Читать онлайн Хищник приходит ночью бесплатно

Пролог

– Поберите демоны это проклятое болото! – выругался Эрнальд, когда полуразвалившаяся повозка, запряженная исхудалой лошадью, в который раз увязла в грязи. – Эй, Ульвин, слезь-ка, посмотри, в чём там опять дело, а то чёртова кобыла будто взбесилась!

Как только путники три светлых дня назад въехали в заболоченную дельту реки Ривершед, с трёх сторон окруженную нагорьем, кобыла была сама не своя, Великая река несла свои воды с далёких ледников на юге, протекала через всю империю, огибала новую столицу, Лиосинс, и срывалась со скал могучим грохочущим водопадом в Долину Снов, после чего впадала в Дождливое Море на севере.

В дельте Ривершед разливался в свою полную силу. Когда-то Долина Снов была заселена кочевыми племенами, свободными от власти императора горцами и пещерными жителями, постоянно враждующими меж собой. Те народы селились около реки, выращивали по её берегам рис, пасли несметные стада коз и табуны лошадей, а по ночам забирались в свои пещеры и прочие укрытия в неприступных скалах. Сейчас же здесь не было ничего, несмотря на близость к столице. Ни крупных замков, ни городов, да и деревень толком тоже. Дикая природа, естественный заповедник, рай для всякой живности.

– И зачем мы вообще пошли здесь? – огрызнулся Ульвин, неохотно слезая с повозки. На вид это был низкорослый худой человек с изъеденным оспой лицом, обмороженным кончиком носа и редкой рыжеватой бородой, росшей проплешинами. Его порванные сапоги тут же увязли в грязи, и он осторожно проверил длинной тростью устойчивость почвы под ногами. Ещё не хватало оказаться по горло в трясине.

Вокруг всё нестерпимо хлюпало и булькало, а уж смрад стоял такой, что собственное дерьмо, казалось, пахло приятнее. Уже три дня они пробирались по этим местам, где не было ни единого деревца вокруг, насколько видел глаз.

– Проклятые земли. Надо было обойти через горы, спуститься к Заливу Покоя, а там нанять какого-нибудь рыбака.

– Не ворчи, – ругнулся на него Эрнальд – худой, как жердь, с курчавой головой. – Путь через горы куда длиннее и опаснее. Там водятся пумы и снежные барсы. А ещё горцы, будь они неладны. Разве мы вдвоём сможем отбиться от горцев?

– Я слышал, что император Эклипсе, как трон занял, первым делом восстановил торговлю с северными королевствами. А потому начал строить короткую дорогу через нагорье, соединяющую Тихую Гавань и Лиосинс, – заметил Ульвин, на что Эрнальд только отмахнулся.

– В том и дело, что только начал. А работа встала, потому что горцы перебили и ограбили рабочих. Теперь же наёмные отряды императора гоняют их по округе, да разве угнаться за теми, кто в горах родился и знает каждую щель? Их оттуда только ядом выкуривать.

– Как будто разбойники нападают на обозы только в горах, – сплюнул Ульвин. – Мы с тобой полстраны проехали, чего уж нам бояться.

С тех пор, как Эрнальд и Ульвин выдвинулись в свой далёкий путь к берегам северного моря, в их родном краю, должно быть, новая весна давно сменила затянувшуюся зиму. Ночи становились короче и теплее, а дни дарили ароматы набухших почек и первых цветов.

– Мне хватило сполна этих проклятых гор! – проскрежетал Эрнальд, еле справляясь с разволновавшейся лошадью. – Помнишь, как нас чуть не разодрали ночью? – спросил он со злой усмешкой, указав на свою забинтованную грязной тряпкой руку. Клыки свирепого вепря прошлись как раз по Эрну, и зверь растерзал бы его, кабы Ульвин вовремя не проткнул того копьем. Теперь пятнистая волосатая туша лежала на их телеге, значительно усложняя передвижение деревянных колес, да и мясо у кабана было жёсткое и вонючее, зато шкура – теплая. Ульвин знал, что его жена и дочери, оставшиеся дома, порадуются такому подарку.

Колесо застряло крепко и разбрызгивало вокруг себя жидкую грязь. Ульвин попытался толкнуть повозку, проклиная мысленно ленивого ублюдка Эрна, с чего-то взявшего, что может помыкать им, словно своим слугой. Это у высоких лордов и императоров имелись подобные глупости, а у них – простых бедняков – текла совсем иная жизнь.

– Лично мне лучше уж в горах и холоде ночи коротать, чем в этом зловонии! – буркнул Ульвин, снова налегая на поклажу обеими руками. Поддалась. Лошадёнка в тот же миг резко рванула вперёд, обрызгав грязью с ног до головы.

– Твою ж мать! – не сдержался он, смачно сплюнув, и болото булькнуло в ответ совсем рядом, словно посмеиваясь. Кобыла заржала, Эрн стегнул её прутом по боку и натянул поводья, разражаясь бранью. Ульвин глянул на серое небо. Солнце уже клонилось к западу, и горизонт разгорался пламенем. Зловещее время близилось, совсем скоро сумерки вновь окутают землю.

Ульвин с детства побаивался темноты, хоть и никогда никому в этом не признавался, но здесь, в этих мерзких болотах, на него нападал прямо-таки суеверный ужас, и все сказки бабок, над которыми всегда хохотал Эрн, казались реалистичными.

– Ну, чего ты там, заснул? – раздраженно окликнул его Эрнальд, и Ульвин, опомнившись, побежал вперёд, нагнал повозку и ловко на неё вскочил. Что бы ни говорили о его возрасте, а он всё ещё чувствовал себя крепким, как и в юношеские годы.

Дальше ехали молча. Лошадь недовольно фыркала, болото хлюпало, где-то восточнее от дороги тёк один из рукавов реки, а солнечный бог плавно тонул за западными скалами, погружая дно долины в угрюмый непроглядный мрак.

– Слышал, что в столице снова траур? – прервал зловещее хлюпанье Эрнальд, потянувшись с высоким сиплым звуком. Промозглый ветер, налетевший с севера, растормошил его кудри, разбросав по морщинистому лицу. – Вроде невеста императора, леди Лиру, сбросилась с башни.

– Будешь много болтать – когда-нибудь лишишься языка, – Ульвин хмыкнул, с опаской оглянувшись по сторонам. Тени наползали, сгущались, будто следили за ними, навевали зудящую тревогу и пробуждали притихшие суеверия.

– Да брось, здесь император точно не услышит, – хохотнул Эрнальд, почесав бок. Телега подпрыгнула на кочке, и тот чуть не свалился, но вовремя вцепился в поводья. – Жаль, если так. После гибели леди Сапфиры наш венценосный долго не решался искать новую невесту.

– Да… Леди Сапфира могла бы стать достойной императрицей и примирить корону со знатью Цитадели. Поговаривают, что лорд Израфел не забыл смертный приговор, вынесенный новым императором его брату, Ориону, а потом ещё и сестра… – нервно ковыряя ногти, поделился мыслями Ульвин. В империи карали за сплетни, касающиеся личности императора. В народе находилось много недовольных, да молчали, испугавшись пыток. Шпионы Эклипсе повсюду рыскали, слышали даже писк крыс в сточных тоннелях, от них не скрыться.

– Так Орион же сбежал, – вспомнил Эрнальд, почесав подбородок. – Незадолго до того, как нынешний владыка расправился со своим отцом. Говорили, его на тот момент в столице не оказалось, благодаря чему и спасся. А так бы последовал за прочими советниками свергнутого императора Альбо. Эклипсе всех вроде бы на кол посадил прямо под окнами своих покоев.

– Даа… что-то такое помню, болтали, – поёжился Энральд. Страна содрогнулась в те роковые дни. Пролилось много крови, которая вытекала из Белого Дворца целыми ручьями, так, что даже и без того мутные воды Залива Покоя окрасились в бордовый.

Погиб добрый и милостивый император Альбо, его императрица – Серебрель и их старший сын – кронпринц Лазарэль. И всех убил Эклипсе, омыв свои руки кровью родичей. Жрецы молились богу солнца, чтобы тот покарал отцеубийцу немедленно, но боги оказались глухи; по их канонам Эклипсе значился законным наследником престола, несмотря на способ его получения. Но народ взбунтовался, восстали несколько влиятельных лордов, жаждущих свергнуть кровавого самозванца, удавить тиранию в самом зачатке. Распространяли сплетни, что Эклипсе и вовсе не был сыном Альбо, а являлся ублюдком, зачатым императрицей с каким-то выродком из северных стран.

Но, к ужасу мятежников, у молодого императора нашлись и сторонники, да и сам он уже в пятнадцать лет показал себя смелым и решительным лидером, чем вдохновил жаждущих справедливости воинов.

Ему удалось подавить восстание, и с тех пор империя вот уже двенадцать лет живёт под гнётом страха и тотального контроля.

– Тиран, омывший родной кровью путь к трону, проклят богами.

– Если и проклят, то проклятье пало на его приближенных. За всё время правления так и не женился, не заимел наследников, – сказал Ульвин, на что Эрнальд скептически скривил рот и сплюнул в проплывающую мимо них зелёную жижу.

– Да молодой он ещё, успеет. Хотя… третий десяток, а лорды не особо стремятся родниться с правителем.

– Откуда тебе-то знать? – хохотнул Ульвин. – Моя тётка служит кухаркой в Лиосинсе, я виделся с ней в городе, когда ходил на рынок. Растрепала по секрету, что часто молоденькие девицы в столицу едут со своими батеньками в надежде понравиться, да положеньице поправить, да только император на них не смотрит.

– А куда ж он смотрит? – прыснул Эрнальд. – Когда кругом столько высокородных красоток. Может, боги всё же прокляли властелина-то? Неполноценный, может, какой?

Оба расхохотались, на миг позабыв об осторожности и недружелюбной обстановке.

Но вдруг позади послышался совсем уж странный звук, от которого у Ульвина похолодело в груди. Грозное рычание дикой кошки вперемешку с надрывным карканьем степного падальщика. Кобыла снова дёрнула поводья, пронзительно заржав.

– Да тихо ты, кляча! – одёрнул её Эрнальд.

– Что это было, Эрн? – спросил Ульвин, оглядываясь назад. Тьма как будто ползла вслед за ними, окутывая широкую дорогу меж рукавов огромной реки, цеплялась щупальцами за пни и кочки, шелестела порывами промораживающего до костей ветра.

– Откуда мне знать? Может, птица какая? Они здесь повсюду, ловят лягушек, – усмехнулся Эрнальд, потирая урчащий живот. Два дня назад Ульвину удалось подстрелить одну цаплю, и они плотно отужинали, пожарив её на костре. Хоть какое-то разнообразие после несъедобной и жёсткой кабанины. Но этот звук, явно, не походил на крик цапли или какой другой болотной жительницы.

– А… может, проклят не только император, но и вся империя? – осторожно спросил Ульвин, всё ещё внимательно всматриваясь в подступающую темноту. Он не считал себя трусом, был отважен во многом, но сейчас, к своему стыду, ощущал, как трясутся колени.

– Пустые суеверия, – отмахнулся Эрн. – Только детям да девкам верить в них, но уж точно не нам с тобой. Если император Эклипсе и продал душу богу Тени, чтобы удержать власть, то мы-то с тобой никаких божественных законов не нарушали, а со всем остальным нам по силам справиться.

– А вдруг он ради той власти заодно и наши души продал, – проворчал в ответ Ульвин.

– Да мало ли что болтают! Про наши края тоже, слышал, собирают невесть что, мол, на роду лорда Риларто тоже порча, но я могу точно сказать, что в Холлфаире и его окрестностях нет никого, кто был бы противен Солнцу, иначе оно бы не одаривало нас так щедро своими ослепляющими лучами.

На это ответа у Ульвина попросту не нашлось. Он хотел было сказать, что и прошедшие две ночи, когда они останавливались на ночлег, ему мерещилось, будто кто-то наблюдает за ними из трещин в темных недружелюбных скалах, нависающих со всех сторон. И этот «кто-то», похоже, не испытывал к ним особой симпатии. Но слова Эрна, хоть и не вселили надежды, а всё же показались достаточно разумными для того, чтобы Ульвин опустил голову и мысленно отругал себя за излишнюю мнительность. Кто может водиться здесь, помимо лягушек и птиц?

Разве что проклятые комары, не дающие покоя день и ночь. Ульвин уже привык к тому, что всё тело нестерпимо чешется, а в ушах стоит постоянный пронзительный писк. Ночь была хороша хотя бы тем, что мелкие кровососущие гады прекращали пищать на пару часов, как только диск луны высоко возносился над болотом.

Путникам пришлось остановиться у кромки дороги, когда совсем стемнело. Эрнальд распряг кобылу и привязал её к телеге, чтобы та не сбежала и не увязла в топях. Лошадь принялась щипать жесткую траву, то и дело тревожно шевеля ушами и вскидывая морду, но Ульвин старался думать, что беспокоит её запах лежащего на повозке вепря.

Взяв нож, Эрн снова отрезал часть мяса с задней ноги зверя, пока то совсем не протухло, и они поужинали у хилого костерка, решив не переводить вяленую оленину попусту. Запасы нужно было беречь, ведь им предстояла ещё и обратная дорога.

После не очень сытной трапезы оба улеглись на расстеленную шкуру освежеванного зверя, и вскоре Эрн захрапел, повернувшись набок, а Ульвин принялся смотреть на мерцающие над головой звезды.

Он думал о жене Мнемосине и о своих милых девочках – Ило и Монике. Монике уже исполнилось восемнадцать, а это значило, что ему, Ульвину, скоро предстоит отдать её замуж, и нет для отца доли горше осознания того, что его родная дочь уже достаточно взрослая для брака. Мнемосина бы не захотела, чтобы будущий жених Моны оказался чужеземцем. Наверняка, она уже подыскала для неё кого-то в Холлфаире, быть может, даже сына псаря Андрера, а если повезёт, то и кого-то из солдат самого лорда. Женщины всегда более разборчивы в вопросах семьи.

Ульвин подумал, что мог бы и сам найти для Моники жениха в замке лорда, где много лет верно служил добытчиком и был на попечении у главного стюарда. В его обязанности входила охота, сбор ягод, грибов и специй для господского стола, а ещё трав и кореньев, из которых лекарь готовил свои живительные отвары. Ульвин попал на службу совсем мальчишкой, и при дворе его уважали и говорили, будто никто во всём мире не знает лучше него особенностей всех растений. Именно поэтому лорд Риларто и послал его вместе с Эрнальдом в это далёкое путешествие к берегам Дождливого моря, где росла сонная ягода, которая могла погрузить человека в вечный сон, близкий к смерти, если съесть её слишком много, а больше и не имела никакой целебной силы или пользы. Ульвин не стал вдаваться в подробности, для чего та понадобилась лорду, любопытством он не отличался. Наверное, дело касалось лечения младшей дочери – леди Ильзет. Бедняжка с пелёнок хворала.

Им предстояло проехать ещё несколько лиг, прежде чем они выедут из Долины Снов и окажутся в месте, где впадает великая река в морские воды. А потом повернут в обратный путь и прибудут в Холлфаир только к началу второй летней декады.

Погруженный в свои мысли Ульвин не сразу заметил, что вокруг стало тихо. Совсем. Даже вздохи, пыхтение и бульканье болота да непрерывное кваканье стихли. Над ними сгустилась давящая зловещая тишина, и темнота окутала со всех сторон.

«Не к добру это, – пронеслось в голове Ульвина, и он попытался отогнать снова охвативший его ужас. – Поскорее бы выбраться отсюда и оказаться дома – слышать тихое посапывание Мнемосины рядом и несмолкаемое журчание реки за окном».

Он закрыл глаза, затаив дыхание, и тут лошадь, как назло, снова занервничала. Встав на дыбы, она едва не перевернула повозку, и её отчаянный визг потонул в непроницаемой тиши.

– Что за? – проворчал сонный Эрнальд, вскочив и протирая глаза. Ульвин сам не заметил, как оказался на земле с обнаженным мечом в руках.

Тревожное предчувствие опасности, никогда не подводившее его чутье, больше не казалось выдумкой суеверного разума. Оно стало почти осязаемым. Ульвин озирался по сторонам, встав в боевую стойку и приготовившись к любой атаке. Он уже мало обращал внимание на мечущуюся в ужасе кобылу и на оторопевшего Эрнальда, сидящего около телеги, но замершего и присмиревшего. Он, наверняка, тоже чувствовал это…

Что-то следило за ними тысячей глаз, впитывало их страх невидимыми ноздрями и будто ухмылялось, наблюдая за попытками сопротивления добычи перед неминуемой смертью. А потом над огромным болотом пронесся промораживающий до костей вой. Гулкий и надрывный.

Ульвин почувствовал на спине чье-то ледяное дыхание и развернулся так резко, что едва не упал. Его руки предательски затряслись, потому он крепче сжал рукоять меча. Тьма обступала их, зажимала в тиски.

– Что это такое? – спросил Эрн тихим, надсадным голосом, потянувшись за копьем. – Разве в болотах водятся волки?

«Это не волки», – хотел было ответить Ульвин, но тут мимо него пронеслась чья-то тень, так быстро, что разглядеть её не удавалось в свете затухающего костра, только смертельное зловоние наполнило ноздри Ульвина. Он повернулся в направлении движения тени и… замер, увидев, что над Эрном возвышается гигантская темная фигура невиданной доселе твари. Когти уже тянулись к плечам товарища, а исполинские крылья бесшумно спускались всё ниже. Кобыла, порвав верёвку, умчалась во мглу с диким визгом.

– Эрн, осторожно! – прохрипел Ульвин, не помня себя от страха, но было поздно. Едва успел Эрнальд обернуться, едва рот его открылся в безумном отчаянном вопле, как острые когти существа сомкнулись на его костлявых плечах, и перепончатые крылья хлопнули, сотрясая смрадный сгустившийся воздух, а спутник Ульвина просто исчез в чёрных небесах.

Меч выпал из ослабевших рук, колени подогнулись, по ним потекло что-то тёплое, и Ульвин только и сумел, что заползти под телегу последним нечеловеческим усилием, после чего лишился чувств.

Глава 1 Холлфаир

Замок Холлфаир, выстроенный в незапамятные времена в месте разлива полноводной реки Эквилибрум на два притока, утопал в красках цветущей зелени. Обласканный весенним солнцем и теплотой после ушедшей снежной зимы, не столь суровой, как несколько предшествующих. Снег ещё оставался на острых пиках, свисал с вершин ледяными шапками, но воздух пах талой водой, сладкой сиренью, нежными яблонями и вишнями, тюльпанами и свежим хлебом.

Главный двор, куда выходили окна покоев Ильзет, жил привычной утренней суетой. В кузне звенел молот, на псарне лаяли собаки, грызущиеся за кость, мальчишки и молодые рыцари тренировались сражаться на деревянных мечах, жрец громко читал свои проповеди, стоя на пороге приземистого храма, чей отлитый позолотой купол отражал солнечные лучи.

За невысокой, но толстой внутренней стеной виднелся, переливаясь в бликах, Эквилибрум, чей поток брал своё начало в далёких ледниках на юге. Река, дарующая жизнь и урожай всей стране, особенно знойным засушливым летом.

Ильзет сидела у окна, подперев худыми руками острый подбородок. Её нездорово бледная кожа, тонкая настолько, что видны паутины вен, слишком долго не знала загара. Взгляд серых задумчивых глаз струился вместе с мерцающей и вечно текучей водой, жадно следил за кричащими белокрылыми птицами, что охотились на резвящихся в волнах крупных рыб с серебряной чешуёй.

Она мечтала тоже отрастить крылья, вспорхнуть ими, прорезая согретый весной податливый воздух, вознестись к редким кучевым облакам и раствориться в небесной лазури. Ей казалось, что это возможно, что там её место, что она рождена для полёта и великих масштабных дел, но волей злого рока вынуждена прозябать в четырёх стенах, брошенная и всеми забытая.

Свобода так пьянила, кружила голову, разжигала воображение и наполняла трепетное сердце такой отвагой и решимостью, что казалось, Ильзет в самом деле способна сорваться и сбежать из родного дома.

Ей было уж девятнадцать лет от роду, а она ни разу не покидала стен замка, в котором родилась. Всё из-за хвори, поразившей с пелёнок и неподвластной ни одному лекарю, даже самому образованному и опытному. Не сосчитать, сколько их приезжало в Холлфаир по приглашению отца – лорда Риларто – да без толку. Все они только ахали, охали, носились с бинтами и жирными пиявками, подолгу о чём-то беседовали с лордом, а меж тем надежды Ильзет на избавление от недуга таяли с каждым днём, неделей, месяцем, словно прошлогодний снег в оттепель. Приезжали ещё жрецы, что глядели надменно с высоты своего сана, словно на диковинную зверушку. Алхимики с сотнями бутыльков и склянок. А ещё был один плешивый безумец, которому стоило увидеть молодую леди, как принялся биться лысой головой об пол, тыкать пальцем и орать какую-то бессмыслицу о проклятии на неизвестном языке. Ильзет хоть и была ещё мала, но хорошо запомнила его полные безумия и ужаса глаза и вонь от гнилых зубов изо рта.

Она так и не знала, чем именно больна, и почему ей регулярно пускают кровь, очищая ту пиявками, от которых чувствовала себя только хуже, слабее, впадала в сонливость и апатию, которую успела возненавидеть.

Слуги и домашние относились к ней с теплотой и сочувствием в отличие от отца и сестры. Но ответов на мучившие вопросы не ведал никто.

Ильзет шила у окна, в тусклых полосах света ясного дня, что расчерчивали спальню надвое. В лучах танцевали пылинки, мутные стёкла давно не знали мытья. Тени же клубились вокруг, толпились в углах, ожидая часа, когда минует закат. Напрягшись, словно ощутив на спине чей-то прилипчивый злобный взгляд, проползший склизким червём вдоль позвоночника, Ильзет затаила дыхание и невольно тронула амулет с крупным лунным камнем, закованным в серебро, что всегда носила на шее.

«Он отпугивает зло…» – наставлял старый алхимик, сморщенный, будто изюм.

«Носи его и будешь здорова», – успокаивала нянька.

Но годы шли, а ничего не менялось. Ильзет часто задумывалась о себе и своей судьбе, о том зле, что подстерегает её в ночи. Настоящее ли оно или выдуманное? Лишь плод воспалённого воображения? Не всё ли равно, если каждая ночь таила в себе очередное испытание на прочность.

Закончив шитьё, Ильзет отложила в сторону пяльца с лоскутом жемчужного шелка, на котором умелыми стежками был изображён герб её дома – малахитовая ваза с горящим внутри пламенем. Нянька бы похвалила, назвала работу утонченной, изысканной и ещё несколькими приятными, но не совсем соответствующими сути эпитетами. Она старалась подбодрить младшую леди, и так «обиженную судьбой», но выходило из ряда вон скверно.

Нет ничего хуже зудящего и ноющего ломотой в конечностях и копошащегося слизняком под рёбрами ощущения собственной неполноценности. Его не прикрыть шелками и бархатом, не упрятать под драгоценности, титулы и знамёна, не купить ни за какие богатства и блага. Клеймо, поставленное на Ильзет при рождении.

Выдохнув и потерев уставшие глаза, она с опаской взглянула на стену над изголовьем кровати, боясь увидеть там доказательства реальности сна. Нянька успокаивала, лепетала что-то о кошмарах. Но Ильзет могла поклясться, что красочный гобелен с изображением лебедей и соколов был изорван в нескольких местах, когда она зажгла свечу. Тем не менее, сейчас он совершенно цел… и даже стал ярче. Наверное, дело и вправду лишь в разыгравшемся после чтения книг воображении.

Ей не терпелось скорее покинуть комнату, очутиться за её пределами хоть на миг. Спальня, словно тюрьма с давящими теснотой стенами. В детстве Ильзет отказывалась входить туда после семейных ужинов, пока стража и няньки досконально не проверят каждый тёмный угол и трещину.

Однако смутное и навязчивое ощущение опасности, притаившейся рядом, никогда не отступало надолго.

Минуя коридор третьего этажа, лестницу и крытый переход, ведущий на внешнюю стену, Ильзет выпорхнула на улицу лёгкой бабочкой. Внешняя стена огибала замок с северо-востока и упиралась в самый берег Ривершеда – правого притока Эквилибриума. Вода в нём была темнее и холоднее, а сама река – глубже, но в излучинах и на отмелях зарастала крупными кувшинками.

Ильзет застала Гэри, когда тот, стоя на коленях у берега, наклонился к течению, чтобы умыть лицо после тренировки.

– Бу! – улыбка, выдающая все оттенки лукавства, придавала лицу младшей леди детский вид. Она лишь на миг взглянула на своё отражение в матово-ребристой глади и отвернулась. Не считала себя красивой: слишком худая и бледная, с угловатой фигурой, лишенной красивых, женственных изгибов, маленькой круглой головой, обрамленной непослушными волосами цвета меди, на которой сверкали миндалевидной формы серые глаза. Нос – кнопка, за что Асти всё детство дразнила её поросёнком. Да и губы слишком полные, похожие, по мнению старшей сестры, на два жирных червяка.

Гэри – сын псаря – рыжеволосый и коренастый паренёк с веснушчатыми щеками и неизменно весёлыми зелёными глазами, дёрнулся от неожиданности, намочив бриджи до колен. Испуг получился весьма натуральным.

– Как это тебе удалось подкрасться незаметно, миледи? – поддразнил он, расплываясь в беззлобной усмешке. Ильзет лишь закатила глаза. Была бы младше, точно шлепнула его плоской стороной палки по лодыжке, но детство давно прошло, а взрослой леди подобный выпад не прибавил бы репутации.

– Не прикидывайся, ты же меня видел, – сказала она угрюмо. – И перестань звать меня «миледи» хотя бы наедине.

Гэри выпрямился, стёр хлопковым полотенцем капли прохладной воды с шеи и лица, опустил длинные рукава простой льняной рубахи и заговорил уже серьёзнее.

– Боюсь, что мы уже не в том возрасте, чтобы пренебрегать титулами.

– Что за вздор? – брови Ильзет поползли на лоб, образовав неглубокую складку. – Причём тут титулы? Мы ведь с младенчества вместе.

Гэри считался её молочным братом. Они родились в один год с разницей в три луны. Леди Холлфаира, Ровена, не пережила родов, поэтому мать Гэри стала кормилицей Ильзет.

– В детстве многое проще, миледи, – пожал он плечами, собирая с земли палки и деревянные щиты. Холодность друга ранила больнее стали. Он направился на псарню, и, когда повернулся спиной, Ильзет заметила узкий красный след от кнута, небрежным росчерком поделивший спину надвое.

– Это сделал мой лорд-отец? – она упрямо нагнала Гэри, схватила за предплечье, развернула, чтобы призвать к ответу, но тот стыдливо опустил глаза. Тогда Ильзет схватила его за плечи и встряхнула, вынуждая взглянуть на неё. – Скажи мне. Обещаю, я не стану поднимать бунт, лишь удостоверюсь, что твоя отчуждённость ко мне вынужденная.

Гэри скривил уголок рта в полуусмешке. Отступил от неё на шаг, покачал головой, выдавая задетую гордость.

– Нет, лорду Риларто всё равно, ты же знаешь. А вот сиру Бруно показалось, что я с тобой слишком… фамильярен.

Он не сразу вспомнил слово, которому она так долго его учила.

Дыхание сковало спазмом негодования, Ильзет ощутила, как кровь вскипает, поднимая бурю.

С одной стороны кастелян замка вправе распоряжаться челядью на своё усмотрение, но с другой, с чего Бруно именно сейчас наказывать Гэри? Чтобы расшевелить друга, Ильзет решила взять его на слабо.

– И ты намерен отказаться от дружбы со мной из-за его запрета? Когда ты стал таким покорным?

Гэри напрягся, лопатки сошлись у позвоночника, но тут же расслабился, прошмыгнув за дверь, ведущую в псарню.

Там пахло мокрой псиной, собачьим дерьмом и сырым мясом. Воздух казался густым и спёртым. Собаки в клетях подняли приветственный лай, почуяв хозяина. Гэри аккуратно сложил оборудование и только потом обернулся к Ильзет. К её облегчению, маска смиренности, продемонстрированная во дворе, сползла с его лица, обнажив привычно ехидную гримасу.

– Вот ещё, кто станет бояться этого старого ворчливого пердуна?

Ильзет захихикала, прикрыв за собой скрипучую, окованную железом дверь.

– Дело не во мне, я привык получать по спине и за меньшие шалости. Но вот… – Гэри поджал губы, будто не желая жаловаться, боясь показаться слабым. Брови Ильзет поползли на лоб, подгоняемые неутешительной догадкой.

– А где Бени? – настойчиво спросила она, озираясь, будто второй друг прятался неподалёку и нарочно отказывался выходить. Гэри вздохнул, ссутулив плечи, тихо выругался.

– В том и дело, что Бени крепко досталось, – сдался он, вытянув из сваленного стога соломинку и, сунув её между обветренных потрескавшихся губ, нервно пожевал.

– За что? – прищурилась Ильзет, чувствуя, как нервы натягиваются, вибрируют, звенят. Как тело охватывает тяжёлое и искрящееся раздражение, грозящее перерасти в неукротимый пожар. Острая несправедливость, приправленная кислой виной, застряла в горле комом, царапая, пуская кровь. Гэри отвернулся, поджав губы, выплюнул соломинку, промолчал.

– Как твоя леди, я приказываю ответить… – слова вырвались меж плотно сжатых зубов Ильзет с угрожающим шипением, на что парень только невесело усмехнулся.

– Мы пытались стащить у лекаря пиявок, чтобы тебя перестали ими мучить. Тот поднял крик, сир Бруно после этого как с цепи сорвался. Приказал нас выпороть и пригрозил, что если об этом узнает лорд, вообще лишимся рук. А пока отправил Бени в Лайтпорт, чтобы тот купил ещё кровососущих тварей взамен выброшенных.

Ильзет округлила глаза и даже приоткрыла рот от удивления, не зная, то ли радоваться, то ли злиться? Очень трогательно, что друзья пытались избавить её от мучений, в замке о ней мало кто искренне заботился, но с другой стороны…

– Дураки, – прыснула она, не сдержавшись. – Вам повезло, что ещё легко отделались. А если бы…

Всплеснула руками, выплёскивая негодование. Натянутая тетива под кожей лопнула, с треском порвалась, разливаясь странным облегчением, похожим на быстрое и ледяное течение реки.

Гэри ухмыльнулся.

– Потому мне, знаешь ли, обидно, что ты решила, будто я отказался от тебя, лишь получив плеткой по хребту. Для этого мне надо, как минимум, отрубить руку.

– Да ну тебя, – расхохоталась Ильзет, порывисто обняв друга, обвив руками окрепшие плечи. Гэри был немногим выше неё, но точно в два раза шире. Жилистый, как годовалый бычок. Иногда она так сильно завидовала его происхождению и свободе, тому, что он волен в любой момент прыгнуть в повозку и покинуть Холлфаир навсегда, отправиться путешествовать по империи или вовсе переплыть Дождливое Море на севере и переехать в далёкую страну, расположенную на другом берегу.

Ильзет же вынуждена проживать жизнь затворницы и ждать, когда лорд-отец подыщет ей подходящего по статусу жениха, если кто согласится взять себе болезную жену. Разве только какой-нибудь обнищавший старик, чьи радости и желания ограничатся только свежестью молодого тела на ложе.

От одной мысли её передёрнуло, а к горлу подкатила тошнота.

Они гуляли с Гэри по берегу реки, ловили мелкую рыбёшку на корм кошкам, слушали заливистое кваканье лягушек, говорили о всякой ерунде. Всё как обычно, с тем лишь исключением, что теперь он подчёркнуто звал её «миледи» и запрещал самой лезть в воду, опасаясь, что простудится.

До заката оставалось ещё немного времени, солнце уже клонилось к туманным западным нагорьям, когда друзья вошли в замковый сад, расположенный как раз между двух притоков большой реки. Отсюда видно чарующее место разлива, когда лазурное горное течение Эквилибриума раздваивается, становясь в одном месте матово синим, а в другом – светло-серым.

Нетронутый уголок природы. Тут росли величественные дубы и липы, рябины, лиственницы и ели. Любимый кот Ильзет по имени Дикарь обожал греться на толстом пне ясеня с восточной стороны сада. Но в этот день кота не оказалось на излюбленном месте. Вместо него на пне расположился кое-кто другой.

Ноги Ильзет пристыли к расквасившейся земле, руки от волнения покрылись гусиной кожей, пальцы пронзила мелкая дрожь. Небольшое жестяное ведро с плещущейся на самом дне рыбой, которое она несла, едва не выпало, но Гэри успел подхватить, избавив от конфуза.

Алесто – сын кастеляна Бруно и наследник крепости Лайтпорт, что в степных землях западнее Холлфаира – протирал платком лезвие наточенного двуручного меча, пропустив то меж широко расставленных ног.

Гордый стан, рельеф мускулов на выпрямленной спине, сильные жилистые руки и золотистые волосы, шёлковыми нитями рассыпанные по плечам. Ильзет часто украдкой наблюдала из окна, как он тренируется с мечом, копьём и луком. Грация и ловкость, воплощенные в добром и всегда приветливом мужчине. Нрав Алесто – полная противоположность скверности и вечному брюзжанию его отца.

Услышав шаги, он обернулся, одарив младшую леди ослепительной лучезарной улыбкой, от чего щёки Ильзет зарделись, будто их пощипывал мороз.

– Леди Ильзет, добрый вечер, – по обыкновению галантно поприветствовал он, даже не взглянув на Гэри. Ильзет неуклюже поклонилась, едва не запнувшись по пути о вылезший из земли корень. Чувствовала себя крайне глупо, а ещё виновато. Даже благородный и бесконечно учтивый Алесто молчаливо напоминал об их с Гэри разнице в положениях. В глубине его голубых глаз таился укор и неприятные, но правдивые слова.

«Совсем скоро лорд-отец подыщет Вам мужа, и Вы уедете отсюда в новый дом. Потому негоже якшаться с псарём, вы давно не дети».

Ночами, плача в подушку и ругая судьбу, Ильзет изредка думала, а не сбежать ли ей вместе с Гэри, как двое влюблённых из сказки. Но в действительности Гэри ни разу не проявлял к ней какого-то интереса, помимо братского. А ещё грезила, что Алесто заявит на неё свои права хотя бы из расчёта возвыситься в своём положении. Но пустые мечты: отец Ильзет – лорд и глава влиятельного дома и не отдаст дочь за сына рыцаря.

– Что привело Вас сюда в такой час, миледи? – спросил Алесто, всё ещё искусно пряча своё удивление. А Ильзет покраснела ещё больше от того, с каким рвением он искал её ответный взгляд, мечущийся по обилию молодой листвы за его спиной. – И почему Вы тащите такую тяжесть?

Гэри, опомнившись, тотчас забрал у Ильзет из рук ведро, поставил то на землю и поспешил отойти.

– Всё в порядке, мне не было тяжело, – выдохнула она сконфужено.

«Леди нельзя то, нельзя это…»

Она выдохнула, гордо вздёрнув подбородок, и произнесла:

– Я искала кота, чтобы накормить его.

Убрав меч в мягкие кожаные ножны, Алесто поднялся с видом уставшего покровителя и заговорил столь снисходительно, что у Ильзет под рёбрами взбунтовались и заколотили крыльями мелкие остроклювые птицы.

– Вас искала няня, на рассвете Холлфаир встречает важного гостя из столицы. Будет крайне неловко, если Вы предстанете в… неподобающем виде.

Гэри кашлянул, сделав вид, что выискивает что-то в зарослях репейника. Ильзет стиснула зубы, мельком взглянув на своё испачканное шерстяное платье, подавила порыв пригладить разлохмаченные волосы, стереть с озябших пальцев присохшую тину. Как он смел её отчитывать? Все в этом замке воспринимали её, словно прокаженную, да к тому же, видимо, умственно отсталую. Даже он… или то всего лишь своеобразная забота?

Алесто редко заговаривал с ней первым, всегда лаконично и по делу. Да и жил он по распорядку под жестким надзором отца. Тренировался до изнеможения, прерываясь лишь на еду и сон, много учился, чтобы компенсировать образованием бедность своего дома, всегда и всюду стремился быть отличником. Сначала стал пажом у лорда Риларто, потом оруженосцем, но в рыцари его так и не посвятили. Сир Бруно заявил, что сын должен заслужить свой титул потом и кровью, а не просто получить по наследству.

Но, несмотря на завуалированную грубость, она продолжала относиться к Алесто с теплотой и внутренним трепетом. Возводила его на пьедестал как героя. Тайком посвящала ему стихи, вздыхала, наблюдая издалека. Но и ему не дотянуться до неё по происхождению, а ей до него… по личным качествам.

– А что вы так поздно делаете здесь? – угрюмо спросила Ильзет, неумело и фальшиво подражая правильности манер. Но одёрнула себя. Зубы впились в мягкую плоть нижней губы, вспоров её и выдавив капельку крови. Он ещё решит, что она издевается или примет за совсем глупую, хотя младшая леди только набралась смелости поддержать разговор. Куда там задумываться о глубине и уместности вопросов.

Алесто в смятении поднял брови цвета зрелой пшеницы, улыбнулся как-то неловко и в то же время непринужденно, словно его поймали с поличным за непристойным занятием, но в вопросе не было и намёка на укор.

«Неужели следил за мной? Искал встречи?…»

Сердце зашлось, застучало быстрее, многострадальные губы снова подверглись неосознанным покусываниям. Волнение горячей смолой растеклось по венам, наполняя лёгкостью, томительным чувством предвкушения. Только почуяв на языке привкус ржавчины, Ильзет вздрогнула, опустила колкий взгляд, чувствуя жар даже кончиками ушей.

Заметив её смущение, Алесто шагнул ближе. Опавшая прошлогодняя листва жалобно хрустнула под его сапогом. Он был Ильзет выше на пол головы, и пахло от него мятой, древесной корой и дымом от жжёной сухой травы. Она осмелилась поднять глаза и увидела на лице напротив два голубых неба, пронизанных янтарными бликами смешинок.

– Я часто прихожу сюда подумать и потренироваться в одиночестве, – тихо сказал он, медленно шевеля чувственными губами, обрамлёнными соломенной щетиной. Ильзет поймала себя на том, что жадно разглядывает его рот. Алесто рассмеялся, поднял руку к её волосам, чтобы убрать что-то, но одёрнул себя, выпрямился, с сомнением оглянулся по сторонам в поисках Гэри, который как назло куда-то исчез.

– Это место я люблю больше всего в замке, оно так умиротворяет.

Закончил он мысль, но Ильзет, тоже заметившая отсутствие друга, окончательно потеряла нить разговора и раздумывала о побеге. Оставаться с Алесто наедине, да ещё и в такой близости для неё слишком волнительно.

«Гэри! Интриган! Специально привёл меня сюда, словно знал!»

Конечно, лучший друг замечал её долгие взгляды, предназначенные сыну кастеляна. Он всё подталкивал Ильзет к первому шагу, но она отнекивалась, не решалась, не представляла возможным. Зачем усложнять и без того нелегкую жизнь?

– Угу, – только и смогла выдавить она, взрыхлив носком сапога листья.

«Странно, что мы до сих пор ни разу тут не сталкивались».

Сочтёт дикой? Ну и пусть. Велика важность. Ильзет смертельно хотелось ретироваться, бежать, не оглядываясь, забиться в самый тёмный угол и сидеть там неподвижно, пока отбойный ритм в груди не успокоится или окончательно не пробьёт рёбра.

– Вы в порядке, леди?.. – настороженность и участие в голосе Алесто вынудили её отступить, крепко сжимая вспотевшие пальцы за спиной.

– Мне нужно сейчас же вернуться в покои, простите.

Не дожидаясь реакции, Ильзет развернулась и побежала, сверкая пятками. От него ли? Или от самой себя?

Трусиха.

Горло саднило, дыхание становилось острым, словно лезвия, вспарывало лёгкие, но она бежала, не обращая внимания на озадаченные взоры слуг, в спасительные и привычные объятия одиночества.

День ещё властен над Холлфаиром, бояться нечего, ведь так?

Никто не поджидает её за запертой дверью, не прячется в тенях, не скребёт когтями по доскам шкафа, оставляя глубокие, сочащиеся свежей древесной стружкой борозды, следы от когтей. Никто не прячется в тенях, жаждя схватить её…

Но как бы там ни было, первым хватать её будет лекарь, а потом уже остальные монстры.

Мнемосина – участливая и кроткая женщина, уже немолодая, но стройная и не утратившая былой красоты, несмотря на седину в волосах, морщины около глаз и уголков рта – уже растопила очаг, наполнив спальню уютным светом и теплом. Поленья потрескивали, облизываемые оранжевыми языками огня. А няня меж тем помогала лекарю, явившемуся раньше обычного. Грела воду, смачивала в ней бинты и повязки.

Оули – высокий и надменный лекарь с зачесанными на затылок редкими седыми волосами, орлиным носом и блёклыми раскосыми глазами – уже достал из своего чемоданчика сосуды с плавающими под стеклом жирными бурыми пиявками, от одного вида которых у Ильзет зачесались руки, там, где эти мерзкие твари каждый вечер оставляли пурпурные следы своих челюстей, которые позже растекались неровными синевато-желтыми гематомами.

Нечто холодное и скользкое зашевелилось под рёбрами, и леди едва удержала рвотный позыв. Обед она пропустила, лишь перекусила вместе с Гэри свежей лепешкой и кружкой парного молока.

Сейчас на столе стыл ужин, но Ильзет и смотреть не могла на него.

– А вот и ты, – улыбнулась ей Мнемосина, как всегда тактичная, милая, стремящаяся успокоить. – Проходи скорее, нельзя заставлять лекаря ждать. Но сперва поешь.

Мнемосина растерянно кивнула в сторону еды, словно вспомнила о ней только сейчас.

– Ни в коем случае, – проскрипел Оули, голос его напоминал старый сук – искривленный, уродливый и давно сухой, что заунывно стонет под порывами ветра, но всё никак не отвалится. – Молодая леди опоздала к трапезе, а лечение не поможет, если проводить его на сытый желудок.

«Как будто так оно помогает», – закатила глаза Ильзет, неохотно пройдя к приготовленной для неё софе. Сейчас Мнемосина снова разденет её, снимет всё, кроме кулона, даже нижнюю сорочку, оботрёт полотенцами, уложит на спину, а потом Оули пинцетом налепит тварей ей на живот, руки, ноги, даже грудь. А Ильзет останется только закрыть глаза, до боли стиснуть зубы и постараться игнорировать унизительное чувство собственной неполноценности и слабости.

Она старалась не смотреть на склизких и ледяных пиявок, старалась игнорировать жжение их укусов, даже встревоженное перешептывание Оули и Мнемосины. Вслушиваться нет смысла, всё равно ничего нового.

«Ой, ах, бедная девочка… одно, да потому».

Ильзет постаралась сосредоточиться на треске дров в камине, хоть что-то приятное, расслабляющее, навевающее умиротворение. Ей нравилось не только слушать, но и смотреть на пламя. Оно ассоциировалось с чем-то далёким, неуловимым, почти родным. Холодным, но в то же время согревающим, что она никак не могла осмыслить или придать этому определенную форму, вид или название.

Но сознание зацепилось за мягкий и тихий голос Мнемосины, рухнуло в него, будто в пушистый мох, уловило пронизавшую нитями тревогу.

– Ульвин уже должен был добраться до Дождивого моря, но от него давно не было вестей.

– Надеюсь, он вернётся, иначе снадобья могут закончиться, – вздохнул старик.

Они говорили ещё о чем-то, но Ильзет больше не слушала. Пиявки словно высасывали из неё силы, наливались кровью, чернели и пухли.

Она была на грани беспамятного сна, когда твари отвалились, и Оули, кряхтя, принялся сам собирать их по полу. Потом влил Ильзет в рот противный отвар из горьких трав и, попрощавшись, оставил её на милость няньки.

Ночь прошла без сновидений, но утром ломило все кости, зубы и даже глаза. А под ногтями запеклась бурая земля, смешанная с грязью и ошметками дерева. И когда Ильзет успела так испачкаться? Неужели вчера с Гэри?

Она отлично помнила вчерашний день, но вечер тонул в тумане, несметной усталости и забвении. Кожа покрылась ссадинами, синяки ныли.

Поморщившись, она встала с постели, потянулась, без особого интереса огляделась. Рассвет ещё не наступил, не залил Холлфаир своим сиянием, но небо на востоке светлело, а во дворе уже вовсю шумели и суетились домочадцы, готовясь к прибытию важного гостя.

Глава 2 Гость из столицы

Мнемосина влетела в спальню окрылённой волнением чайкой. И звуки издавала похожие: пронзительные, высокие и таранящие барабанные перепонки.

– Скорее, девочка! Сегодня важный день, ты должна выглядеть прелестно!

– Что в нём такого важного? – без особого интереса спросила Ильзет, умывая лицо в успевшей остыть воде. Очаг давно потух, и в комнате сделалось зябко. – К нам едет старый друг отца, а шуму, будто сам император.

Мнемосина всплеснула руками, коротко ахнув. Удержала поучительные комментарии, но Ильзет и по взгляду поняла, что нянька посчитала её недалекой. Ещё бы: приезд лорда Бонжона Голда – советника самого императора Эклипсе I – большая честь для Холлфаира, как глупой девчонке может быть на это плевать?

«Да запросто», – Ильзет, отвернувшись, закатила глаза. Единственное, что она чувствовала по поводу гостей – смутную тревогу, навеянную неизбежностью скорых перемен. Будто шторм, бушующий ещё далеко, а потому не опасный. Хотя ветер уже меняется, набирает скорость, гоняет по земле столбы пыли.

– Ну, если высокий статус гостя тебя не волнует, то, может, заинтересуешься его сыном? Говорят, лорд Калистер хорош собой, обходителен, красноречив. Отличная партия.

Мнемосина принялась выгребать из сундуков платья, скидывать их на постель. Служанки меж тем суетились в ванной, готовя купальню. Таскали воду, полотенца, прочие принадлежности. Ильзет же морозом обожгло с головы до пят.

«Кто бы сомневался, что все эти визиты неспроста».

– А я здесь причём? – хмуро пожала она плечами. – Асти старше, образованнее и красивее. Вот пусть её отец и сватает.

Служанки удалились, а Ильзет залезла в ванну, позволив Мнемосине вымыть ей голову. У няньки были нежные тёплые руки, что с детства ассоциировались с материнскими. Других леди не знала. Но в этот раз няня заметно нервничала, её пальцы подрагивали, цеплялись за пряди, больно их дёргали.

– Ай, – шикнула Ильзет, за что получила комок воздушной пены на нос. Зажмурилась, чихнула, закрутила головой, но Мнемосина прижала её лопатками к чугунному борту ванны и ласково, но настойчиво сказала:

– Не дёргайся. У тебя очень красивые волосы, но они спутались.

– Для Асти лорд Риларто подберёт кого-то из наследников. Минакса – старшего сына советника Бонжона, к примеру, но он остался в столице.

– Чего же мелочиться? Сестру отец может и под императора подложить, – улыбка Ильзет вышла ядовитой, нисколько не искренней. Мнемосина вздрогнула, выронив мыло, и то покатилось по полу, оставляя на тёмном и мокром камне белёсый скользкий след.

– Если и так, не нам решать, – мрачно и с горечью ответила няня после недолгого молчания. Её голос стих, понизился до шепота, а губы сжались в тонкую линию, совсем утратив пигмент, слившись с бледностью кожи. – Стать женой императора мечтают многие. Это большая честь…

Что-то в её словах прозвучало фальшиво, механически, натянуто, как улыбки при дворе.

– Правда, что Эклипсе убил своего отца, брата и даже невесту? – спросила Ильзет шепотом, будто стены могли услышать. О кровавых событиях прошлого старались не говорить, это не смели обсуждать в чертогах, на пирах и среди знати. Но простой народ был куда смелее и словоохотливее. Крестьяне не боялись лишиться земель, статуса и богатства. А всей стране языки не отрежешь. Сплетни, которые ей охотно пересказывал Гэри, ползали по канавам, летали по рынкам вместе с перемешанными запахами специй, цветов и сточных вод, неуловимые и многогранные. Совсем уж диким Ильзет не верила, не настолько она была глупой.

Например, что столица и императорский род прокляты, что император обедает мясом своих любовниц и слуг, что женщины, побывавшие на его ложе, сходят с ума и сводят счеты с жизнью, и много чего ещё.

– Не знаю и не хочу знать! – вскричала Мнемосина, нервно завернув Ильзет в махровый халат и вытерев досуха размашистыми скользящими движениями худых рук. – Он жестокий человек, прежний император – Альбо – был намного милосерднее, и дышалось при нём легче. Но так уж распорядились боги, что трон достался отцеубийце, и не нам осуждать их волю.

Больше нянька не говорила ничего, старалась избегать вопросов, а лишь делала то, что требовалось: одевала молодую высокородную леди.

Платье из белого бархата, расшитое изумрудным шелком, драгоценными камнями и кружевами, выгодно подчеркивало талию Ильзет и её небольшую высокую грудь, а заодно и скрывало недостатки. Кулон неизменно висел на шее, а рыжие волосы закручивались в тяжелые локоны и ниспадали вдоль спины мягкими волнами.

Ильзет смотрела на себя в зеркало, ожидая завершения туалета, а сама только и мечтала, как бы поскорее закончился этот день, не сулящий ничего хорошего. Мурашки бегали по позвоночнику, рассыпались по предплечьям и бёдрам, а сердце прыгало, гоняя кровь в ускоренном ритме. Волнение оседало свинцом в груди, расползалось по конечностям, подкатывало плотным комом к горлу. Хотя объективные причины для столь сильных переживаний ещё оставались за плотной туманной завесой скорого будущего.

Двор – полукруглая просторная площадь, выложенная брусчаткой, откуда за пределы замка выводили ворота в три стороны света, расчистили от повозок, лавок, лошадей и прочей утвари, захламлявшей его в спокойные времена. Отец Ильзет – лорд Риларто – владелец южных речных земель, стоял на крыльце, что вело в главный чертог замка.

Это был человек средних лет, довольно тощий и высокий, с каштановыми вьющимися волосами до плеч, ещё не тронутыми сединой, с угловатым лицом, украшенным горбатым орлиным носом, тонкими губами и большими карими глазами. Со дня смерти его леди-жены прошло уже девятнадцать лет, а Риларто до сих пор не снимал траур, предпочитая чёрные и серые цвета в гардеробе. По той же причине он не женился снова, хотя соседи отваживались присылать ему портреты своих подрастающих дочерей, а некоторые леди, что владели собственными замками, предлагали и себя в придачу к расширению владений.

Но он отвергал их.

Ильзет побаивалась отца, он всегда казался отстраненным, замкнутым в себе и скорым на гнев. И на неё с малых лет смотрел, как на отброс, убийцу его любимой жены, как на обузу.

Винил её? Ненавидел? Какая разница, если отцовский долг исполнял безоговорочно? Лечил Ильзет, нанимал ей учителей, занимался её образованием и развитием наравне с Асти.

Астера же была ослепительно прекрасна в то утро. Стройная, высокая, обладающая гордой осанкой, идеально гладкой бледной кожей и при этом выделяющимися женственными изгибами. Платье по последней моде идеально облегало её формы. Корсет подчеркивал и приподнимал грудь, мягкий кашемир струился по тонкой талии и ниспадал по бёдрам и ягодицам вдоль ровных длинных ног до самой земли. Свои чёрные прямые волосы сестра подняла на макушку в замысловатой причёске, оголив шею и ключицы.

Лицо её оставалось надменным, несмотря на попытки казаться миловидной. Зелёные глаза смотрели с нетерпением и алчностью, уголок пухлых губ то и дело кривился, когда Асти замечала какого-нибудь нерасторопного слугу, замешкавшегося у раскрытых настежь восточных ворот. Ничто не должно испортить впечатления гостей о Холлфаире.

Кастелян Бруно в белоснежном нагруднике и золотой мантии стоял подле лорда. И Алесто, облаченный в белый нагрудник, бриджи и высокие сапоги, находился рядом с отцом. Ильзет чувствовала себя потерянной, стоя между ним и Асти. Высматривала в толпящейся челяди Гэри или Бени, царапала ногтями ладони и надеялась, что «дорогие» гости приедут как можно скорее и на радостях не обратят на неё внимания.

С реки дул промозглый ветер, что нёс запахи сырости, тины и травы, он бросал медные пряди Ильзет ей на лицо, заставляя морщиться и вертеть головой.

Трубы запели так внезапно, что она вздрогнула, попятилась, и нога на высоком неустойчивом каблуке неловко подвернулась.

Она чудом не вскрикнула, чувствуя, как её повело в сторону.

«Не хватало ещё свалиться прямо при гостях».

Но Алесто подхватил её за предплечье, спасая от падения незаметно для остальных. Он смотрел по-прежнему вперёд, выпрямив плечи, и ни один мускул на лице не выдал его эмоций. Ильзет была так благодарна, что невольно вздохнула, и это не укрылось от внимания Асти.

– Не позорь нас, неуклюжая! – прошипела она, не переставая фальшиво улыбаться, схватила Ильзет за руку и больно впилась ногтями в запястье. Ильзет вырвалась, но ответить не успела. За воротами, в поле, показались чёрно-золотые знамёна советника императора.

Всадников было не меньше двадцати, и все они наполнили Холлфаир разноцветным живым потоком, нарушив натянутую тишину ожидания. Лорд Бонжон восседал на вороном боевом скакуне и возглавлял колонну. Он не был стар, но смуглое продолговатое лицо испещрено морщинами и пигментными пятнами. Орехового оттенка прямые редкие волосы облегали покатые плечи. Советник был облачен в бурый походный дублет и чёрный плащ с вышитой на нём медной монетой.

Глаза его казались потухшими и скучающими, но в них сверкнул приветливый огонёк, стоило взору отыскать лорда Риларто. Тогда он резво спрыгнул с седла, бросив поводья конюху, решительно зашагал через двор мимо поклонившихся слуг, будто ледокол в речных водах. И обрушился на отца Ильзет с объятиями.

– Риларто, мой добрый друг, сколько лет, сколько зим, – пробасил Бонжон. Голос у него был резкий, скрипучий, будто коса о камень, и полный задора. – Прости, что задержался. Государственные дела непредсказуемы.

Вместе с советником замок наполнили певцы, вольные путешественники, барды, трюкачи, торговцы и рыцари его личной охраны.

Асти и Ильзет коротко наклонили головы в знак приветствия гостя, и тот одарил их заинтересованным взглядом, который каждая из девушек могла разгадать по-разному. Асти, наверняка, уловила восхищение её красотой, а вот Ильзет показалось, что в глубине круглых глаз советника притаилось нечто мрачное и неприятное.

– Ты налегке, – заметил лорд Риларто, хлопнув старого товарища по плечу. – Ализа к тебе не присоединилась?

– Она и Кристель остались в Лиосинсе, – с сожалением сказал Бонжон. – Со мной смотреть красоты юга отправился только младший сын, Калистер.

Калистер выделялся среди прочих всадников. Тонкий, гибкий юноша с нежным, почти девичьим лицом. Взгляд его ясных серых глаз, оценивающе скользящий по двору замка и жителям, Ильзет не понравился. Было в нём нечто высокомерное, насмешливое и скользкое.

Услышав своё имя, Калистер спешился, чуть ли не бегом приблизился к отцу, чтобы поприветствовать лорда. Потом поцеловал руку Асти, отчего та зарделась и кокетливо присела в реверансе. А после младший сын советника подошёл к Ильзет. От него пахло мёдом и бергамотом, а липкие влажные губы казались куда нежнее её ладони. В его тёмных, зачесанных на затылок волосах виднелись ярко-жёлтые пряди, что вызвало у Ильзет недоумение.

– Рад познакомиться, миледи, – проговорил он слащавым голосом и поднял глаза, встретившись взглядом с Ильзет. Она смутилась, а Калистер подмигнул и тут же отстранился.

Асти легко пихнула сестру локтем так, чтобы гость этого не заметил, спустилась с крыльца, подхватив его под локоть.

– Позвольте, милорд, показать вам Холлфаир и Ваши покои перед предстоящим пиром.

Ильзет краем глаза заметила одобрительный кивок отца, предназначенный сестре. Младшей же дочери достался совсем иной, тяжелый взгляд, полный упрёка. Она сообразила, что сама должна была ублажать гостя, пытаться понравиться ему, очаровать. Ведь это ей мог стать женихом этот смазливый засранец, красящий волосы и покрывающий губы тонким слоем помады. А в ней ничего не отозвалось ни на его приезд, ни на внешность, ни на манеры. Захотелось поскорее сбежать в сад или покои, вернуться в зону комфорта, где никто так скрупулезно не оценивал каждый её шаг.

Пир в честь приезда гостей стал поистине грандиозным по меркам Холлфаира. Разнообразие блюд, вин, музыки. Ильзет за всю жизнь не помнила, чтобы отец устраивал подобные празднества.

Семья лорда и советник сидели на помосте, все остальные лорды и рыцари расположились за расставленными буквой «П» столами. Слуги выносили блюда по очереди, после каждого меняя приборы и тарелки. Чечевичный суп, куропатки, запеченные в яичном кляре, молочные поросята, медовые пироги…

Вино лилось, подобно Эквилибриуму. Звучали народные песни, скрипки, волынки, барабаны.

Лорд Риларто о чем-то беседовал с советником Бонжоном. А Асти смеялась над очередной нелепой шуткой Калистера.

На улице давно стемнело, и в очаге зажгли огонь, что мерцал и в огромных свечных люстрах. Становилось душно, а присутствующие всё больше пьянели.

Ильзет сидела на краю стола и не знала, куда себя деть. Уйти не позволяли, говорить не о чем, да и не с кем.

Она искала взглядом Алесто, что сидел вместе с Бруно справа от помоста.

Вот бы сейчас улизнуть на свежий воздух и спровоцировать его присоединиться, но как сделать это, чтобы не хватились?

Собаки шныряли под столами, собирая объедки, но, учуяв Ильзет, рычали и скалились.

Одна из них – крупная, чёрная сука – внезапно рыкнула, прямо у ног, заставив встрепенуться и вернуться из грёз в реальность.

«Даже псы меня презирают», – хмыкнула Ильзет, хоть и не особо удивилась. В замке к ней относились с теплотой только Мнемосина, Гэри, Бени и коты.

Повезло ещё, что не опрокинула серебряный кубок с вином, а то снова угодила в конфуз.

– Что ты говоришь? Неужели? – встревоженный голос отца привлёк внимание обеих дочерей. Лорд Риларто кашлянул, подметив, что его слушают, и заговорил тише, чтобы хотя бы остальные в зале не оборачивали голов.

– Да, невеста императора – леди Лиру – погибла, – буднично сообщил Бонжон, прихлёбывая терпкого вина, что развязало ему язык. Говорил о чьей-то смерти так, будто обсуждал погоду. Быть может, смерть в столице и была чем-то обыденным. Поговаривали, что сами камни впитали пролитую за века кровь, но для Холлфаира подобное из ряда вон. – Это горе для столицы и империи. Император так долго не выказывал желания вступить в брак, что мы всем советом всерьёз забеспокоились. И тут, наконец, выбрал достойную кандидатку, но и та не дожила до свадьбы.

Бонжон с грохотом поставил чашу на стол и вытер рот хлопковой салфеткой. Взял вилку, ткнул ею жирный кусок свинины, выдерживая интригу перед дальнейшими словами или попросту их подбирая. Тем не менее, в паузу успели напрячься все, даже веселый Калистер, которому отцовские новости не были в новинку. Но лорд Риларто прервал молчание, задав наводящий вопрос с присущей ему осторожностью.

– Это очень печально. Мы в Холлфаире неустанно молимся богам, чтобы те поскорее даровали императору законного наследника. Известны ли вам причины гибели леди Лиру? Что говорят об этом люди? Проклятье ли тому виной?

Бонжон на это закашлялся так, что заглушил бой барабанов.

– Брось, – отмахнулся он. – В жизни не поверю, что ТЫ веришь в сплетни, о которых то и дело болтает народ. Леди Лиру гуляла по подвесному мосту ночью, налетел шторм, и девочка сорвалась, трагическая случайность. Мне пришлось уладить с её отцом некоторые вопросы по пути сюда.

Отец Ильзет на это улыбнулся, но улыбка вышла натянутой, словно испуганной. Она не успела отвернуться, как поймала на себе его мимолетный взгляд, но не распознала, что тот означал.

– Нам в столице некогда забивать головы ерундой. Необходимо снова повышать налоги, а это не понравится народу. К тому же, опасения по поводу того, что Эклипсе отчается и отложит свою помолвку ещё на несколько лет, оказались напрасны: он намерен объявить, что ищет новую невесту…

Прозвучало в стиле обычных светских бесед, без явных намёков, но Асти прямо встрепенулась, тотчас позабыв об обществе Калистера, глаза её вспыхнули зелёным пламенем, тонкие предплечья покрылись мурашками. Ильзет наблюдала за волнением сестры и думала, что на её месте точно бы не радовалась перспективе стать императрицей. Ведь помимо власти и почестей это сулило угрозу.

Нрав императора, его репутация, кровавое прошлое… Не страшно ли сестре грезить быть отданной во власть такого жестокого человека? Ильзет пусть и недолюбливала Астеру, но не желала ей страшной судьбы.

Лорды не стали развивать тему, принявшись обсуждать урожай, торговлю, политику. Музыканты взяли новый аккорд, объявив тем самым начало танцев.

«Боги, помогите», – не успела Ильзет продумать план побега, как Калистер вскочил из-за стола и галантно протянул ладонь в белоснежной перчатке Асти, а потом повёл её в центр зала.

– Она выросла настоящей красавицей, достойной императорского двора, – задумчиво сказал Бонжон, проводив пару долгим оценивающим взглядом. Лорд Риларто сухо кивнул, и свирепый обвиняющий взгляд исподлобья хлестнул Ильзет по щеке, что та съежилась, боясь повернуть голову и посмотреть на отца. Сомнений не оставалось: лорд хотел сплавить её этому петуху и ругал за нерасторопность и полное отсутствие интереса, какое Асти выказывала чересчур активно.

Но сестра игралась, оттачивала навыки соблазнения, а сама метила в императрицы.

Щёки залил жгучий, стыдливый румянец, покалывающий на коже, веки щипала обида и склизкое чувство стыда. Пары выходили в центр зала, занимали нужные позиции, а Ильзет упрямо смотрела в тарелку, обратившись духом и телом в каменный монумент.

Если уйдёт, опозорится. То же самое, если никто её не пригласит. Безвыходное положение.

Пальцы нервно сжимали подол платья, а к горлу полз набирающий тяжесть вздох. Но вдруг шаги за спиной отбили чечётку на её сердце, а протянутую руку с красивыми ровными пальцами Ильзет увидела боковым зрением и заморгала, не в силах поверить в свою удачу. Алесто – ослепительное воплощение мужества и спасения – стоял перед ней.

– Позволите, миледи? – мягко и учтиво поинтересовался он, и Ильзет, порывисто кивнув, встала, стараясь вовремя переставлять ноги, ставшие от волнения неподвижными.

Танцевать она умела, все благородные леди обучаются этому искусству с пелёнок.

Да и Алесто был просто идеальным партнёром. Хорошо сложен, красив, изящен в меру. Его крепкая горячая ладонь лежала на талии Ильзет, а ей казалось, что прикосновение жжет огнём, разбрасывая по коже яркие жалящие искры. Ещё ни разу она не была к мужчине настолько близко… Не чувствовала своей грудью размеренный стук чьего-то храброго сердца, не таяла в руках…

От Алесто пахло ясным весенним утром, покрытыми росой полевыми цветами, мёдом и сталью, чем-то внеземным, возвышенным, недосягаемым. Его дыхание опадало ей на макушку, прижимая к полу. В корсете становилось тесно, Ильзет с трудом дышала, а сквозь шум в ушах едва слышала музыку.

Алесто вёл её, и она целиком ему доверяла свои движения, честь, да и жизнь бы доверила без труда. Для неё не было во всём свете мужчины лучше, и на миг, что длился танец, она сумела почувствовать себя счастливой.

– Вы сегодня прекрасны, леди, – улыбнулся он, обратив на неё взор ясных, как небесная синева, лучезарных глаз. И она расплылась в улыбке благодарности, хотя и понимала, что слова – всего лишь, вежливость, попытка заполнить повисшее молчание, разрядить обстановку.

– А вы хорошо танцуете, – ответила Ильзет, легонько сжав меж большим и указательным пальцами край его плаща. – Учились этому в перерывах между тренировками?

Она прикусила язык, испугавшись, что сказала глупость, но Алесто только рассмеялся.

– Битва – тот же самый танец, – ответил он. – И там, и там требуется владение своим телом, мастерство и грация.

– Хотела бы я уметь ещё и драться, – вырвалось у неё. Ильзет оступилась, едва не наступила Алесто на ногу, но он сделал вид, что ничего не заметил.

– Мечи не для хрупкой леди, – произнёс ласково, наверняка без желания задеть, однако в Ильзет вспыхнуло колючее возмущение, и ей стоило трудов подавить его. Пока она искала ответ, мелодия закончилась, сменившись другой, и партнёры синхронно сменились.

Ильзет напоследок прижалась к Алесто, чтобы ощутить его манящее тепло, а после мгновенно оказалась в руках Калистера.

Он обхватил её нагло, прижал к себе едва ли не вплотную, ухмыльнулся дерзко и заскользил по залу, уводя за собой и не обращая внимания, что она не поспевает.

Сын советника был выше на пол головы, изящен, как змея, и столь же изворотлив. Вино делало его движения развязными, а язык – неповоротливым.

– Я слышал, что лорд Холлфаира прячет в своем замке некую прелесть, но не думал, что настолько очаровательную, – заговорил он, и голос лился патокой с чувственных губ, покрытых тонким слоем помады. – Вы как дикий цветок среди привычно надоевшего букета.

Калистер усмехнулся её смущению, и Ильзет, подняв голову, заметила тень лукавства и насмешки в его правильном и нежном лице.

– Мне казалось, вы заинтересовались моей сестрой, – прямо сказала она. Ноги одеревенели, как и всё тело. Касания этого человека походили на смолу, увязнуть в которой смертельно. И сам он казался приторно сладким, до тошноты.

– Она, несомненно, хороша и украсит собой столицу, впишется в общество, – согласился Калистер, выплывая в такт ускоряющейся мелодии. Он то отстранял от себя податливое тело Ильзет, то настолько притягивал, что у неё перехватывало дыхание, а руки сами по себе упирались ему в грудь, желая оттолкнуть.

– Надеюсь, что впишется, – искренне пожелала Ильзет, молясь, чтобы музыка, наконец, закончилась. Хватит с неё танцев. Женственная рука Калистера заскользила по её спине, от лопаток к талии и обратно. Тягуче, пугающе интимно, что по позвоночнику пополз холодок отвращения. Но оттолкнуть его сейчас значило оскорбить гостя. Всё равно, что влепить пощёчину советнику Бонжону публично.

– Таких, как она, при дворе сотни. Это изысканные цветы… а я бы хотел чего-то другого… Не приевшегося.

– Чего, например? – спросила она без особого интереса, сосредоточившись на шагах, поворотах и па. Только бы не упасть, не ударить в грязь лицом перед этим напыщенным столичным индюком.

Они вновь оказались до неприличия близко, дыхание Калистера, пахнущее ванилью и кислым виноградом, упало ей на шею, обдав пошлостью, прилипчивым мужским интересом. Ильзет была достаточно взрослой, чтобы понимать значение подобных действий со стороны мужчин.

– Я буду рад, если Вы покажете мне замок, познакомите поближе с Холлфаиром и его красотами… впустите в сад и позволите сорвать тот самый цветок…

При слове «сорвать» Ильзет утратила самообладание, порывисто отстранилась, вырвалась, развернулась, приподняла юбки и побежала, не оглядываясь, наплевав на то, что о ней подумают гости, и как в этот раз накажет отец. Нет, только не это.

«Мерзкий тип, да как он смеет такое предлагать?!»

Сердце колотилось загнанной птицей, что билась о стенки, ломала крылья. Ильзет чувствовала себя грязной, опозоренной, униженной. Слёзы застилали глаза. Но хуже всего были сомнения: а если она не так поняла? Услышала вовсе не то, о чём подумала? И в итоге просто убежала, как дикая испуганная лань.

Советник Бонжон гостил в Холфаире две недели, и все эти дни тянулись для Ильзет, полные постоянного напряжения. Ей приходилось обедать, ужинать и даже завтракать в общем зале, где кусок в горло не лез под навязчивым и пристальным вниманием Калистера, который забавлялся её реакцией и недоступностью. Его подстёгивала мысль о ней, раззадоривала, ему хотелось получить свой трофей.

Даже во время утренних тренировок с Алесто под чутким надзором главы стражи – Джеральда – сын советника то и дело оглядывался на балкон спальни Ильзет, зная, что она наблюдает. А потом прикладывал все силы и умения, чтобы повалить Алесто на землю, оставить на нём синяк или как-то иначе выказать превосходство.

Ильзет же избегала гостя всячески, дрожала от страха при мысли, что отец объявит об их помолвке, но об этом речи не заходило.

Лорды обсуждали иное сотрудничество: по новому закону императора, в столицу должны явиться все незамужние благородные леди страны. И эта новость взбудоражила Холлфаир и его обитателей. Все только об этом и говорили. Мнемосина лично отправилась в Лайтпорт, что располагался в степных землях, на берегу реки Лайтривер – второго рукава Эквилибриума. Туда из Тихой Гавани часто доставляли товары из северных королевств: ткани, шелка, кружева. Нужно было успеть сшить для Асти и Ильзет новые платья, чтобы леди блистали в столице.

Астера прямо светилась и казалась ещё более надменной, чем обычно, как будто уже стала императрицей. Ильзет же грела сама мысль увидеть страну за пределами родного замка. Побывать в столице – предел её мечтаний, но повод терзал внутренности ледяными поцелуями волнения.

Она трепетала, не находила себе места, всё валилось из рук. Чувствовала себя принцессой из сказки, в которой прекрасный принц влюблялся в девочку из провинции. Но в жизни картина вырисовывалась не столь радужной. У Ильзет не было ни единого шанса, да и император – не герой девичьих грёз.

О нём она совсем не думала, даже не мечтала, да и не желала становиться вечной пленницей тирана под гордым именованием жены. Она бы лучше прыгнула на корабль и уплыла на нём через Дождливое море на север, подальше от семьи, титулов и прочих оков, нести которые уже устала.

Прощальный пир перед отъездом, когда все сундуки были сложены и приготовления завершены, прошёл спокойно. Ильзет вернулась в свои покои, где её в кои-то веки не ждали пиявки – извечные друзья и спутники. Мнемосина приготовила тёплую ванну с аромамаслами, уложила Ильзет в постель, задула свечу и удалилась.

Но сон не шёл. Мысли о завтрашнем дне и о будущем атаковали разум морскими волнами, яростными и непреклонными. Одна за другой, и каждая холоднее и страшнее предыдущей.

«А если я больше не увижу дом?» – думала Ильзет, теребя кулон на своей шее, который ей запретили снимать даже во сне.

«Нет, плевать, этот замок – моя тюрьма. Я не хочу тут состариться, умереть и стать призраком, вечно воющим в этих стенах».

Старая ветка скрипнула за окном, заставив покрыться мурашками с головы до пят. Но тревога вытесняла страхи, будто делала Ильзет взрослее…

«Завтра моё затянувшееся детство точно закончится… пора бы», – медленно выдохнула она, постепенно успокаиваясь. Но тут подумала о тех, кто останется в Холлфаире… Вернее, кого придётся оставить здесь.

Бени и Гэри, Мнемосину?.. Возможно, и Алесто тоже?

Как она будет совсем одна в чужом месте без них?

Пронзительное чувство тоски разлилось в груди, покалывая сотней иголок. Поглотило настолько, что Ильзет не услышала тихих шагов за дверью, будто кто-то крался к ней по пустому ночному коридору.

Тело сковал ужас, она натянула одеяло до подбородка, крепко зажмурилась, попытавшись расслабиться.

Ширх. Ширх.

– Нет, это всего лишь моё воображение, никого там нет, – сказала она себе, всеми силами пытаясь в это поверить, заставляя себя поверить. – Мне кажется… кажется… надо поскорее уснуть.

От страха похолодели ступни ног и пальцы, когда звук повторился отчётливее и ближе.

Ширх. Скрип.

Тяжелая дверь покоев скрипнула, открываясь. Кто-то вошёл в её спальню, шурша ступнями по сухому тростнику и царапая каблуками по камню.

«Вот и всё, я никуда не еду…» – подумала Ильзет, чувствуя, как сердце подпрыгивает к горлу, падает обратно и замирает на миг, за который перед глазами пронеслась вся жизнь. Монстр, что охотился за ней ночами, решил всё же сожрать, лишь бы не отпустить из своих сетей… Злая ирония.

Она была готова умереть от охватившего ужаса, потому что оцепенение сковало конечности, отрезая любые попытки к сопротивлению, но вдруг в полной темноте раздались тихие смешки и голоса.

– Уверяю Вас, милорд, она ждёт встречи, только притворяется спящей, – говорила Асти. Страх отступил, уступая место острой и яркой вспышке возмущения. Ильзет выглянула из-под одеяла, опасаясь худшего, и, к своему сожалению, не ошиблась.

Сестра действительно наяву заявилась к ней в спальню вместе с… во второй тёмной фигуре безошибочно угадывался силуэт Калистера.

«С ума ты, что ли, сошла?»

«Уж лучше бы меня сожрало чудовище!»

Ильзет вскочила, откинув одеяло, впопыхах зажгла лучину. Но не успела встать, как застигнутые врасплох гости на неё тут же набросились.

Сестра навалилась, села сверху, прижав к кровати всем своим весом, и зажала ей рот ладонью. А Калистер меж тем схватил Ильзет за руки и завёл их ей за голову, чтобы не смела драться.

– Что это у неё? – с брезгливостью спросил он, оглядывая плохо зажившие следы от пиявок на коже.

– Она же болезная, – злобно усмехнулась Асти. – Но не волнуйтесь, не заразная.

Ильзет округлила глаза, выпучив их, глядя на сестру со злостью и промораживающим кровь ужасом. Что она намерена сделать?

Ильзет знала, что Астера ненавидит её с самого рождения, но это слишком даже для неё.

Дёрнулась, замотала головой, забилась схваченной змеёй, замычала, попыталась укусить.

– Ух, какая бойкая, – довольно промурчал Калистер, наблюдая за неравной борьбой двух сестёр. – Точно ещё девственница?

Его взгляд – колкий и похабный, полный скрытого торжества и предвкушения. Ильзет в свете лучины заметила, как топорщатся его бриджи в паху, и страх перерос в инстинкт. Тело задвигалось само по себе, зубы впились в ладонь сестры, от чего та взвизгнула, отпрянула, прижала кровоточащую рану к груди.

– Ах ты дрянь!

Хлоп.

Ильзет не помнила, как отбивалась, и в какой момент щёку обожгло ударом, она оттолкнула Асти изо всех сил, упала на пол, поползла.

– Тише, а то стража сбежится посмотреть на нашу маленькую шалость, – расхохотался Калистер, поймав беглянку, прижав к себе так, что Ильзет ощутила ягодицами твёрдость в его штанах. Липкие руки, зловонное дыхание, само их присутствие ввергало её в состояние паники. Горло перекрыл спазм, она не могла закричать.

– Чего ты так ломаешься? – прорычала Асти, сев на постель и широко раздвинув ноги так, что подол платья заструился между ними. Её глаза лихорадочно блестели от выпитого вина и накопленной годами злобы.

– На твоём месте я бы прыгала от счастья, если бы меня возжелал такой мужчина.

Она грациозно встала и, пошатываясь, медленно подошла к Калистеру, глядя ему в глаза так, словно готова пасть на колени. Ильзет присмирела, судорожно обдумывая план по спасению. Сестра приблизилась, дыхнув на неё кислотой перебродившего винограда. Её ледяные руки пробрались между телами Ильзет и сына советника, пальцы сжали каменную плоть мужчины сквозь ткань одеяний, на что Калистер горячо выдохнул Ильзет в ухо.

– На что ты надеешься, дура? В столице отец первым делом сбагрит тебя какому-нибудь воняющему мочой старику с вялым членом или вовсе в монастырь, – Асти шипела, будто кобра, поглаживая член Калистера, её губы скользили по его шее, груди упирались в плечо.

– Тебе оказывают честь, предлагают провести ночь, которую ты не забудешь, которая станет твоим самым счастливым воспоминанием.

Калистер млел от прикосновений Асти, и от сладких речей, что лила она в его уши, покусывая мочки. Его потные руки нагло скользили по телу Ильзет, по её груди, животу, пробираясь к самому низу, где всё сжималось и немело от отвращения. Асти развязала верёвки его бридж, выпустив что-то горячее и продолговатое, что уткнулось Ильзет в бедро.

– Отпустите меня сейчас же. Отец тебе этого не простит, – промычала она, ощущая соль и грязь на тонких пальцах Калистера, сжимающих её губы. На это и Асти, и сынок советника мерзко расхохотались.

– Я – его надежда и любимая дочь, а он – сын человека, с которым батюшка не пожелает ссориться, – самодовольно сказала Асти, и каждое слово капало ядом с изогнутых в презрении губ. – Я скажу, что ты сама пригласила милорда в свои покои, а я пыталась вас вразумить. Как думаешь, кому же поверит отец?

– Довольно болтать, – взорвался Калистер, толкнув Ильзет на кровать, а Асти схватив за талию и притянув к себе. – Я хочу сначала тебя, а потом её. Пускай сперва посмотрит, как настоящая женщина способна ублажать мужчину.

Асти на это польщено улыбнулась, выдохнув.

– В этом мне нет равных.

Ильзет не желала больше ни минуты оставаться с ними, она рванула с места так быстро, что сама от себя не ожидала. Калистер попытался перекрыть ей дорогу, зацепил пальцами цепочку, на которой висел кулон, и порвал её.

Дзынь.

Серебро глухо стукнулось о камень, а Ильзет стрелой вылетела в коридор и побежала, стирая босые ступни о шершавый и острый камень.

– Ты проклятая дрянь, – крик Астеры бил плетью по затылку, свистел в затхлом морозном воздухе каменных стен, преследовал прорвавшей плотину давней болью, переросшей в ненависть. – Это всё из-за тебя! Все наши беды из-за тебя! Лучше бы ты не рождалась!

Ильзет подавила хнык, хоть слёзы заливали глаза, текли по щекам, закладывали нос, мешая свободно дышать.

В голове стучало вместе с кровью только одно:

«За что? За что?»

Её не преследовали, это наделало бы слишком много шума. Но дрянь Асти была права в том, что жалобы отцу не помогут, лорд Риларто попросту не поверит или попытается выставить виноватой младшую дочь, чтобы не ссориться с влиятельным другом.

Она могла думать только о безопасности. Оцарапанная шея саднила, без кулона было непривычно, Ильзет хваталась за то место, где он обычно висел, чтобы успокоиться, но не могла нащупать. Колени подгибались, адреналин, бушующий в крови, постепенно утихал, сменяясь полной опустошенностью.

Ильзет всхлипнула, прижавшись к стене, ноги и руки болели, саднили, голова сделалась свинцовой. Казалось, она может упасть без чувств прямо здесь, в коридоре, в одной лишь ночной сорочке.

Но вдруг вновь услышала чьи-то эхом приближающиеся шаги. Но, слава богам, не с той стороны, откуда бежала, а слева, где располагался коридор, ведущий в покои отца.

– То, что ты предлагаешь, тянет на измену, – тихо говорил лорд Риларто. Пламя факела танцевало в его руке, и тени падали на лицо. Ильзет прижалась лопатками к влажной стене, боясь шелохнуться. Она точно не сможет объяснить отцу, как здесь оказалась в такой поздний час.

– Поверь, ради этого я и преодолел столь долгий путь, – сипло ответил ему шагающий рядом Бонжон. – Страна захлёбывается в крови и податях. Если народ взбунтуется, империя окажется разорванной на части, а наши головы украсят пики, чего мне бы не хотелось.

– Ты мой друг, и я тебя не выдам, – пообещал лорд Холлфаира. – Но не могу давать обещаний.

К счастью, они ушли дальше, и Ильзет не могла больше их слышать. Как только стало тихо, она бросилась к лестнице для слуг, что вела прямиком на кухню, а оттуда во двор. Думать и анализировать разговор лордов ей не хотелось.

Она нашла Гэри в его коморке, пристроенной к псарне, разбудила, бросилась к нему в объятия. Псы подняли лай, почуяв её.

– Что… Ильзет? Что случилось? – парень едва успел проснуться и узнать её, как Ильзет уже заливалась слезами на его плече, цеплялась пальцами за плотную льняную рубаху, трясла его, как обезумившая.

– Прошу тебя, умоляю! Давай сейчас же сбежим отсюда?! Просто так! Я не могу больше здесь оставаться, не могу…

– Эй, эй, миледи, – Гэри растеряно гладил её по спине, стараясь не обращать внимания на странный вид. Разорванная ночная сорочка, синяки на коже, зарёванное лицо, взлохмаченные волосы. – О чём ты говоришь? Что произошло? Если тебя кто-то увидит здесь в таком виде…

Ильзет опомнилась, отпрянула, как ошпаренная, прикрыла руками грудь, но Гэри лишь покачал головой, заметив её затравленный ошалелый взгляд. А она боялась не его, а за него. Ведь если кто-то застанет её полуголую в его комнате, лорд Риларто не просто выпорет Гэри, его могут казнить.

Он поднялся, подал ей воды, помог прийти в себя. Ильзет утаила подробности случившегося, сослалась на страх перед отъездом и переменами, но не утратила решимости сбежать.

– Я буду жить как крестьянка, у меня получится, – уверяла она, но друг лишь ласково гладил её пальцы, стараясь говорить тактично и мягко.

– Нет, Ильзет, не глупи. Каждый человек рождается со своим предназначением. Ты родилась в благородной семье, а не в семье крестьян. Мир за пределами Холлфаира населён далеко не добрыми людьми, там полно грабителей, убийц и просто негодяев, которые непременно воспользуются тем, что ты дочь лорда. И в лучшем случае вернут тебя отцу за вознаграждение, в худшем – перед этим изнасилуют. А в самом худшем – просто изнасилуют, перережут глотку и бросят в канаву.

– Но ты ведь сможешь меня защитить… – прошептала Ильзет, с надеждой глядя ему в глаза, хотя и перспективы залили ведром ледяной воды огонь её решимости. Гэри усмехнулся, потрепав её по плечу.

– Не от всего мира. Крестьяне работают с утра до ночи, умирают на полях или у станков…

– Я могу работать! Я умею шить… умею…

Но Гэри прервал поток аргументов, которые Ильзет отчаянно подбирала, обнял её, прижал к себе.

– Такая жизнь не для тебя, поверь. Твои руки слишком нежные, как и сердце. Ты погибнешь там, так и не найдя той свободы, к которой так стремишься.

Он согревал дружескими касаниями, теплом своего присутствия, восстанавливал порядок и здравомыслие в хаосе беснующегося рассудка.

– Я буду скучать по тебе, – призналась Ильзет, крепче его обнимая. – По тебе и по Бени. Надеюсь, наша разлука долго не продлится.

– Не успеешь оглянуться, как время пролетит, – улыбнулся Гэри с крапинками грусти в весёлых зелёных глазах. Псы выли и суетились, чуя чужачку. Но друзья не обращали на них внимания, внешний мир уходил на второй план, когда они были вместе.

– А если станешь женой какого-нибудь богатого лорда, заберешь меня и Бени на услужение, – добавил он, с тревогой поглядывая на клети, где бесновались собаки, заходясь лаем до рвоты.

– Хмм… что это с ними? Как будто лису учуяли.

Гэри встал, пытаясь успокоить питомцев, вынул несколько костей из бочки, кинул псам, но те продолжали истошно и скорбно выть.

Ильзет казалось, что она слышит этот пронзительный вой, наводящий суеверный ужас, даже когда утренний свет, льющийся из окна, ударил по глазам, заставив проснуться.

Она лежала в своей постели, в своих покоях, переодетая в чистую сорочку, что сразу заметила по покрою ткани. И кулон был на месте, висел на новой блестящей цепочке.

В очаге привычно догорали угли, но всё тело ломило, напоминая о реальности ночного происшествия. Ильзет не помнила, как уснула, неужели прямо рядом с Гэри? А кто же принёс её в покои и переодел?

Мнемосина, бледная как соль, с крупными тёмными кругами на впалых щеках, дремала в кресле около кровати. Двор привычно шумел, готовясь к скорому отъезду: звенел сталью, повозками, колёсами, ударами молота о наковальню. Звучала ругань, где-то истошно визжали собаки, и навзрыд рыдала какая-то женщина.

Няня проснулась, помогла Ильзет со сборами, ничего не спрашивая. Она казалась замкнутой, постаревшей и как будто избегала воспитанницу.

– Ты ведь поедешь со мной, правда? – с надеждой в голосе спросила Ильзет, на что Мнемосина вздрогнула и порывисто кивнула.

– Конечно, как же ты без меня? – голос звучал безжизненно, даже движения рук казались потерянными и механическими. Ильзет пыталась аккуратно спросить, где и кто её обнаружил ночью, но решила, что могла и сама вернуться в покои после встречи с Гэри. А не помнила этого от усталости и пережитого потрясения. Это казалось разумным, ведь если бы дочь лорда обнаружили в неглиже на улице, уже поднялся бы шум.

Но всё было тихо. Даже во дворе, во время сборов. Асти старалась вообще не смотреть в сторону сестры. Калистер и его отец взобрались в седло. Девушки же отправлялись в путь в крытой повозке, запряженной шестью тяжеловозами. Алесто и Джеральд тоже готовились ехать с ними, сопровождать своего лорда.

Среди зевак, собравшихся во дворе, Ильзет искала взглядом Гэри, чтобы попрощаться с ним хотя бы мысленно, но его нигде не было, и смутное чувство беспокойства росло под рёбрами, грозясь перерасти во что-то большее, разрушительное и беспредельное.

– Кто-нибудь видел Гэри сегодня? – спросила она шепотом у усевшейся на подушках Мнемосины, так тихо, чтобы не услышала Асти. – Не знаешь, отец случайно никуда его не отослал?

Мнемосина невольно отодвинулась, напряглась, и лицо её приобрело землисто-зеленый оттенок.

– Я не хотела говорить тебе, детка, – бескровные губы няни двигались с трудом, а подбородок дрожал, и эта неконтролируемая дрожь передалась и Ильзет. Она крепче сжала пальцы, стараясь унять волнение, но оно таранило преграды, выбивалось наружу, заливало, оттесняло самообладание. Ильзет стремилась к ужасной оглушающей истине, но в то же время хотела закрыть уши, ничего не знать, ничего не чувствовать, однако в сердце словно воткнули нож и повернули рукоять ещё до того, как Мнемосина с трудом произнесла:

– Твоего друга ночью загрызли собаки.

Глава 3 Путь к неизвестному

«Не спускайся в подземелье замка, мой милый мальчик, ведь там обитает чудовище. Злобное, яростное и кровожадное. Скованное цепями, что скрипят от натуги, того гляди порвутся, и…

Дзынь—дзынь—дзынь.

Слышишь, как звенья металла разлетаются по склизкому камню? То смерть твоя разинула хищную пасть, предвкушая торжество пира.

Скрип—скрип.

Когти взрыхляют старые доски, высекают опилки, крошки, занозы. Дыхание зловонное, горячее и сиплое. Монстр всё ближе… он чует твой страх.

Не спрячешься, не спасёшься, не уйдёшь.

Стой, мальчик, у двери, на верхней ступеньке лестницы, ведь прочие змеёй тянутся вниз, во тьму, где твоя судьба, сидящая в клетке, тебя поджидает.

Стой и думай, замерзая в тревоге: выдержит ли клетка? Прочны ли цепи?

Уповай, что да.

Ведь иначе… Прольётся кровь».

Повозка подпрыгнула на очередной кочке и остановилась, накренившись. Снаружи донеслась ругань возницы и нетерпеливое фырканье лошадей.

– Что б тебя! Боги, за что нам это?! – орал Ильф, не выбирая выражений. Ильзет потёрла ушибленный лоб ладонью, в который раз поблагодарив богов, что даровали Мнемосине достаточную предусмотрительность, и та сложила в карету буквально всё содержимое шкафа. Что не влезло в сундуки, то ехало поверх них, благодаря чему никто из женщин до сих пор не отбил себе ягодицы.

Книга, что Мнемосина читала вслух, выпала из её рук и закрылась, и хотя бы за это Ильзет мысленно благодарила очередной ухаб. Слушать про чудовищ и пролитую кровь ей не хотелось. Страницы давили на грудь свинцом, а строки бередили ещё не зажившие раны, вновь и вновь взрыхляя их тупым ржавым лезвием. Сердце гулко металось в ледяных оковах скорби и тоски, которые погрузили младшую дочь лорда Риларто в долгое молчание, заставили уйти в себя, отгородиться от внешнего мира прочной стеной, сотканной из переплетений ветвей и колючек. Ей не привыкать обрастать бронёй. Тем более что пейзажи за окном разочаровали: ни сказочных цветущих полей, ни разноцветных лугов, ни таинственных лесов, чьи кроны упираются в облака.

Лишь однообразная серо-буро-чёрная, выжженная степь по одну сторону широкого тракта и знакомые горы – по другую. Деревушки, что встречались по пути, были бедными или разоренными, и только ветер завывал в покинутых жителями хижинах. Дворы поросли сорняками в человеческий рост.

Гостиницы и постоялые дворы попадались редко, и путникам приходилось разбивать лагерь на берегу небольших озёр и заводей каждую ночь, есть запасы еды или варить на костре похлебку из пойманной рыбы.

– Что там ещё?! Я не желаю прибыть в столицу похожей на бродяжку! – возмутилась Астера, стукнув кулаком по подушке. Она обладала кошачьей грацией, как любила говорить нянька. Но при попытке выбраться из накренившейся кареты ловкость её подвела, и Асти, не удержавшись, рухнула обратно на сундуки, жалобно ойкнув.

– Моника, помоги мне подняться! – истеричный приказ сорвался с губ Асти, а зелёные глаза полыхнули диким пламенем в сторону служанки. Моника была старшей дочерью Мнемосины – высокая и гибкая, с длинными руками и ногами, большими карими глазами и копной вьющихся волос. Она протянула своей леди руки и помогла Асти подняться, Мнемосина же вздохнула, подхватив с пола книгу и опустив ту себе на колени.

Они преодолели уже половину пути, оставалось провести в дороге ещё одну неделю, а нервы у всех уже были на исходе.

Ильзет не ожидала, что простые люди империи настолько бедны. Неудивительно, что предпочитают оставлять сёла, идут в леса, в горы или на тракт, где промышляют разбоем.

Бонжон неохотно обмолвился за ужином, что лорд Урфин, которому и принадлежали земли правого берега Ривершеда, задолжал казне, к тому же проводил за спиной императора незаконные махинации, ставил сомнительные научные эксперименты и торговал людьми, за что был вызван в столицу и публично казнён.

– Если император Альбо и закрывал глаза на делишки Урфина, то Эклипсе такое терпеть не стал, – закончил советник, на что лорд Риларто покачал головой.

– Раньше лорды сами распоряжались своими вассалами, теперь же должны в каждом своём решении держать ответ перед короной… – лорд замолчал, не озвучив ни словом, ни жестом, ни мимикой лица своего подлинного отношения к новой политике. Отрезанные языки и демонстративно срубленные головы заставляли благородные дома меньше выражать недовольства.

– Смерть лорда не избавила его наследников от долгов, – продолжал Бонжон. – А те в свою очередь выжимают до капли из своих же крестьян, чтобы сохранить родовой замок.

Как главный Казначей империи, он не испытывал к должникам жалости, а Ильзет подумала:

«Если бы на месте лорда Урфина оказался Риларто, его бы тоже не обошла страшная участь?»

Корона не давала бессрочных кредитов.

Повозку вытолкали легко, заминка в этот раз не затянулась на половину дня. Солнце стояло высоко, поливая яркими жгучими лучами, и в карете становилось душно. Плавное покачивание, топот копыт, выбивающих дорожную пыль, смех и разговоры всадников, скрип упряжей и фырканье лошадей навевали томительное обреченное ожидание.

– Я уже сама воняю, как лошадь, – Асти ёрзала, пытаясь оторвать от шеи прилипший ворот походного платья. – Моника, оботри меня полотенцем и побрызгай духами, найди их в сундуке, я не выдержу этой вони.

Мнемосина дремала, прислонившись головой к окошку. Ильзет же, скользя безучастным взглядом по пейзажу за окном, вновь подумала о Гэри, и сердце зашлось, пробитое штырём горечи.

Надо было вырваться, начхать на приличия, рвануть к нему, сбивая ноги, чтобы убедиться, увидеть в последний раз, попрощаться. Пусть и благородной леди не стоило так убиваться по слуге, рыдать над его телом, изливаясь болью. Оплакивать ушедшее детство и сотню радостных, светлых воспоминаний. Её просто оторвали, вырвали из привычной почвы с корнем, отрубили все связующие нити.

А, быть может, оно и к лучшему? Гэри оставался той единственной каплей, что связывала Ильзет с Холлфаиром, заставляла оборачиваться назад, трепетать в мучениях власти ностальгии, глотать горькую вязкую слюну, задыхаться от спазмов жалости к себе. Теперь некуда оглядываться, незачем возвращаться, оставалось лишь смотреть вперёд.

«Надеюсь, Бени меня простит…»

Но невыраженная печаль рвалась наружу, таранила разум, поливала раскалённым маслом сухие веки и сжатые до ломоты в челюстях губы. Ильзет не могла дождаться заката, когда сможет остаться одна и выплакать всё своё горе, накопленное в душе и отравляющее неотвратимостью перемен.

Небесная ладья бога света уже ползла к горизонту, утопая в чарующе кровавых и вечно неутомимых водах реки, когда повозка, наконец, остановилась.

Разведчики, опередившие основной отряд, нашли хорошее место для лагеря на пологой поляне у продолговатого пруда, где росла низкая и мягкая трава, а неподалёку находилась берёзовая роща, в которой солдаты уже набрали дров для костра.

Палатки и шатры раскинулись полукругом у огня, штандарты и знамёна трепетали под порывами ветра, влажный воздух был пропитан запахом дыма и жареного мяса, от воды же тянуло свежестью, умиротворением и свободой.

Звёзды – молчаливые спутники ночи – уже мерцали в плотной сгущающейся синеве сумерек. От лагеря доносился шум, смех и песни. Но у пруда было тихо, прохладно и даже зябко.

Ильзет, улизнув из-под чуткого надзора Мнемосины, устроилась на поросшем мягким мхом выступе у самой воды. Сняла кожаные сапоги, в которых за день вспотели ноги, зарылась пальцами в вязкий ил.

Тёплое и мерное журчание волн ласкало ступни, принося долгожданный покой, но и мучая осколками памяти. Ильзет вспоминала, как они с Гэри ловили мелких рыбок в отмелях Ривершеда, и слёзы сами лились по щекам, капая с подбородка, смешиваясь с потоком, растворяясь в вечности.

Наваждение и торжество скорби оборвал плеск неподалеку за редкой порослью только набирающих зелень кустов дикой вишни. Ильзет смахнула слёзы, впервые за долгое время почувствовав себя лучше, будто рана вскрылась, позволив гною вытечь, очистилась и теперь заживёт.

За кустом мерцал факел, вставленный в рыхлую землю древком, а рядом лежали аккуратно сложенный плащ, меч, сапоги, дублет и бриджи. А чуть дальше она приметила фигуру, медленно идущую к пруду.

Кровь бросилась в лицо, расцветая мучительным жаром, но взгляд, плененный очертаниями крепкого и обнаженного мужского тела, не мог оторваться, даже утопая в стыде. Алесто прекрасен, будто воплощение бога Солнца: ровные ноги, подтянутые бёдра, узкие упругие ягодицы, жилистая спина и рассыпанные по ней золотые пряди волос.

Ильзет сглотнула, чувствуя, как в животе завязывается тугой узел при виде этого мужчины. Она трепетала до кончиков ногтей, но боялась пошевелиться, лишь бы он не заметил, не ощутил её жадный взгляд, не отозвался на мысленный зов. На отчаянный призыв спасти её от одиночества, согреть в своих надёжных руках.

Она отвернулась, будто оттащила сама себя за ухо, уставилась в трепещущую, лижущую мелкие камешки на дне воду, вздохнула полной грудью. Сколько раз представляла себе Алесто, прижимающего её к простыням? Его хриплый голос… тяжелое дыхание… нежность взгляда…

В мечтах всё происходило правильно: эстетично, красиво, нежно… Без боли и стеснения, лишь возвышенное взаимными чувствами слияние тел. Ильзет не знала, каково это, но одни лишь грёзы воспламеняли её кровь до умопомрачения приятно. Иногда она даже трогала себя, касалась пальцами между ног, изучая грани допустимого. Природа и боги создали людей для удовольствий, пусть некоторые из них и запретны.

Но мысли о произошедшем в последнюю ночь в Холлфаире бросали в сугроб с замковой стены, накрывали с головой, душили и наполняли паникой. Липкие руки Калистера, присутствие Асти, ядовитое жало её слов. Вонь, перегоревшее вино, развязавшее языки, развратившее помыслы.

То, о чём Ильзет грезила с Алесто, могло быть и грязным, отвратительным, после чего хотелось отмыться, содрать с себя кожу, лишь бы избавиться от омерзения.

Но потрясение придавало ей мрачной решимости.

А что, если она сейчас тоже сбросит платье с плеч, выйдет к своему рыцарю, попросит его об утешении и ласке. Кто знает, что ждёт в будущем? Если и выбирать, кому отдать невинность, то пусть это будет он… А ночь заботливо укроет от посторонних глаз, укутает чёрным покрывалом, сохранив тайну.

Между ног разлилось жгучее тепло, наполняя тяжестью живот и бёдра.

Алесто вошёл в пруд по пояс, а луна выглянула из-за облаков. Капли срывались с кончиков его волос и отросшей бороды, стекали по торсу, очерчивая поджарое тело, и было в этом нечто завораживающее, манящее настолько, что захотелось собрать струйки влаги языком.

Пальцы сами потянулись к верёвкам корсета, до боли впившегося в рёбра и талию, но замерли в нерешительности и мимолётном уколе страха быть пойманной с поличным. Сухие сучья хрустнули под чьими-то приближающимися шагами. Незнакомая широкая и размашистая поступь.

Ильзет выпрямилась, обняла свои колени, чтобы унять дрожь, сглотнула разочарование и раздражение, натянулась звенящей струной арфы и медленно обернулась на того, кто нарушил её уединение.

Вряд ли это кто-то чужой: часовые вокруг лагеря не пропустят бродягу. А если и так, то крик разом привлечёт внимание, и мечи вылетят из ножен.

Как бы ей хотелось, чтобы гвардейцы закололи того, кто шёл прямо к ней с факелом в руке. Ночь, неразбериха, девичьи крики и мольбы о помощи… кто в суматохе разглядит щуплого сына советника? Станут ли разбираться, нападал ли он на благородную леди или она зря подняла шум?

Досадная случайность: неосторожный шаг, падение в воду, захваченное безжалостной глубиной тело… Умеет ли напыщенный лорд Калистер плавать? Сама Ильзет умела плохо… но не стыдилась злых мыслей после того, что произошло.

– Вы загадочная девушка, леди Пламмер, – протянул сын советника низко и вкрадчиво. Голос покалывал кожу десятком хрустальных булавок, что ощущались расползающимися в страхе тараканами. Ильзет отодвинулась, плотнее прижав к груди колени. Волнение и возбуждение как волной смыло, осталась только брезгливость.

– Если попытаетесь тронуть, я закричу, – предостерегла она. – Будете сами объяснять своему отцу, моему, а если понадобится, и самому императору, зачем искали моего общества в ночной тиши.

Полные губы Калистера образовали карикатурный бантик, а после расплылись в неприятной, змеиной усмешке. Он приблизился к воде, поравнявшись с Ильзет, но всё ещё оставаясь в отдалении. Воткнул факел в землю, сел на высокий камень, закинув ногу на ногу.

– Я хотел бы извиниться за возникшее меж нами недопонимание, – сказал уверенно, самолюбиво, но вывернул так, будто это «недопонимание» и вправду было пустяком. Ильзет на это презрительно фыркнула, поморщилась, с трудом удержалась, чтобы не плюнуть в его сторону. Других реакций от неё не последовало, и Калистер продолжил:

– И хотел поблагодарить, что недоразумение осталось между нами.

«Думал, нажалуюсь? А, может, стоило бы…»

– Оставьте меня, милорд. Я не хочу вас видеть.

Сквозь зубы, самообладание удавалось сохранять с трудом. Но Ильзет не доставит ублюдку удовольствия, выставив себя таким желанным для него «диким цветком». В ответ на неприкрытую дерзость сын Бонжона дёрнул уголком рта, откинул с острого плеча сальные жёлтые пряди волос, спрыгнул с камня и шагнул к ней. Она дёрнулась, но он замер в шаге, нависая тощей тенью.

– Твоя сестра убедила меня, что ты ко мне неравнодушна. Оно и понятно в твоём случае. Хотя для убогой ты довольно симпатичная.

Вдох-выдох. Из глубин грудной клетки, где по всем разумениям в теле человека гнездилась душа, со скрипом и заунывным стоном, цепляясь обломанными когтями за натянутые нервы, выползало что-то страшное, незнакомое, безумное… Желание вскочить, вцепиться ногтями в его самодовольную рожу и разодрать в кровь, затапливало голову, сбивало дыхание, крушило броню самообладания.

– Вы ошибаетесь, милорд, у меня нет и не было к Вам интереса, – звук, протиснувшийся сквозь зубы, едва походил на звучание нежного женского голоса. Ильзет в самом деле была дикаркой, не умела сдерживать собственные эмоции, хоть и понимала, что дерзость может навредить и ей, и её лорду-отцу.

– Зря упрямишься, я мог бы тебе пригодиться. При дворе никак без друзей, а я всегда щедро одариваю своих фавориток, – промурлыкал он, подняв руку, чтобы коснуться её волос, потянулся костлявыми, длинными и напудренными чем-то пальцами, но Ильзет подпрыгнула, сгруппировалась, повернулась к нему лицом и выставила перед собой подхваченную с земли палку со свисающей с неё тиной и кусками грязи. Нелепое зрелище. Она наживала себе врага, который подставит при любой возможности, но что оставалось? Уступить? Лечь к нему в постель и уповать на покровительство? Таким ведь образом Асти налаживает связи за спиной отца?

Ровные и выщипанные брови Калистера поползли на лоб, выдавая крайнее недоумение. Такого он точно не ожидал.

– Мне нравятся строптивые, – только рассмеялся гад, забавляясь её попыткам дать отпор. – И я уверен, что оказавшись в Лиосинсе, ты ещё вспомнишь о моём предложении и прибежишь в мои покои.

Он сделал лёгкий, пружинистый шаг в сторону, сбивая её с толку. Ильзет попятилась, заметив, что меч не висит у него на поясе. Нет даже кинжала, однако ситуация вырисовывалась ужасная. Сын советника продолжал наступать, нарочно запугивая. Ударить его – навлечь гнев влиятельных людей. Опустить палку? И зачем она вообще поддалась порыву, схватив её? Только дурой себя выставила.

– Или что? Младший наследник тебе не по нраву? Думаешь, что не смогу решить твои проблемы? Хочешь кого-то повыше? Посолиднее?

Он бросился к ней рывком гадюки, быстро схватил за конец палки, не побоявшись испачкаться. Ильзет отпрыгнула, но упустила из виду, что в этом месте берег перетекал в воду невысоким обрывом. Споткнулась, сердце рухнуло в пятки, а всё, что осталось – схватиться крепче за чёртову деревяшку. Калистер дёрнул её на себя, спасая от падения, и вскоре его мерзкие руки алчно сомкнулись на её талии.

– Попалась, – улыбка победителя, белые зубы клацнули прямо перед её носом, и Ильзет принялась вырываться. Молотила кулаками по мужской груди, пыталась пнуть.

Но тут ей пришли на помощь.

– Что здесь происходит?

Алесто, мокрый, взъерошенный и встревоженный, в наспех натянутых бриджах и босой, направлял на Калистера остриё меча. В полумраке разглядеть лицо высокородного мерзавца было сложно. Тем не менее, Калистер отпустил Ильзет и развернулся к противнику на пятках, гордо и высокомерно вздёрнув узкий подбородок.

– Иди, куда шёл, сир. Наши любовные игры не для твоих глаз.

Но Ильзет, задыхаясь, резво отбежала от гада, спрятавшись за спину Алесто, и тогда он её узнал.

– Леди Ильзет? Что случилось? Он Вам угрожал?

Калистер на это расхохотался, будто ничего абсурднее не слышал, но в беззаботном на первый взгляд смехе сквозила угроза, а ещё волнение.

– Угрожал? Да тебя бы выпороть за такие слова. А вот ты сейчас поднял оружие против сына Казначея Империи. Опусти меч, вали отсюда, и я, возможно, забуду про твою дерзость.

Но Алесто непоколебимо стоял, широко расставив ноги, и крепче стиснул уверенными пальцами рукоять меча.

– Я обязан защищать честь моей леди.

Калистер шагнул к нему, сверкая неприязненным взором, но меч заставил его поумерить пыл.

– Ты хоть осознаёшь, что с тобой может сделать мой отец, если меня ранишь? Это тебе не деревяшками во дворе махать. Не говоря уже о том, что направил клинок на безоружного.

Он с усмешкой нагнулся, вынул тонкий кинжал из голенища сапога и прижал лезвие к своему горлу. Стоит чуть надавить и останется царапина.

Если Алесто и не дрогнул, то у Ильзет точно задрожали колени. Ещё не хватало, чтобы ублюдок сам нанёс себе увечье, а потом обвинил его. За такое могли и казнить.

– Опустите меч, – она вмешалась, мягко тронув ладонью напряженное запястье своего названого рыцаря. Калистер хмыкнул:

– Видишь? Леди сама не против моих объятий… и я сегодня добрый.

– Уходите прочь, – с неожиданной для себя сталью в голосе произнесла Ильзет. Её взгляд стёр змеиную улыбку с миловидного лица Калистера. – Иначе я пойду прямиком к лорду Бонжону и расскажу, как Вы пытались меня обесчестить.

– Он не поверит тебе, – парировал ублюдок, но как-то надтреснуто, без прежней уверенности.

– Я одна из девушек, которых представят императору в качестве потенциальной невесты. Уверены, что перед лицом Эклипсе Вам будут на руку подобного рода сплетни?

Подействовало. В бархатном и чернеющем мраке при танцующем на ветру пламени факела стало видно, как Калистер побледнел, скулы заострились, кадык нервно дёрнулся. Он порывисто убрал кинжал в ножны, поднял руки в сдающемся жесте.

Шаг в темноту, затем ещё два. А потом сын советника молча развернулся и быстро пошёл в сторону лагеря.

И только когда ночь поглотила фигуру недруга, Алесто медленно опустил меч. Ножны лежали поодаль, за вишнёвым кустом, как и вся одежда мужчины. Он смущенно опустил голову, вода капала с кончиков светлых волос на грудь, стекала холодными ручейками вдоль живота и спины.

Осторожно опустив оружие на землю, Алесто наспех зашнуровал бриджи.

– Простите, миледи, за мой вид, – смущённо произнёс он.

Но Ильзет и не думала возмущаться. Облегчение нахлынуло, смывая бурлящий в крови адреналин, и на её плечи вновь навалилась смертельная усталость.

– Не извиняйтесь, Вы действительно меня спасли. И… – она замешкалась, но всё же предложила: – Прошу, зови меня просто по имени. Мы ведь знаем друг друга довольно давно.

Оруженосец улыбнулся, оглядел её лучезарным согревающим взглядом. Вернулся к пруду, чтобы вымыть ноги, надеть сапоги и рубаху. Ильзет осталась дожидаться, ей не хотелось так скоро возвращаться в лагерь.

– Как вода? – спросила она, не сводя зачарованного взгляда с лунной дорожки, колыхаемой течением. В излучинах Ривершеда оно тоже спокойное, потому плавать безопасно, но ранней весной даже на юге ночи были довольно холодными.

– Бодрит и освежает, – ответил Алесто, остановившись за её спиной. Она ощущала участливый взгляд мурашками меж лопаток, наклонила голову, как бы невзначай оголяя шею. Ждала, что он спросит… не может не спросить.

– Вас что-то тревожит? – желанный вопрос прозвучал, и Ильзет расслабила спину, слегка сгорбившись и заламывая пальцы рук. Ей было необходимо выплакаться, выговориться, чтобы кто-то, кому она доверяла, просто побыл с ней.

– Гэри мёртв, а я даже не попрощалась, – сказала она, и слова тронули струны скорби глубоко внутри, где оцепенение боролось с тоской. Алесто вздохнул, подошёл, присел рядом с ней на влажную траву, укрыл плечи своей леди белым плащом, с подбитым заячьим мехом воротником.

– Мне его тоже жаль, весёлый, добрый и рукастый был парень. Но… такова жизнь.

– Я не понимаю, как собаки могли такое сделать? Он ведь большинство из них щенками знал.

Мысль о том, что произошло в ту ночь, не давала покоя и лишала сна. Ильзет терзалась, мучила себя, изо всех сил стараясь вспомнить, в какой момент они тогда расстались, как она оказалась в спальне. Видела ли произошедшее? Псы выли и волновались, да, в тот вечер всех донимала тревога.

Что, если всё произошло на её глазах, а теперь разум защищался, старался вытеснить из памяти образы, способные искалечить и свести с ума? При попытках вспомнить её охватывал такой животный ужас, что леденела кровь и немели конечности.

– Никому неведомо, что в голове у зверей, – пожал плечами Алесто, неловко почесав затылок. – Мой отец сказал, что собаки взбесились. Пенная хворь часто поражает животных. Слава богам, что больше никто не пострадал.

Ильзет с подозрением покосилась на него, пытаясь понять, на неё ли он намекал, говоря про избежавших участи Гэри, или в общем о жителях и гостях замка?

Всхлип. Озноб по телу даже под тёплым плащом. Ильзет придвинулась ближе и доверчиво опустила голову на плечо Алесто, прижавшись виском. От него пахло смородиной, мятой и дымом. Будущий рыцарь заметно напрягся, словно окаменел. Пошевелился лишь для того, чтобы ей стало удобнее, но обнять не решился. Его ладонь лишь невесомо коснулась её предплечья. Тёплое дыхание падало на макушку. Ильзет прикрыла глаза, сосредоточившись на учащенном биении сильного храброго сердца мужчины, и ей стало непередаваемо хорошо.

– В детстве у меня была любимая гончая, но однажды, во время охоты на лис, она пострадала, поранила лапу, сущий пустяк, но потом… болезнь заявила о себе, – прочистив горло хриплым кашлем, проговорил Алесто. – Прошло много лет, а я всё ещё помню цвет её шерсти, повадки и радостный лай, которым она меня встречала…

– Терять друзей больно, – кивнула Ильзет, приподняв голову и взглянув на его красивый профиль, что так близко к ней. – Мы с Гэри были близки, несмотря на разницу происхождений. Я понимала, что наша дружба не продлится вечно, но не думала, что всё закончится так… скоро.

– Смерть неизбежна, миледи, – глубоко вздохнул оруженосец, задумчиво наблюдая за прудом. Призрачные отсветы луны отражались в его глазах. – Рано или поздно она настигнет всех нас.

– Что же нам делать? – прошептала она, охваченная трепетом от его близости. Такое с Ильзет впервые: тянулась, таяла, мечтала о взаимности, хоть и боялась ответного напора, потому и удерживала в узде свой. Им нельзя, но ведь… жизнь даётся всего один раз…

– Жить и радоваться каждому дню. Это всё, что нам остаётся, – но Алесто вдруг неловко отстранился, поднялся на ноги, галантно протянув ей руку. Помог встать. – Нам лучше вернуться, пока не хватились. Да и ужин давно готов.

– Спасибо тебе, – искренне поблагодарила Ильзет, и он улыбнулся.

– Это мой долг… Защищать Вас…тебя…от всяких…

Он удержал ругательство, и леди рассмеялась.

– Я не об этом. Спасибо, что выслушал.

И она пошла вперёд, оставив его позади.

А Алесто замешкался, удивлённо глядя ей вслед, не в силах отвести взгляд. Сегодня эта хрупкая на вид, нелюдимая и несчастная леди открылась ему с новой, неожиданной стороны.

Мнемосина, не на шутку обеспокоенная, бросилась Ильзет навстречу, как только её увидела.

– Слава Властителю Солнца! Тебе давно пора выпить отвар и ложиться спать! – запричитала она. Даже отец казался обрадованным при виде дочери или, вернее, удовлетворенным, что неприятностей она не доставила, никуда не исчезла и ничего не натворила… Хотя младшая леди подозревала, что лорд Риларто в случае её утраты по дороге вздохнул бы с облегчением, избавившись от своей извечной ноши.

Остаток пути пролегал в предгорьях, меж поросших смешанным лесом холмов, среди которых тянулись поля и плодородные луга. Река здесь петляла, почти скрываясь в расщелинах, бурное течение несло её на север, к морю.

Эти земли считались императорскими угодьями. При прежнем императоре нынешняя столица, Лиосинс, была лишь летней резиденцией. Живописный замок с названием Вотеррок, высеченный в скале на краю огромного свирепого водопада, имел слишком неудобное расположение для прибывающих с севера торговцев. К тому же горы и леса кишели бродягами с большой дороги, некоторые из них испокон веков собирались в кланы и жили по собственным законам, не считаясь с империей.

Трагедия императорской семьи развернулась как раз в Тихой Гавани, что представляла собой порт на берегу Залива Покоя, огромный город, растянутый лентой меж морем и горами, где стоял великолепный белокаменный дворец.

Но Эклипсе после смерти отца переехал в Вотеррок вместе со всеми советниками и двором, и за десять лет окружающая его небольшая деревенька, Лиосинс, разрослась до немыслимых масштабов.

На подъезде к столице с восточной стороны дорога оставалась пологой, лишь изредка змеясь под углом вверх. Река меж тем протекала под скалами, в древних гротах и образованных её течением пещерах, где добывали неисчислимое множество ископаемых: руду и драгоценные камни.

К западу же от столицы и до самого Залива Покоя тянулось Синее Нагорье, а за ним открывалась заболоченная дельта Ривершеда, разделённая на несколько рукавов и единый речной поток, стремящийся к Дождливому Морю.

Повозку трясло и качало немыслимым ветром, что с яростным воем бил плетьми, норовя столкнуть в пропасть. Всадники ругались, лошади нервничали, щёлкал кнут, сыпались мелкие камешки, исчезая в пугающей и завораживающей пустоте справа. У Ильзет кружилась голова при взгляде вниз. Тракт в нескольких местах сужался настолько, что по нему могли пройти одновременно всего три лошади, если бы выстроились в ряд.

Колёса соскальзывали, застревали меж крупных валунов, и от мысли, что все они могут рухнуть и разбиться в щепки, Мнемосина принималась молиться, Моника крепко держала Асти за руку, одна лишь Ильзет чувствовала небывалую лёгкость между животом и грудью, будто внутри неё летают бабочки, задевая кости своими невесомыми крылышками.

Всё, что младшая дочь лорда Риларто знала или слышала о новой столице, напоминало сказку или лиричную балладу. Хотя бы потому, что Асти, Моника и другие девушки только и говорили о дне, когда смогут покинуть родную «дыру» Холлфаир и отправятся покорять высший свет.

«И вот, мы едем его покорять», – с невесёлой усмешкой подумала Ильзет. – «Лишь бы он не покорил нас».

Тем не менее, когда город и возвышающийся над ним замок стали видны впереди, воображение разыгралось.

Глава 4 Лиосинс

Столица походила на огромного каменного дракона, уснувшего вечным сном между скал, напоровшегося брюхом на пики и обросшего собственными шипами длинных башен с острыми вытянутыми крышами, похожими на наконечники копий.

Бесчисленное количество переходов, подвесных мостов, проложенных над расщелинами, рекой и даже улицами. Дома, высеченные прямо в горной породе. Блестящие под лучами солнца вершины, где и летом не таял снег, выступали для города естественной западной стеной, преодолеть которую можно разве что верхом на орле или драконе. Но на первого рыцарь в доспехах точно не сядет, а вторые если и существовали в незапамятные времена, давно вымерли.

К Южным Воротам, что считались главными, тянулись толпы людей и повозок. В основном крестьяне, которые шли в столицу в поисках заработка или продажи пожитков. Оборванные и грязные, кто ехал на осликах, запряженных в телегу быках или кобылах, кто сам тащил за собой небольшую повозку. Большинство шли пешком, неся на спине узлы с вещами. Они провожали отряд лорда хмурыми заискивающими взорами. Но навстречу выехала городская стража на гнедых резвых скакунах, которая расчищала путь всем благородным и следила, чтобы для важных гостей простые жители не создавали помех.

За прочными широкими вратами в виде гранитной арки открывалась широкая рыночная площадь, увенчанная храмом бога Света с исполинским золотым куполом. С площади вели четыре главные улицы в разные районы города. Большие повозки и кареты могли свободно пройти лишь до храма и торговых палаток, но не дальше.

Чтобы добраться до замка, приходилось или идти пешком, или лететь, или ехать верхом на вьючном муле.

Асти вылетела из кареты первой, с восторгом осмотревшись. Стюарды уже принялись разгружать карету, переносить сундуки и узлы вещей для дальнейшей транспортировки. Ильзет вышла последней. Солнце тут же ослепило её. Воздух пах необычной свежестью близких гор, смешанной с пряностями рынка, травами, сладостями и помоями. Всюду кишели люди, самые разные, в пёстрых и серых одеждах, говорящие на нескольких языках.

Рынок растекался подобно лабиринту, и на первый взгляд казалось, что там продаётся буквально всё, что душа пожелает. Ткани, украшения, еда, оружие, доспехи, косметика… Огромный суетливый муравейник, где никому не было дела до очередной прибывшей в столицу леди.

Легко затеряться, легко раствориться…

Ильзет подавила навязчивый голос в голове, нашептывающий мысли о том, чтобы сорваться и бежать прямо в толпу, проверить, поймают или нет, и как быстро. Найдут ли вообще? Но то ребячество, подростковый протест, не больше. Пришлось одёрнуть себя от необдуманных решений, когда блуждающий по площади взгляд наткнулся на открытое пространство перед храмом Солнца: четыре мраморные колонны вокруг пустого деревянного постамента, на котором легко соорудить виселицу или гильотину. Храм бога Смерти находился тут же, а к нему прилегало и кладбище – усыпальницы знатных родов. И частокол с показательно надетыми на зубцы головами, вокруг которых роились мухи.

Почерневшие, высохшие, разложившиеся от времени, облитые смолой…

Мрачное напоминание о правосудии и конце, которое беспечные горожане старались игнорировать, однако место публичных казней по инерции обходили стороной. Ильзет через силу отвернулась, в горле зашевелилась подступающая тошнота. В Холлфаире тоже жил палач, и лорд Риларто приговаривал преступников к смерти, но это никогда не проводилось публично.

Ильзет прикрыла глаза от льющегося света солнца, что надменно висело над горами, отражаясь лучами в ледниках, куполах и стеклянных окнах, и взглянула на замок.

Вотеррок – излюбленный дом императора Эклипсе – напоминал огромный кривой клык – белый и узкий. Замок упирался шпилями прямо в облака, а внизу его огибала вытекающая из-под гор река, что прямо под балконами и галереями срывалась со скал грохочущим Жертвенным Водопадом.

– Правда, что с самой высокой башни видна вся дельта? – спросила Ильзет Мнемосину, когда они сели в паланкин. Император выделил носилки для тех, кто не имел возможности держаться в седле. Носилки эти несли шестеро крепких слуг. Леди сделалось не по себе от такого передвижения, но необычайной красоты виды столицы не давали сосредоточиться на неудобствах.

– Дельта огромна, девочка, – мягко пояснила няня, держась за поручни, чтобы не упасть. – Всю её, конечно, не видно.

Покои, в которые заселили Ильзет, находились на третьем ярусе гостевого крыла замка, и балкон, казалось, буквально висел над обрывом. С него открывался вид на внутренний сад, подвесные мосты, соединяющие главную башню с теми, что поменьше, горы, долину и водопад. Теперь она отчётливо поняла, почему так шумно. Над гомоном голосов и обычными звуками большого города монотонно рокотала вода, срывающаяся в Долину Снов.

Лиосинс окружали всего две рукотворные стены. Если западной выступали горы, то на севере, прямо за городом, скалы обрывались, образуя широкий и глубокий каньон.

Голова начинала кружиться сразу же, становилось страшно даже сделать шаг к перилам. Мнемосину поселили вместе с младшей леди, но в отдельной комнате для служанок. Моника же осталась с Асти в покоях напротив. Стюарды и служанки заносили вещи, раскладывали по шкафам, меняли бельё на роскошной постели, а вскоре принесли и горячий ужин.

Вкус после однообразия дорожной еды казался поистине изумительным, но горький отвар на ночь способен заглушить любые приятные ощущения. Постель же походила на райское облако, а ванна – на целый бассейн.

Завтра с утра гостей представят императору.

Младшая леди уже готовилась ко сну, когда в дверь робко постучали. Вошедший слуга – юноша с подстриженными светлыми волосами и уставшим смиренным лицом – коротко поклонился и сообщил, что лорд Риларто желает немедленно видеть дочь.

***

Риларто размял затёкшие пальцы правой руки, обтянутой подбитой мехом перчаткой, как делал всякий раз, когда нервничал. Давняя привычка сжимать кулак до онемения укрепилась ещё в юности, помогала сбрасывать безмолвное напряжение.

Ему доводилось бывать в Лиосинсе и прежде, когда тот ещё не был столицей, но с тех пор город изменился кардинально. Риларто не узнавал прежних улиц и переходов, потому плохо ориентировался. Даже замок – древняя горная резиденция – пережил значительную перестройку.

– Как тебе? Не слишком вычурно? – хохотнул Бонжон, заметив растерянность друга. Их кони шли бок о бок, потому советник сумел дотянуться и хлопнуть друга по плечу, от чего Риларто едва не выронил поводья. – Мне пришлось изощряться и выкручиваться, подобно ужу на сковороде, чтобы компенсировать затраты на это.

Лорд Холлфаира жалобу проигнорировал, только слабо улыбнулся.

– Приятно видеть, на что идут наши налоги. Но я не совсем понимаю, почему император перенёс двор сюда, ведь Тихая Гавань имеет более удобное и выгодное расположение.

– Этого никто не понимает, – пожал плечами Бонжон, заговорив тише, чтобы их не услышали. – Эклипсе здесь родился, а с Тихой Гаванью у него связаны не самые приятные воспоминания.

Точнее и не скажешь, учитывая, что свой кровавый мятеж нынешний владыка учинил как раз в прежней резиденции.

«Выходит, призраки стали мерещиться», – не без злорадства подумал Риларто.

У ворот замка гостей встретили ещё два советника Его Величества.

Статный и разодетый в золото с головы до ног Донито – шпион и сплетник с лицом и повадками хорька. И писарь Бьёрн – сгорбленный, блаженный и стремящийся всем угодить.

– Рады приветствовать лорда Холлфаира в нашей скромной обители, – елейно растёкся в лести Донито, но фиолетовых радужек глаз улыбка не тронула. – Надеюсь, путь не доставил вам неудобств, а лорд-Казначей скрасил скуку долгого пути?

– Не все удостаиваются чести провести месяц, слушая мой великолепный голос, – проскрипел Бонжон, спешиваясь. Его хохот прогремел басом на весь ступенчатый двор Вотеррока.

– Ты хотел сказать, не все выдержат подобную пытку? – уколол его Донито, и они оба рассмеялись, как давние приятели.

– Милорд, какие новости Вы привезли с юга, не терпится услышать, – Бьёрн сомкнул раскрытые ладони в молитвенном жесте, голос его был тихим, подобно шелесту книг, и пропитан мёдом учтивости.

– О, а тебе лишь бы посплетничать, – закатил глаза Казначей, отдав распоряжения стюардам и конюхам позаботиться о багаже. А сам повёл Риларто внутрь замка, и остальные советники последовали за ними.

– Риларто привёз с собой нечто лучше скучных новостей, – Бонжон выдержал интригу, пока они шли по пустым коридорам с высокими сводчатыми потолками и натёртыми до зеркального блеска мраморными полами. – Обеих своих дочерей.

– Ооо, – в нетерпении потёр Донито свои нежные ладони с ухоженными ногтями. – Не об их ли красоте слухи ползут? Уже ведь обе расцвели, а я помню Асти совсем малышкой. Время, как ты неумолимо!

Он хлопнул в ладони, процитировав какого-то известного барда, и картинно изобразил на бледном лице жалостливую гримасу.

– Да, обе уже невесты, – кивнул лорд Холлфаира, не желая развивать тему. – Как бы ни болело моё отеческое сердце, а пришлось озаботиться их будущим.

– Век красоты кратковременный, – охотно поддакнул Бьёрн. – Негоже держать её взаперти. Красота должна радовать мир, а где, как не в столице, ей блистать?

Мужчины за спиной замолчали и многозначительно переглянулись. Риларто, кожей ощущая их прилипчивый интерес, в который раз незаметно сжал пальцы в кулак.

– Нас особенно интригует младшая, она ведь тоже прибыла? – спросил Донито.

– Разумеется…

– Вот он, тот повод, для которого Вы её и берегли, признавайтесь? – подмигнул советник. – Неужто девушка так хороша, что нам следует опасаться за душу нашего возлюбленного императора?

Риларто невольно напрягся, едва не споткнувшись на ровном месте, но вовремя совладал с собой. Донито просто дразнился.

Но лорд знал, что речь об Ильзет зайдёт сразу. Тот факт, что он годами никому не показывал дочь, не возил её на пиры или рынки, держал взаперти в Холлфаире, интриговал высшее общество. Даже её болезнь многие считали выдумкой, а за истину выдавали, будто девочка настолько хороша, что лорд-отец боится очереди у своих дверей. Некоторые любопытные лорды даже присылали сватов, просили выслать им её портрет, предлагали богатый выкуп. И все они разочаровывались, получив ответ.

Риларто оставался непреклонен. Ильзет действительно была миловидна, но до внеземной красавицы не дотягивала, на что захваченные в плен фантазий женихи, бывало, сетовали.

Девочка походила на покойную мать лицом, фигурой и даже нравом, чем вызывала в отце отторжение и гнев, стоило ей только показаться на глаза.

Рваная рана в груди, на месте сердца, нанесённая смертью Ровены, до сих пор ныла и саднила. Жену Риларто любил и много лет терзался сомнениями, разъедающими разум и душу. Но так и не смог пересилить себя, заставить полюбить и её убийцу.

– Кстати, я всё не решался спросить тебя…

Бонжон задержался в предоставленных лорду покоях, когда Донито и Бьёрн, сполна удовлетворив своё любопытство, уже ушли готовиться к ужину.

– О чём? – не понял лорд, мельком оглядев вычурные комнаты, в которых всего было сверх меры. Роскоши, уюта и удобств. Он обернулся к другу с усталой улыбкой. – Кажется, за время, что мы провели вместе, переговорили обо всём.

– Нет, – отмахнулся Бонжон, и тон его впервые сделался серьёзным, а в глазах поселилось волнение. Он подбирал слова, мялся, словно отрок, не зная, как начать. И в конце концов на выдохе произнёс:

– Знаю, что ты до сих пор скорбишь о Ровене. Мы с Ализой молимся богам Света и Смерти за упокой её души… Но не пора ли тебе снять траур и задуматься о новой женитьбе?

Настала очередь Риларто вздохнуть, присесть на подлокотник высокого кресла, потереть ладонью исполосованный морщинами лоб.

– Прошло уже девятнадцать лет, – настойчиво и в недоумении продолжал Казначей, уперев руки в бока. – Твои дочери выросли и скоро покинут дом, заведут собственные семьи. А ты ещё достаточно молод, чтобы нажить сына – наследника, которому перейдёт Холлфаир со всеми угодьями…

– Тебе надо не пост Казначея занимать, а пост имперского сводника, – ответил Риларто обреченно, на что Бонжон громыхнул хохотом, широкими шагами преодолел расстояние от двери до кресла, расталкивая по пути нерасторопных слуг. Схватил друга за плечи ладонями, встряхнул и с пожаром радости и мольбы на лице заглянул ему в глаза.

– Я готов объединить наши дома, ты же знаешь, давно об этом мечтаю. Но если твои девочки окажутся слишком хороши для моих сыновей, то у меня тоже подрастает дочь. Красивая, здоровая, весёлая. Она скрасит твоё одиночество, родит тебе детей, обеспечит счастливую старость. Подумай об этом.

– Ты о Кристель? – Риларто хорошо знал младшую дочь своего приятеля, когда-то они с Асти играли вместе. – Сколько ей сейчас?

– Восемнадцать, – с гордостью кивнул Бонжон, разжал свои медвежьи объятия и отступил. – Ты не подумай, я не давлю. Завтра на пиру я вас познакомлю. Она хорошая девочка, вся в меня.

Лорд Холлфаира всерьёз задумался над предложением друга. Слишком долго он нёс на плечах бремя долга, обещание, которое дал сам себе после ухода жены. Ровена умоляла сохранить ребёнка, что Риларто и сделал, он исполнял свой долг примерного отца. Но бремя давило на плечи непосильным грузом.

Он не мог планировать ничего, кроме избавления от многолетнего гнёта. Только тогда сможет спокойно вздохнуть, вновь почувствовать себя живым и полным сил.

Пока что…

– Я не могу ничего обещать, – заверил он, на что Бонжон заметно помрачнел.

– Хорошо. Но имей в виду, моё предложение останется в силе до тех пор, пока ты здесь. Кристель не имеет недостатка в ухажерах.

С этими словами Казначей ушёл, оставив тяжелое послевкусие. Большая честь взять в жены его единственную дочь, отказ означал нанесённое оскорбление, а ссориться с давним другом Риларто не хотелось.

Он хорошо помнил, что они обсуждали в Холлфаире за плотно закрытыми дверьми, надеясь, что шпионы Донито ни о чём не узнают. Но Бонжон мог совмещать в голове и жизни несколько глобальных планов разом, что трудно давалось Риларто.

Да, он присмотрится к Кристель, а там чем Тень не шутит, да благословят их боги, да ниспошлют они им удачу.

Он умылся, поужинал и отправил прислужника за Ильзет. Девочке необходимо дать напутствие, ведь завтра важный день. Возможно, переломный момент не только в их судьбах, но и в судьбе государства.

Помолвка лорда Холлфаира и дочери Казначея выступала гарантом верности первого для второго. Это было нужно Бонжону, и Риларто понимал, для чего, а потому ругал себя за поспешность отказа, но и предложение прозвучало неожиданно, застало врасплох. Но ничего, у них будет время это исправить.

Ильзет пришла, как и велели. Худая, бледная и робкая, словно лань. Нежный и хрупкий цветок с ядовитой пыльцой, спрятанной под лепестками.

– Отец, Вы звали? – спросила неуверенно и официально. Риларто вздрогнул от звука её голоса – мелодичного, низкого, звенящего латунными колокольчиками. Лорд выпрямил спину, расправил плечи, стараясь не выдать ничем своих эмоций. Отвернулся от шкафа, усилием воли посмотрел на дочь и изобразил мягкую улыбку.

Она совсем взрослая… И до скрученных в узлы, пронзённых спазмами судорог нервов под кожей Риларто похожа на свою мать. Те же черты лица, суровые, но в то же время мягкие. Тот же стальной взгляд, только у Ильзет он затравленный, ещё не раскрывший своего потенциала, не осознавший собственную власть. В этой девочке таилась сила, и она росла, крепла и увеличивалась. Оно и неудивительно. Была бы Ильзет слабой, не пережила бы младенчество.

– Да, проходи, мне нужно поговорить с тобой, – начал он радушно, как будто все эти годы был чутким и любящим отцом. Думал, что умело скрывает волнение, но понял свой просчёт, заметив, как в недоумении приподнялась бровь на лице дочери.

Риларто до сих пор не примирился с необходимостью, считать это отродье дочерью, и Ильзет, наверняка, чувствовала его неприязнь. Если бы ей стало легче от правды, то он ненавидел и себя за слабость и малодушие, за неспособность перебороть страх и поставить, наконец, точку.

Верил, что действует во имя благого дела, кладя на жертвенный алтарь слишком многое.

«Это не имеет значения… лишь бы не было напрасно».

Ильзет осторожно прикрыла за собой дверь, прошла в горницу, прилегающую к спальне, села на предложенный ей стул, опустив руки на колени. Смущалась, украдкой оглядывалась, не знала, чего ожидать.

Риларто нехотя приблизился, изучающе её осматривая: Донито в чём-то прав, она действительно хороша даже в потёртом домашнем платье. Выросла из гадкого утёнка в утонченного лебедя. Немного красок, замысловатая причёска, изысканное платье, что стоило немало золотых… И Ильзет будет сиять при дворе.

Она ждала его слов, а он снова впал в ностальгию. Кулон на её шее напоминал о долге, лорд невольно потянулся к нему, сжал крупный камень в пальцах, натянув цепочку на тонкой шее, придирчиво осмотрев.

– Отец? – позвала она, и он отдёрнул руку, будто обжёгся.

– У меня для тебя подарок.

Оставив дочь, Риларто бросился к шкафу, окрылённый порывом, распахнул дверцы и вытащил шикарное платье, сшитое на заказ специально по меркам Ильзет. Льющийся сиреневый шелк, аметисты и лунные камни, изысканные кружева и дорогие ленты. Она обомлела, даже приоткрыла рот в своей дикой манере, и лорд в который раз укорил себя за свою недостаточную озабоченность её образованием.

Оставалось надеяться, что дикую натуру можно спрятать за внешним фасадом.

– Тебе нравится? – спросил он, продемонстрировав наряд. – Хочешь, я позову слуг, и ты его примеришь?

Риларто бросил платье на диван и позвонил в колокольчик, пока ошеломленная дочь подбирала слова и справлялась с реакцией.

Её отвели за ширму, а когда выпустили, лорд Холлфаира и сам обомлел.

Платье сидело превосходно, подчеркивало тонкую талию, высокую небольшую грудь и соблазнительные бёдра. Хороша, очень хороша.

Неловкая улыбка расцвела на её лице, и то казалось ещё моложе, чем есть. Ильзет покрутилась перед напольным зеркалом, осмотрела себя со всех сторон.

– Благодарю, отец, но чем я заслужила такое? Сегодня ведь не мои именины.

– Разве отец не может порадовать своё чадо без повода?

Хотя они оба знали, что в семье Пламмеров такое редкость.

Позволив слугам переодеть её обратно, Риларто выгнал всех до единого, вновь оставшись наедине с девушкой.

– Завтра тебя, твою сестру и прочих леди представят императору, – заговорил он уже серьёзнее, без тени напускного великодушия в голосе и жестах. – И я хочу, чтобы ты облачилась в этот наряд. Ты должна произвести впечатление на нашего повелителя, моя дорогая. Эклипсе должен заметить тебя среди остальных.

Ильзет захлопала глазами, подобно овечке, растерялась, принялась кусать губы, чем вызвала вспышку раздражения. Риларто вскочил с кресла, порывисто приблизился и гневно шлёпнул дочь по руке.

– Постарайся не грызть ногти и губы, следи за собой. Ты должна быть безупречна.

– Но… – она виновато опустила голову, подбородок мелко задрожал. – Разве Вы не Асти прочили судьбу императрицы? Почему… я?

Дерзкая девочка, она лишь изображала покорность. Как бы всё не испортила! Но лорд вовремя взял себя в руки, сжал кулак за спиной, медленно выдохнул и ответил спокойно, второй рукой бережно приподняв подбородок Ильзет, хотя даже мимолётное прикосновение к ней стоило ему выдержки.

– Потому что именно ТЫ заслуживаешь этой чести. Я столько лет берёг тебя для одного особенного дня. И этот день настал.

В глубине её глаз заплескалось северное море, налетая пенными валами на расползшиеся чернотой зрачки. Риларто смягчился, нежно и по-отечески пригладив её буйные и растрепанные рыжие волосы.

– Ты ведь не подведёшь меня завтра, правда? Будешь послушной дочерью?

Глава 5 Слава Императору!

Сердце трепетало в груди, словно зверь в клетке, металось из в стороны в сторону, то и дело натыкаясь на костяные прутья, отскакивая, подобно мячику, и так по кругу. Во рту пересохло, корсет впивался в рёбра, натирал грудь и сдавливал лёгкие. Ильзет с трудом переставляла ноги, идя вместе с Мнемосиной в тронный зал. Коридоры казались бесконечным лабиринтом, осточертевшим настолько, что красота потолков, фресок, мраморных статуй и арок не трогала сердце.

«Когда мы уже дойдём, я сейчас упаду в обморок», – думала младшая леди, но молчала, терпела. Алесто послушно следовал за ней, держась на почтительном расстоянии.

«Мой верный страж».

Ильзет чувствовала мимолётные взгляды голубых глаз на своей спине, пробегающие вдоль позвоночника к талии и бёдрам приятным холодком. Ей хотелось верить, что щедрый дар лорда Риларто произвёл впечатление не только на неё… В платье, каких в жизни не носила, она ощущала себя увереннее, смелее и привлекательнее.

Алесто, как только увидел свою леди утром, изумлённо приоткрыл рот, невольно осматривая Ильзет, потом будто насильно отвёл взгляд, поклонился и нервно сглотнул, чем приободрил, заставил воспрянуть духом.

Ильзет с радостью бы облачилась для него во все шелка мира, лишь бы Алесто смотрел на неё с таким тщательно скрываемым восхищением, стеснённым тисками запрета и правил приличия. Запретная страсть… так манила, воодушевляла, побуждала вести опасную игру.

Но с златовласым рыцарем, что был таковым по сути своей, а не по титулу, играть не хотелось, да Ильзет и не умела манипулировать чувствами и страстями, отдавая предпочтение искренности и честности…

Вот только отец, вручая ей подарок, вовсе не честности от неё ждал.

Она всю ночь гадала, с чего лорд Риларто стал таким великодушным. За всю её жизнь он едва ли проявлял к младшей дочери хоть какой-то интерес, выходящий за рамки долга, не говоря уже о ласке. Неужто и правда прочил её в императрицы? И поэтому всю сознательную жизнь держал взаперти в Холлфаире?

Звучало сказочно, слишком хорошо для правды. Так чем же на самом деле было наставление лорда-отца: поощрением или приговором?

У входа в тронный зал, у огромных окованных серебром двустворчатых врат толпились богато одетые люди, ожидая своей очереди, там же Ильзет и Мнемосину нагнали Асти с Моникой.

Старшая сестра выглядела, как живое воплощение изящества, величия и порока. Платье из тёмно-зелёного шелка сочеталось с цветом глаз и жемчужной гладкой кожей. Тугой корсет приподнимал тяжелую грудь, подчёркивая её соблазнительную форму. Волосы Асти были собраны в высокую причёску на макушке, открывая длинную шею и затылок, и струились волнистыми локонами по острым ключицам и лопаткам.

Платье переливалось изумрудами и опалами, но всё равно не могло сравниться с нарядом Ильзет.

Едва заметив младшую, Астера остановилась, моргнула несколько раз, махнув длинными пушистыми чёрными ресницами, не веря своим глазам, в которых кислотным взрывом полыхнула зависть.

– Где ты взяла такое платье? – потребовала она ответа, поравнявшись с Ильзет, встав с ней плечом к плечу.

– Отец подарил, – не стала лукавить младшая леди Пламмер, потому старшая едва сумела сохранить самообладание, хоть и закипела от гнева. Её тонкие губы, подведённые алой помадой, презрительно изогнулись. Она наклонилась ближе, готовая что-то прошипеть, но всеобщая суета и пришедшая в движение толпа заставили Асти выпрямиться, выдохнуть и вернуть своему лицу лживо-доброжелательное выражение.

Трубы загудели звучной медью, приглашая гостей пройти в зал.

Тот был узким и тесным для такого количества знати, но светлым, с большими панорамными окнами и яркими трапециевидными витражами. Солнечные лучи падали на блестящий пол из серого гладкого камня, преломляясь через бордовые, красные, синие и фиолетовые стёкла, и казалось, что пол залит кровью, размытой по камню причудливыми узорами игры света и тени.

По обеим сторонам от врат стояли мраморные колонны, а за ними – лестницы, ведущие на галереи для придворных и знатных гостей. Напротив же располагался величественный пьедестал с десятком полукруглых ступеней, ведущих к трону, что вырезан из цельного куска горной породы. Символ императорской власти и влияния, вечный, несокрушимый и твёрдый.

Слева и справа от трона тоже виднелись врата, что вели в личные комнаты Совета и самого Императора.

Трон пустовал. А по толпе гулял ропот, взволнованные шепотки и частые вздохи. Асти всё норовила наступить Ильзет на ногу своим острым каблуком, благодаря которому возвышалась над сестрой на пол головы. Они оказались под галереей, где собрались прочие знатные девушки, что приехали по указу императора.

Их цвета и гербы были Ильзет знакомы лишь по картинкам и урокам истории. Лично же она не знала никого, но не могла не отметить, что соперницы были хороши собой, имели превосходные манеры, гордую осанку и великолепные наряды.

Ильзет ощущала себя сорняком среди этого изнеженного цветника, надушенного духами и ароматическими маслами настолько, что смесь этих ароматов в закрытом многолюдном пространстве вызывала дурноту. Да тут ещё этот проклятый корсет!

И слова отца, царапавшие стенки черепа изнутри. Наставления-то дал, а каким образом его исполнять – подсказывать не собирался. Ильзет стыдно признаться, но собственного родителя она знала чрезвычайно плохо: что он за человек, что им двигало? Лорд Риларто оставался для неё загадкой.

Пока гости набивались в чертог, Ильзет могла перевести дух, старалась не горбиться и улыбалась, словно восковая кукла. А меж тем украдкой рассматривала общество, что не обращало на неё никакого внимания, а для неё являлось диковинкой. Особенное внимание привлекли те, что стояли ближе всех к трону, облаченные в расшитые золотом и серебром рясы. Среди них был и Бонжон, он беседовал с высоким и тонким, как берёзка, мужчиной, чьи белоснежные волосы спадали по плечам на грудь. Мужчина улыбался, но на его вытянутом лице улыбка казалась неприятной и неестественной. С ними говорила женщина, молодая на вид, но с совершенно седой головой. Её платье, выглядывающее из-под накидки, могло бы вызвать общественный резонанс и скандал, не имей она своих титулов. Чересчур откровенный вырез декольте, открытый живот и подол, больше напоминающий набедренную повязку, кусок ткани, прикрывающий лишь спереди и сзади, но оставляющий ноги голыми. На её плече сидела белая крыса, и хозяйка заботливо поглаживала питомицу, перебирающую тонкими лапками у зубастой пасти.

– Кто эта женщина? – шепнула Ильзет, наклонившись к Мнемосине и тронув няньку за локоть. Та, заметив, на кого устремлено внимание младшей леди, только ахнула.

– Не рассматривай их так пристально, – прошептала она в ответ дрожащими губами. – Это леди Инклемента Бисфорк по прозвищу Холера. Она прибыла ко двору из северного королевства и входит в совет императора. Рядом с ней лорд Донито – шпион и сплетник.

Мнемосина говорила так, что за гомоном голосов её слышала только Ильзет. Ладонь няни, которой та сжала пальцы воспитанницы, вспотела то ли от жары, то ли от страха перед теми, о ком рассказывала. Они и вправду вызывали испуг, холодом разливающийся по телу. Особенно огромный, будто горилла, мужчина с оливковой кожей и заплетенными в мелкие косички чёрными волосами. Огромный и жуткий. Чудилось, будто стоит ему напрячь мышцы могучих рук, как ткань одежд попросту лопнет или разойдётся по швам.

– Это лорд Ланиус мро Вар, – пояснила Мнемосина нехотя. – Или в простонародье Мясник. Он тоже прибыл с севера, советник и глава личной гвардии императора.

– А вон тот длинный со скучающим видом? – Ильзет кивнула в сторону длинноволосого брюнета со скорбным лицом, что стоял в стороне и безучастно оглядывал толпу.

– Это лорд Геспер… Или Плакальщик, – няня кашлянула, опустив взгляд в пол как раз в тот момент, как внимание упомянутого мужчины подобно хищной птице над заячьем гнездом, пролетело мимо неё. – Главный жрец.

Рядом с Плакальщиком, сложив перед собой руки, будто привыкшие держать меч, стоял ужасающего вида рыцарь, чьё лицо с левой стороны обезображено шрамом от ожога от виска до подбородка. Этот внимательно следил за собравшимися и кривил свои порванные бледные губы, словно презирал всех и каждого.

– Это лорд Мортис сон Дай по прозвищу Палач. Судья, законодатель и главный исполнитель приговоров.

– Почему в совете императора так много северян? – не удержалась от вопроса Ильзет.

Северные королевства отделены от империи Дождливым Морем и являются главным военным, политическим и торговым союзником. Но тот факт, что нездешняя знать буквально правит их империей, для Ильзет стало новостью и озадачило.

– Тише ты… с ума сошла, такое спрашивать? – шикнула Мнемосина, ещё больше побледнев, и младшей Пламмер пришлось прикусить язык. И как раз вовремя: лорд Риларто в прекрасном парадном дублете, расшитом в цветах их рода, присоединился к дочерям и встал рядом с ними.

Трубы завыли вновь, протяжно, глухо и торжественно. Толпа притихла, будто природа замерла в ожидании первого громового раската приближающейся бури.

– Лорды и леди, пред вами Его Величество, император Эклипсе из рода Соленсонов, первый этого имени, владыка гор, полей, лесов и рек, хранитель знаний, небес и земли…

Его титулы тянулись монотонно и бесконечно, как речное течение, но Ильзет все и не запомнила. Гул в ушах нарастал, кровь бурлила в венах, и казалось, леди вот-вот потеряет сознание, не говоря уже о возложенных на её плечи отцовских надеждах. Да и хотела ли она сама впечатлять этого самого императора, которого в глаза-то не видела? Властитель не принимал прямого участия в её жизни, он был где-то высоко над ними, недоступный, недосягаемый и далёкий, словно бог.

От испуга даже колени задрожали, а ладони стали неприятно влажными. Ильзет только сейчас осознала, что даже не помнит, сколько императору лет.

Ей пришлось успокаивать себя незаметно для окружающих. Она смутно помнила времена, когда в Тихой Гавани случился государственный переворот, потрясший всю империю. Общество тогда разделилось, едва не вспыхнула гражданская война, но Эклипсе и его сторонники быстро и кроваво подавили мятежи. О его коронации тоже глаголали все, кому не лень, его воспевали, боялись и почитали.

Ильзет встала на цыпочки от нетерпения, когда двери позади трона открылись, и в зал медленной твёрдой и уверенной походкой вошёл император. Огромный, метра два ростом, широкоплечий, горделивый, с чёрными, коротко остриженными волосами. Суровое лицо, будто высеченное из мрамора: чёрные глаза, мрачно взирающие из-под нависших густых бровей, прямой нос, волевой подбородок…

Эклипсе двигался плавно, и в то же время так, что каждый жест напоминал присутствующим: все они, как и их земли, титулы и богатства, принадлежат ему одному, зажаты в его кулаке, в его власти.

И сраженные тёмным величием лорды, леди, рыцари, пажи и простые слуги опустились на колени в знак приветствия. Зазвенели доспехи, зашуршали пышные юбки, заскрипели сапоги из кожи.

Император занял свой трон, и солнце причудливо осветило его алый дублет с нашивками в виде шипов на плечах, напитывая ткань насыщенным бордовым.

Он был ещё молод, хоть старше Ильзет на восемь лет, и она чувствовала себя юной девочкой, трепещущей перед немой силой и достоинством этого сурового и опасного мужчины, от которого по слухам никто не дождался милосердия, будь то враги или даже приближенные. Этот человек внушал страх и благоговение, ненависть и жажду пролить кровь, презрение и молчаливую зависть. К нему ни один подданный империи не относился равнодушно.

«Боги, помогите мне…» – помолилась про себя Ильзет, бросив сокрушенный и затравленный взгляд на затылок отца, и тот, словно почувствовав, мимолётно обернулся, одарив дочь подбадривающей улыбкой.

– Да здравствует император Эклипсе! – провозгласил герольд – низкий и неприметный на фоне остальных. И все громыхнули следом, подхватив единым басом:

– Слава Императору! Слава Императору!

Проведя церемониальное вступление, герольд повернулся к трону, поклонился и занял место с прочими приближенными к короне, однако встал на ступень ниже. Эклипсе чуть повернул голову и едва заметным кивком подозвал к себе кудрявого щуплого подданного в костюме пажа, чьи щёки заросли рыжеватой щетиной, а глаза скрывали причудливого вида окуляры, из-за которых он походил на стрекозу.

«Шут?» – подумала Ильзет, но спросить не отважилась. Нелепый паж сел у ног своего владыки, будто верный пёс, и только после этого император вновь жестом дал слово герольду.

Пришло время представить гостей. Герольд для этого достал пергаментный свиток, развернул его в абсолютной нетерпеливой тишине, прочистил горло и принялся зачитывать имена.

– Лорд Анхел из Дальних Земель с дочерью леди Тиной.

Названные выходили в центр зала, становились перед троном и кланялись. Леди Тина походила на бочонок – крепкая, коренастая, с неприметным лицом.

– Лорд Агапэ из Шейдпорта с дочерью Эстер, – монотонно продолжал герольд. Леди Эстер была красивой, утонченной и светловолосой, двигалась так, будто танцевала. Но ни один мускул не дрогнул на серьёзном лице императора. Он словно находился здесь лишь номинально, казался напряженным, даже злым, о чём говорили сжатые в кулаки пальцы, лежащие на плохо отшлифованных подлокотниках трона. Эклипсе то и дело бросал косые любопытные взгляды на слугу у своих ног, но тот сидел неподвижно, уставившись куда-то на свои колени, вообще не заинтересованный в происходящем. На щеках императора играли желваки.

– Леди Аннора из Колхорда, что близ Тихой Гавани, с дочерью Андреей.

– Мы следующие, – объявил лорд Риларто тихо, и Асти заметно воодушевилась, приподняв пальцами юбки платья. Ильзет же показалось, будто её позвоночник обвила тугая, обросшая инеем цепь, сделав походку топорной, а дыхание рваным. У неё задрожали руки, когда прозвучали их имена. Пришло время пройти к трону. Будто на плаху.

Её провожали удивлёнными шепотками, прикованные к затылку любопытные взгляды жгли и жалили. Корсет перекрывал кислород, ноги путались в длинных юбках, а в висках бились наставления Мнемосины:

«Как только приблизишься к отмеченной черте, ты должна присесть в реверансе как можно ниже и склонить голову».

Ильзет шептала про себя порядок действий, но едва не оступилась и не налетела на Асти. Благо, лорд Риларто успел подхватить её за локоть, спасая от конфуза. Но в толпе всё равно раздались сдавленные смешки.

«Боги, хоть бы император отвлёкся на своего пажа и не видел этого», – молилась она.

– Улыбнись, – грозно шепнул ей отец, и Ильзет, выдохнув, постаралась изо всех сил нацепить на лицо очаровательную улыбку, но губы растянулись со скрипом ржавых петель. Подняв голову и с опаской взглянув вверх, она застыла, пораженная молнией. Слуга Эклипсе вдруг встрепенулся, повернул голову к своему господину, вдохновленно просияв, и сдержанную скуку императора тотчас смело метлой. Он выпрямился, нахмурился, посмотрел на гостей у подножия трона осознанно, изучающе. Сперва на Асти, словно пронзая клинком её плоть и медленно срезая кожу тоненькими полосками. Затем и на Ильзет.

Она кожей ощутила силу, глубину, тяжесть и дотошность его интереса, что больше напоминал внимание хладнокровного учёного, чем пылкого юнца, сраженного женским очарованием.

Эклипсе не из тех, кто купится на красивую обёртку, по крайней мере, так показалось Ильзет на первый взгляд.

Время тянулось, гул толпы позади усиливался, колыхаясь от шепота до вздохов удивления. Полусогнутые колени начали ныть. Ильзет и Асти буквально застыли в реверансе, пригвожденные к полу чёрными глазами императора, в которых собирались грозовые тучи. Он даже привстал, расслабив пальцы рук. Будто не верил, кто перед ним, будто не ожидал, что Пламмеры посмеют явиться к нему, будто… сейчас одним хлёстким приказом вынесет смертельный приговор всей семье.

Ильзет стало по-настоящему страшно. Чем они успели его прогневать? Может, лорд-отец не заплатил какой-то налог? Но Риларто выглядел озадаченным и потрясенным. Происходящее под давящим молчанием начало навевать тревогу не только на толпу, но и на советников, заметивших странную реакцию императора.

Воин со смуглой кожей решительно шагнул вперёд, опустив громадную ладонь на рукоять двуручного меча.

– Эти люди в чём-то виновны, Ваша Милость? – спросил он самодовольно, словно уже знал ответ. Или, скорее, доказательство вины было вовсе не нужно, достаточно лишь приказа владыки. Асти, не устояв, упала на одно колено, перепуганная и изумленная. Ничего не понимающий отец помог ей подняться, а после сам упал на колени.

– Ваше Величество, умоляю Вас, мы ничего не сделали! – заверил он. Ильзет, как в пол вросшая, оглянулась на бледную и всхлипывающую Мнемосину и на Алесто, которого Джеральд сдерживал от необдуманных выпадов молодого горячего сердца.

Но Эклипсе вдруг опомнился, расслабился, улыбнулся. Уголки губ вздрогнули, на миг приподнялись и вновь опустились. Но в глубине глаз пылал неистовый огонь нетерпения. Император казался довольным.

– Не смей угрожать оружием моим дорогим гостям, – бросил он Мяснику, даже не удостоив того взглядом, а потом снисходительно шевельнул пальцами, дав понять, что аудиенция окончена.

Лорду-отцу пришлось поддерживать Асти, чтобы та не упала. Ильзет же не помнила, как дошла до своего места в зале, уже не думая о мнении остальных.

Императору представляли и других молодых девушек, но его взгляд будто преследовал её, обжигал, манил и находил везде, сколько бы она ни пыталась затеряться среди прочих гостей.

Когда с представлениями было покончено, герольд объявил начало пира, и все двинулись в смежный с тронным залом чертог, где уже были накрыты столы, ломящиеся от угощений и вина.

Отойдя от шока и скинув с плеч шлейф страха, Асти расхохоталась.

– Ты видела, как он на меня смотрел? Такое внимание не дано получить ни одной из собравшихся здесь куриц, – самодовольно протянула она, уверенная в собственной правоте. Ничто не делает женщину сильнее и увереннее, чем полное осознание собственной привлекательности.

«Как же… видела, – про себя хмыкнула Ильзет, не собираясь спорить и бросать тень на победный венец сестры, лишь не без злорадства добавила – Если бы одним взглядом можно было убивать, наша кровь уже растеклась бы морем у ступеней».

– Уже к утру он станет моим, – заявила Асти, гордо вздёрнув подбородок. А Ильзет и не собиралась возражать. Император пугал её до трясущихся коленей. Если лорд-отец настолько желает сделать его своим зятем и прописаться в императорском дворце, то может использовать для этого и Астеру, не велика важность. Ильзет как-нибудь обойдётся без перспективы лечь в постель к тому, кто имеет репутацию беспринципного чудовища. Один неверный шаг, неудобное слово или взгляд, и можно разделить участь предыдущих его невест. Надо быть наивной, пустоголовой дурой, чтобы этого не понимать и продолжать верить в свою исключительность.

Чертог, где начинался пир, представлял собой округлое просторное помещение с куполообразным потолком, проветриваемое с трёх сторон, просторное и светлое. Одни окна открывали вид на мрачные и вечные вершины гор, вторые на бескрайнюю сонную долину, испещренную рукавами речной дельты, словно тело синими полосками вен, третья же на шумный и вечно суетливый город.

Белые скатерти на длинных столах, широкие лавки, обитые молочным бархатом, всюду свечи, изысканная посуда, золотые, серебряные и медные приборы.

Советники императора взошли на помост, откуда видно всех присутствующих. Мясник и Палач не присоединились, остались с гвардейцами, что неустанно хранили покой и жизнь властителя. Бонжон тоже предпочёл занять место рядом со своей семьёй. Ильзет поняла это, увидев Калистера, облаченного в парадный дублет из золотой парчи. По обе стороны от наглого ублюдка сидели две женщины, похожие друг на друга, будто копии, несмотря на разницу в возрасте. Обе гибкие, грациозные и черноволосые, обе в облегающих точеные фигуры платьях. Та, что старше, сжимала в пальцах тонкую сигару, с кончика которой поднимались колечки дыма. А молодая кокетничала, смеялась, стреляла взглядами в заинтересованных ею мужчин, цвела юностью и дышала жизнью.

За ней наблюдать приятнее, чем за советниками Эклипсе – такими же жуткими, как их прозвища. Они как стервятники следили с возвышения за безмятежным существованием коз, которым неведомо, что их согнали в клетку с целью полакомиться.

– Вам удалось поразить императора, – похвалил лорд Риларто, сев между своими дочерями. – Я горжусь вами.

Асти сразу же прижалась к плечу отца, светясь гордостью и тщеславием. Ильзет же ограничилась словесной благодарностью, а сама подумала: неужели, отец и в уши сестре напел то же, что и ей самой. Кого из них он собирается бросить в постель Эклипсе?

Император появился внезапно, возникнув на помосте во главе стола, будто призрак. И зал сразу утих, все головы повернулись к нему в тревожном ожидании. Но он сказал лишь несколько дежурных приветственных слов и призвал собравшихся приступить к трапезе.

Застучали кубки, ножи и вилки заскребли по тарелкам. Музыканты принялись играть, запели скрипки, волынки, зарыдала арфа. Ненавязчивая мелодия лилась по залу, а слуги выносили всё новые и новые блюда, наливали золотистое вино, что пахло персиками, сливами и виноградом.

Астера хохотала, ёрзая на стуле, над очередной шуткой Моники, кормила её с рук, будто собачку, что явно не устраивало Мнемосину. Няня учтиво молчала, её одолевали какие-то тревожные мысли, но Джеральд пытался отвлечь беседой, сам ухаживал за ней за столом. Они были частью свиты лорда Холлфаира, потому могли сидеть вместе с господами. Ильзет жалела, что Алесто стоял слишком далеко от неё, что они даже поговорить не могли. И кусок не лез в горло, хотя жареный лебедь пах пряностями и буквально таял во рту.

– Когда начнутся танцы, постарайся встать ближе к помосту… – отец вдруг наклонился к ней, вынудив вздрогнуть и окунуться в реальность вместо содержимого собственного черепа. – Ты меня поняла? Эклипсе должен в полной мере насладиться твоей фигурой.

На это она только сглотнула царапающий горло ком и глубоко вздохнула. Да, они с Асти с детства обучались танцам, но, видят боги, не всем дано родиться пластичными и гибкими. Ильзет уж точно не считала, что способна поразить мужчину с первого взгляда таким образом. К тому же в зале достаточно великолепных, образованных и действительно достойных титула императрицы леди. Нет ни одной причины, почему внимание императора должно пасть именно на неё.

– А что мне делать дальше, отец? – спросила она, совершенно подавленная. Но лорд Риларто отвлёкся, встал с лавки, просиял улыбкой. Советник Бонжон направлялся прямо к ним, ведя под руки двух спутниц.

– Ализа, ты прелестна, – расплылся лорд Холлфаира, вышел из-за стола, чтобы поцеловать руку жене своего друга. Ильзет, украдкой взглянув на помост, заметила, что встреча привлекла внимание вышестоящих. Холера и Плакальщик о чём-то переговаривались с беловолосым Хорьком, кидая пристальные взгляды в сторону Бонжона. Император же слушал доклад пажа в очках, а сам не сводил глаз с Асти. Но стоило Ильзет вскользь коснуться его вниманием, как она получила ответ, от которого вся съёжилась. Казалось, он сквозь расстояние и толпу подмечает каждый её жест, знает каждую мысль… и от этого мурашки ползли по телу.

– А кто эта юная красавица? – голос отца отвлёк. Риларто указывал на молодую леди, чьи локоны цвета вороньего крыла походили на воздушное мягкое облако. Она была хороша, невысокого роста, но женственна и игрива. Не смутилась вниманию, тёмно-серые глаза сверкнули вызовом.

– Моё имя Кристель, милорд, – пропела, вытянув малиновые губы в трубочку, потешаясь над сочетанием звуков. Риларто поцеловал и ей руку, задержав прикосновение немногим дольше положенного. Их взоры схлестнулись в немом поединке, где никто не желал уступить.

Гости хмелели, звон бокалов звучал всё чаще, а напряжённая атмосфера, сгустившаяся над головами чёрной тучей, постепенно сходила на нет, перетекала в привычные для многих светские развлечения, на которых Ильзет бывала редко. Место не в своей тарелке. Бонжон щёлкнул пальцами, выразив желание продолжить ужинать здесь, и слуги сию минуту принесли дополнительные приборы и тарелки на троих. Калистер остался у своего стола, подходить не рисковал, да и, похоже, не скучал.

Риларто, Бонжон и Ализа обсуждали погоду, природу, вспоминали общую юность и беспрерывно смеялись. Ильзет же была счастлива отсесть к краю, ближе к Алесто, а там и вовсе улизнуть из-под надзора отца и переложить все тяготы его планов на Асти. А та и рада будет угодить, хоть прямо тут ноги перед императором раздвинет.

Но рядом вдруг оказалась Кристель, что бесцеремонно схватила стеклянный графин, в котором плескалась алая ароматная жидкость, и упрятала тот под стол, поместив меж своих коленей под юбками.

– С Астерой я заочно знакома, а вот тебя вижу впервые, – защебетала она звонко и мелодично. Звук, напоминающий переливы хрустальных колокольчиков.

– Я Ильзет, – растерялась младшая леди Холлфаира, не понимая, чего от неё хотят. – Астера – моя старшая сестра.

Кристель округлила свои и без того большие глаза, выдавая неподдельное радостное возбуждение.

– Оооо, так ты та, кого лорд Риларто годами прятал в башне? Приятно, наконец, познакомиться, – она насмешливо протянула руку, и Ильзет неловко пожала тонкие тёплые пальцы.

– Мне тоже.

– Как тебе столица? И вообще общество? – Кристель продолжала засыпать её вопросами, не все из которых попадали в такт и рамки этикета.

– Эмм…

Но дочка Бонжона не обращала внимания на заминки, будто ответы её вовсе не интересовали. Она взяла кубок Ильзет и выплеснула налитый в него клюквенный морс куда-то за спину, затем незаметно для родителей достала украденный графин и наполнила вином опустошенный сосуд, а следом и свой.

– Предлагаю сперва выпить за знакомство, а уж потом повеселиться.

Кристель подмигнула. На вид они с Ильзет были ровесницы, плюс или минус год. Но Ильзет рядом с ней чувствовала себя старой монахиней, живущей в плену обетов, молитв и кандалов. Не найдя что ответить, она взяла протянутый кубок и пригубила вино. То окрасило язык ярким букетом кислоты и сладости, оставив после себя сочное и терпкое послевкусие. До этого вечера вина ей пробовать не доводилось.

– Правда, что лорд Риларто никуда тебя не выпускал и даже цепью к стене приковывал? – дочь Бонжона питала настолько живой интерес, пытаясь разобраться, что из сплетен правда, а что – вымысел. Ильзет не сдержала смешок.

– Что? Нет, конечно. По замку я могла гулять свободно, а Холлфаир достаточно большой.

Кристель тоже засмеялась, одним глотком осушив половину своего кубка, заев это кусочком твёрдого сыра, и подлив себе ещё. Её аппетиты вызывали недоумение и любопытство.

– Не принимай мои слова близко, – отмахнулась она. – Тут иногда такое болтают, что голова кругом.

– Например, что отец приставил дракона охранять меня? – хитро прищурилась Ильзет, и обе девушки захихикали.

Вино чудным образом давало в голову, окрыляло, позволяло расслабиться, потому и беседа складывалась удачно. Когда кубки опустели, Кристель, воспользовавшись, что до неё никому нет дела, налила ещё, а Ильзет не спешила отказываться. Мнемосина слишком занята разговорами с Джеральдом, Асти – кокетством. А лорд Риларто – советником и его женой. Один Алесто наблюдал за младшей леди и стремился предостеречь, но его немой укор остался без ответа.

А потом Кристель дёрнула Ильзет за локоть и заговорщически прошептала.

– Пойдём отсюда, пока не начались танцы. Я не выдержу этого показного, помпезного занудства.

– Буду только рада сбежать хоть за Дождливое море, – отшутилась Ильзет не без доли правды.

Они осторожно выбрались, отодвинув лавку, и вдоль стены направились к выходу на балкон, прячась за колоннами и спинами гвардейцев.

Им никто не препятствовал, никто не окликнул, и неожиданная маленькая шалость пьянила не хуже того напитка, что ещё плескался на дне графина.

Свежий воздух пленял чистотой, кружил голову горной прохладой и рассеянной сладостью сиреневых сумерек, плавно опускающихся на Вотеррок. С балкона видно скалистые пики и зелено-синий лес вдалеке, что тянулся лентой от подножий до самых белых шапок на вершинах, которые не таяли даже летом.

Припав к перилам, Ильзет вздохнула полной грудью, насколько позволял корсет. Широко развела руки и протяжно ахнула. Ветер трепал юбки её платья и идеально уложенные волосы, но плевать. Она никогда в жизни не чувствовала такую беззаботную лёгкость, как будто крылья из лопаток выросли, и стоит лишь встряхнуть ими, расправить, распушить и прыгнуть навстречу ласковым воздушным потокам.

– Эй, не подходи так близко, – Кристель сзади обхватила её за талию и принялась оттаскивать от края. Но Ильзет только громче рассмеялась, вовсе не испугавшись падения. Хотя высота казалась пьянящей и ужасающей. Прямо под ними простиралась бездна, вооруженная зубами камней и острых выступов, а на самом дне каньона стремилась к Дождливому морю своенравная Ривершед.

– Я серьёзно, – усмехнулась дочь Бонжона, когда Ильзет шутливо попыталась высвободиться. – Иначе императору снова придётся искать невесту. У нас тут падения не редкость.

В голосе сквозило предостережение, Ильзет обернулась, захлопала глазами. Кристель твёрже стояла на ногах, и вино не имело над ней такой власти. Ильзет крепко зажмурилась, так, что перед глазами поплыло, будто она и вправду полетела и упала прямо в воду, подхваченная течением. Пошатнулась, прижав ладонь ко лбу, но Кристель ловко подхватила, приобняла, несмотря на заметную разницу в росте, и усадила на твёрдую и холодную скамью.

– Воу, воу, мне не стоило столько тебе наливать, верно? – она села рядом, и в голосе послышалось беспокойство, приправленное чувством вины.

– Я… до этого не пробовала… – слова отказывались подчиняться языку, приходилось их выдавливать, запинаться, пока мысли в голове разлетались, подобно воробьям при приближении кота. Кристель вздохнула, обняла её, положила кудрявую голову на плечо.

– Ничего, тебе нужно проветриться, а потом мы вместе вернёмся в зал. Если спросят, скажу, что тебе стало дурно… Всё-таки не каждый день тебя представляют императору. Это волнительно.

Она гладила Ильзет по рукам, говорила что-то. Лёгкая, совсем не обремененная тоской. Ильзет вдруг вспомнила, что Калистер является этой приятной девушке родным братом, и она невольно издала звук, похожий на чихание, но тут же покачала головой, норовя зарыдать.

– Какой позор… – протянула, спрятав лицо в ладонях, на что Кристель легонько пихнула её в плечо.

– Эй, это ещё не позор. Говорю тебе, потому что имею опыт в этом деле.

«Да… она совсем не похожа на своего брата… Человечная что ли…»

Ильзет с благодарностью обняла её в ответ. От Кристель пахло кислой малиной и лавандой, захотелось так и уснуть в обнимку на этом балконе. Но очередная залётная мысль не позволила сознанию отключиться.

– А с чего ты взяла, что именно я стану невестой императора?

Ильзет приподняла голову, чтобы видеть глаза собеседницы, что горели на бледном треугольном лице, будто два серых агата. Кристель ухмыльнулась, прикусив нижнюю губу, слизав насыщенную фиолетовую помаду. Она замялась, будто не решаясь говорить, размышляла, стоит ли доверять, и, в конце концов, пожала худыми плечами.

– А ты не видела, как Эклипсе отреагировал на тебя? Об этом приёме будут шептаться ещё дооооолго.

– Там была ещё и Асти, – напомнила Ильзет хмуро, но Кристель и слушать не хотела. Придвинулась ближе и зашептала на ухо, чтобы уж точно никто из любопытных слуг не услышал.

– А ещё я слышала от отца, что лорд Риларто возлагает на тебя большие надежды… Наверняка, мой папа и императору в уши напел, поэтому…

Ильзет в который раз прошиб ледяной пот. Её то держали взаперти, как зверушку, то и вовсе собрались продать подороже, не заботясь о её желаниях. Она промолчала, прикусила язык, хотя комментарии так и рвались, штурмовали стену стойкости. Но в империи всем необходимо следить за языком, не говоря уже о императорском дворце, где каждый камушек принадлежит ему и имеет уши.

– Не бойся, Эклипсе заинтересован в скорой женитьбе, точно тебе говорю. Но если тебя это тревожит, можешь поговорить со мной, излить свои чувства, рассказать, что угодно, – Кристель крепко сжала ладонь Ильзет, погладив её запястье большим пальцем. Ей хотелось верить, хотелось найти в ней опору и подругу.

– Почему ты ко мне так добра? Почему тебе не всё равно? – спросила Ильзет, на что дочь советника поджала губы, и её маска весёлости потускнела.

– Потому что я скоро стану твоей мачехой.

Ильзет даже подпрыгнула, едва не отпрянула и невольно открыла рот, на что Кристель снова рассмеялась.

– Да… Мой отец давно желает породниться с другом детства, так что велика вероятность, что я отправлюсь в Холлфаир… Но только, если сама того захочу. Насильно волочь меня под венец папа не станет.

– Но… мой отец ведь… стар для тебя, – недоумевала Ильзет, зато окутавший её хмель, словно ветром сдуло. От такой новости кто угодно протрезвеет. Младшая дочь Риларто не желала отцу пребывать в вечном трауре и скорбеть по её матери, но не могла даже представить в Холлфаире новую леди. Тем более одного возраста с ней.

– Ну и что? Не так он и стар, а на вид ещё очень даже ничего, – Кристель, похоже, была иного мнения и относилась к перспективе замужества куда проще. – Другое дело, что я его совсем не знаю. Что он за человек? Надеюсь, ты мне о нём расскажешь…

– Как и ты мне об императоре, – ответила Ильзет, не задумываясь, чисто по наитию, но дочь Бонжона, хитро прищурившись, оценила её рвение к выгодным сделкам. Снова приобняла, усмехнулась.

– А я и чувствовала, что мы с тобой найдём общий язык.

На балконе послышались торопливые шаги, к ним приближался встревоженный Алесто.

– Леди Ильзет, Вам лучше вернуться за стол… – сказал он мягко, но настойчиво. Кристель смерила его таким красноречиво-бесстыдным взглядом, что щёки будущего рыцаря залил румянец.

– Уже идём… сир, – протянула она приторно и тягуче, нарочно проведя розовым кончиком языка по верхней губе, и Алесто отвёл взгляд, пораженный, будто выбитый из седла. Он протянул Ильзет ладонь, но Кристель сама помогла ей подняться.

Глава 6 Чрезмерное внимание

Когда они вернулись в зал, гости танцевали, разделившись по парам и вышагивая вдоль столов, держа руки над полом в виде угла из сплетённых пальцев. Скрипки, флейты и барабаны задавали живой ритм.

Бум. Тиринь. Бум. Бум.

Воздух пропитан запахами жареного мяса, ароматических масел, горного бриза, духов, пота и вина. Кровь бурлила, а головы и тела становились лёгкими, необузданными и развязными.

Даже некоторые советники императора присоединились к танцу. Асти выплясывала ближе всех к помосту, вертела бёдрами, изгибалась, подобно змее, демонстрируя все свои прелести и таланты. Она не обращала внимания на сменяющихся партнёров, для неё во всей столице не существовало никого, кроме императора, что наблюдал за происходящем свысока, пребывая во власти раздумий.

«Шут» по-прежнему сидел у его ног и что-то говорил, заставляя властителя хмуриться. Потом к нему приблизился Донито и зашептал на ухо, кивнув в сторону Астеры.

«Ох, и найдёт она себе приключений…» – думала Ильзет, поражаясь смелости сестры. Лорд Риларто остался за столом вместе с Джеральдом и Мнемосиной. Он бросил на Ильзет взгляд, полный едва удерживаемого гнева, но ничего не сказал, потому что рядом шла Кристель.

– Не желаете пригласить меня на танец, милорд? – поинтересовалась она, одарив хозяина Холлфаира обольстительной невинной улыбкой, что тот даже растерялся. Но взял себя в руки, облачился в приветливость и поклонился.

Бонжон и Ализа кружились в толпе, не замечая никого и ничего. Ильзет проводила отца и новую знакомую долгим взглядом, всё ещё не в силах представить их союз. Кажется, Кристель была младше обеих его дочерей, и ей предстояло лечь в его постель? Хотя есть ли смысл рассуждать о женской доле и сетовать на судьбу, когда и у самой Ильзет перспективы не радужнее.

– Миледи, Вам следует тоже присоединиться к танцу.

Алесто следовал за ней, будто молчаливая тень, стена, надёжно закрывающая тыл. Если бы Ильзет вдруг начала падать на спину, он бы подхватил, не позволил коснуться затылком бездушного камня. Она обернулась с немым вопросом и заметила неуверенность и смущение на лице мужчины.

– Тогда пригласите меня, – переняла его официальный тон, чуть присела в реверансе, улыбнулась. Провоцировала, выводила на эмоции, желала увидеть реакцию. Алесто колебался, метался взором по толпе, пытался возразить, напомнить о разнице положений и о том, что повредит репутации высокородной леди. А действительно, что же больше унизит Ильзет в глазах этих надменных разнопёрых лордов? Танец в паре с оруженосцем или сидение в одиночестве?

Ей до покалываний на кончиках пальцев хотелось прикоснуться к Алесто, почувствовать мозоли на его руках, привыкших к оружию, запах тела, тепло дыхания. Танец – самый чистый и невинный способ перейти запретную черту. Она плохо стояла на ногах, голова всё ещё кружилась, стала тяжелой, неподъёмной, но музыка несла в чётко заданном темпе, пробиралась в уши, пронизывала мозговую кору нотами. Хотелось забыться, отдаться этим волнам и просто не думать ни о чём. И не видеть ничего, кроме лица Алесто, его сияющих глаз и напряженных скул. Всё прочее сливалось в мутное яркое пятно, разбавленное смехом, звоном, лязгом и притопами.

Топ. Бум. Дзинь. Топ.

Каждый аккорд ввинчивался в виски, и в какой-то момент потемнело в глазах. Звуки растворились, исказились, будто слышались из-под воды. Смех стал истеричным, переходящим в плач, что стремительно перерастал в истошные рыдания. Голоса сливались в единый рык, а удары литавр – в скорбный колокольный звон.

Асти пронеслась мимо разъярённой львицей, задев Ильзет плечом, и та едва не повалилась в объятия Алесто. Она не сразу поняла, что это сестра, узнала лишь по цвету платья, горящим обидой кошачьим глазам и запаху.

Россыпь слёз на щеках и жалкие попытки держать лицо.

Музыка стихла, оборвалась посреди ноты, будто кто-то приказал выключить звук. Гости замерли, подобно восковым куклам, принялись озадаченно озираться, расступились. Ильзет ощутила, что теряет опору, осталась одна в центре зала, пронзённая десятком пар глаз, будто копьями. Зависть, смятение, оценка… осязаемое всеобщее внимание, от которого остро хотелось бежать, забиться в самый дальний и тёмный угол.

До окрыленного разума не сразу дошло, что происходит. Пока мечущийся взгляд не застыл на императорском помосте, схваченный тугой петлёй пристального взора Эклипсе. Он смотрел на неё одну. Не манил, просто выжидал.

Советник оказался расторопнее Ильзет, торопливо сбежал по ступеням, с вежливой улыбкой пригласил её подойти.

– Леди, император желает Вас видеть, подойдите, не бойтесь.

Кругом зашептались, и шепот этот зашелестел, как осенние листья, взъерошенные порывом холодного ветра.

Горечь и кислота подобрались к основанию языка, опалили гортань, и Ильзет с трудом сглотнула, испугавшись, что позыв повторится. Она пошла вперёд, считая каждый шаг и думая лишь о том, чтобы не споткнуться. Гости уступали ей дорогу, каждый встречный – новое испытание, волны осуждения или неприязни, что омывали с головы до ног.

Вино хоть и туманило рассудок, вместе с тем и придавало смелости. Без него Ильзет точно бы грохнулась в обморок.

Хлопок ладоней – мягкий, подталкивающий к действию звук. Музыканты вновь взялись за дело, наигрывая симфонию ровно с того момента, на котором оборвали. И зал снова пришёл в движение, вокруг Ильзет закружились люди, замерцали пышные юбки. А она была вынуждена продвигаться вперёд, будто шла по канату над бездной.

Шаг прямо, ещё шаг… Главное не оступиться, смотреть под ноги, игнорируя бешеное биение сердца.

– Принеси мне вина, Моника, – приказ Асти громыхнул над головами по левую сторону от Ильзет. Яд, прыснувший с губ, и накопленное раздражение. Близко, как будто над ухом. Остальные не услышали. Что сестра там делает, ведь их стол в другой стороне. Оглядываться нельзя, нужно идти. И держать спину прямо.

Император хочет её видеть…

Император. Хочет. Видеть. Ильзет.

На каждое слово один вздох и удар в груди.

Ильзет сторонились, пропускали, она была слишком сосредоточена на конечной точке своего пути, что не сразу заметила резкое движение справа. Не сумела отреагировать.

Толчок, плеск, испуганный вздох Моники.

Дзынь.

Медный кубок упал под ноги и покатился по полу, вынуждая танцующих спотыкаться и перешагивать.

Грудь поцеловал мороз, что начал растекаться абстрактным пятном, впитываясь в шелк платья.

– Боги, миледи, простите меня! – залепетала Моника, закрыв рот обеими ладонями, испуганно глядя на Ильзет, хлопая ресницами, обрамляющими бахромой круглые ореховые глаза. Ильзет взглянула на неё озадаченно и только потом опустила подбородок, отвлеклась на липкий холодок.

Платье. Её платье… Испорчено.

Вино – раздавленная вишня, стягивающая кожу. Пораженный выдох.

«О, нет, только не это…»

Моника попыталась исправить свою оплошность, прикрыть салфеткой, а сама вскинула голову, ища кого-то в толпе. Асти? Это она устроила? Решила унизить сестру перед всеми? Очередной вздох сорвался всхлипом. На неё вновь бросали насмешливые взгляды, а кто-то и откровенно потешался.

Ильзет отпихнула служанку рукой, вцепилась бы в лицо ногтями, да только выставила бы себя на посмешище. Попыталась протиснуться дальше, уже не видя, где помост, а где выход. Но её кто-то толкнул, и в тот же миг люди впереди расступились. Она упала на одно колено прямиком перед помостом.

Грязная, униженная, дрожащая от осознания… Словно в воду опущенная. Над ней утёсом возвышался императорский стол. Его советники глядели снисходительно, как на забавную обезьянку. Сам же Эклипсе не изменился в лице, когда Ильзет стыдливо подняла голову, встречаясь с ним взглядом.

Он не насмехался, в отличие от остальных, даже за фасадом серьёзности, оставался невозмутимым и безжалостным. Ни сочувствия, ни теплоты, ни просто поддержки. Донито позволил себе лукавую улыбку, подошёл, галантно предложил леди руку. Она встала, опираясь одной ладонью на его тонкую кисть, обтянутую жемчужного цвета атласной перчаткой, а другой прикрывая запачканный лиф. Губы дрожали вместе с подбородком, и Ильзет просто не могла их унять.

Советник повёл её по ступеням, будто на плаху. Ильзет прятала взгляд, отворачивалась, старалась не оглядываться, не видеть злобных лиц. Ей и так достаточно внимания.

Её подвели прямо к столу, поставили напротив императора и тактично удалились. Товар на прилавке перед особым покупателем. Казалось, хуже быть не может.

От неё ждали поклона, но тот получился неуклюжим, топорным. Гордость треснула, разлетелась на осколки, осыпалась пеплом к ногам.

Ильзет чувствовала себя нагой под спокойным давящим взором сидящего напротив мужчины. В такой близости он казался просто громадным, мог одной массивной ладонью раздавить её череп.

Малиновые, вязкие и сладкие капли муравьями бежали по груди и животу, пропитывая наряд до самых юбок.

«Шут» встал, приблизился к Эклипсе, что-то взволнованно затараторил, но тот прогнал его, как назойливую муху, отмахнувшись едва уловимым движением пальцев.

Ногтем другой руки император поддел тканевую чистую салфетку с вышитым фамильным гербом со стола и подал её Ильзет.

– Вытрись, – приказ, тихий, беспрекословный. Ильзет подорвалась, выхватила платок, прижала к себе.

– Вы хотели меня видеть? – спросила она онемевшими губами.

– К императору стоит обращаться: «Ваше Величество» или «Ваша Милость», – посоветовал Донито, не меняя выражения льстивой услужливости на лице, но в тоне прослеживалось снисхождение.

– Вы хотели меня видеть, Ваше Величество? – исправилась Ильзет, но язык заплетался, хоть вино уже не было тому причиной. Голос дрожал. Ещё никогда она не испытывала такого унижения, стыда и грязи, от которой хотелось отмыться, счесать вместе с кожей.

– Очевидно… – кивнул Эклипсе без тени улыбки, однако та вспыхнула молнией в черноте глаз и пролилась искрящимся ливнем, обильно смачивая каждую букву произнесённого короткого слова. Следующий повелительный кивок соединил невидимой нитью Ильзет и подставленный для неё стул у края стола.

– Сядь.

Ей оставалось только повиноваться, а император меж тем обратился к замешкавшемуся Донито.

– Ты видел, кто это сделал?

– Да, Ваша Милость, – елейно ответил тот, указав напудренным пальцем в толпу. – Служанка, что приехала с лордом Холлфаира.

– Наказать, – бескомпромиссно распорядился император, тут же утратив интерес к советнику. Ильзет будто к стулу приросла. Зал всколыхнулся. Гвардейцы двинулись к Монике, схватили, поволокли к выходу. Та упала на колени, захлёбываясь рыданиями, извергая мольбы. С помоста хорошо было видно, как Мнемосина кинулась к дочери, тянула к ней руки, как Джеральд оттащил няню, обнял её, вывел на балкон. Растерянный и подавленный Алесто так и остался у стола, а Асти вскипала от ярости. Другие гости старались игнорировать происходящее, лишь изредка бросали недовольные взоры на источник шума, отвлекаясь от разговоров и еды.

Ильзет хотела вмешаться, что-то сделать, молить императора о милосердии, но разве он послушает? Она с удивлением подметила, что не питает жалости. Если Моника сделала это нарочно, по приказу Асти… то она заслужила наказание? Или всё-таки нет? Доброта и справедливость схватились в голове, но оба бились о крепкую преграду, скрывающую истинные чувства, что растворялись бесплотным дымом под натиском оцепенения.

«А если бы это сделала сама Асти… её бы тоже вывели и выпороли?»

Опущенная голова, трепещущие ресницы, сквозь которые удалось в толпе выцепить Калистера. Сын советника в обществе держался тише воды и ниже травы, не вёл себя так вызывающе, как делал это в Холлфаире. Тёмные глубины души Ильзет возликовали, скалясь злорадством и презрением.

– Мне жаль. В этом платье ты очень красива.

Ильзет моргнула, с опаской повернула голову к сидящему рядом мужчине, загипнотизированная низким хрипловатым тембром его речи. Мужчине, про которого ходили столь ужасные слухи, которого боялись и уважали, ненавидели и боготворили. Вот он, рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки. Это точно не сон?

Император что… сочувствует ей? Или то просто вежливость?

Он только что назвал её красивой или… то тоже сухие и жёсткие рамки приличий, лишенные личностной окраски. Она привыкла к миру, где слова и эмоции не превращали в шахматную партию или оружие манипуляций. Но столица слишком далеко от Холлфаира.

Отдельное царство фальши и лицемерия, где придворные готовы загрызть друг друга за власть и почести. Впрочем, Асти бы отлично вписалась… сестре не привыкать.

– Благодарю… – ответила Ильзет робко и опомнилась, добавив: – Ваша Милость…

Эклипсе щёлкнул пальцами, и оставшиеся до сих пор подле него советники молча удалились. Даже тот в очках, которого леди приняла за шута. Слуги меж тем вынесли новое блюдо – огромную ногу быка, запеченную с травами, сладким медовым соусом и базиликом.

Нож блеснул рядом с мерно вздымающейся грудью Эклипсе, звякнул так внезапно, что Ильзет вздрогнула, но император и бровью не повёл. Всё его внимание приковано к ней. Взгляд, полный скрытого торжества, жадно скользил по лицу, исследуя черты, бесцеремонно спускался ниже, сопровождаясь покалыванием тысячи мелких иголок на коже. Без порочности и страсти, лишь пугающее хладнокровием исследование, будто перед ним сидела лягушка, которую не терпится препарировать. Ильзет ёжилась, не могла скрыть мурашки, сжимала пальцы в кулаки, пытаясь унять дрожь. Общество продолжало веселиться, словно им запретили вспоминать случившееся, выдрали казус из голов, затемнили, обесцветили и грубо всунули обратно.

– Ты всегда так молчалива? – спросил Эклипсе, пока слуга нарезал куски сочного с сукровицей мяса и клал императору в тарелку. Одно неверное движение, один бросок острого лезвия, и властителя не сможет спасти ни один лекарь. Он не боится? Или настолько доверяет своим подданным?

– Обычно леди, удостоенные чести сидеть со мной рядом, болтают без умолку, стремятся показать себя, продемонстрировать остроумие, красноречие, образованность и так далее… – добавил он, прищурившись с долей лукавства. Первая осознанная эмоция, промелькнувшая на его лице за всё время пира.

– Если так, то Вас уже должны утомить разговоры…

Ильзет не нашлась с достойным ответом, прикрыла глаза, проклиная собственную бестактность, но Эклипсе на это усмехнулся, удивлённо приподняв бровь.

Сквозь мутную пелену страха она тоже разглядывала его, утоляя зудящее любопытство.

Правильным чертам лица даже шла чрезмерная суровость, что исполосовала облик, въелась в плоть, смешалась с кровью. От него исходила сила, мощь и достоинство. А ещё жестокость… При виде этого человека легко поверить, что он способен на немыслимые зверства, молва о которых тянется за ним тенью.

Пахло дождём, металлом и гранатовым соком.

– Решила выделиться таким способом или попросту меня боишься?

Улыбка императора походила на оскал и не отражалась весельем в зрачках. Зубы ровные и белые с чуть заострёнными клыками.

– Разве я такой страшный?

– Нет… – прозвучало неуверенно. Эклипсе это позабавило. Он вновь захватил в плен её взгляд. Чёрные глаза испытывали Ильзет. Император переспросил тихо, вкрадчиво:

– Не похож на монстра?

– На первый взгляд нет, – вырвалось у неё.

Слово – не воробей.

Ильзет в ужасе прикусила губу, плавясь под напором внимания, что внезапно рухнуло, обвалилось, сошло на нет. Эклипсе равнодушно кивнул.

– Что ж… я рад. Остальное тебе предстоит узнать позже.

Угроза? Или, всего лишь, банальная констатация факта?

«Неужто он и вправду выбрал меня на роль жены? Какая нелепость…»

Он наколол вилкой кусочек говядины, обмакнул в соус и протянул Ильзет.

– Угощайся.

Она в недоумении посмотрела сперва на протянутое к ней запястье, потом на мясо. Оно не дожарено, сочилось кровяной юшкой, от вида которой её замутило.

Издевается над ней что ли?

Эклипсе терпеливо ждал, но при этом выглядел непринужденным. Холодный пот пробирался меж её лопаток. Отказать – отвергнуть жест великодушия. Кто знает, чем обернется подобная дерзость.

«Спокойно… это просто бык, а не человечина… Всё это сказки…»

Ильзет покорно привстала потянулась навстречу и обхватила зубами кусочек, сняв с вилки. Сок размазался по губам, а необычный вкус букетом раскрылся на языке.

– Мммм…

На удивление не так противно, как представлялось. Она принялась медленно жевать, нервно ища салфетку, соскользнувшую на бедра.

– Вкусно?

Эклипсе убрал вилку, но снова поднял руку и стёр большим пальцем сладко-кислый соус с уголка её рта. Невесомое, ничего не значащее касание, но Ильзет ахнула, словно он ударил её. Кровь бросилась в лицо, воспламеняя щёки, вызывая неконтролируемую лихорадку, озноб, иглы под ногтями. Ошеломляющая лавина, ужасающая своей стихийностью. Пробирающий до костей холод, превратившийся в жар.

– Да… – выдохнула она. Императора лаконичность удовлетворила. Он выпрямился, постучал кончиками пальцев по столешнице, что-то обдумывая. Ильзет заметила кольцо из чёрного блестящего металла с крупным рубином в сердцевине, что поблёскивал в зыбком свете свечей. Её кулон тоже был при ней, забрызганный вином, и она невольно по привычке тронула его. Не понимала, что ей делать, поблагодарить и уйти или сидеть, пока не отпустят?

– Я слышал, что ты никогда не покидала Холлфаир, почему? – спросил Эклипсе, и Ильзет, только решившись встать, присела обратно. Что следует отвечать на такое, её никто не учил. Соврать? Придумать убедительную легенду? Или признаться в своей неполноценности и болезни? А, может, и к лучшему, тогда не придётся становиться императрицей.

– Лорд-отец беспокоится о моём слабом здоровье, – призналась она, и уголки губ императора дёрнулись в странной ухмылке.

– Хмм… и чем же ты больна?

Молчание. Ильзет сама не знала, но говорить это – выставить себя ещё большей дурой.

– У меня врожденный недуг, я родилась раньше срока, а мать умерла при родах…

– И что? – хмыкнул Эклипсе, без особого интереса оглядывая гостей. Музыка лилась и лилась, пир продолжался, хоть в зале и чувствовалась усталость. – Ты не похожа на умственно отсталую, да и внешних дефектов у тебя нет. Как проявляется твоя болезнь?

«Головокружение, кошмары, провалы в памяти…»

Ильзет снова замешкалась, не желая жаловаться. Зачем он такое спрашивает?

Поняв, что ответа не будет, император принял это спокойно, но на лицо легла тень новых раздумий.

– Если тебе что-то понадобится, мои лекари имеют достаточный опыт и знания. А пока… можешь идти.

Ильзет вскочила, словно выбравшаяся из капкана лиса. Сделала торопливый реверанс.

– Спасибо, что уделили время.

А в голове только и стучало набатом:

Бежать! Бежать отсюда! От этих змеиных насмешек, что осыплют её, стоит лишь сойти с помоста и слиться с толпой.

И она бросилась прочь, игнорируя оклики знакомых голосов, попытки остановить и задержать.

Ноги сами несли по замку, что казался лабиринтом коридоров и переходов, в которых завывал ветер и каждый шорох эхом отскакивал от стен. Позади гомон пира, где-то рядом промораживающие кровь щелчки кнута и крики Моники, переполненные страданиями.

Щёлк. Бум.

– Умоляю, не…. ААААААААААА

Ильзет остановилась, попятилась, затрясла головой.

«Это из-за меня…»

Чувство вины накрыло плотным покрывалом, не давая вздохнуть спокойно. Она изменила направление и побежала в другую сторону, лишь бы не слышать, заткнуть уши, набить паклей.

Масляные фонари, вставленные через каждые три метра в железные гнёзда по обе стороны стен, гасли за спиной один за другим. Ильзет обернулась, тяжело дыша, и увидела беспросветный мрак, отрезающий путь назад. Темнота тянулась, сгущалась, преследовала её, в ней звучали шорохи, шаги, лязг, она словно насмехалась над беглянкой, стонала, выла и скрипела, царапала когтями древний камень и будто нашептывала:

– Не уйдёёёёшь, не спасёшшшшшься.

– Прочь! – взвизгнула Ильзет и побежала, не помня себя от страха. Очнулась от наваждения, только выбежав на улицу, под усеянное светящимися точками звёзд тёмно-синее небо

Мокрое платье мерзко липло к коже, ветер растормошил её причёску, туфли натёрли ноги.

Холодно. Как же холодно.

Ильзет обняла себя руками, стуча зубами. Она оказалась в саду. Невысокие тёмные деревья тянули свои кривые ветки, переплетения стеблей заслоняли небо. Темно, лишь несколько тусклых фонарей окружали небольшой фонтан, куда вела выложенная брусчаткой тропинка.

Пережитый шок погас, адреналин сменился опустошением. Жуткая усталость давила на плечи, а слёзы обиды и злости жгли веки. За ней кто-то следовал, осторожно, почти крадучись. Но не хватало сил даже обернуться.

«Если это демон, пусть лучше меня сожрёт. Какой позор…» – Ильзет застонала, спрятала лицо в ладонях, принялась покачиваться взад-вперёд, с носка на пятку.

«Надо вернуться в покои… переодеться, принять ванну и лекарства… Вот только… Кажется, я ещё и заблудилась»

Прерывистое тёплое дыхание коснулось её макушки, послышался шелест бархата, а в следующий же миг тёплый плащ накрыл её плечи, укутав, согрев, подарив уют.

– Вот ты где, миледи, – голос Алесто полон облегчения. – Я боялся, что потерял тебя из виду в этих коридорах.

Ильзет подалась назад, прижавшись лопатками к груди рыцаря, что был таковым хоть не по статусу, но по сути. Почувствовала его замешательство, волнение, напряженность мужских ладоней на своих плечах.

– Спасибо, что ты меня догнал… – выдохнула, отпустив слова по буквам следом за лёгким ветерком, что сдувал со щёк влагу.

– Я не мог иначе, это мой долг, – растерялся Алесто, но произнёс хрипло, смущенно. Ильзет не видела его лица, но знала, что взгляд мечется, горит борьбой меж долгом и порывами чувств. Или про порывы она придумала?

– Только ли долг? – уколола она напрямую. Ответом стал тяжелый вздох, ослабленность объятий и удлинённая на шаг дистанция.

– Я хотел сказать… то есть… – мысли не могли собраться воедино, но Ильзет терпеливо ждала, сомкнув веки, сосредоточившись лишь на голосе. Но Алесто сдался, оставил попытки, вернул самообладание и заговорил так, будто поучал нерадивого ребёнка.

– Тебе лучше вернуться в покои, миледи. Всем сейчас не сладко.

– Что с Моникой?

Ушат ледяной воды осознания смыл меланхолию. Ильзет обернулась, потребовала ответа. Оруженосец лишь покачал головой.

– Она еле выжила, её отнесли в башню лекарей, Мнемосина и Джеральд сейчас с ней.

Пальцы, стиснутые до побеления костяшек. Рваный вздох.

«Мне жаль… наверное».

– А мой лорд-отец и Астера?

– Леди Асти расстроена после аудиенции с императором. Он говорил с ней и вполовину не так долго, как с тобой. А лорд Риларто… улаживает недоразумение с советниками.

«Недоразумение… как же… Униженная прилюдно дочь, избитая служанка… И всё это в первый же вечер. Не так отец представлял себе визит в столицу».

– Тебе следует вернуться в спальню… уже поздно, – мягко напомнил Алесто и подал ей ладонь. – Пойдём, я тебя провожу.

– А будешь ночью охранять мои покои? – Ильзет помедлила идти, ей было важно услышать ответ. Будущий рыцарь потупил взгляд, но темнота скрыла румянец щёк. Он лишь тепло улыбнулся, разглядев надежду в глубине её глаз.

– Конечно, миледи. Это мой долг.

Ильзет хватило сдержанного обещания, чтобы увериться: этой ночью кошмары её не настигнут.

***

Эклипсе стоит у арочного панорамного окна, сцепив руки за спиной. Утомлённый и злой. Тени от полыхающего камина пляшут на стенах, поленья трещат, голодное пламя лижет их, причмокивая, его ритуальный бесноватый танец отражается бликами в стёклах.

Морксимус что-то трындит, разворачивает на столе пергаменты, шуршит ими, оставляет, бросается к полкам, хватая закупоренные колбы из цветного стекла. Каждая подписана. Алхимик едва ли не роняет их, суетится, лезет из кожи вон, пытаясь доказать свою правоту. Чем-то там гремит, пыхтит, очки сползают с кривого носа то на столешницу, то на пол. Неуклюжий баран.

Эклипсе закатывает глаза, но остаётся невозмутим и собран. Пока что.

Слуга и его старания уползают на второй план, за кулисы, дожидаясь следующего акта разыгрываемого спектакля.

Императора занимают иные мысли. С высоты башни, чьи окна выходят на внутренний замковый сад, он видит ту, которую долго ждал. Как коршун, с высоты полёта приметивший ничего не подозревающую мышь в густой траве. Пожирает глазами, изучает, стремится постигнуть, выведать все тайны. Никому в его империи не позволено иметь секреты. Власть кроется именно в знаниях и достаётся тем, кто терпелив.

Ильзет замирает у фонтана, словно боится ступить дальше: земля разверзнется под ногами, осыплется, утянет в бездонный желоб. И вот, леди совсем одна. Хрупкая, маленькая, потерянная… Дрожащая, будто лист на осеннем ветру. Слабая.

Ни намёка на силу. Не то, что ожидалось. Подлый обман. У лорда Холлфаира две дочери.

Эклипсе раздирают сомнения, вызывая бурю.

Он засомневался на пиру, решил проверить, поочерёдно подозвав их к себе.

Но первая разочаровала: красивая, статная, знающая, чего хочет. Стреляла глазами, блистала обольщением, тянулась к нему. Но кристалл молчал, не реагировал, не светился и не дрожал. Потому император и приказал ей убираться, желая взглянуть на её сестру, убедиться, действительно ли лорд Холлфаира столько лет прятал в своём замке сокровище, достойное короны.

Девчонка хоть и дерзкая, диковатая и при этом не лишённая смелости, всё же не производит должного впечатления. Либо на то есть причины, либо она попросту очень талантливая актриса. Злая ирония, несусветный фарс судьбы. Но старик Риларто умело прячет истину, иначе бы… умения Морксимуса не пригодились. Если только полоумный алхимик не ошибся в своих расчётах…

– Ошибки быть не может, Ваша Милость, уверяю, – щебечет он раболепно, но руки трясутся, а колбы с зеленоватой жижей в них жалобно позвякивают.

К Ильзет подходит мужчина, накидывает на плечи плащ, находится непозволительно близко, считая, что свидетели их тайной встречи – лишь луна, ночь и звёзды.

Интересно… но ожидаемо. Сколько невинных душ сгубило властолюбие родителей или собственная неосмотрительность? Корона не прощает ошибок.

Эклипсе плевать на её привязанности. Если Морксимус не ошибается… девчонка больше никогда не покинет столицу.

– Мои расчёты точны, я правильно перевёл тексты, оставленные мне предками, а они имели в нашем деле немалый опыт…

Предки, опыт, расчёты. Как же Эклипсе всё это осточертело. Настолько, что он не снисходит до разбирательств, а просто бросается к учёному, хватает того одной рукой за шиворот и поднимает над полом, будто куклу-марионетку. Морксимус хрипит, синеет, брыкается, тщетно пытаясь вдохнуть.

– Ва….ше…. Ве…. Поща… ди… те….

Ни одна эмоция из бушующих вихрем внутри не отражается на лице императора. Ребристая тень огня вибрирует, тускнеет, свет уступает мраку.

– Надеюсь, что так. Потому что ошибка будет стоить тебе жизни.

Он разжимает пальцы, хватка слабеет, и алхимик в попытках откашляться валится на колени у ног своего повелителя.

– Я…кхе…кха… не подведу вас.

Но Эклипсе уже не слышит. Он всё решил, и знает только один способ разогнать дымку неопределённости.

Глава 7 Страшные сны

Кап. Кап. Кап.

Что-то вязкое, липкое и тёплое текло по полу, пропитывало солому, делая её бурой.

Ууууууууу.

Собаки взбесились, с обречённым лаем и отчаянным рычанием метались по клети, бились о железные прутья мордами, рыли когтями землю. Выли и выли.

Ауууууу…. уууууууу.

Мерзкий, протяжный и высокий звук врезался в уши. Несло псиной, дерьмом и мочой. А ещё ржавчиной… и последний запах ласкал обострённое обоняние, манил, кружил голову. Резкий, металлический… От него слюна обильно выделялась во рту, а желудок скручивало от предвкушения. Голод. Нестерпимый, нечеловеческий. От него слабели руки и реакции… Ещё немного, и он приведёт смерть, держа за костлявую руку.

Как же хотелось есть!

Ууууууууууууу.

А ещё выть вместе с этими шавками, впиться зубами в их плоть, чтобы заткнулись…

– На помощь, нееет!

Кто-то ударил, щеку обожгло влажной пульсирующей болью, шея стала чувствительной, мокрой.

Есть… как же хотелось есть…

Крик и вой слишком давили на уши, разрывали барабанные перепонки, долбились в мозг.

– АААААААА ПРЕКРАТИТЕ!

Удар. Взмах. Скрежет старых петель клетки, звон упавшей задвижки. Гавканье, скулёж… возня… снова этот запах… ещё больше… нет сил сдерживаться…

Что так пахнет? Пол? Лужа на полу?

Что же, что…

Обнюхать, узнать, постигнуть…

Пить. Пить. Пить…

Жадно слизывать каждую каплю.

Ммм… вкусно. Так вкусно!

Нужно похвалить кухарку за такое отличное блюдо.

Лай стих… голод отступил… крики тоже перешли в булькающие стоны, а затем оборвались, сменившись долгожданной тишиной.

Вкусно… Хочу ещё.

Ещё.

Ильзет вскочила с диким воплем, не понимая, где находится. Простыни пропитались потом и холодили кожу, одеяло змеёй удерживало ноги, сколько ни брыкайся.

– Нет! Нет, пусти!

Голос сорвался, хрипел, стал сиплым и слабым. Во рту пересохло, горло словно обросло колючками, царапающими стенки.

– Помогите…

Руки не слушались. Одна нехотя потянулась к кулону, проверить, не слетел ли он с шеи, а вторая тщетно пыталась нащупать лучину.

Нужно зажечь её… свет отпугивал тьму, рассеивал, забирал кошмары.

Сознание постепенно прояснялось, но тело, скованное ледяными тисками ужаса, ещё не оправилось от пережитого.

«Это сон… просто сон…» – облегчение было почти осязаемым, похожим на погружение в тёплое молоко, дарующее расслабление вибрирующим в судороге конечностям. Очередной кошмар, какие мучали постоянно, с самого детства. Караулили, поджидали и набрасывались, стоило лишь сомкнуть веки. Будь рядом Мнемосина, она бы утешила, погладила по голове своей мягкой рукой, сказала, что сны не властны над реальностью… что они не смогут навредить…

Но… няня ведь должна быть здесь, в смежной со спальней Ильзет комнате? Почему она не прибежала на крики?

Или… она вовсе не возвращалась, ночевала с Моникой, не отходила от её постели?

– Мнемосина?

Ильзет приподнялась на локтях, вглядываясь в холодную черноту покоев, что будто нарисована мазками гуаши и покрыта на несколько слоёв. Плотную, непроницаемую, не пропускающую никакого света.

Как следует протерев глаза, Ильзет повернула голову в поисках окна. Даже если на улице ночь, там должна светить луна и звёзды, призванные разбавлять сумрак. Но нет… Было так темно, что и самой рамы не видно.

«Может, окно зашторено?»

Портьеры и вправду украшали спальню, Ильзет приметила их днём. Она села, откинула одеяло в сторону, прижала колени к груди и снова робко позвала:

– Мнемосина? Ты там? Ты спишь?

Лучину и огниво нащупать не получалось, собственные лодыжки тонули во мгле, скрытые от взора. Кованое изголовье кровати холодило лопатки, к которым и без того неприятно липла мокрая сорочка.

Страх не отпускал, накатывал морскими волнами с каждым рваным вздохом, царапал обломанными иглами, швырял то в жар, то в холод.

Ильзет попыталась успокоиться, сдавила пальцами виски, крепко зажмурилась.

– Я во дворце императора, мне здесь ничего не угрожает… – повторяла она, будто молилась, покачиваясь вперёд-назад. – Холлфаир далеко… очень далеко… ему до меня не добраться…

Но назойливое ощущение чье-то острого взгляда не покидало, от него волоски на коже вставали дыбом. Что-то таилось в окружающей тьме, наблюдало, следило, выжидало момента наброситься.

– Здесь никого нет… – упрямо заявила сама себе Ильзет, но голос дрогнул, даже он не верил…

Ответом ей послужил промораживающий до костей звук, отдалённо напоминающий смешок. Сердце упало, ухнуло в пятки, разгоняя остатки сна и путы собственных фантазий. Ильзет и рада цепляться за них и молить, чтобы реальность не оказалась хуже.

– К-к…то здесь? – просипела она, схватив одеяло и накрывшись им, как щитом. Всегда делала так в детстве…

Темнота проигнорировала и, сколько бы Ильзет ни щурилась, стараясь рассмотреть силуэты или очертания предметов, глаза отказывались видеть врага.

– Мнемосина? Алесто? Моника?

Отчаянный шепот на грани плача, сердце то замирало, то рвалось из груди. Из густоты мрака выделился силуэт, огромная крылатая фигура нависла над кроватью.

– Милостивый светлый бог, защити меня… Мне кажется, мне ведь кажется, правда?

Шуршание тростника на полу под тяжелым шагом. Незваный гость всё ближе, у него ледяное дыхание…

Парализующий ужас обнял её, укутал в своих конечностях, прополз змеями вдоль позвоночника, сдавил мёртвой удушающей хваткой, загипнотизировал.

– Это сон… сон…

Она поняла, что не может дышать, будто что-то встало поперёк горла, и глаз закрыть тоже не может. Могла лишь безотрывно смотреть, как существо протянуло руку с неимоверно длинными когтями, тянущимися прямо к её шее… Ещё немного, и прикоснутся… разорвут артерию, вспорют тонкую кожу…

«Уйди, тебя нет!»

За мыслью последовал всплеск, всё тело взбунтовалось, сбросило разом высасывающую силы паутину кошмара, отдалось во власть инстинктов.

– АААААА! Ты – просто иллюзия! – душераздирающий вопль вырвался как из-под толщи воды. Рука метнулась в сторону, нащупав подушку, и метнула её прямиком в монстра. Тот без труда увернулся, выпрямился. Спальню озарила мгновенная яркая вспышка. Молния?