. Сегодня, казалось бы, самоочевидная задача теории национализма состоит в том, чтобы попытаться выявить генетические факторы и механизмы, которые могут спровоцировать появление национализма в той или иной ситуации. В случае успеха подобная теория может дать окончательный ответ на такие вопросы, как: почему Эстония стала нацией, а Каталония – нет? Или же: могли ли существовать нации до индустриализации? Я считаю, что подобный детерминистский подход обещает много, но дает мало, потому что обозначать только одну основную проблему – неисторично. Нет никаких оснований для предположения, что единый закон причины и следствия породил национализм в таких далеких и разных местах, как Англия и Восточный Тимор.

Теоретическая аргументация в этой книге построена на ряде различных вопросов: что можно определить как отличительные черты национализма? Где и когда мы можем наблюдать первое появление этих отличительных черт? Как мы можем понять их появление с исторической точки зрения? И как мы можем описать их роль в строительстве наций? Эти вопросы основаны на принципиально ином и, как мне кажется, более правдоподобном историческом предположении, которое заключается в том, что возникновение наций в любой точке мира было возможно (но не необходимо) только благодаря их первоначальному развитию в одном конкретном месте и времени. Согласно моей теории, эти место и время: католическая Европа в Средние века. Сосредоточившись на истории Европы, я также предлагаю пересмотреть роль европейской политической культуры в глобальной истории национализма. Мой основной аргумент заключается в том, что, хотя национализм смог развить специфические черты и за пределами Европы, он не был мыслим вне орбиты европейской культуры.

Мои теоретические изыскания идут вплоть до римской Античности, рассматривая саму римскую политическую культуру как националистическую. Она связывает происхождение национализма с наследием Римской империи в Средние века, описывая средневековую политическую культуру как вторичный римский империализм в условиях раздробленной территориальной структуры. Это связывает возникновение национализма с особым напряжением, порожденным этим противоречием. Национализм, если говорить кратко, рассматривается как политический дискурс, созданный терпящими неудачу за неудачей, но страстно желающими быть империями государствами, увязшими в борьбе, лишь бы удерживать друг друга на расстоянии. Он рассматривается и как высшая точка соперничества, превращающая монархическое стремление к полному господству во всеобъемлющее состязание абстрактных сообществ. И он же рассматривается как нечто универсалистское, заставляющее каждое политическое образование, претендующее на независимость, определять себя как нацию. Двумя ключевыми элементами являются национальная честь – драгоценный, но неустойчивый капитал, которым обладают все члены сообщества, и национальная свобода, выраженная в коллективном отказе от иностранного правления и культурного влияния.

В то время как национализм рассматривается в качестве силы, порождающей нацию, ученые предстают главными производители национализма. В эпоху Средневековья ученые были охранителями не только христианства, но и классической Античности. Начиная с XII в. юридически и филологически подкованные клирики пытались адаптировать наследие Рима к современной политике; в ходе этого процесса был создан язык нации. Хотя научные исследования, связанные с конструированием нации как интеллектуальной концепции, должны были иметь прямое политическое значение, они не сразу изменили политическую реальность. На самом деле, между созданием националистического языка и реализацией националистической политики существовал заметный временной зазор. К концу XV в. концепция нации была почти полностью разработана в научной литературе, в то время как в политической практике империалистические, династические и религиозные принципы будут преобладать еще три столетия. Для правителей Средних веков и раннего Нового времени национализм часто был привлекателен как пропагандистский инструмент, но редко как самоцель.

Поэтому одна из важных задач этой книги – объяснить длительное параллельное существование националистической науки и ненационалистического правительства. Для этого в ней анализируются научные роли, разработанные политическими авторами для того, чтобы претендовать на общественный авторитет и влиять на власть имущих. Поскольку эти роли систематически не приносили желаемых результатов, эта книга также даст представление о хроническом самообмане западных ученых. Для понимания истоков национализма не обойтись без критического анализа той самой научной среды, которая сегодня позволяет нам заниматься серьезными историческими исследованиями.

В начале книги дается общее представление о ее предмете, методе и аргументации. Последующие две главы посвящены теории: если во главе 2 дается критический обзор ведущих современных теорий национализма, то в главе 3 излагается принципиально новая контрмодель. Начиная с главы 4, эта контрмодель раскрывается в историческом анализе, охватывающем период от поздней Римской республики до эпохи Возрождения и Реформации. Заключительная глава проясняет историческую связь между европейскими истоками национализма в Средние века и его политическим триумфом в современности.

1.1. Организм превращается в артефакт

Понятие государственности всегда было доминирующей темой в современной историографии. Однако то, как оно воспринималось и представлялось историками, с течением времени претерпевало значительные изменения. В XIX в., когда прошлое в связи с ускоренными изменениями жизни казалось все больше раздробленным и оторванным от настоящего, нации по-прежнему считались ведущими действующими лицами на протяжении всей европейской истории. Они были описаны как коллективные организации с особыми биографиями, качествами и характеристиками, взаимодействующие друг с другом на якобы главной исторической арене – международной политике. Хотя современная историография представила изменения как фундаментальную силу истории, она изображала нацию как стабильное образование, и хотя изменения предполагались нелинейными, нация должна была вырасти из семени древних времен до полного расцвета в современности. Это был вопрос необходимости, стоящий выше закона исторической относительности всего сущего.

Этот образ нации в значительной степени сформировался под влиянием романтических идеалов естественного общества, противопоставляемых «механической» структуре общества современного. Несмотря на уход романтизма, эта идея осталась. Одной из причин ее сохранения было то, что она функционировала как средство обеспечения преемственности в рамках историографического повествования, которое в противном случае рисковало бы оказаться разрозненным. Другая причина заключалась в том, что она делила огромное поле истории на управляемые куски, которые не нуждались в дополнительных объяснениях, поскольку просто представлялись частью естественного порядка. И третья причина кроется в роли, которую нация отводила современным историкам: будучи ее главными биографами, они могли монополизировать положение светских священников – учить граждан и консультировать правителей относительно их глубинных принадлежности и обязанностей. Никогда историки не пользовались бо́льшим общественным влиянием и бо́льшим политическим весом, чем в этот период и в этой конкретной роли.

Неудивительно, что функция нации как диалектического противовеса основным принципам историографии оказалась столь долговечной. Ее поддерживали даже тогда, когда она ставила под угрозу историографические претензии на объективность. В начале XX в. ведущие европейские историки, такие как немецкий лауреат Нобелевской премии Теодор Моммзен (1817–1903) и его более молодой, но не менее выдающийся коллега Отто Хинтце (1861–1940), по-прежнему не видели смысла в общении с иностранными коллегами, поскольку «национальные антагонизмы» не позволят найти общую почву для взаимопонимания, и поэтому они отвергали «идею межнационального конгресса исторических наук как нелепую»[5].

И наука, и политика должны были претерпеть значительные изменения, прежде чем историки стали относиться к нации не столько как к организму, который нужно питать, сколько как к артефакту, который следует деконструировать. Нельзя сказать, что в XIX и начале XX в. полностью отсутствовали критические исследования, посвященные формированию наций. В самом деле, было написано несколько прекрасных работ, таких как лекция Эрнеста Ренана (1823–1892) Qu'est-ce qu'une nation? («Что такое нация?») 1882 г. и Essays on Nationalism («Очерки о национализме») Карлтона Хейса (1882–1964) 1926 г. Однако эти работы были исключительными и привлекли к себе внимание лишь спустя долгое время после их публикации.

С политической точки зрения пересмотр места нации в истории вряд когда-либо был более настоятельным, чем после мировых войн. Однако интересно, что в послевоенные десятилетия в историографическом описании нации происходил лишь медленный и постепенный сдвиг. Нации по-прежнему изображались как центральная политическая и культурная сила с раннего Средневековья до наших дней; единственное существенное изменение заключалось в том, что теперь они воспринимались равно и как весьма конструктивные, и как ужасно деструктивные. Поэтому были предприняты попытки провести различие между двумя противоположными типами национальных чувств, основываясь на старых представлениях о типах наций. Некоторые историки отделяли оборонительный и умеренный патриотизм от агрессивного и крайнего национализма, воспринимая первый как необходимый элемент современной демократии, а второй – как патологическое восхваление националистского государства. Другие придерживались более широкого разграничения, проведенного американским историком еврейского происхождения Гансом Коном (1891–1971) между «западным» и «восточным» национализмом: «западный» означает территориальный, либертарианский, рациональный и интегративный, а «восточный» – этнический, авторитарный, иррациональный и привилегированный…[6] Найдя такое аккуратное и – по крайней мере, для англо-американских и французских ученых – высокомерное решение, можно было продолжать писать национальные истории почти как прежде. Более того, дуалистическая точка зрения на национальные чувства с одинаковым успехом использовалась и в новой ситуации холодной войны. Ведущие историки многих западных стран смогли сохранить свою роль национальных священников, как и сопутствовавшие им общественное влияние и высокая легитимность.

Только когда в 1970–1980-е гг. холодная война перешла в длительную оттепель, господствующий взгляд на нации и национализм наконец-то стал меняться. Новым подходам способствовали значительные методологические сдвиги в историографии, которые на тот момент уже происходили. Старомодной политической истории, как и метафорическому языку, касающемуся «органической природы» нации, бросили вызов теоретически более сложные социальные и культурные истории.

Тем не менее потребовалась инициатива ученых, не имеющих отношения к истории, таких как политологи и социальные антропологи, чтобы представить свежую и стимулирующую перспективу. Некоторые из них уже задолго до этого сформулировали свои теории национализма – Карл Дойч (1912–1992) в 1950-х, Эрнест Геллнер (1925–1995) в 1960-х и 1970-х, – но их исследования стали широко читаться только с 1980-х гг. Что объединяло этих людей (как и большинство историков, впервые присоединившихся к ним) – так это скептическое, если не сказать негативное отношение к нациям и национализму, часто рожденное из личного опыта. Карл Дойч, Эрнест Геллнер и Эрик Хобсбаум (1917–2012) были евреями по происхождению, выросли в Праге между войнами и бежали от нацистов в Британию или Америку; Бенедикт Андерсон (1936–2015) был сыном ирландца и англичанки, родился в Китае, вырос в Калифорнии и получил образование в Англии в Кембридже. Их жизненные обстоятельства не только помогли им поставить под сомнение общепринятое представление о естественности наций, но и дистанцироваться от научной роли национального священника.

Хотя модернистские теории с самого начала существенно отличались друг от друга, им удалось выстроить новый основной нарратив, который с тех пор доминирует в области изучения национализма. В его основе лежат два основных аргумента: «модернистский» оборот, согласно которому нации – исключительно современный феномен, возникший лишь в конце XVIII или даже в XIX в., и «конструктивистский» оборот, согласно которому нации формируются не на основе «объективных» критериев, таких как общая территория, язык, привычки, происхождение, судьба и других, а на основе общей веры в подобные критерии; они были, по знаменитой формулировке Андерсона, «воображаемыми сообществами» и, как выразился Геллнер, продуктами национализма, «а не наоборот»[7].

Огромный успех этих теорий, безусловно, был связан с их оригинальностью, интеллектуальной огранкой и, по крайней мере в некоторых случаях, с элегантным стилем, в котором они были представлены; однако всего этого было бы недостаточно, если бы они не служили также и идеологическим целям: для многих интеллектуалов, прежде всего левых политических сил, модернистский подход стал подтверждением искусственного характера нации и указанием на ее неуловимое явление в истории, на то, что она была недавно изобретена и вскоре отброшена. Не проявляя ложной скромности, Хобсбаум даже рассматривал достижения модернизма как признак раннего упадка национализма. Сова Минервы, заметил он, ссылаясь на Гегеля, вылетает только в сумерках[8].

Историки никогда не проявляли особого таланта пророка, поэтому неудивительно, что предсказания о скором упадке и конечном исчезновении нации и национализма скоро оказались опровергнуты. Напротив, статистическое исследование 2006 г., посвященное национальной гордости в тридцати трех странах, большинство из которых являлось западными государствами, пришло к выводу, что в период с 1995 по 2004 г. национальная гордость в большинстве из них возросла[9].

Само исследование может иметь ограниченное значение, но его результаты кажутся правдоподобными. В 1990-е гг. европейский континент столкнулся с многократными национальными столкновениями в югославских войнах, которые заставили западных европейцев недоверчиво протирать глаза, в ужасе разводить руками и звать американцев, решив, что те им помогут. В свою очередь, террористические атаки на Нью-Йорк и Вашингтон в сентябре 2001 г. привели к удивительному росту американского национализма. А поскольку культуре Соединенных Штатов до сих пор подражают как друзья, так и враги, их возрожденный национализм быстро распространился и на другие страны.

Тем не менее, несмотря на эти события, модернистский подход остается преобладающей теоретической основой в исследованиях национализма уже двадцать лет, что тем более примечательно, поскольку за это время область исследований значительно расширилась как по объему, так и по количеству. При этом даже ученые, выступающие за сильные национальные узы, в значительной степени приняли данный нарратив и начали использовать конструктивистский метод в своих целях – для демонстрации креативности националистической культуры и ее функций по укреплению идентичности.

1.2. Борьба за дело модернизма – дело гиблое?

В тени модернистской парадигмы всегда существовало небольшое, но постоянное количество исследований о нациях и национализме в досовременных обществах, которые проводились и публиковались как в англоязычном мире, так и на европейском континенте. За последние десять лет их количество заметно выросло и смогло смягчить некоторые основные аргументы модернистских ученых, такие как утверждение о несуществовании или полной неактуальности процесса формирования наций в Европе до 1800 г.

Причины противостояния модернистскому представлению истории разнообразны. Историки, специализирующиеся на средневековой и ранней европейской истории, часто не могут привести модернистское изображение исследуемых ими периодов в соответствие со своим собственным восприятием и, кроме того, иногда недовольны тем, что их область исследований исключена из процветающего дела науки. Знакомясь с первоисточниками, в которых присутствует то, что они понимают как национальный дискурс, они пытаются вернуть досовременный мир в историю наций и национализма. Другие интеллектуалы придерживаются иных программ, среди которых наиболее влиятельным, вероятно, является так называемое необуржуазное или неопатриотическое движение во Франции, Германии и других европейских странах. Встревоженные тем, что они определяют как кризис национальной идентичности, в первую очередь «учениками 1968 г.», эти интеллектуалы, как ученые, так и журналисты, пропагандируют возрождение осознания и гордости за национальное «наследие» и поэтому стремятся оживить «память» о старых сюжетах национальной истории. Они также объявляют своим долгом бросить вызов правым мыслителям за их владение национальным дискурсом.

Широко известным и весьма прибыльным результатом этих усилий стала французская книга Lieux de mémoire («Место памяти»), изданная в нескольких томах в период с 1984 по 1993 г. С тех пор эта программная концепция была адаптирована для многих других европейских стран. Оригинальная французская работа из 127 эссе ведущих ученых по целому ряду вопросов, анализирующих «коллективную память» о действенных (и довольно лестных) фактах, памятниках, вымыслах, стереотипах и т. п. в национальном прошлом Франции от Средних веков до наших дней. Речь идет также о некоторых других моментах: данное произведение было задумано не только как кампания по переосмыслению «места нации» в обществе, но и с целью заново определить классическое «место историка», выступающего в роли светского жреца, одной ногой стоящего в университетской аудитории, а другой – в правительственном дворце. Пьер Нора, редактор серии и влиятельный литератор с хорошими связями во французском «политическом классе», недвусмысленно призвал себя и своих коллег-историков снова взять под контроль общественную память и служить потребности граждан в значимом национальном прошлом[10]. Хотя многое из этого звучит как возрождение XIX в., примечательно, что это упаковано не в ботанические или биографические образы, но в крайне конструктивистскую риторику, называющую нацию «политическим артефактом»[11].

В методологическом плане большинство работ, посвященных странам досовременного периода, отличаются от ведущей модернистской литературы. Они, как правило, менее теоретичны и больше опираются на источники. Терминология, которую они используют, сильно различается, как и лежащие в их основе нарративы формирования наций. По содержанию они делятся на две категории: есть тематические исследования, посвященные определенному региону и короткому периоду времени, и есть обзоры, затрагивающие различные периоды и места действия. Каждая из них имеет свои преимущества, но ни одна не годится для того, чтобы поставить под сомнение модернистский подход в корне: в то время как специализированные исследования имеют ограниченную объяснительную силу, общие трактаты предлагают мало убедительных доказательств. Эти соответствующие недостатки могут отчасти объяснить, почему модернистские теории до сих пор не подверглись фундаментальному сомнению и по-прежнему занимают центральное место в исследованиях национализма.

В этой книге предпринята попытка подвергнуть модернистский нарратив более серьезному сомнению, предложив широкую теорию исторических истоков национализма и применив ее к длительному периоду европейской истории, от классической Античности до раннего Нового времени. Она в равной степени пытается избежать ловушек как специализированных, так и общих трудов, сосредоточившись на большом регионе в центральной части Европы – немецкоязычные земли Священной Римской империи – и включение ее в более широкую картину западноевропейской истории.

Есть две причины, по которым я сосредоточился на Священной Римской империи. Одна из них – практическая: ее история предлагает обилие письменных и визуальных источников, которые с разных сторон проливают свет на раннее становление наций и национализма Другая – программная: поскольку в этой книге национализм описывается как непреднамеренный результат римского империализма, кажется естественным уделить особое внимание единственной европейской державе, которая официально представляла и поддерживала преемственность римского империализма в Средние века и в начале Нового времени. Однако, поступая таким образом, я не буду представлять Священную Римскую империю как движущую силу национализма; вместо этого я буду приписывать ключевую роль ее меняющимся взаимоотношениям с другими европейскими державами. Одним из результатов этих взаимосвязей стало то, что империя все больше и больше отождествлялась с «немецкой нацией», поэтому данная книга, рассматривая империю, предлагает также историю раннего немецкого национализма[12].

С учетом этого в данной книге будет разработана основная аргументация, которая заключается в том, что истоки национализма следует относить к позднесредневековой Европе, что ранние формы национализма можно найти уже в эпоху Возрождения и что современный национализм смог стать такой мобилизующей силой только благодаря своему присутствию в политике, науке и искусстве давних времен.

В то же время в книге описывается национализм досовременной эпохи как самостоятельное явление, во многом отличное от его современного преемника, и дается ответ на вопрос, как и почему концепция нации могла существовать и сохраняться в иерархическом и религиозном обществе Старой Европы.

1.3. Переворачивая конструктивизм с ног на голову

Представленная в этой книге теория происхождения национализма, как и ведущие модернистские теории, основана на конструктивистском подходе; однако она ставит под сомнение понимание конструктивизма Геллнером, Хобсбаумом и, в некоторой степени, Андерсоном. Будь то социология, эпистемология, теория языка или исследования мозга, обоснование конструктивизма в целом состоит в том, что вся человеческая реальность создана им самим и крайне изменчива, а потому не оставляет места для предположения об изначальной и последовательной человеческой природе или естественном образе жизни человека.

Это базовое предположение не разделяют вышеупомянутые модернисты. Как я покажу, теория Геллнера гораздо ближе к романтическому мышлению, чем это следует из ее риторики, потому что он понимает общество до модерна как естественное и реальное, принимая во внимание, что современное общество рассматривается как искусственное и механическое. Ключевое отличие от романтической точки зрения состоит в том, что Геллнер относит нацию ко второму, а не к первому. Андерсоновское обозначение нации как «воображаемого сообщества» тоже звучит конструктивистски, но с конструктивистской точки зрения оно, как он сам признает, бессмысленно: любое сообщество, от семьи до человечества в целом, должно быть «воображаемым», чтобы быть «реальным». Однако название книги Андерсона представляет термин «воображаемые сообщества» как ярлык, специально созданный для нации. В результате славная карьера этого термина в исследованиях национализма во многом связана с его применением для обличения нации как «иллюзии» или «выдумки». Это, правда, скорее эссенциалистское, чем конструктивистское начинание, и оно не очень способствует глубокому пониманию вопроса.

Таким образом, конструктивистский метод, применяемый в этой книге, значительно отличается от большинства модернистских подходов. Его основной точкой отсчета является язык, прежде всего в текстовой и, в меньшей степени, в визуальной форме. Язык при этом понимается как инструмент конструирования и репрезентации реальности. Предполагается, что политические, социальные, культурные и языковые реалии тесно взаимосвязаны, хотя и не всегда полностью совпадают, что рассматривается как источник постоянной напряженности и, в конечном счете, исторических изменений. Для национализма это означает, что изображаемые им реалии не были ни полностью противоречащими, ни полностью соответствующими социальным, политическим и культурным обстоятельствам. Я хотел бы проиллюстрировать этот довольно сложный вопрос тремя примерами, которые сыграли ключевую роль в формировании европейских наций и которые будут подробно рассмотрены в следующих главах.

Первый пример касается собственно личности гражданина. Язык европейского национализма отчасти опирается на «политическую религию» Древнеримской республики, которую можно описать как гражданский патриотизм. Она предписывала, что долг каждого гражданина – жертвовать собой, своей семьей и друзьями ради отечества. Кроме того, гражданин обязан был принимать активное участие в политических собраниях, а борьба с возможными тиранами, которые могли попытаться захватить государственную власть, была его задачей. Когда эти требования были подхвачены националистами конца Средних веков и раннего Нового времени, они были перенесены на государства, которые обычно мало походили на Римскую республику. К кому, например, обращаться как к гражданину в королевстве вроде Франции? Авторы либо оставались неопределенными, либо, что еще интереснее, присваивали это звание современным им группам, имевшим мало общего с его первоначальными носителями. В ранний современный период мы можем обнаружить, что достоинства и обязанности римских граждан приписываются должностным лицам, членам сословных собраний или литераторам. Конечно, эти лица или институты не приобретали юридической власти римских граждан благодаря таким атрибуциям, но они могли быть наделены символической силой, которая позволяла им чувствовать себя вправе советоваться или критиковать свои правительства. Действительно, трансформация античного политического языка может в определенной степени объяснить, почему люди, не имевшие законного права участвовать в политике, были твердо убеждены в том, что они играют активную роль в политическом процессе. И это также объясняет, почему национализм досовременной эпохи смог привлечь внимание социальных слоев, явно находящихся вне круга принятия политических решений.

Мой второй пример несоответствия языковых и социальных реалий связан с национальными стереотипами. По сей день мы не можем удержаться от определения и сравнения «национальных характеров», особенно за границей, и продолжаем это делать, даже если знаем, что наши обобщенные суждения о чужих народах, как правило, не имеют под собой никаких статистических доказательств или, по крайней мере, являются крайне пристрастными. Откуда же берутся национальные стереотипы, если они не являются простым отражением социальных реалий? Одним из основных источников является старая литература. Например, многие устойчивые «характеристики» европейских народов были почерпнуты из этнографических описаний греческих и римских авторов. Образ крепких, грубых и откровенных германцев восходит к описанию лесных и болотных варваров в Germania («Германия») Тацита (никогда не бывавшего в римской провинции Германия, о которой, кстати, узнали все на свете благодаря его рассказу о ней), а образ высокомерных, поверхностных и женоподобных французов по сей день повторяет рассказы Страбона и Цезаря о вырождающихся галлах. Большинство из этих древних стереотипов, вероятно, лишились эмпирической ценности, когда были вновь введены в оборот через тысячу и более лет после их изобретения (если они вообще такую ценность имели). Тем не менее, чтобы сохраниться, они должны были казаться правдоподобными. Одним из источников доверия был, конечно, авторитет древних авторов. Однако в долгосрочной перспективе этого было недостаточно. Для того чтобы древние стереотипы преобладали, не отражая более позднюю реальность коллективного поведения, они должны были создать свою собственную реальность. Есть, правда, несколько признаков того, что так и произошло. Самым надежным из них является жанр ранних современных руководств по написанию художественной литературы, так называемые поэтики. В этих текстах предлагались подробные перечни национальных и региональных особенностей, обычно основанные на старых литературных представлениях, адресованные драматургам и использованные ими, не в последнюю очередь Шекспиром[13]. Вот так одни и те же национальные стереотипы снова и снова появлялись в разных пьесах и, таким образом, не могли не произвести впечатления на публику. Выйдя на сцену, реальность должна была к ней приспосабливаться.

Третий пример, возможно, самый показательный: национальные языки. Уже в 1450 г. в результате сложных семантических изменений латинское natio стало часто переводиться как «язык» (или «языки»), означая одновременно и конкретный язык, и людей, говорящих на нем как на родном. Это двойное значение слова «язык» можно проследить как минимум до XII в., но еще более удивительно то, что оно объединяло людей, которые даже не могли понять друг друга. Например, термин «немецкий язык» (tiutschiu zunge) уже использовался миннезингером Вальтером фон дер Фогельвейде (ок. 1170–1230) для обозначения жителей северной части Священной Римской империи, хотя триста с лишним спустя реформатор Мартин Лютер (1483–1546) все же пришел к выводу, что в Германии так много различных диалектов, что люди на расстоянии тридцати миль не могут правильно понять друг друга. Как же объяснить это несоответствие? Ответ следует искать за границей. Если говорить о немцах, то именно в Италии они впервые были восприняты как народ, говорящий на одном языке. В средневековой Италии почти никто не мог уловить ни слова из того, что говорили солдаты, пилигримы и купцы, пришедшие с севера Альп, и именно так они смогли воспринять странные звуки как «общий» язык. Путешественники затем подхватывали этот чужой язык и возвращались домой, где по-прежнему не могли общаться со своими новыми соотечественниками. Однако когда в XV в. слово «язык» слилось с более политизированным термином «нация», в княжеских канцеляриях Рейха начали разрабатывать письменный высокий немецкий язык для дипломатических целей. А несколько десятилетий спустя Мартин Лютер перевел Библию на немецкий язык, который должен был прийтись по нраву всем немецкоговорящим людям и который в конечном итоге внес значительный вклад в сокращение вавилонского многообразия немецких диалектов. Действительно, начала многих наций, в том числе и Германия, как ни парадоксально, ведут следует искать за границей, их первые основатели находятся среди иностранцев и обязаны своим существованием как языкового сообщества лингвистической несостоятельности иностранцев.

Эти примеры показывают, что понимание национализма как лингвистического феномена имеет ряд серьезных преимуществ. Во-первых, его история может быть изучена непосредственно по современным источникам, что, по крайней мере для историка, по-прежнему остается самым надежным способом получения знаний. Во-вторых, ее можно точнее вписать в контекст более широких реалий, в которых она создавалась, на которые была ориентирована и против которых была направлена – например, политических систем, социальных иерархий, групп читателей и т. д. В-третьих, вопреки макросоциологическому подходу большинства модернистских теорий, она дает возможность рассматривать нацию как «спорную территорию», за которую борются различные группы и их соответствующие дискурсы – другими словами, это возвращает националистов и их партийные интересы в общую картину, вместо того чтобы рассматривать национализм как анонимное явление. механизм, приводимый в действие современностью. В-четвертых, она помогает отказаться от вводящей в заблуждение идеи единой национальной идентичности, объединяющей всех членов нации, и позволяет понять удивительную гибкость национализма и противоположную природу нации. И наконец, она позволяет провести различие между досовременными и современными формами национализма, преодолевая существующие стандартные аргументы, объяснительная сила которых при ближайшем рассмотрении оказывается ограниченной.

1.4. Влияние Античности, или Власть анахронизма

Использование лингвистического метода в данной книге приводит к некоторым новым предложениям о том, как следует описывать специфику наций. Первое из них заключается в том, что определения нации могут быть более показательными, они не фокусируются, как это обычно бывает, на ее внутреннем устройстве как политического и культурного сообщества, а вместо этого подчеркивают ее внешнее устройство, т. е. то, как нация воспринимается иностранными сообществами и взаимодействует с ними. В главе 3 я представлю аналитическую схему, которая отличает нации от племенных, религиозных и империалистических сообществ по их восприятию устройства мира за пределами собственных границ. Согласно этому простому, но фундаментальному разграничению, нация функционирует, когда противостоит множеству других наций: она взаимодействует с сообществами, которые даже могут относиться к этой же наций, но все равно воспринимаются ею не только как отличные от нее самой, но и как радикально различающиеся между собой. Поэтому внешние отношения нации можно определить как равноправные и многополярные. Напротив, культуры, основанные на империалистическом, религиозном и племенном видении мира, действуют, противопоставляя себя единому и откровенно обесцененному коллективу, такому как «варвары», «язычники» или «звери»; они взаимодействуют с сообществами противоположной и низшей категории, которые воспринимаются как радикально отличные от представителей этой культуры, но не обязательно отличающиеся друг от друга. Таким образом, внешние отношения таких наций можно определить как биполярные и неравные. Если принять это базовое различие, то возникает следующий вопрос: как вообще может развиваться тот многополярный и равноправный порядок коллективов, ведущий к «миру наций», ведь он, несомненно, более сложен, чем система, основанная на биполярных и неравноправных отношениях. Я буду утверждать, что она могла возникнуть только из большого культурного образования, в котором доминировало империалистическое политическое мышление и которое, в то же время, было бесконечно территориально раздроблено. Таким противоречивым культурным образованием было римское христианство в Средние века.

Другими словами, нация здесь будет описана как продукт устойчивого и сильного анахронизма: империалистическая политическая культура, продиктованная идеалом единой универсальной власти, унаследованным от римской Античности, сосуществовала в рамках раздробленной территориальной структуры, где несколько крупных держав были равно сильны (империя, папство, Франция, Англия и позднее Арагон). В сфере римского христианства это привело к интенсивной и бесконечной конкуренции за господство; все крупные королевства стремились к всеобщему господству, но не давали друг другу его достичь. Язык национализма в этой книге интерпретируется как главный результат этой империалистической конкуренции и как новый стимул для нее, поднимающий конкуренцию на более универсальный уровень за счет включения в нее сферы культурных достижений и моральных качеств, таких как честность, справедливость или целомудрие.

Описание европейских наций как продукта жестокого противостояния сил само по себе является серьезным отступлением от ведущих модернистских теорий, поскольку они рассматривают культурные и структурные процессы в основном в соответствии друг с другом и оставляют в стороне сложное влияние традиции на эти процессы.

Если рассматривать нации как высококонкурентные сообщества, то возникает вопрос, за что, собственно, они должны были соревноваться. Если мы отдадим должное националистическому языку, то увидим, что конечная цель конкуренции была не конкретной, например повышение политической мощи и богатства своей страны, а в высшей степени символической: речь шла о приумножении чести и предотвращении позора. Удивительно, но в недавних исследованиях нации почти не описывались и не анализировались как сообщества чести, возможно, потому, что это было бы воспринято как несовместимое с современной им эпохой. Однако в данном исследовании национальная честь рассматривается не как архаичный пережиток, который мечется по современному миру, а как весьма инновационная концепция, разработанная в ходе сложного процесса в XV в.

В обществе орденов, таком как средневековое христианство, сообщества чести, как правило, были связаны друг с другом иерархически, и распределение чести служило цели социального расслоения: дворянская честь, например, возвышала аристократию над третьим сословием, гражданская честь ставила мещан над крестьянами. Национальная честь, напротив, объединяла все социальные слои на определенной территории, и национальное сообщество чести на равных противостояло другим нациям.

Как могло произойти такое преобразование чести и как реализовывалось (или имитировалось) испытание национальной чести, будет основным предметом внимания в этой книге. Отправная точка этого преобразования обнаруживается в истории католической церкви, а точнее, на Констанцском соборе 1414–1418 гг.

Другой центральный аргумент, уже подразумеваемый во введении, заключается в том, что главными архитекторами наций на протяжении всей европейской истории были ученые или ученые-политики. Поэтому историю национализма нельзя отделить от истории европейской науки или, точнее, от социальных ролей, на которые претендовали ученые, и от ролей, на которые они были назначены (и которым вряд ли когда-либо соответствовали). Таким образом, национализм может быть и, более того, часто является частью саморекламы ученого. То же самое, конечно, относится в равной степени и к антинационализму. Материал, положенный в основу данного исследования, показывает, что среди ученых – поборников национализма преобладал тип ученого, который стремился к тесной связи с политикой и оказанию большого влияния на политических лидеров. Он представлял себя как универсального ученого, в отличие от чисто академических экспертов, как первого советника власть имущих и защитника народа.

Однако, вопреки его собственному восприятию себя, было бы целесообразно описать этот тип ученого как специалиста по риторике и литературе, выступающего в роли хранителя прошлого. Его исторический «прототип» можно найти в гуманизме эпохи Возрождения, и уже тогда он был разделен на роли поэта, оратора и словесника. Позже, в XVIII и XIX вв., эти роли трансформировались в романиста, журналиста и историка, при этом связующим звеном оставалась претензия на власть над коллективным прошлым. Создание национальных мифов, а вместе с ними и формирование национальных «биографий» и «характеров» находилось почти исключительно в руках исторически образованных интеллектуалов.

Влияние научно подготовленных элит на формирование наций признается многими историками, однако до сих пор сильна тенденция недооценивать его. Одна из причин этого заключается в том, что большинство модернистских теорий понимают национализм как массовый и в основном посвящены вопросу о том, как он мог получить широкое распространение. Как это бы ни было правомерно, я не думаю, что критерий массовости национализма особенно полезен для понимания исторического развития наций. Возможно, было бы более наглядно использовать близость националистов к власти в качестве ведущего ориентира. Я хочу сказать, что националисты всегда говорили и действовали от имени народа, но зачастую в народной поддержке для достижения своих целей не нуждались. Даже те националистические движения, которые привели к созданию национальных государств, как в Европе, так и на других континентах, осуществлялись преимущественно элитными меньшинствами, которые могли состоять из очень небольшого числа людей. Они искали доступа к власти, но не обязательно народной поддержки. За исключением некоторых долгосрочных, но неудачных сепаратистских движений, национализм как массовое явление обычно возникал после того, как основная политическая работа была уже выполнена. И лишь за некоторыми исключениями, такими как Великобритания, Нидерланды и Швейцария, это охватило все социальные классы только в XX в., когда Первая мировая война стала самым мощным фактором государственного строительства.

1.5. Национализм: движущая сила исторической науки?

Если научная элита (в целом) и исторические писатели (в частности) оказали значительное влияние на формирование наций, то можно утверждать и обратное. Национализм стал важным импульсом для развития исторических наук в Европе. Конечно, националистические построения прошлого следует расценивать как мифологические (в функционалистском понимании этого термина), поскольку они представляют историю как нечто в высшей степени осмысленное и склонны отбрасывать события и процессы, которые не служат их идеологическим целям. Тем не менее они могут быть методологически изощренными и в действительности часто таковыми являются. В конце концов, солидная ученость всегда способствовала авторитету.

Будучи ключевыми игроками в борьбе за национальную честь, многие не могли устоять перед соблазном сфабриковать славное национальное прошлое, но в то же время полезно было и как-то подтвердить свои изыскания. Ведь в противном случае иностранные историки-националисты были готовы высмеять их как баснописцев и осудить как позор для своей нации. Поэтому мифотворчество и критическое мышление часто шли рука об руку, практикуемые одними и теми же учеными. И то и другое могло способствовать методологическому совершенствованию. В национальных историях от гуманизма до историцизма для критики и мифотворчества обычно использовались одни и те же методы. Дерзкие проекты, такие как подделка исходного материала, оказались особенно успешными в плане методологической проработки и инноваций просто потому, что требования к маскировке были более высокими[14]. Исследование истории досовременного национализма, таким образом, дает возможность рассмотреть историю собственной дисциплины с несколько подрывной точки зрения и тоже поучаствовать в охоте за мифами: говоря буквально, идея о том, что поиск истины является главной мотивацией создания современной историографии, сама по себе является великим мифом.

Если история национализма так тесно переплетена с историей науки и особенно с исторической наукой, кажется самонадеянной попытка написать историю национализма с внешней и объективной точки зрения. Однако другие ученые, похоже, нашли такой способ. По крайней мере, для Хобсбаума эта задача была легкой: единственное, что имело для него значение, – это то, что «историк <..> оставляет собственные убеждения за порогом кабинета или библиотеки»[15]. Он полагал, что для кого-то это будет сложнее, чем для других, добавляя, что «некоторым историкам-националистам сделать этого так и не удалось»[16]. К счастью, он видел себя в счастливом положении, когда ему даже не нужно было оставлять свои «неисторические убеждения», когда он садился писать свою книгу о национализме.

Действительно ли это так просто? Сомневаюсь. Почему история наций и национализма, написанная националистом, будет более пристрастной, чем история интернационалистов? В отличие от других, более или более «мертвых» исследовательских тем, при изучении национализма едва ли можно избежать собственных убеждений; лучшим доказательством этого является современная литература по данному вопросу, которая, как правило, в любом случае раскрывает взгляды своих авторов. С этой точки зрения отрицание влияния личных убеждений фактически является предвзятым подходом.

Что отличает научное исследование от других форм интеллектуальной работы, так это стремление тщательно проанализировать каждое утверждение и сделать его доступным для критического анализа другими людьми. В этом отношении выяснение личных интересов и ограничений перед тем, как взяться за предмет, – не помеха серьезному исследованию, а важное его условие. Причина, по которой это делается так редко или даже высмеивается как проявление личного тщеславия, заключается лишь в том, что это не соответствует научной риторике объективности и нейтральности и, следовательно, выглядит как угроза основе основ науки.

Высказав мысль, подобную этой, автор данной книги должен объяснить читателю свою собственную позицию в отношении наций и национализма и мотивы, побудившие его заняться этой темой в качестве историка. Я рос в Швейцарии как швейцарский гражданин в 1980–1990-е гг., и национализм был для меня наиболее привычен в виде якобы самоочевидной и тихой гордости за богатую и мирную страну, которая долгое время не переживала никаких серьезных потрясений и почти никогда не испытывала необходимости оправдываться перед другими народами.

В молодости, когда я был студентом, обладающим скудными и не отражающими националистическую позицию взглядами, знакомство с модернистскими теориями оказало на меня воздействие побуждающее и освежающее. Только когда несколько лет спустя я стал специализироваться на немецком гуманизме эпохи Возрождения, начались мои трудности с модернизмом. В гуманистической литературе – в основном написанной на латыни – я столкнулся с навязчивой озабоченностью национальной честью, национальным характером и национальной политикой, которую я просто не мог примирить с центральными положениями модернистских теорий. Основная причина, по которой я занимаюсь этой проблемой в течение последних десяти лет, заключается в том, что моя специализация на досовременной истории всегда была отчасти продиктована моим восприятием широко распространенной близорукости в объяснениях современных исторических явлений. Предложение альтернативных толкований, которые погружаются в вопрос немного глубже, кажется мне первоочередным источником правомерности для работы медиевистов и ранних модернистов, по отношению как к специалистам различных областей, так к непрофессиональным читателям. По этой причине написание книги о национализме до современной нам эпохи показалось мне весьма разумным.

Я не думаю, что политический национализм всегда так сильно противоречил политическим реалиям, как сегодня. То, что сейчас является чрезмерно упрощенной идеологией, когда-то представлялось более сложным и более уместным, чем конкурирующие политические идеологии. Например, в эпоху позднего Средневековья и начала Нового времени старый идеал единой вселенской империи неизбежно вступал в противоречие с реальным соотношением сил, в то время как концепция множественности наций отражала его гораздо лучше. В XVIII и XIX вв. национализм мог даже стать условием демократизации, особенно когда его использовали оппозиционные движения против правящих классов. Аналогичный вывод можно сделать и в отношении некоторых африканских и азиатских колоний в XX в.

В итоге можно сказать, что мое личное высказывание в определенной степени объясняет, почему я считаю целесообразным искать средний путь в оценке национализма – где-то между негативным подходом ведущих модернистов и позитивным отношением, принятым многими теоретиками коллективной памяти и самобытности.

2. Модернистская парадигма: достоинства и недостатки

Аграрного человека можно сравнить с созданными природой видами, которые могут существовать в естественном окружении. Индустриального человека можно сравнить с искусственно выведенными или выращенными видами, которые уже не могут нормально дышать в природной атмосфере, а могут жить и нормально функционировать только в новой, специально подготовленной и искусственно поддерживаемой атмосфере или среде[17].
Эрнест Геллнер («Nations and Nationalism» / «Нации и национализм», 1983)

На самом деле, все сообщества крупнее первобытных деревень, объединенных контактом лицом к лицу (а может быть, даже и они), – воображаемые[18].
Бенедикт Андерсон («Imagined Communities» / «Воображаемые сообщества», 1983)

Изучение национализма претерпело глубокие изменения благодаря трем публикациям, появившимся независимо друг от друга в 1983 г.: Nations and Nationalism («Нации и национализм») Эрнеста Геллнера, Imagined Communities («Воображаемые сообщества») Бенедикта Андерсона и The Invention of Tradition («Изобретение традиции») – сборник эссе под редакцией Эрика Хобсбаума и Теренса Рейнджера. Эти книги, конечно, не возникли неожиданно. Геллнер и Хобсбаум имели ряд публикаций на эту тему с 1960-х гг., а некоторые из их основных тем уже были представлены ранее другими учеными – Карлом Дойчем[19] в 1950-х гг. и Карлтоном Хейсом[20] еще в 1920-х. Тем не менее, благодаря своему успеху у критиков и покупателей, книги стали переломным моментом и оказали огромное влияние на бурное развитие исследований национализма и подготовили триумф модернистской парадигмы на последующие десятилетия.

Хотя с тех пор теоретический дискурс о нациях и национализме значительно расширился и разнообразился, эти три работы по-прежнему считаются наиболее наглядными представителями модернистского подхода, и уже за ними следуют другие классические исследования, такие как Nationalism and the State («Национализм и государство») Джона Брейли и поздние лекции Эрика Хобсбаума Nations and Nationalism since 1780 («Нации и национализм с 1780 г.»). Именно поэтому они должны быть поставлены в центр любой критики модернистского подхода. Интересно, что книги сильно различаются как по аргументации, так и по содержанию.

Теория национализма Геллнера основана на сопоставлении аграрного и индустриального общества и утверждает, что национализм возникает только тогда, когда он становится социально необходимым. По его мнению, именно так обстоит дело в постоянно движущемся обществе современного индустриализма с его универсальной и стандартизированной системой образования, монополизированной государством; функция же национализма заключалась в отождествлении старой или придуманной высокой культуры с государством и всеми его гражданами и, таким образом, в обеспечении эгалитарности, необходимой для социальной мобильности[21].

Андерсон связывает подъем национализма с упадком традиционной религии, вызванным тремя модернизирующими силами: заменой священных литературных языков светскими вернакулярами; разочарованием в монархии, приведшим к разделению государства и династии; изменением ощущения времени от магического единства прошлого, настоящего и будущего к механической расстановке часов и календаря. По его мнению, решающее значение для изобретения нации имели новые формы коммуникации, созданные «печатным капитализмом» XVIII и XIX вв. Средства массовой информации, такие как газеты и художественные новеллы, позволили читателям представить себя обменивающимися информацией и ценностями с другими людьми, которых они не знали. Для Андерсона эта идея анонимной синхронности имела решающее значение, чтобы изобразить нацию как «глубокое, горизонтальное товарищество»[22]

Продолжить чтение