Читать онлайн Темная тайна художника бесплатно

MONIKA FETH

MADCHENMALER

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Глава 1

Серый «мерседес» с выключенными фарами бесшумно приблизился к стоявшим вдоль улицы автомобилям и остановился. Часы показывали начало девятого. Легкая дымка тумана окутывала уличные фонари. Припаркованные автомобили покрылись инеем. Едва заметным слоем он лежал и на крышах домов, и на ветвях деревьев.

Окна домов походили на большие янтарные глаза. Взгляд этих глаз казался холодным и безучастным.

Где-то залаяла собака. Из приоткрытых, несмотря на холод, ворот одного из гаражей доносились звуки работающего радиоприемника. Громко хлопнула входная дверь. Вдали раздался вой сирены то ли «скорой помощи», то ли полицейской машины. Дым из печных труб стлался по земле. Видимо, сегодняшний день будет тяжелым и пасмурным.

Никто не обратил внимания на серый «мерседес». Никому не бросилось в глаза, что сидящий внутри мужчина внимательно следил за одним из домов. Надежно укрытый от посторонних глаз тонированными стеклами машины, он был совершенно неподвижен, словно окаменел. А поскольку его никто не замечал, то казалось, что его здесь вообще никогда и не было.

Ильке чувствовала себя бодрой и отдохнувшей. Несмотря на простуду, близняшки крепко спали всю ночь, чего нельзя было сказать о ней самой. Ильке, как и в предыдущие ночи, часто просыпалась из-за сильных приступов кашля. Выглянув в окно, она решила сегодня надеть толстый свитер с воротником-стойкой. Это был последний мамин подарок, и Ильке радовалась каждому дню, когда носила его. Иногда ей казалось, что от него исходит едва уловимый аромат духов, которыми всегда пользовалась мама. Правда, она тут же пыталась убедить себя в том, что это совершенно невозможно. Видимо, тетя Мари права, утверждая, что у Ильке слишком богатая фантазия.

Пуловер был красного, оттенка ржавчины, цвета и великолепно подходил к темно-рыжим волосам Ильке. Мама всегда называла ее осенней девочкой. Ильке казалось, что это звучит очень красиво. Красивой она считала и себя. По крайней мере, иногда. Между тем все давно изменилось. Осенняя девочка превратилась в далекое воспоминание, а Ильке вот уже много лет избегала каких бы то ни было воспоминаний.

Прежде чем выключить свет, она придирчиво оглядела комнату. Все в порядке. Дневник спрятан в надежном месте. Нигде нет ничего такого, что могло бы попасть в чужие руки.

Ильке сбежала вниз по лестнице. Тетя Мари сидела за столом с неубранной после завтрака посудой и читала газету. Близняшки уже ушли в школу. Отлежаться пару дней при простуде вполне достаточно, считала тетя Мари и в этом убеждении оставалась непреклонной. Пока голова держится на плечах, пока ходят ноги, надо исполнять свои обязанности.

– Я уже убегаю.

Ильке накинула на плечи дубленку. Эту вещь она купила по выгодной цене в комиссионном магазине и нежно любила.

– Разве ты не хочешь позавтракать?

Иногда в голосе тети Мари появлялись вот такие жалобные нотки. Как будто все, что делалось или, наоборот, не делалось, было направлено против нее. При этом на самом деле она была сильной, энергичной женщиной. Жалостливость совершенно не шла ей.

– Опаздываю. Возьму что-нибудь с собой.

Ильке посмотрела на вазу с фруктами, выбрала два банана, положила их в свой рюкзак и чмокнула тетю Мари в щеку.

– Девочка моя! Ты так похудела!

Тетя Мари обняла Ильке за талию и с озабоченным видом оглядела ее снизу вверх. В этом взгляде читалось множество вопросов.

– Сегодня вечером буду дома, – сказала Ильке. – Обещаю тебе. Честное слово.

Слегка улыбнувшись, тетя Мари посмотрела на нее. У Ильке екнуло сердце. На мгновение ей показалось, что за столом сидит ее мама.

Богатая фантазия, подумала она, повязывая шарф вокруг шеи. Так оно и есть. Но хватит витать в облаках, давно пора спуститься на землю и не искать всюду призраков.

Она прошла через неприбранную прихожую и вновь почувствовала, насколько сильно любит этот дом. Он не был каким-то особенно красивым или необычным. Не был сверхсовременным или старинным зданием с богатым прошлым. Обычный дом, каких много в этом районе. Но Ильке всегда чувствовала себя здесь желанной. Эта доброжелательная атмосфера превращала дом во что-то единственное в своем роде. Здесь ее домашний очаг, всегда готовый согреть ее, приютить и защитить. Разве это не то, что и должен давать человеку родной дом? Разве это не то, по чему она так тосковала? Покой, уют и защищенность. Все это она приобрела благодаря этому дому. Здесь она чувствовала себя в полной безопасности. Впервые за очень долгое время.

Ильке закрыла входную дверь. Лицо обдало бодрящим холодом, и она сделала глубокий вдох. Отдаленный лай собаки прозвучал словно обещание чего-то необычного, волнующего. Жизнь казалась прекрасной. Ильке была почти готова в это поверить.

Стекла сильно запотели. Это было ему на руку, укрывало его от любопытных взглядов. Рубен осторожно провел пальцами по ветровому стеклу. И в следующее мгновение увидел ее. У него перехватило дыхание, и он всем телом подался вперед.

Она была прекрасна. Даже на таком расстоянии это сразу бросалось в глаза. Ее лицо нежно мерцало в свете уличного фонаря. Свои чудесные волосы она спрятала (небрежно, он знал это) под вязаной шерстяной шапочкой. Ему больше нравилось, когда она позволяла роскошной и непокорной гриве свободно рассыпаться по плечам.

Рубен не понимал, почему она избрала такую жизнь. Маленький, невзрачный, мещанский домишко, окруженный такими же невзрачными домами обывателей-соседей. Как нанизанные на нить дешевые поддельные жемчужины они тянулись вдоль дороги в окружении одинаковых палисадников, в которых лампы, работающие от солнечных батарей, бросали холодный свет на ровно подстриженные кусты. Что она потеряла в этом пригороде с домами, окна которых закрыты тюлевыми занавесками? С педантично выровненными контейнерами для мусора, неизменными черным, желтым и синим. Где никто и ничто не нарушало общий порядок, даже пятнистая кошка, сидевшая перед входной дверью одного из домов и вежливым мяуканьем напрасно просившая впустить ее внутрь, вместо того чтобы поискать себе другого, более понятливого хозяина.

Неожиданно зазвонил его мобильник. Рубен бросил взгляд на дисплей. Архитекторша. Это может подождать. Он не хотел, чтобы сейчас его кто-то отвлекал, даже она. Он отключил телефон. Все, любой шум мешал ему, когда он находился в таком настроении, перебирал в памяти события вчерашнего дня, думал о дне сегодняшнем и размышлял о том, что будет завтра.

Ильке выкатила из гаража свой велосипед. В предрассветных сумерках, которые сползали с крыш и растворялись в голых ветвях деревьев, она казалась маленькой и какой-то потерянной. Когда она проезжала мимо него, он невольно отвернулся. Ему казалось, что его сердце вот-вот разорвется.

Рубен закрыл глаза. Постепенно он снова успокоился. Он не собирался ехать за ней. Он никогда этого не делал. Рубен давно отучил себя поддаваться чувствам. Он должен постоянно оставаться хладнокровным и сдержанным, тогда все будет хорошо.

Какое-то время он продолжал смотреть на дом, в котором она жила. Номер семнадцать. Любимое число Ильке. Разумеется, это было чистой случайностью. Хотя она, вероятно, считала это велением судьбы. Она охотно полагалась на судьбу, на звезды или на высшие силы.

В кухонном окне мелькнула тень. Рубен стиснул зубы и судорожно схватился за руль. Нет. Ему ни в коем случае нельзя распускаться. Важно всегда иметь ясную голову. Чувства уже не раз подводили его. Нельзя, чтобы это случилось еще раз.

Ильке. Он будет думать только о ней. И ни о чем другом.

На его лице промелькнула улыбка. Рубен поправил очки, которые надевал, садясь за руль «мерседеса». Ильке. Ему нравилось ее имя. И он был рад, что хотя бы оно осталось с ним. Все остальное она отобрала у него, когда внезапно исчезла и укрылась в этом кошмарном мещанском мирке.

Как ей жилось здесь? Все было ложью и обманом. Это нельзя назвать жизнью, так как это не ее настоящая жизнь. Она не могла быть здесь счастлива. Она только делала вид, что довольна своим существованием.

Интересно, заметил ли кто-нибудь, что она обманщица? Можно ли было это почувствовать, глядя ей в глаза? Или те люди, которые ее знали, верили ей?

Все верили Ильке. Всегда верили. И он тоже. Только в самом конце у него возникли большие сомнения. Но он среагировал слишком поздно и ничего уже не смог изменить.

Рубен из отсека на дверце автомобиля вытащил мягкую губку и аккуратно протер ветровое стекло. Потом включил двигатель и осторожно выехал на проезжую часть улицы. До ближайшего поворота он ехал с погашенными фарами. Он исправит свою ошибку и постарается не допустить еще одной.

Я запихнула учебники в рюкзак и еще раз осмотрела кухню. Все приборы выключены, окно закрыто, так почему же я все еще торчу здесь?

Этой зимой я часто чувствовала себя какой-то заторможенной. Мне казалось, что все мои движения замедленны. Не совсем такие, как при скоростной киносъемке, но очень на них похожие. Все давалось мне с большим напряжением. Даже при ходьбе мне приходилось следить за тем, чтобы своевременно поднимать ноги, а не шаркать ими.

Сегодня я проспала. Встав с постели, почувствовала приступ тошноты, закружилась голова. Принимая душ, я опиралась о стену ванной, чтобы не упасть.

Вероятно, у меня опять низкое давление. Хотя, возможно, все мои страдания связаны с тем, что я чувствовала себя глубоко несчастной. Я нашла свою любовь и потеряла ее, и сейчас мне было бесконечно, как никогда прежде, одиноко.

Нет. Нет! Я не хотела больше думать об этом. Да мне и нельзя этого делать. Долгие недели я была совершенно разбитой и с большим трудом, постепенно сумела снова прийти в себя. Я не должна повторять старых ошибок и снова превращаться в безвольное существо, которое смогло все пережить только благодаря безграничному терпению и заботе моей семьи и друзей.

Моя мама и Мерли всегда были рядом. В любую минуту они были готовы защитить и оградить меня от любых невзгод. Бабушка тоже очень мне помогла. Она приносила книги и диски, читала мне вслух и слушала вместе со мной музыку. А временами просто молча сидела рядом, одним своим присутствием вселяя в меня уверенность.

Тило, друг моей матери, стал мне гораздо ближе в эти дни.

– Потому что ты очень изменился, – как-то заметила я.

Он покачал головой и улыбнулся мне неповторимой улыбкой, слегка прищурившись и едва заметно растянув губы. Мама называла ее типичной улыбкой психолога.

– Нет, – ответил он. – Это ты сама изменилась.

Скорее всего, мы все стали другими за это страшное время. Совместно пережитые ужасы изменили каждого из нас.

Моя подруга Каро была убита, а я влюбилась в ее убийцу. И только настойчивость Мерли спасла мне жизнь. Иначе я разделила бы участь Каро.

Об этом писали все местные газеты и судачили на каждом углу. Эта история уже не касалась только меня и моих подруг. Она стала всеобщим достоянием. На улице люди говорили об этом. Даже сейчас, по прошествии стольких дней.

Прекрати! Не смей больше думать об этом.

Временами мне казалось, что я продолжаю жить только благодаря тому, что не позволяю себе вспоминать прошлое и не допускаю ни одной мысли, которая могла бы меня встревожить.

Нельзя все воспринимать так мрачно. Просто бывают такие дни, когда уже с самого утра все валится из рук. Именно такой день был и сегодня.

На улице холодный ветер обжигал лицо. Я решила поехать в школу на своей машине. Однако у нее был такой вид, словно ее только что достали из морозильника. Это означало, что мне придется минут пять отскребать лед. При этой мысли мое настроение еще больше ухудшилось.

Напульсники, которые моя бабушка подарила мне к Рождеству, уже промокли, а добрая половина ветрового стекла все еще была покрыта льдом. Я заметила, что мои пальцы совсем окоченели, и уже была готова отказаться от своей затеи.

«Не будь тряпкой, – упрекнул меня внутренний голос, который звучал всякий раз, когда я начинала ныть. – Ты и так слишком долго валялась в постели».

Это верно. Я могла неделями не вставать с постели. И лишь совсем недавно стала выходить на улицу подышать свежим воздухом.

Хотя моя слабость, возможно, говорила не о возврате болезни, а была всего лишь следствием перенесенной простуды. Поэтому и на ногах я стояла так нетвердо. Или мне просто не хватало завтрака. Я не из тех людей, которым бывает достаточно выпить чашечку кофе натощак, чтобы быть готовыми к любым превратностям дня. Мне нужны мои финские хлебцы, мой сыр и мой сорт чая, чтобы быть на высоте положения.

Мне показалось, что в кабине так же холодно, как и снаружи. Изо рта у меня вырывалось белое облачко пара. Руль на ощупь был ледяным.

– Ну заводись же! Пожалуйста! – взмолилась я и попыталась завести двигатель. Только с пятого раза мне удалось это сделать. Я переключила скорость, и машина плавно тронулась с места.

Я включила радио и поставила обогрев салона на максимум. От напряжения мои плечи так свело судорогой, что было трудно переключать скорости. Затылок пронзала острая боль.

Светало. Черные силуэты голых деревьев резко выделялись на фоне постепенно светлеющего неба. Сучья и ветви походили на раскрытые ножницы. Красота деревьев просто завораживала.

Интересно, как быстро умрешь, если на скорости сто километров в час врезаться в дерево? Почувствуешь ли боль или сразу потеряешь сознание? Прилетит ли ангел, чтобы забрать и мою душу?

Каро.

Мне нельзя думать об этом. Мне надо отвлечься. Я и так слишком много думала о смерти.

Каро. Где она теперь? Хорошо ли ей там, на Небесах?

Достигнув поворота, я развернулась и поехала назад. У меня не было сил, чтобы высидеть до обеда в школе. Мне необходимы были покой и сон, чтобы избавиться от мучивших меня с той поры мыслей.

С той поры, когда все закончилось.

Рубен договорился встретиться с архитекторшей и сейчас ехал к ней. Она не принимала ни одного важного решения, не посоветовавшись с ним. Ему не сразу удалось перевоспитать ее. В самом начале она пыталась изображать успешную деловую женщину, которая не намерена обсуждать с кем бы то ни было свои действия. Но Рубен ясно дал понять, что это он платит ей деньги, а не наоборот. В конце концов до нее дошло. Деньги всегда были решающим аргументом. Что бы он сам делал, если бы их у него не было? При этой мысли он покрылся холодным потом и включил обогрев салона на полную мощность. В этом случае у него не было бы этой шикарной машины, не было бы дома, в котором он сейчас жил, и он не смог бы осуществить все задуманное. Иногда ему хотелось упасть на колени и поблагодарить Господа. За талант, которым он его наградил. И за счастье, которое открыло ему дорогу наверх.

Но прежде всего он был благодарен за то, что толпа тупых богачей гонялась за его картинами и расхватывала новые полотна еще до того момента, как старые успевали просохнуть. Они просто боготворили Рубена Хельмбаха и готовы были буквально драться за те крохи, которые он им бросал.

Они не обижались на него за то, что он редко показывался в обществе. Наоборот. Это делало его еще более загадочным. Некоторая нелюдимость была только на пользу той легенде, которая складывалась вокруг его имени.

Его успех принимал уже гротескные формы. Жена одного фабриканта предлагала ему недавно деньги за перепачканную краской палитру. Глядишь, скоро они начнут вырывать у него из рук старые кисти и, как скульптурами, украшать ими свои жилища.

Рубен подумал о коллегах, многие из которых имели какую-либо постоянную работу, чтобы финансировать свое увлечение живописью. Которые сбивались с ног, чтобы найти хоть какую художественную галерею, готовую выставить их картины. Которые годами учились в высших художественных училищах.

В отличие от них Рубен был самоучкой. Правда, он брал частные уроки у известных художников Эмиля Гроссака и Элизабет Шванау. Рубен не мог похвастаться ни дипломом, ни каким-либо другим свидетельством. Он никогда не сдавал никаких экзаменов. У него был только его талант.

Однако Рубен никогда об этом не задумывался. Просто так сложилось. Он уже был популярным художником, прежде чем вообще возник вопрос об учебе.

Живопись была для него всем. Или почти всем. Чтобы действительно быть счастливым, ему не хватало только одного – Ильке, девушки, которую он любил. Его девушки.

Майк увидел, как она поставила свой велосипед, и его сердце заколотилось. Он был влюблен в Ильке с тех пор, как впервые ее встретил. Тогда она, выходя из учительской, спросила его, как пройти в концертный зал.

Ее голос сразил его как молния. Он просто очаровал Майка, и это очарование сохранилось до сих пор.

Но он любил не только ее голос. Майк любил и ее улыбку, которая по-прежнему оставалась такой застенчивой, что он отдал бы все на свете, чтобы уберечь Ильке от всех бед на свете. В Ильке ему нравилось буквально все. Симпатичные ямочки, которые появлялись у нее на щеках, когда она смеялась. Карие глаза с янтарными крапинками. Тонкие руки. И конечно, волосы. Никогда еще ему не доводилось видеть такие роскошные волосы.

– Приветик. – Ильке встала на цыпочки и чмокнула его в щеку.

Как же хотелось Майку привлечь ее к себе, сдернуть с головы шапочку и зарыться лицом в волосы. Они были такими шелковистыми. Их аромат сводил его с ума. Вместо этого он легонько щелкнул ее по носу:

– Привет.

– Как все прошло? – Она сняла шапочку и тряхнула головой, при этом волосы рассыпались по плечам.

– Мы договорились, что сегодня после обеда я посмотрю комнату.

– Здорово! – Ее лицо просияло от счастья, и она энергично пожала ему руку.

– Это еще ничего не значит. – Майк не любил строить грандиозные планы на такой хлипкой основе, как надежда. – Я наверняка не единственный, кого они пригласили посмотреть комнату. Кроме того, я все время задаю себе вопрос, почему две девушки хотят пригласить для совместного проживания в съемной квартире именно парня. Тебе не кажется это странным?

– Почему? – Ильке взяла его под руку. – Они же не собираются основать какой-нибудь тайный орден, а всего лишь сдают комнату.

Майк заметил, что многие поглядывают на них. Он знал: парни завидуют ему. Каждый из них хотел бы оказаться на его месте. Майк и сам не мог понять, что Ильке нашла в нем. Он считал себя человеком во всех отношениях средних способностей. Он никогда бы не посмел надеяться на то, что такая девушка обратит на него внимание.

– Ты возьмешь меня с собой, когда пойдешь смотреть комнату?

Почему бы и нет? Ильке всегда вызывала у окружающих симпатию. Может быть, это поможет ему и в этот раз.

– Я не буду вмешиваться в ваш разговор.

Майк рассмеялся и прижал ее к себе.

– Разумеется, ты можешь пойти со мной. Вмешивайся в разговор, сколько тебе будет угодно. Может быть, ты принесешь мне счастье. Возможно, девушки охотнее сдадут комнату парню с подругой.

– А может быть, и нет.

– Но я все-таки рискну.

Они подошли к своему классу. Второй урок. Математика. Казалось, будто Ильке оставила оживление в коридоре на вешалке, куда повесила свою дубленку и шапочку. На ее лице появилось выражение полнейшей сосредоточенности. К занятиям в школе Ильке относилась чрезвычайно серьезно. Майк чувствовал, что у нее была на то какая-то причина, но не имел ни малейшего понятия, какая именно.

Как ни странно, но об Ильке он знал очень мало. Она появилась в их школе три года тому назад, словно возникнув из пустоты. Ее родители погибли в автокатастрофе. С тех пор Ильке жила у тети. И это было, пожалуй, все, что ему было известно о ней.

Они никогда не касались в разговорах ее прошлого. Лишь изредка Майку удавалось вытянуть из нее кое-какие подробности. У него сложилось впечатление, словно у Ильке имелся своего рода занавес, который она опускала всякий раз, когда он делал шаг в запретном направлении.

Майк нервно копался в рюкзаке, отыскивая тетрадь по математике. Он явно волновался перед предстоящим осмотром комнаты. Более того, даже испытывал страх. Снять комнату в таком маленьком городишке, как Брёль, было непростой задачей. Майк надеялся, что квартира ему понравится. Он надеялся также, что сумеет поладить с девушками и что у них не будет с ним проблем.

Объявление звучало как обычно в таких случаях и не говорило ни о чем конкретном. «Сдадим освободившуюся комнату в нашей квартире». И больше ничего. По телефону с ним разговаривала некая Мерли, которая тоже оказалась не слишком словоохотливой. Ему удалось лишь узнать, что в данный момент в квартире проживают две девушки, которые учатся в гимназии имени Эриха Кестнера, и что они хотели бы сдать комнату мужчине.

Именно это его и озадачило. Однако он уже так давно пытался снять хоть какую-нибудь комнату по приемлемой цене, что не мог позволить себе упустить этот шанс. В конце концов, они объяснят, в чем дело.

Он наклонился к Ильке, чтобы договориться о времени встречи, но, заметив ее отсутствующий взгляд, понял, что она снова задумалась о чем-то своем. Как же он боялся этого взгляда. В такие моменты она была недосягаема. Даже для него.

Майк осторожно коснулся ее руки. У нее было такое выражение лица, как будто она только что проснулась. Ильке посмотрела на Майка, словно не сразу узнала его. Потом улыбнулась. Он тоже попытался улыбнуться, хотя на душе у него скребли кошки. Он не хотел ревновать ее. Не хотел ломать себе голову, пытаясь догадаться, о чем она думает. Но самому себе он мог признаться в том, что его мучила самая обыкновенная, омерзительная ревность и что он ничего не в состоянии с этим поделать.

Глава 2

Имке Тальхайм свернула свитер и сложила его в чемодан. Она ненавидела эти поездки. Терпеть не могла проводы и прощания. Но больше всего ей не нравилось находиться вдали от дома. Сегодня это давалось ей особенно тяжело. Ютта еще не полностью оправилась от перенесенного потрясения. Ее нельзя было оставлять одну.

– Ерунда, – заявил Тило, когда она заговорила с ним на эту тему. – Ты должна больше доверять собственной дочери. Она сильная девочка. Она уже доказала это и тебе, и всему миру.

– Ее чуть не убили, Тило!

Он взял Имке за плечи и пристально посмотрел ей в глаза.

– Здесь остается столько людей, которые присмотрят за ней. Никто не сделает ей ничего плохого.

– Это моя первая поездка с тех пор, как… как… – Она обняла Тило за шею.

– Я знаю. И обещаю, что присмотрю за Юттой. Ты можешь ехать со спокойной душой. Ничего плохого не случится, слышишь меня? Абсолютно ничего.

Он нежно погладил ее по спине, и она поняла, что ей не хочется уезжать из-за него тоже. Во время таких встреч с читателями Имке всегда чувствовала себя бесконечно одинокой.

Она положила в чемодан несколько пар нижнего белья и чулок и вынула из шкафа теплый шарф. В последнее время было очень холодно, и Имке решила взять с собой больше теплых вещей.

Любимые кошки Эдгар и Молли забились под кресло. Укладывание вещей в чемоданы они связывали с поездкой на машине, а поездка на машине ассоциировалась у них с ветеринаром или с незнакомыми местами, которых они не любили. При этом Имке уже давно перестала отдавать их в приют для кошек, когда уезжала по своим делам. Точнее, с того дня, когда выяснилось, что фрау Бергерхаузен не только отлично справляется с уборкой, но и обожает животных. Имке была благодарна судьбе, которая несколько лет тому назад послала ей эту милую женщину. Старая мельница, перестроенная в маленький райский уголок, находилась слишком далеко от города, чтобы надолго оставаться без присмотра. Когда Имке уезжала, фрау Бергерхаузен приходила сюда дважды в день. Утром она поднимала, а вечером опускала жалюзи, кормила кошек и поливала цветы. Она также разбирала почту и отвечала на телефонные звонки. Мать Имке называла фрау Бергерхаузен настоящим сокровищем.

Ютта и Тило, у которых были ключи от мельницы, тоже обещали наведываться сюда время от времени. У нее действительно не было причин беспокоиться. Разве что о новом романе, работу над которым Имке начала несколько дней тому назад, и ей совсем не хотелось прерываться. Почему же тогда ей было сейчас так не по себе?

Имке давно поняла, что нельзя легкомысленно относиться к сигналам, которые тебе посылает подсознание. Уже много лет она прислушивалась к голосам, которые предупреждали ее о катастрофах. Разумеется, это были не настоящие голоса, которые звучали у нее в ушах. Чаще всего это были знаки вроде приступов страха, головных болей или беспричинного беспокойства. Часто она не замечала их и лишь позднее понимала подлинное значение. Однако если это касалось Ютты, то она ошибалась крайне редко.

Ее дочь была несчастна. Разве несчастные люди не притягивают к себе беду? Как она сможет оставить Ютту одну в таком скверном настроении?

Имке уложила в чемодан джинсы, но потом все-таки не выдержала и схватилась за телефон. Втайне она молилась, чтобы никто не снял трубку. Тогда все было бы в порядке. В это время девочки должны были находиться в школе. У них началась горячая пора подготовки к выпускному экзамену на аттестат зрелости.

– Ютта Вайнгертнер.

Имке с самого начала публиковала свои книги под девичьей фамилией, которую официально вернула себе после развода с отцом Ютты. То, что Ютта продолжала носить фамилию своего отца, совершенно не беспокоило Имке. Лишь иногда она испытывала некоторое удивление, когда слышала, как ее произносит кто-то из окружающих.

– Ты дома?

Она не собиралась этого говорить. Но ее вопрос прозвучал как упрек.

– Мне было нехорошо.

Ютта не относилась к тому типу людей, которые любят вызывать жалость. Она могла многое вытерпеть. Если она не пошла в школу, значит, у нее были на то веские основания.

– А сейчас? Тебе лучше?

– Я легла в постель и немного поспала.

– Извини. Я не хотела тебя будить.

– Ты меня и не разбудила. Я только что сама проснулась. Кроме того, я не собиралась весь день валяться в постели. – После короткой паузы Ютта продолжила: – А почему ты звонишь? Разве ты не собиралась сегодня уезжать?

– Собственно говоря, да, но сейчас я подумала, не лучше ли мне остаться дома. Так, на всякий случай.

– Другими словами – из-за меня?

– Ютта, ты еще не совсем выздоровела. Тебе нужна…

– Мама! Прекрати относиться ко мне как к малому ребенку!

– Но девочка моя! Я не отношусь к тебе как к…

– Я хочу внести ясность, мама. Да, у меня иногда бывают небольшие срывы. Не стоит об этом и говорить. Но я не хотела бы, чтобы ты постоянно принимала во внимание мои проблемы.

– Во внимание? Я не принимаю…

– Нет, принимаешь, мама! И я это очень ценю. Но ты уже сделала все, что могла. И теперь я должна сама справиться со всеми моими проблемами.

Справиться? Как? У Имке к горлу подкатил комок.

– Ты хорошо обо всем подумала, Ютта?

– У меня есть номер твоего мобильника, есть длинный список адресов и номеров телефонов отелей, в которых ты будешь останавливаться, с указанием точных дат, ну что со мной может еще случиться?

– И ты действительно позвонишь, если тебе понадобится моя помощь?

– Да-а-а-а, мама! Обещаю. Честное слово, клянусь всеми святыми и трижды сплевываю на удачу.

Так Ютта клялась в детстве. Имке невольно улыбнулась:

– Хорошо. Тогда я продолжаю укладывать чемодан. Я тебе позвоню из машины.

– Так и сделай. – Ютта облегченно перевела дух. – Я желаю тебе приятной поездки.

Имке с задумчивым видом положила телефон на кровать. Она вынула из шкафа жакет, подошла к окну и выглянула на улицу. Зима не собиралась сдавать свои позиции. На заборе сидел, нахохлившись, ястреб. Давным-давно он облюбовал земельный участок Имке, и его присутствие всегда успокаивало ее.

Ястреб был ее сторожем. Пока он жив, ничего плохого не случится ни с ней самой, ни с теми, кого она любит. Она будет всегда верить в это.

Пернатый хищник повернул голову в ее сторону. Как будто бы услышал ее мысли.

– Присматривай за моей дочерью, – тихо попросила она его и снова принялась укладывать вещи в чемодан.

Рубен остановил машину возле придорожного кафе. Он еще не завтракал, и от голода у него начинало урчать в желудке. Это кафе не было особенно привлекательным и ничем не отличалось от множества других подобных заведений. Все в современном стиле с высокими и широкими окнами, много дерева и стекла, но без изюминки.

В зале витали такие сильные ароматы кухни вперемешку с сигаретным дымом, который серой пеленой висел над столиками, что у Рубена в первый момент перехватило дыхание. Он выбрал себе булочку с сыром, взял чашку кофе и направился с подносом в руках к кассе. Сидевшая за кассой молодая девушка кокетничала с одним из посетителей. Когда она засмеялась, Рубен заметил, что у нее не хватало одного из резцов. Несмотря на это, кассирша показалась ему вполне симпатичной, особенно хороша была ее улыбка.

Он выбрал столик у окна и приступил к еде. Булочка оказалась на удивление свежей. Она аппетитно хрустела на зубах, так что крошки летели во все стороны. Рубен сделал первый глоток кофе и почувствовал себя совершенно счастливым. Он готов был обнять весь мир, начиная с кассирши, которая все еще продолжала кокетничать, и заканчивая клерками за соседним столиком, которые походили друг на друга как клоны и голоса которых звучали как в навязчивом рекламном ролике.

– Ты сделал это, – прошептал он и улыбнулся.

После долгих мучительных поисков он наконец нашел то, что искал. Он поддерживал контакт с пятью маклерами. Каждый из них при первой встрече внимательно изучал фотографию дома, а потом обычно спрашивал:

– В какой степени искомый объект должен быть похожим на этот дом?

– Настолько похожим, насколько это только возможно, – отвечал им Рубен.

Они не особенно обнадеживали его, так как сомневались, что сумеют найти нечто подходящее. Некоторые рекомендовали ему построить новый дом, который полностью копировал бы дом с фотографии. Это было бы проще и, вероятно, дешевле.

Но любой заново построенный дом имел бы один существенный недостаток – это был бы новодел. Рубен искал именно старый дом. Такой дом, в котором уже жили люди, в котором остались следы прежних жильцов, подобно тому, как жизнь оставляет следы на лице пожилого человека. Рубен не хотел театральную декорацию. Он искал нечто подлинное.

– Нет, – заявлял он с нотками пренебрежения в голосе. – Я не отношусь к тому типу людей, которым нравится строить дома.

– А почему бы вам не купить оригинал? – поинтересовался один из маклеров и показал на фотографию.

– Этого дома больше нет. – Рубен произнес это как бы между прочим. Ему нельзя было вдаваться в подробности. Каждое лишнее слово могло навести на след, который позже мог бы привести к нему. – Честно говоря, – добавил он, так как маклер показался ему тем человеком, для которого честность была превыше всего, – честно говоря, речь идет о самой обычной сентиментальности. Я хочу вновь обрести то, что когда-то потерял. Вы понимаете меня?

Рубен не искал точную копию дома своих родителей. Просто искомое строение должно было как можно сильнее походить на его родной дом. Должно было иметь такую же душу и излучать такую же ауру. Но разумеется, без призраков прошлого.

И потом Рубен увидел его. Почти все совпадало с тем образом, который он хранил в памяти. Это было так потрясающе, что у него перехватило дыхание.

Он нашел то, что искал. Наконец-то.

Рубен очнулся от своих мыслей и посмотрел на людей за другими столиками. Они заглянули сюда, испытывая чувство голода. У большинства из них была определенная цель. Как муравьи они перемещались из одного места в другое, тащили за собой свой жалкий скарб и строили новое гнездышко. Неутомимо и без передышки.

Он вышел из кафе, не потрудившись поставить свой поднос на место. Проехав еще немного, свернул с автострады. Дороги были плотно забиты машинами. Выхлопные газы стлались над землей словно туман. Рубен включил радио. Прослушав передачи нескольких радиостанций, он снова выключил его. Иногда ему нравилось слушать в дороге музыку, которая помогала легче переносить остановки перед каждым светофором во время медленного движения в пробках. Но бывали дни, когда вождение автомобиля и все, что с этим связано, превращалось в настоящий ад.

И сегодня был именно такой день. Пробка действовала Рубену на нервы. Его ладони вспотели. При первой же возможности он свернул на проселочную дорогу. Уже через несколько километров он почувствовал, что у него словно гора свалилась с плеч.

Во время езды Рубен любил размышлять. Это был очень приятный вид размышлений. Можно было думать легко, играючи, не делая никаких далеко идущих выводов. Не нужно подвергать цензуре каждую идею, нечего было стыдиться и незачем испытывать угрызения совести. Мысли были совершенно свободными.

Ему не нужно было следить за дорогой. Его «мерседес» был оснащен системой навигации. Пройденный путь отображался на дисплее, а приятный женский голос сообщал необходимую информацию. На вкус Рубена, голос был слишком бесстрастным, но, пожалуй, он и не должен будоражить его чувства. Главная задача заключалась в том, чтобы быстро и надежно добраться до нужной цели.

Рубен съехал на обочину проселочной дороги и остановился. Затем вышел из машины, чтобы немного размяться. Кругом не было ни души. Он осмотрелся. В воздухе пахло снегом. На мгновение ему показалось, что сейчас из-за облаков выглянет солнце, но облака стали еще плотнее.

Рубен любил такой ландшафт, слегка холмистый и с широким обзором. Это были не те узкие, душные долины, в которых нечем дышать и которые вызывали в нем воспоминания о Виа-Мала, узком горном проходе около Рейна. Еще ребенком он нашел книгу с таким названием в книжном шкафу родителей и тайком прочитал ее.

Книги родителей были для детей табу, однако Рубен прочитал их все без исключения. При этом у него сложилось такое впечатление, будто он читает о чем-то невероятном. У него в душе возникла буря противоречивых чувств. Он не мог их контролировать, они были ему чужды, вызывали страх и одновременно возбуждали его.

Даже сейчас он помнил, что читал ту книгу зимой. Дни были короткими и пасмурными. С раннего утра до позднего вечера моросил дождь, и плотный снег, лежавший на дорожках, уже полностью растаял. Та зима как нельзя лучше подходила к настроению, которое возникло у него после прочтения этой книги.

Это была одна из многих запрещенных книг, но только ее единственную Рубен так хорошо запомнил. Как раз в то время он пытался разобраться с запретными чувствами и желаниями, возникавшими у него в душе. Искал ответы на многие вопросы. И книга о Виа-Мала превратилась как бы в отображение его собственной жизни. Полной ограничений. Мрачной. Холодной.

Возможно, именно поэтому он любил сегодня только такие ландшафты, просторные, дающие широкий обзор. Такой, как здесь. На лице Рубена промелькнула улыбка. У него были все основания уверенно смотреть вперед и радоваться. Наконец-то он увидел свет на далеком горизонте.

После разговора с матерью я тотчас снова заснула. Иногда я даже сама удивлялась, как же много сна требовалось моему организму. Я сознавала, что кровать превратилась для меня в настоящее убежище. Только здесь я чувствовала себя в безопасности. Только в своей кровати могла забыться на время.

Если, конечно, меня не настигали кошмары. Тогда я просыпалась от собственного крика вся в холодном поту с бешено бьющимся сердцем. Я боялась этих снов, от которых никак не могла избавиться, которые постоянно преследовали меня с тех пор, и не только ночью.

Они поджидали меня повсюду и нападали, когда я не была к этому готова. Они могли прятаться в темном углу комнаты, за углом дома или в конце переулка. Они таились в какой-нибудь книге, в громком смехе или в слове. На несколько мгновений я теряла чувство реальности. Это продолжалось до тех пор, пока какой-нибудь шум или чье-нибудь прикосновение не заставляли меня вздрогнуть.

Но хуже всего была пустота, царившая у меня в душе. Я действительно старалась держать себя в руках. Я уступала Мерли, которая постоянно пыталась отвлечь меня. Ходила с ней на собрания общества защиты животных, сопровождала ее в кино, иногда даже бегала с ней трусцой. Однако все это не приносило мне облегчения, ощущение пустоты не проходило. Там, где были любовь, нежность и вожделение, теперь не осталось никаких чувств.

Я натянула на себя спортивный костюм и поплелась на кухню. Может быть, чашечка кофе поможет мне взбодриться. Кошки с громким мяуканьем терлись о мои ноги. Они постоянно хотели есть. С тех пор как группа Мерли освободила их из научно-исследовательской лаборатории, они из дрожащих, худых, невзрачных существ превратились в великолепные, уверенные в себе личности. Их мех блестел, а глаза стали чистыми и ясными.

Мы так привыкли к их обществу, что я уже не могла представить себе свою жизнь без них. Я открыла баночку с кормом для кошек и наполнила две миски, одну для Донны, другую для Юльки. Вообще-то кошки были готовы по-братски разделить трапезу, но Донна всегда ела так быстро, что Юльке почти ничего не доставалось.

Кофеварка для приготовления кофе эспрессо издавала страшный шум, но даже к нему кошки уже успели привыкнуть. Когда кофеварка взревела, они даже не вздрогнули, а продолжали жадно есть.

Ароматный запах кофе наконец-то окончательно разбудил меня. Усевшись с чашечкой кофе у окна, я смотрела на улицу и наслаждалась горячим напитком.

На улице люди спешили по своим делам, словно хотели быстрее убежать от холода. При этом я еще не забыла, какая жара стояла прошлым летом. Я совершенно потеряла чувство времени. Мне казалось, что я долгие месяцы медленно ползла по длинному темному коридору с наглухо закрытыми дверями с обеих сторон.

Может быть, мне следовало одеться и немного прибрать в квартире. После обеда к нам собирался зайти некий Майк, посмотреть комнату. Мне не хотелось, чтобы он видел наш привычный беспорядок.

Мы не собирались что-либо менять в комнате, где жила Каро. Но приехали ее родители и вывезли всю мебель. Когда их дочь была жива, они не поддерживали с ней никаких отношений. Ее смерть уже ничего не могла изменить. В конце концов, они разрушили и то немногое, что еще оставалось от нее.

Пустая комната каждый день напоминала нам о том, что Каро уже нет с нами. Обычно мы закрывали дверь в ее комнату, но от этого было только хуже. Осознавать, что за этой дверью ничего нет… Временами казалось, что Каро никогда и не жила на этом свете.

Однажды моя мама сказала:

– Я думаю, что Каро была бы не против, если бы кто-нибудь жил в ее комнате. Она хотела бы, чтобы вы вспоминали ее с радостью, а не с печалью.

Мы с Мерли переглянулись и тотчас поняли, что мама была права. Но мы не могли представить себе, что в комнате Каро поселится новая девушка.

– Потому что вы станете сравнивать ее с Каро, – заметила мама.

И это было сущей правдой. Так возникла идея сдать комнату не девушке, а парню. Такому парню, который подходил бы нам. Хотя мы сами не имели ни малейшего понятия, каким же он должен быть.

– Положитесь на волю случая, – предложила моя мама. – И прислушивайтесь к своему сердцу. Тогда все будет хорошо.

И они жили счастливо до конца своих дней. И если они еще не умерли, то и сегодня продолжают жить вместе в согласии и любви.

Во всяком случае, мы дали объявление. Наш телефон раскалился от звонков, и мы договорились с тремя парнями о встрече. Этот Майк оказался первым, и он должен был прийти к четырем часам. У меня оставалось еще достаточно времени, чтобы прибрать в квартире.

– Итак, за работу, – скомандовала я самой себе. Мой голос вспугнул кошек, которые уютно устроились в теплом месте и с сытым видом вылизывали шерстку. – Покончим с праздной жизнью.

Где-то глубоко в мозгу у меня мелькнула смутная надежда на положительные перемены в нашей жизни, и я попыталась представить себе этого неведомого Майка. Возможно, действительно не так уж и плохо внести некоторое разнообразие в нашу жизнь. Хотя, пожалуй, не стоило ожидать слишком многого от постороннего человека.

Глава 3

После того как архитекторша подняла жалюзи, стало видно, как в солнечных лучах, падающих из окна, клубится пыль. По всему полу были разбросаны различные предметы, у стен стояли забытые детали мебельного гарнитура, как будто прежние владельцы дома покинули его в большой спешке.

Во всех жилых помещениях были деревянные полы. Местами они рассохлись, краска облезла, а кое-где они уже успели сгнить. Рубен надеялся на то, что их еще можно спасти, так как именно старые полы создавали неповторимую атмосферу в доме. Окна были выполнены в стиле модерн конца XIX века, что при каждом посещении вызывало у него сладостное сердцебиение. К сожалению, некоторые стекла были разбиты, но Рубену обещали найти хорошего стекольщика, который сможет все исправить. В некоторых окнах были вставлены простые стекла. У Рубена имелись знакомые, которые могли достать старое оконное стекло. Цена не имела для него значения. Это значительно упрощало дело.

– Жалюзи надо будет обновить, – раздался у него за спиной прокуренный голос архитекторши. – Совершенно устаревшая система.

Рубену не нравились женщины такого типа. Брючный костюм, туфли на шпильках, волосы гладко зачесаны назад и собраны в тугой пучок. На губах фиолетово-коричневая помада. Лицо с толстым слоем макияжа, словно застывшая маска. Брови выщипаны, через плечо сумочка из жеваной кожи с мобильником в наружном кармашке. Но она была хорошим специалистом. И тактичным. Он наводил о ней справки.

Рубен вошел в кухню. Пол был выложен в шахматном порядке черно-белой плиткой. Здесь имелась еще одна дверь, которая вела в сад. На стенах серый кафель. Он прислонился к стене и закрыл глаза. Всякий раз, когда он приходил сюда, перед его мысленным взором возникали трогательные картины детства.

Жаркое лето. Они сидят за столом и ужинают. Снаружи в саду все еще нещадно печет солнце. Дверь широко открыта. Из сада доносится пение птиц. На Ильке голубое платье, которое ему так нравилось. Оно плотно облегает ее стройное тело. Серебряная цепочка, которую он подарил ей на день рождения, поблескивает на загорелой коже. Ильке только что исполнилось четырнадцать. Она такая красивая, что Рубен хотел бы рисовать ее снова и снова.

Отец читает газету. На окне лениво жужжит муха. Мать что-то рассказывает. Никто не слушает, но это, кажется, ее совсем не волнует.

Ильке сдувает со лба прядь волос. От жары ее лицо слегка порозовело. Рубен чувствует непреодолимое желание поцеловать ее. Он берет стакан и подносит его к губам. В этот момент Ильке смотрит в его сторону.

Ее взгляд совершенно безразличен. Настолько безразличен, что это причиняет ему боль. Рубен ставит стакан на стол, не сделав ни глотка. Он хватает острый нож, который лежит на тарелке с помидорами, и с силой прижимает лезвие к тыльной стороне левой ладони.

Глаза Ильке от ужаса округляются. Мать продолжает болтать. Она ничего не заметила. Рубен прикасается губами к порезу и начинает слизывать кровь, не спуская глаз с Ильке.

Она цепенеет от ужаса. В ее глазах уже нет такого невыносимого безразличия. Рубен видит, что ее пальцы дрожат. Она прячет руки под стол.

– Вам нехорошо?

Рубен заметил озабоченный взгляд архитекторши и почувствовал ее руку на своем плече. На его лице появилась вымученная улыбка.

– Все в порядке. Просто в последнее время было слишком много стрессов.

Она резко убрала руку с его плеча, как будто обожглась. Возможно, его тон показался ей слишком грубым. Рубен терпеть не мог, когда люди приближались к нему слишком близко. Отвратительные юные поклонницы, которые смотрели на него влюбленными глазами на улице. Женщины на вернисажах, своими взглядами дающие ему понять, что он их интересует. Ему ничего не нужно было от них. Неужели они не понимали этого?

– Это помещение должно остаться таким, какое есть, – сказал он и медленно обвел взглядом кухню.

– Да. Я такого же мнения.

Атмосфера разрядилась, и они снова почувствовали себя уверенно, могли смеяться, шутить и вести деловые разговоры. Она была профессионалом в своей области. Ничего другого он от нее и не ожидал.

Рубен осмотрел остальные помещения. И всякий раз, переходя из комнаты в комнату, чувствовал, как росло его возбуждение. Это был именно тот дом, который он так долго искал. Он имел удивительное сходство с домом из его воспоминаний. Рубен поднялся вверх по лестнице в помещение под крышей. Его сердце заколотилось так, словно готово было выскочить из груди. Рубену показалось, что он даже слышит его стук.

Имке Тальхайм попала уже в третью пробку и чертыхнулась про себя. После двух километров мучительной езды она решила больше не расстраиваться по пустякам. Ведь, находясь в пробке, всегда можно найти себе какое-нибудь занятие. Например, наблюдать за людьми. Изучать марки автомобилей и их номерные знаки. Слушать радио. Или просто размышлять.

Ей уже не раз приходили в голову идеи для новых романов именно тогда, когда она медленно, метр за метром, ползла по автобану. В поезде так не получалось. Там было слишком много посторонних шумов, голосов, которые ей мешали. А в салоне автомобиля она находила необходимый покой. Здесь не звонили мобильные телефоны, не пищали лэптопы, никто не корчил из себя сверхзанятого человека, превращая свое место у окна в походный офис.

Собственно говоря, ей некуда было спешить. Сегодня день приезда. Имке собиралась разместиться в гостинице, поужинать, переговорить по телефону с местными организаторами встречи и завалиться с интересной книжкой в кровать. Книга была лучшим средством спасения от тоски по дому.

Может быть, она позвонит Ютте. Нет, пожалуй, не стоит звонить. Возможно, Ютта права и она носится с ней как курица с яйцом. Когда же она наконец избавится от угрызений совести слишком занятой работающей матери? Когда ее дочери исполнится пятьдесят? Ведь она отправилась не в кругосветное путешествие. До нее можно дозвониться в любое время. И она может отовсюду быстро вернуться домой. Что же ее так беспокоило? Разумом она понимала, что ведет себя по-детски. Однако чувства подсказывали ей, что ее беспокойство не беспричинно.

– Если ты не хочешь уезжать, так оставайся дома, – сказала Имке ее мать. Она была человеком простым и прямым и никогда не церемонилась. – У тебя достаточно денег, и никто не заставляет ездить на эти встречи с читателями.

Почему же она не могла отказаться от этих поездок?

Потому что встречи с читателями имели две стороны. С одной стороны, поездки были очень утомительными: одиночество в убогих номерах гостиниц, множество захолустных городков, которые она посещала и тут же забывала, постоянное мелькание лиц и частая смена обстановки. Но с другой стороны, сами встречи с читателями, выступления перед ними ей очень нравились. Бесконечные беседы давали толчок фантазии, а незнакомые люди становились после нескольких часов общения ближе.

Хуже всего Имке переносила одиночество. Но и в одиночестве имелась своя прелесть. Имке боялась его и в то же время нуждалась в нем. Одиночество в этих поездках отличалось от уединения на мельнице. Здесь оно было абсолютным. Здесь Имке ничто и никто не беспокоил. Дискуссии были всего лишь короткими эпизодами. Потом на нее снова обрушивалась оглушительная тишина полного одиночества.

В моменты одиночества Имке проникала в такие уголки своей души, которые ей не хотелось затрагивать. Она не собиралась делать этого и сейчас. Имке поспешно включила радио, поискала нужную волну, на которой звучала музыка, и забарабанила в такт пальцами. Все было в порядке. Не было никакой причины беспокоиться.

Майк обнял ее. Ильке показалось, что даже сквозь дубленку она ощутила тепло его тела. Ей нравилось это тепло, нравилось его тело. Она любила запах его кожи. Майк был единственным человеком, которому она открывала ту или иную потайную дверцу своей души. Она делала это очень осторожно, лишь чуть-чуть приоткрывая ее, и была готова при малейшей опасности снова захлопнуть. Ильке знала Майка уже три года, но все еще вела себя с ним так, как будто ступала по тонкому льду.

Дело было не в том, что она не доверяла ему. Наоборот. Никому другому она не доверяла так, как Майку. Просто еще не привыкла к тем чувствам, которые испытывала по отношению к нему. При каждом прикосновении, при каждом слове ее охватывала паника.

Майк с пониманием относился к ее сдержанности и застенчивости, к тому, что она мало рассказывала о себе. И если даже иногда он находил ее поведение странным, то никогда не говорил об этом вслух. Если она в нем нуждалась, то он всегда был в ее распоряжении и обеспечивал ей защиту. Никто не посмел бы приблизиться к ней, пока они с Майком образуют пару.

Пару. Так ей хотелось думать. С тоской она размышляла о том, что когда-нибудь они, возможно, и станут настоящей семейной парой. Но в это верилось с трудом.

Внезапно ей стало холодно. По спине пробежал легкий озноб. Майк протянул ей свой шарф. Она хотела благодарно улыбнуться ему, но заметила тоску в его взгляде. Улыбка не получилась. Ильке опустила голову. А что, если она принесет ему только несчастье?

Разумеется, планировка комнат в этом доме была другой и здесь жили чужие люди, но если не обращать внимания на детали, то Рубен мог себе представить, что провел здесь детство и юность. Ему казалось, что стены дома были пропитаны чувствами тех времен: неуверенностью, отчаянием, счастьем, любовью, отвращением, ненавистью.

И страхом. Рубен как наяву услышал яростные вопли отца и жалобный плач матери. Снова ощутил побои, которые должны были сделать его послушным. Досужие сплетни соседей каким-то непостижимым образом тоже проникли в эти комнаты. В его собственную комнату и в комнату Ильке. От них нигде не было спасения. Даже если зажать уши, они продолжала эхом отдаваться в голове.

Их детские комнаты соединяла дверь, которая с обеих сторон была заклеена обоями. Она никогда не нравилась Рубену. Он считал, что настоящая дверь должна быть видна каждому. Такие заклеенные обоями двери описывались в романах восемнадцатого века. Они наилучшим образом подходили для комнат дам благородного происхождения, которые тайно принимали любовников. В этих дверях было что-то непристойное, вульгарное. При этом его чувства никогда не были непристойными или вульгарными. Они были…

Уголком глаза Рубен заметил, что архитекторша наблюдает за ним. Он провел ладонью по лицу, словно стремился стереть любое проявление чувств, и направился к лестнице.

– Я хотел бы немного пройтись по саду, – сказал он.

Три тысячи квадратных метров. И по соседству ни одного дома. Это было важно, именно это стало для Рубена определяющим. Недалеко от дома располагался большой старый пруд, окруженный высокими деревьями и разросшимися кустами. На берегу пруда стоял круглый каменный стол с удобной скамьей, поросшей мхом и усыпанной сухими, скрученными в трубочку листьями.

– Здесь все выглядит как в сказке. – Архитекторша обвела взглядом заснеженный сад. – Единственное, чего не хватает этому заколдованному саду, – это феи. Или волшебника, – быстро добавила она, словно испугавшись невольно вырвавшихся слов.

Рубен улыбнулся. Он заметил, как она покраснела.

– Верно. – Он осторожно снял древесную стружку с ее плеча. – Тогда все здесь стало бы идеальным.

На его прикосновение архитекторша ответила нервным смешком. Они медленно направились назад к дому.

Рубен спустился вслед за архитекторшей в подвал. Здесь работа продвинулась далеко вперед, даже стены и потолки были уже оштукатурены. Он остался доволен увиденным. Теперь на очереди были плиточники. В коридоре лежали коробки с плиткой для облицовки стен: белая для ванной, светло-серая для кухни. Для оживления стен Рубен предусмотрел яркие мозаичные вставки.

В самом начале архитекторша задала щекотливый вопрос относительно звукоизоляции в подвале.

– Я играю на ударных инструментах, – ответил Рубен. Он заранее продумал этот ответ, и такое объяснение ее полностью удовлетворило.

Они больше не касались этой темы. Необходимость оборудовать внизу ванную и кухню Рубен объяснил тем, что время от времени ему придется принимать гостей, которые будут оставаться у него по нескольку дней.

– И тогда, – добавил он, – нам не хотелось бы наступать друг другу на ноги.

По счастливой случайности она относилась к тому типу женщин, которые не задают лишних вопросов. В противном случае он бы уже давно расторг с ней контракт. Но она оказалась настоящим профессионалом, отлично знала свое дело, нашла общий язык с подрядчиками и добросовестно контролировала их работу.

На верхнем этаже дело тоже быстро продвигалось вперед. Электропроводка и водопроводные трубы были заменены, лишние стены разобраны, а другие перенесены на новое место. Старые, много раз перекрашенные двери были заменены на новые. Находившаяся в плачевном состоянии ванная комната превратилась в настоящее произведение искусства, наполненное светом и яркими красками. Осталось доделать только окна и полы.

Снаружи дом совершенно не изменился, за исключением крыши, которую пришлось покрыть заново, и зимнего сада, который раньше находился в другом месте. Теперь зимний сад примыкал к столовой и был построен по эскизам Рубена из дерева и стекла.

– Неплохо. – Рубен по достоинству оценил проделанную работу и заметил, что архитекторша не смогла скрыть радость от похвалы.

Она была на три-четыре года старше его и, как однажды упомянула в разговоре, сознательно не выходила замуж. Работа была для нее всем – так она выразилась. Она не хотела заниматься ничем другим. Между тем Рубен довольно много успел узнать из ее рассказов о жизни. Он умел быть благодарным слушателем, когда хотел этого. И всегда с интересом собирал житейские истории. А также лица. Ведь за каждым лицом скрывалась своя история. Каждая морщинка и черточка говорила о чувствах, о пережитом.

Еще в детские годы Рубену хотелось рисовать людей. Уже тогда он пытался больше узнать об их жизни. Если ему это не удавалось, то он сам придумывал что-нибудь необычное.

Рубен взглянул на архитекторшу. Странно, что у него не возникало желания написать ее портрет. Она не вызывала в нем никаких чувств. Может быть, он мог бы нарисовать ее так, как Пикассо нарисовал Дору Маар, в холодной абстрактной манере. Однако даже это не прельщало его.

По ее глазам он видел, что нравится ей. Это раздражало его, так как затрудняло их общение. Они заключили договор, и каждый должен был выполнить взятые на себя обязательства. Здесь не было места вожделению.

Наплевать. Скоро они закончат работу. Тогда проблема решится сама собой. Он демонстративно посмотрел на часы. Пожал плечами. Пробормотал что-то невразумительное о назначенной встрече и с облегчением сел в машину. В данный момент ему действительно не нужны были никакие осложнения.

Майк посмотрел вслед Ильке, которая нажимала на педали своего велосипеда. И помахал ей вслед рукой, хотя она даже не обернулась в его сторону. Ах, если бы только удалось получить эту комнату! Уединенное место для Ильке и для него. Может быть, это все изменит.

С каким нетерпением он ждал дня, когда станет совершеннолетним. Наконец-то он сможет сам распоряжаться своей жизнью. Никакого стресса дома, никаких ссор, никакой лжи и тайн.

Его родители развелись много лет тому назад. Майк остался с матерью, потому что ему было ее жаль. Обманутая, покинутая мужем женщина, у которой не осталось никого, кроме сына. Он попытался заполнить пустоту, которую она ощущала, но это ему не удалось. Ей нужно было от него все больше и больше, она буквально высасывала из него все жизненные соки.

Нельзя сказать, что у нее не было мужчин. Наоборот. Она приводила их всех к себе домой, и за завтраком Майк нередко сидел напротив очередного небритого типа, которого он видел впервые в жизни. Но из этого никогда не получалось ничего серьезного.

Один был слишком необразованный, другой малопривлекательный внешне. Всякий раз ей чего-то не хватало. А если не удавалось сразу найти какой-нибудь недостаток, то она искала его до тех пор, пока не находила. Она просто не хотела быть счастливой, не хотела влюбляться. Возможно, боялась испытать очередное разочарование.

– Единственное, что у тебя остается, – это дети, – любила она говорить подругам, с которыми регулярно встречалась, чтобы поболтать за чашечкой кофе. Такие встречи поочередно проходили у каждой из ее подруг. Даже если в это время Майк находился дома, ей было совершенно все равно, слышит он эти разговоры или нет.

– Твой Майк – настоящее сокровище, – часто говорили ее подруги. – Тебе можно только позавидовать.

И Майк видел, как его мать кивала в ответ. Иногда при этих словах у нее по щеке сбегала слеза. Это зависело от того, сколько рюмок ликера она успела выпить. Ее симпатия по отношению к сыну росла в зависимости от уровня алкоголя в крови, точно так же, как и жалость к самой себе.

Стоило подругам уйти, как она начинала безутешно рыдать, и Майк был обязан утешать ее.

Однако теперь с этим будет покончено. Он посмотрит комнату и, если девушки не станут возражать, согласится снять ее, в каком бы состоянии она ни была. Ему все равно, свисают ли клочья обоев со стен и вздулся ли линолеум на полу. Пусть комната будет сырой и тесной, а по углам полно паутины и плесени. Главное, чтобы в ней была дверь, запираемая на ключ, и чтобы никто не впускал мать без его разрешения.

Майк ускорил шаг. Он сгорал от нетерпения.

Глава 4

Ильке прислонила велосипед к фонарному столбу и с помощью прочной стальной цепочки, запираемой на ключ, надежно закрепила его. Медленно подошла к низким воротам и нерешительно толкнула их. У нее еще была возможность передумать. Она могла бы сесть на велосипед и уехать. Еще не случилось ничего такого, что нельзя было бы исправить.

Ильке выбрала в качестве психотерапевта Лару Энглер только потому, что ей понравился дом, в котором та жила. Симпатичный желтый крестьянский домик за низким белым деревянным забором с таким же успехом мог бы стоять где-нибудь на юге Франции. Сейчас, зимой, оставалось только догадываться, каким очаровательным он станет летом, когда узкая дорожка будет утопать в цветущих нарциссах, красных гиацинтах, незабудках и розах «форсайт».

Потом расцветут колокольчики, сирень и мальвы. Ильке частенько останавливалась здесь и наблюдала за мотыльками, которые словно пьяные порхали с цветка на цветок. Она вдыхала аромат цветов и мечтала о том, что когда-нибудь и у нее будет такой же дом.

В то время как Ильке вспоминала зной прошедшего лета, пение птиц и стрекот кузнечиков в траве, колючий зимний ветер обжег ее лицо. Хватит мечтать, одернула она себя. Собрав волю в кулак, она нажала на кнопку звонка.

Дверь открыла сама Лара Энглер. Она улыбнулась, и в уголках ее глаз образовалось множество мелких морщинок. Повесив дубленку Ильке в старый разрисованный крестьянский платяной шкаф, она прошла в просторное помещение, в которое через два высоких, узких окна проникал тусклый свет январского дня.

Ильке огляделась. Светлые книжные полки, доходившие до потолка, были забиты книгами. Красивый старинный шкаф из дерева мягких пород. Между окнами письменный стол, перед ним кресло, обтянутое голубой кожей. Второе такое же кресло стояло позади стола. На деревянном полу лежал ярко-желтый ковер. На стенах висели абстрактные картины. И повсюду витал аромат лаванды, эфирного масла, которым Ильке тоже иногда пользовалась.

– Присаживайтесь, пожалуйста. – Лара Энглер показала на одно из кресел. А сама уселась в другое.

Ильке опустилась в кресло и судорожно вцепилась в рюкзак, лежавший у нее на коленях. Она с облегчением отметила, что между ними находился письменный стол. Ее пугало, когда незнакомые люди подходили к ней слишком близко, а стол обеспечивал необходимую дистанцию.

– Чем я могу быть вам полезна? – спросила Лара Энглер.

Ильке удивило такое сочетание имени и фамилии. Чудесное имя Лара и совершенно неподходившая к нему фамилия Энглер, при произнесении которой у Ильке даже перехватывало дыхание. Ее также удивило, насколько человек не соответствовал своей фамилии. Лара Энглер оказалась высокой, грузной женщиной. У нее были пышные асимметрично коротко подстриженные волосы.

На правой руке она носила несколько тонких деревянных браслетов, которые тихо позвякивали при каждом движении. Длинные ногти были покрыты перламутровым лаком. Массивное серебряное кольцо украшало средний палец левой руки, а на шее висели бусы из светло-розовых кораллов.

– Я пришла сюда не по своей воле, – ответила Ильке на ее вопрос.

Лара Энглер нахмурилась и поправила декольте черного платья, плотно облегающего ее полное тело. Взору открылись пышные груди, которые оказались такими белыми, как будто их постоянно прятали от солнца, света и воздуха.

Разве можно было при ее профессии носить такие откровенные платья, подчеркивающие фигуру? Не лучше ли одеваться нейтрально, чтобы уже после первых слов беседы с пациентами не привлекать к себе внимания, как к мебели в комнате?

– Моя тетя настаивает на том, чтобы я прошла курс психотерапии, – пояснила Ильке. Она с трудом оторвала взгляд от пышной груди Лары, которая казалась такой мягкой и от которой веяло уютом и покоем.

– Это плохая причина для прохождения курса терапии. – Лара накинула на плечи большую алую шаль. – Я не смогу вам помочь, если вы сами этого не хотите.

Ильке сомневалась в том, что курс психотерапии сможет принести ей хоть какую-то пользу. Еще большее сомнение вызывала у нее сама Лара Энглер. Разве женщины, уделяющие такое большое внимание собственной внешности, не интересуются в первую очередь лишь собой?

Шаль на плечах Лары походила на огромный весенний цветок, который, казалось, делал хмурый день немного теплее. Ильке восприняла это как хорошее предзнаменование и устыдилась своих предубеждений. При всех сомнениях у нее появилось чувство вины перед Ларой Энглер. Кроме того, в ее планы не входило встать и просто уйти, не доведя дело до конца.

– Мы можем попробовать, – предложила Ильке.

– Хорошо. Давайте попробуем. – Лара Энглер взяла в руки стеклянный шар размером с грейпфрут, который, видимо, служил лишь для декорации, а не для предсказаний. – Тогда я предлагаю называть друг друга по имени. Мне нравится эта американская привычка, и я на собственном опыте убедилась, что это значительно облегчает спонтанное взаимопонимание. Вы согласны?

Ильке не знала, что означает выражение «спонтанное взаимопонимание», более того, она испытывала инстинктивное недоверие к этому словосочетанию, тем не менее кивнула в знак согласия.

– Меня зовут Лара.

Ильке улыбнулась в ответ. Она обещала тете Мари серьезно отнестись к курсу психотерапии и собиралась сдержать обещание.

– Ильке, – тихо сказала она.

– Чудесно, Ильке. – Лара тоже улыбнулась. – Тогда давай начнем.

Видимо, Ильке опять где-то оставила свой мобильник и не услышала звонка. Она относилась к таким вещам легкомысленно. Для Майка это стало еще одной причиной, чтобы влюбиться в нее. Главное, чтобы она в этот момент жила настоящим, а не погружалась мысленно в прошлое и не задумывалась о будущем. Ему нравилось, что Ильке умела ценить мгновение и не беспокоилась больше ни о чем. Если она смеялась, то смеялась от души, если ела, то ела с аппетитом, если тосковала, то тосковала по-настоящему. Все, за что бы Ильке ни бралась, она делала с полной отдачей. Она твердо шла своим путем, излучая при этом такую непоколебимую уверенность, что и сам Майк становился более уверенным.

А такая уверенность была ему крайне необходима, так как из-за любви к Ильке он потерял былую веру в собственные силы. У него возникало множество вопросов, на которые он не находил ответа. Он крайне мало знал о девушке, которая считалась его подругой. Ильке никогда не рассказывала ему о своем прошлом и вела себя так, словно у нее вообще не было детства.

Ревность, которая его мучила, была, прежде всего, ревностью к прошлой жизни Ильке, где ему не нашлось места. Испытывая неуверенность в своих силах, Майк опасался того, что и в будущем могло случиться так, что ему не найдется места рядом с ней. Ведь он не посвящен в подробности даже теперешней жизни своей подружки. Где находилась она в данный момент? В своей комнате? Где-то в пути? Одна ли она? Или встречалась с другим парнем? Разве он не имел право знать это?

Всякий раз у нее находилось простое объяснение. То она ходила в магазин за покупками, то сидела с тетей на кухне, заболталась и потеряла счет времени. То гостила у своей подружки Чарли или относила книги в городскую библиотеку. Или же отводила близнецов в бассейн.

И всякий раз она забывала мобильник дома. Замечая в его глазах упрек, Ильке целовала Майка в щеку.

– Я не хочу, чтобы до меня можно было дозвониться в любое время. Неужели ты не можешь понять этого?

«Нет! – хотелось ему крикнуть ей в лицо и как следует потрясти за плечи. – Нет! Потому что я всегда хочу знать, где ты! Ты та девушка, которую я искал, я люблю тебя, но иногда у меня возникает чувство, что моя любовь слишком мало для тебя значит!» Но он никогда не высказывал этого вслух, так как ему самому был неприятен пафос, звучавший в этих словах. А возможно, и потому, что в глубине души боялся того, что единственное неверно подобранное слово может привести к катастрофе и Ильке навсегда исчезнет из его жизни.

Только сейчас Майку в голову пришла мысль: а зачем он вообще пытался дозвониться до нее? Они договорились, что он зайдет за ней в половине четвертого. Все было условлено, и больше нечего обсуждать. Неужели он звонил только затем, чтобы проконтролировать ее?

Майк еще раз набрал ее номер и, не дождавшись ответа, отключил мобильник. Он был не только расстроен, но и обеспокоен. С тех пор, как познакомился с Ильке, его не покидал страх за нее, хотя для волнения не было никаких видимых причин.

Она бежит через лес, который начинается сразу за их садом. Она бегает в течение часа каждое утро. Утренняя пробежка превратилась для нее в насущную потребность.

Она уже не может без этого. Лес полон шорохов. Со всех сторон раздается шелест, хруст и треск. Птицы хлопают крыльями. Невидимые зверьки деловито снуют в траве.

А иногда в лесу царит полная тишина.

Ильке слышит собственное дыхание, чувствует, как пот выступает изо всех пор кожи. Через полчаса бега она уже не напрягается, бежит легко и стремительно. Она так счастлива, что у нее на глаза наворачиваются слезы.

Она всегда выбирает один и тот же маршрут. Это действует на нее успокаивающе. Собака, которая постоянно провожает ее, бежит рядом до одного и того же места, потом подталкивает Ильке холодным носом и огромными прыжками несется назад домой.

Дальше Ильке бежит одна. На маленькой полянке она ищет укромное место, бросается на траву и закрывает глаза.

На ее лицо надвигается тень. Ее глаза закрыты, но она и так знает, что это Рубен склонился над ней. Не открывая глаз, она протягивает к нему руки.

– Ильке?

Ильке не сразу вернулась к действительности. Увидев перед собой Лару Энглер, она извинилась. Лара улыбнулась ей в ответ. Она уже привыкла к тому, что ее пациенты не сразу осознают, где находятся. Лара выглядела совершенно спокойной, на ее лице не было заметно ни малейшего удивления.

– Вы хотели бы поговорить об этом?

Ильке покачала головой. Нет, она никогда не сможет заговорить на эту тему. Никто об этом не знал и никогда не должен узнать. Но как долго ей удастся скрывать свою страшную тайну в этой комнате? Сможет ли она выдержать взгляд этих проницательных глаз и не раскрыться?

– Ну, хорошо.

Лара встала и проводила Ильке в маленькую прихожую.

– На сегодня достаточно. Мы увидимся в пятницу?

Ильке кивнула. Она сумела пережить этот час, не превратившись в жалкое, хнычущее существо, дрожащее от страха. Ильке почувствовала огромное облегчение, у нее словно гора свалилась с плеч.

Лара подала Ильке дубленку и попрощалась. Ее рука оказалась теплой и сухой на ощупь. Зато у Ильке руки вспотели и были холодными как лед. Накинув дубленку, она поспешила покинуть уютный домик психотерапевта.

На улице Ильке на мгновение остановилась, холодный зимний ветер приятно освежал ее разгоряченное лицо. Потом она отсоединила свой велосипед от фонарного столба и вскочила в седло. Она действительно справилась с этим. Тетя Мари могла быть ею довольна.

Но ведь это было только начало. Все продолжится неделя за неделей. Решительно тряхнув головой, она отогнала от себя эти неприятные мысли. Сегодня все закончилось хорошо, а до следующей пятницы еще далеко. Просто она не будет думать об этом. Ильке стала тихонько насвистывать свою любимую мелодию.

Мерли металась по кухне как тигрица в клетке. Сорвала на бегу пожухлый листок с африканской липы, протерла влажной тряпкой подоконник, поправила кошачьи миски.

– Да сядь же ты! Ты меня нервируешь, Мерли.

– Не могу.

– Разумеется, можешь. Сядь сюда. – Я пододвинула стул поближе.

Мерли присела на краешек и тут же снова вскочила.

– Не могу усидеть на одном месте. Я сойду с ума. О чем только думает этот тип, заставляя нас так долго ждать?

– До назначенного времени еще десять минут, Мерли. Он не опаздывает.

– Правда? – Она опустилась на стул и посмотрела на меня. – Я не переживу этого, Ютта. Эта комната все еще принадлежит Каро, несмотря на то что… – У нее на глаза навернулись слезы.

Я встала, подошла к ней и присела на корточки рядом с ее стулом. Мерли опустила голову на мое плечо, и я погладила ее по волосам. Мне было приятно поддержать ее в эту минуту. Обычно это Мерли не раз приходила мне на помощь, и я навсегда останусь у нее в неоплатном долгу за все, что она для меня сделала.

Ее слезы капали мне на шею и на пуловер. Хорошенькое же впечатление произведем мы на этого Майка: Мерли с заплаканными глазами и распухшим лицом, и я с кислой миной и в мокром свитере.

– Каро не хотела бы, чтобы ее комната пустовала, и мы чувствовали ее незримое присутствие здесь, – сказала я. – Она бы хотела навсегда остаться в нашей памяти живой, она бы желала, чтобы мы сделали все возможное и нашли свое счастье. Тогда и она там, на Небесах, почувствует это и порадуется за нас, понимаешь?

Мерли кивнула, всхлипнула еще раз, подняла голову и вытащила из кармана носовой платок. Громко высморкавшись, она попыталась улыбнуться.

– Это ты хорошо сказала, Ютта. Хотя я и не все поняла. Мне надо выпить чашечку кофе, ты будешь?

Я с облегчением занялась приготовлением кофе. Лучшего подарка на новоселье от моей матери нельзя было и желать. В этой кофеварке можно было приготовить кофе эспрессо, капучино или кофе со взбитыми сливками, какой не получишь ни в одном кафе.

– Может быть, он окажется приятным парнем, – предположила Мерли. – По крайней мере, его голос мне понравился.

– Каро пошлет нам самого подходящего. – Я подала ей чашку.

– Это точно. – Мерли отпила глоток кофе. – Черт побери! Какой горячий!

Мы обе не верили ни в Бога, ни в черта, однако иногда нам казалось, что Каро находится где-то близко и наблюдает за нами. Мерли прочла целую кучу книг, посвященных теме смерти, и была убеждена в том, что души умерших проходят несколько ступеней, пока окончательно не превратятся в чистый беспримесный дух. По ее мнению, на первой ступени они все еще сохраняют связь с землей и с людьми, которые сопровождали их в земной жизни.

Налив себе чашечку кофе, я тоже села за стол. Мы помолчали. Каждая из нас была погружена в свои мысли.

Когда раздался звонок в дверь, от неожиданности я расплескала кофе, а Мерли поперхнулась.

– Будь что будет, – сказала Мерли. – Если мы ему не понравимся такими, какие мы есть, то пусть убирается к черту. Ведь, в конце концов, есть и другие желающие снять комнату. – С этими словами она встала и пошла открывать дверь.

У девушки, которая открыла ему дверь, были ярко-рыжие крашеные волосы, свисавшие неровными прядями, – видимо, она сама подрезала их. Напряженно улыбаясь, девушка внимательно смотрела на него.

– Входи, – сказала она. – Меня зовут Мерли.

В маленькой прихожей Майк казался себе неуклюжим, огромным медведем. Если бы он носил шляпу, то сейчас от волнения мял бы ее обеими руками, как это обычно делал подозреваемый в старых американских черно-белых фильмах-детективах. Но в данный момент ему не оставалось ничего другого, как собрать все свое мужество и надеяться на благоприятный исход дела.

– Привет, – ответил он и протянул Мерли руку.

Ее рукопожатие оказалось по-мужски крепким. Ничего другого он и не ожидал. Еще во время их телефонного разговора Майк понял по голосу, что эта девушка знает, чего хочет добиться в жизни.

– А это моя подруга Ютта.

Девушка, которая выглянула из-за спины Мерли, тоже сдержанно улыбнулась ему. Это напомнило Майку ритуал знакомства у собак, которые осторожно принюхиваются друг к другу, соблюдая надлежащую дистанцию, прежде чем поймут, чего следует ожидать от чужака.

Майк с первого взгляда проникся симпатией к Ютте. Ее узкое лицо было бледным и серьезным. Правда, глаза казались слишком большими. У нее была стройная хрупкая фигура. При этом она не выглядела больной. Может быть, просто переутомилась или недавно перенесла серьезную болезнь.

– Меня зовут Майк, – сказал он, чтобы прервать неловкое молчание.

Вешая свою куртку на вешалку, заметил двух кошек, которые выглядывали из открытой двери кухни.

– Это Донна и Юлька, – пояснила Мерли. – Надеюсь, у тебя нет аллергии на кошек?

Майк покачал головой.

– Мы постоянно выхаживаем каких-нибудь животных, – продолжала Мерли. – Для аллергика жизнь в этой квартире превратилась бы в настоящий ад.

– Общество защиты животных? – спросил Майк.

Мерли кивнула. Было видно, что она не собиралась распространяться на эту тему.

Девушки провели Майка в уютную кухню с цветами на подоконниках и с картинами, открытками и стихами на стенах. На полке, которая занимала всю стену над плитой и мойкой, царил симпатичный беспорядок из посуды, баночек со специями и коробочек с чаем.

Майк сразу почувствовал себя здесь очень комфортно. В этой кухне все было не так, как у него дома. Там приходилось постоянно следить за тем, чтобы ни одна грязная чашка не стояла в раковине, ни один лишний предмет не лежал просто так на столе. Все дверцы шкафов и ручки выдвижных ящиков ежедневно протирались влажной тряпочкой, все кругом блестело и сверкало. Дома Майк никогда не задерживался на кухне ни на секунду дольше, чем это было необходимо.

Проходя по коридору, Майк обратил внимание на фотографии. Он сразу узнал Ютту и Мерли, но там была еще одна черноволосая девушка с короткой стрижкой, небольшого роста и худенькая, как ребенок. У нее была очаровательная улыбка: открытая, веселая, жизнерадостная.

– Это Каро, – раздался голос Ютты у него за спиной. – Она… – Ютта закашлялась.

– Умерла, – закончила за нее Мерли.

Майк обернулся. Мерли обнимала Ютту за плечи. В глазах Ютты стояли слезы. Губы Мерли были крепко сжаты и представляли собой узкую, бледную щель.

– Ты должен это знать, – сдавленным голосом сказала она. – Потому что это комната Каро, которую…

Теперь уже Мерли не смогла закончить фразу. Куда он попал? Как же Майку хотелось, чтобы в эту минуту Ильке оказалась рядом с ним. Ему так нужна была ее поддержка. Но Ильке не оказалось дома, когда он заходил за ней. Майк казался себе круглым дураком – всеми покинутым и забытым.

– А здесь у нас ванная комната. – Мерли открыла дверь в конце коридора.

Взгляд Майка упал на множество баночек и тюбиков, стоявших на полочке. Он заметил гель для душа, шампунь и духи в высоких и маленьких флаконах. На маленьком блюде лежали запыленные тюбики помады, карандаши для подведения глаз и тушь для ресниц. Подоконник был заставлен разнообразными свечами. На низенькой табуретке притулился маленький радиоприемник.

На внутреннюю сторону двери были наклеены записки с изречениями, цитатами и вопросами. «С каких пор Бог онемел? – прочел Майк. – Сказки – это сплошное извращение». И еще: «Ты должен чтить отца и мать своих, но, когда они тебя дерут, защищайся изо всех сил».

– Ты можешь тоже что-нибудь написать, – сказала Мерли, показывая на дверь. – А здесь мы освободим тебе столько места, – продолжила она, сделав широкий жест рукой, охвативший всю квартиру, – сколько понадобится. Это само собой разумеется.

Майк представил себе, как они с Ильке лежат в ванне, полной ароматной пены, на подоконнике горят свечи. Свет и тени танцуют на стенах. Мокрые волосы Ильке прикасаются к его коже как морские водоросли.

– А теперь комната, о которой идет речь.

Слова Мерли вернули его к действительности. Майк понял, что комнату можно было бы уже и не смотреть. Он хотел здесь жить.

Комната оказалась очень простой: маленькой, узкой, пустой… Окно выходило во двор, окруженный со всех сторон соседними домами. Стены были покрашены белой краской, паркетный пол рассохся и скрипел. Майк не считал себя большим мастером, но даже у него зачесались руки, так ему захотелось отциклевать паркет и покрыть его лаком, чтобы потом ступать по нему босыми ногами. Он повернулся к девушкам.

– Я с удовольствием сниму эту комнату, – сказал он.

Казалось, что у девушек гора свалилась с плеч. Они облегченно перевели дух, и на их лицах появилась робкая улыбка. Они переглянулись.

– Тогда пойдем на кухню, – предложила Ютта. – Нам надо многое обсудить.

Глава 5

Ильке не имела ни малейшего представления, где она находится. Она неплохо знала Брёль и его ближайшие окрестности, однако, когда приходилось отъезжать на несколько километров от городка, все казалось ей совершенно незнакомым. Вскочив в седло велосипеда, она энергично нажала на педали и понеслась вперед, куда глаза глядят.

Она дала волю мыслям, не задумываясь о чем-то конкретном. Ей нужно было справиться со смятением, охватившим ее после визита к психотерапевту, прежде чем вернуться домой к тете Мари и близняшкам.

У Ильке перед глазами возникла сцена, которую она однажды наблюдала во время прогулки по берегу озера Вайхер. Две маленькие девочки собирали камешки и складывали их в пластиковое ведерко. Они внимательно изучали каждый камешек и показывали друг другу узоры на нем, удивляясь и весело смеясь. Без умолку тараторя, они прошли мимо нее дальше вдоль берега в поисках новых камней.

Ильке улыбнулась им вслед и стала вспоминать, чтоG сама собирала в детстве. Голубиные перышки, глиняные черепки, раковины улитки. Но она не стала углубляться в свои воспоминания о детстве. Воспоминания могли быть опасными. И болезненными.

«Я не готова причинить себе боль, – подумалось ей тогда. – Время боли прошло. Осталось далеко позади. Нет никакой причины приподнимать завесу над тайной из прошлой жизни. Абсолютно никакой».

Ее жизнь начиналась только сейчас, именно в этот момент. Это было прекрасно. Ничего другого Ильке и не желала. Как она могла поддаться уговорам тети Мари? Как могла поступить так неосторожно и рисковать с таким трудом обретенным согласием с собой? Это же надо было додуматься пойти к психотерапевту! И надеяться обмануть эту женщину! Устроить маленькое представление и удалиться с чувством выполненного долга!

Она недооценила Лару Энглер. Ее полная фигура, приятный голос и мерное позвякивание браслетов усыпили бдительность, и Ильке потеряла контроль над своими чувствами. Красивая комната, необычные краски отвлекли ее, и она на какое-то время забыла, какой большой (и разрушительной) может быть сила слов.

Было большим заблуждением надеяться на то, что она сможет пойти туда и наблюдать за всем как бы со стороны, не теряя контроля над ситуацией. Покрытые перламутровым лаком ногти Лары, аккуратная короткая стрижка, украшения и алая шаль были всего лишь отвлекающим маневром. Рыба видит наживку, но не замечает смертельно опасного крючка.

А если просто больше не ходить туда? Никто не может заставить ее, даже тетя Мари, которая любит брать на себя ответственность за все на свете и передвигает людей взад-вперед как шахматные фигуры на доске. Для их же блага, как она считает. Но разве люди не должны сами решать, что для них хорошо?

Ильке услышала громкое пыхтение и была крайне удивлена, поняв, что это она дышит так тяжело. Спина и затылок взмокли от пота. Пальцы покраснели от холода. Ей было нехорошо. Ее тошнило, у нее пересохло в горле. Как же ей захотелось оказаться в теплой комнате, осушить стакан воды, прижаться к плечу Майка и…

Майк! О боже! Она же совсем забыла о встрече!

Ильке соскочила с велосипеда и осмотрелась. Она не узнавала ни домов, ни улицы, вообще ничего. В какую сторону ей надо ехать, чтобы попасть к себе домой? Ее руки задрожали. Дыхание стало прерывистым и частым. Ильке почувствовала, что у нее упал уровень сахара в крови. Ноги стали ватными. И вот уже из глаз хлынули слезы.

Тяжело дыша и всхлипывая, она перерыла свой рюкзак в поисках носового платка. Ее губы дрожали. Не терять головы! Только бы не сдали нервы!

Тот, у кого сдают нервы, попадает в полную зависимость от других людей. Они делают с ним все, что хотят. Он уже не может распоряжаться своей судьбой. Он покорно глотает таблетки, терпит болезненные уколы и влачит жалкое существование до конца дней своих. У него изо рта течет слюна, а он даже не замечает этого. Так как он уже не ощущает себя человеком.

Наконец Ильке нашла бумажный платок., которым уже не раз пользовались – бумага стала сухой и твердой. Она приложила его к глазам, сделала глубокий вдох и заставила себя дышать медленно и размеренно.

Раз. Два. Три. Раз. Два. Три. Потом она высморкалась в остатки платка, насколько это было возможно.

«Не преувеличивай, – подумала Ильке. – Не делай из мухи слона. Что случилось? Ты забыла о встрече. Это происходит каждый день с тысячами людей. Это не конец света».

Но она забыла не о какой-нибудь рядовой встрече, а о встрече с любимым человеком, с Майком. В этом заключалась огромная разница. Кроме того, это было не обычное свидание, на которое не страшно и опоздать. Он хотел взять ее с собой, чтобы вместе посмотреть комнату. Для него это было так важно.

Почему она опять не взяла с собой этот чертов мобильник? Ильке снова охватила паника. Она огляделась и заметила старика, который подметал дорожку перед своим домом. Она облегченно перевела дух и направилась к нему. Возможно, этот человек подскажет ей, как проехать назад в Брёль.

У девушек имелась потрясающая машина для приготовления кофе. Достаточно было просто подставить пустую чашку под сопла, откуда поступал готовый напиток, и нажать кнопку. Машина сама со страшным грохотом молола кофейные зерна и подавала под высоким давлением кипящую воду. В результате получался ароматный кофе эспрессо с красивой пенкой.

– Подарок моей матери, – пояснила Ютта и подала Майку вторую чашку. – Мы бы никогда не смогли позволить себе такую дорогую покупку.

И в этот момент Майка осенило. Прошлым летом все местные газеты наперебой писали об этом происшествии. Радио тоже не осталось в стороне, и даже по телевидению был показан специальный репортаж. Была убита девушка из Брёля, а ее подруги вступили в открытую борьбу с убийцей.

Одна из этих девушек оказалась дочерью известной писательницы, автора популярных детективов Имке Тальхайм. А убитую девушку звали Каро!

– Мы хотели в любом случае поговорить с тобой об этом. – Мерли посмотрела ему в глаза.

Глаза Майка округлились от удивления. Неужели она могла читать мысли?

– Это было бы всего лишь вопросом времени, пока бы ты сам не догадался, – продолжала Мерли. – Во всяком случае, это произошло быстрее, чем я ожидала.

И потом они все ему рассказали. По очереди. Всякий раз, когда у одной прерывался голос, другая продолжала рассказ. Майк внимательно слушал. Чем дольше девушки говорили, тем симпатичнее они ему казались. То, что их объединяло, было настоящей дружбой, испытанной на деле. Он почти физически ощущал глубину чувств, которые их связывали.

За разговором время пролетело незаметно. На улице стемнело. Самое важное они уже обсудили. Оставалось уладить лишь организационные вопросы. А также…

– У меня есть подружка, – сказал Майк. И, немного помолчав, продолжил: – Надеюсь, вы ничего не имеете против?

– Неужели наша квартира похожа на монастырскую келью? – рассмеялась Мерли. – Если бы ты только знал, сколько всяких типов уже побывало здесь.

– А твоя подружка? – спросила Ютта. – Ее не волнует, что ты будешь жить в квартире с двумя девушками?

Майк покачал головой:

– Она совсем не ревнует меня. К сожалению.

– Не говори так. – Мерли сразу стала серьезной. – Ревность все разрушает.

– У меня волчий аппетит, – вмешалась Ютта. – У тебя тоже?

Только сейчас Майк заметил, что у него урчит в животе. Он кивнул.

– Тогда мы приглашаем тебя на обед, – сказала Ютта. – Надо отпраздновать этот день. Как насчет пиццы?

Несколько минут спустя они уже сидели в маленькой пиццерии «У Клаудио», и сам хозяин обслуживал их с таким видом, словно они были его самыми желанными гостями, а пиццерия не самой рядовой забегаловкой, а храмом некоего кулинарного гуру.

Ютта наклонилась к Майку.

– Клаудио хочет загладить свою вину перед Мерли, – прошептала она. – Временами он может быть просто очаровательным, но ревнив, как Отелло. Он то носит Мерли на руках, а то, глядишь, снова готов придушить ее.

– Не думай, что я ничего не слышу. – Мерли смотрела вслед Клаудио, который с очаровательной элегантностью порхал между столиками. На губах ее играла пренебрежительная улыбка, однако глаза сияли. – Ютта права. Я сама хотела бы порвать с ним, да никак не могу решиться.

Рубен любил ездить в темноте. Когда он мчался по проселочным дорогам, всматриваясь в одинокий свет фар впереди, который вырывал из черноты лишь небольшой кусок дороги, ему казалось, что весь остальной мир просто исчез. В населенных пунктах картина менялась, там ярко сияли фонари, стояли дома с освещенными окнами. Но нигде не было видно людей. Словно они все попрятались в страхе.

В городах было светло как днем. Здесь всеми красками радуги горели рекламные вывески, которые не успеваешь прочесть до того, как они снова погаснут. По улицам гуляли пары, глазевшие на витрины магазинов. Многие спешили по своим делам, поеживаясь от холодного ветра.

Рубен одинаково любил и деревню и город. Всю свою сознательную жизнь он испытывал потребность узнать как можно больше, ничего не упустить из виду. Так ему в голову приходили идеи картин, которые он потом писал.

Он был одержим болезненной страстью ко всему новому, к новым лицам, предметам, явлениям и к тем чувствам, которые они в нем вызывали. Старая каменная лестница с выщербленными ступенями могла привести его в неописуемый восторг, от вида покрытой мхом стены, увитой диким виноградом, у него мороз пробегал по коже. Ему часто приходилось сдерживать себя, чтобы не остановить на улице какого-нибудь старика или девушку с лицом мадонны и попросить разрешения сделать карандашный набросок для портрета.

Рубен часами просиживал в пивных и кафе, прислушиваясь к разговорам, изучая лица и размышляя. К этим лицам, голосам и обрывкам фраз, которые долетали до его уха, он придумывал истории и сожалел о том, что не обладал талантом писателя. Ведь словами можно было бы рассказать об услышанном гораздо лучше, чем красками.

Картина передает только один конкретный момент жизни. И тем не менее в этом моменте должна содержаться вся история. В этом и заключалось мастерство художника. Именно это и было настоящим искусством.

Рубен реально оценивал свои способности. Но от этого ему не становилось легче. Иногда он часами стоял в музее перед тем или иным шедевром, и его попеременно бросало то в жар, то в холод. Сможет ли и он когда-нибудь создать нечто подобное? Настоящий шедевр?

Он нажал на педаль газа, внезапно заторопившись домой. Он должен рисовать. Немедленно. Он и так потерял целый день, попусту потратив время, не воспользовался прекрасным дневным светом, чтобы сделать хоть один мазок кистью.

– Но зато я видел Ильке, – пробормотал Рубен. – И дом, где она живет.

У него перехватило дыхание. Он уже не мог справиться с охватившим его волнением. Сейчас у него начнут дрожать руки, и его бросит в пот. Только тогда, когда писал свои картины, он бывал в согласии с самим собой и со всем миром.

– Наклони немного голову. Да. Так хорошо.

Свет падает через разноцветное оконное стекло и ложится на тело Ильке. Он заставляет ее кожу переливаться разными красками, а волосы мерцать. Как будто она находится под водой. Словно морская нимфа.

– Не шевелись. Лежи спокойно.

Но она не может лежать просто так. Она постоянно вертит головой. Чтобы посмотреть на него. Чтобы взглянуть на небо. Чтобы разглядеть собаку, которая лежит на пороге. От нее можно сойти с ума.

Сегодня дом в их полном распоряжении. Родители уехали на какое-то торжество и вернутся не раньше полуночи. Весь дом с просторными, красивыми комнатами и целым морем света принадлежит только им двоим.

Его сразу же охватило нестерпимое желание написать портрет Ильке.

– Я хочу есть, Руб.

Она единственная, кто так сокращает его имя. Единственная, кому он позволяет делать это.

– Сейчас. Потерпи еще минутку.

Она совершенно не умеет терпеть. При этом не прошло еще и двух часов, как он приступил к работе над ее портретом.

– Кругом столько девушек, которые всегда с превеликим удовольствием готовы позировать тебе. Стоя. Сидя. Или лежа. – Она хихикнула. – Почему ты не пригласишь никого из тех, кто обожает тебя?

– Они не такие, как ты.

Ильке зевает. Она снова меняет позу.

– Вот именно. Они будут оставаться в той позе, в какой ты пожелаешь. Часами.

– Подними руку повыше. Ну, давай же, будь умницей!

Ильке потягивается. На фоне темно-красной обивки кушетки ее кожа светится как белоснежный мрамор. Весна только началась. Еще ни один луч солнца не успел коснуться тела Ильке.

– Ильке! Пожалуйста!

Она встает с кушетки, подходит к нему, на мгновение заслоняет свет. Отбирает у Рубена альбом и мел. Потом наклоняется и целует его.

– Давай сначала что-нибудь поедим, Руб.

Он отодвигает стул и идет вслед за ней на кухню. Ильке накинула на плечи купальный халат и надела теплые носки. Только сейчас Рубен замечает, что дома холодно.

– Тебе было холодно?

Ильке ставит на плиту кастрюлю с водой и достает из кладовой коробку макарон. Проходя мимо него, целует его в кончик носа.

– Да ты у нас ясновидящий.

– Извини меня. Я законченный идиот. – Он быстро подходит к ней и касается ее ладоней. Они холодные как лед. – Я бесчувственный чурбан, настоящий монстр, я…

– Ты такой, какой есть. – Она плотнее запахивает полы халата. – Помоги мне лучше приготовить обед.

Рубен рисовал ее снова и снова. Он не мог насмотреться на нее. Всякий раз что-то в Ильке было другим. Постоянно что-то поражало его. Линия, которую он раньше не замечал, или поза, которую она никогда прежде не принимала. Как свет и тени играли на ее коже. Какая прическа была у нее в данный момент. Какими духами она пользовалась. Все это постоянно менялось. Ильке была мастером перевоплощения. Это исходило из глубины ее души. В ней не было ничего поверхностного, ничего поддельного.

Ильке была самым естественным человеком из всех тех людей, которых Рубен встречал в своей жизни. Ей было чуждо всякое притворство. В детстве ее часто наказывали, из-за того, что она совсем не умела лгать. У нее все было написано на лице. Светлая кожа сразу выдавала ее. Если Ильке радовалась или сердилась, возмущалась, волновалась или испытывала смущение, ее тотчас бросало в краску. Рубен не без основания опасался того, что таким образом родители рано или поздно догадаются о том, какие отношения существуют между братом и сестрой. Однако по странному стечению обстоятельств до последнего момента они оставались слепы относительно истинного положения дел.

Картины и рисунки обнаженной Ильке Рубен с самого начала прятал в надежном месте. В дальнем конце амбара, куда никто никогда не заходил, он осторожно оторвал обшивку стены и использовал образовавшуюся щель в качестве импровизированного тайника, о котором, казалось, никто, кроме него, не знал.

Родители не строили этот дом, а купили его. Точного строительного плана у них не было. В амбаре всегда было полно пыли и паутины. Он представлял собой отличное потайное место, куда Ильке и Рубен прятались, когда не хотели, чтобы их кто-нибудь нашел. Здесь всегда царил полумрак, как в заброшенной церкви. Солнечные лучи проникали сквозь мелкие щели и отверстия от гвоздей и, медленно двигаясь по полу, достигали противоположной стены. Там они рисовали причудливые узоры, которые ежечасно менялись.

Воздух в амбаре всегда оставался сухим. Летом там было пыльно и стояла удушливая жара, зато зимой пыли почти не было, но царил собачий холод. Время от времени Ильке протирала влажной тряпкой пол в самом дальнем конце амбара, где они обычно прятались. Они не должны были оставлять следов.

Иногда они сидели, прислонившись к стене, и тихо напевали какую-нибудь песенку. Временами они просто молчали. А бывало, строили грандиозные планы на будущее.

Здесь, в амбаре, в их потайном волшебном месте, Рубен впервые обнаружил у себя запретные чувства. Здесь он понял, что и его сестре такие чувства были знакомы. Именно здесь он излил Ильке свою душу.

Его часто охватывала почти невыносимая тоска по этому месту. И вот теперь он снова нашел его. Или почти нашел. Рубен увеличил скорость. Тени стремительно проносились мимо. Однако он поехал не к себе домой. Он снова повернул в направлении автобана.

Старик действительно смог объяснить Ильке, как доехать до города. Он изо всех сил старался успокоить ее, хотя и не понимал, из-за чего она так паниковала.

– Такое может случиться с каждым, – говорил он в своей спокойной, медленной манере и ласково похлопывал ее по плечу. Его ладонь оказалась широкой и твердой. Сразу было видно, что его руки привыкли к тяжелому деревенскому труду. Ильке удивилась, что такая рука способна на такое нежное прикосновение. – С каждым, – ободряюще повторил он. – Не ломайте голову над этим.

Ильке уже давно не слышала это фразеологическое выражение. Возможно, оно постепенно отмирало. А может быть, его употребляли в своей речи только пожилые люди. Эта мысль настроила ее на грустный лад. При этом старик действительно старался изо всех сил развеселить ее и рассказывал одну смешную историю за другой. Во всех его историях речь шла о том, как кто-то заблудился.

Ильке поблагодарила его за помощь и поехала домой.

Тетя Мари распахнула дверь, прежде чем Ильке успела вставить ключ в замок.

– Дитя мое! Я так беспокоилась о тебе! Где ты пропадала? Майк, бедняга, уже столько раз спрашивал о тебе. Он был так напуган. Ну и вид у тебя! Я просто слов не нахожу. Что с тобой случилось?

Тетя Мари была доброй душой и хотела лишь одного: чтобы у всех все было в порядке. Но своей болтливостью она могла доконать кого угодно.

– Я просто сбилась с пути и заехала не туда, – сказала Ильке, снимая дубленку и вешая ее в гардероб. – Не было никакой причины для паники.

– Сбилась с пути? – Тетя Мари взяла посиневшие от холода руки Ильке и стала осторожно их растирать. – В таком маленьком городке?

– Не такой уж он и маленький, если повернешь не в ту сторону. – Ильке высвободила руки из теплых тетиных ладоней и направилась на кухню, чтобы заварить себе чаю. – Я задумалась и ехала, не разбирая дороги. А когда наконец огляделась, не смогла сразу понять, где же я нахожусь.

Такое объяснение вполне удовлетворило тетю Мари. Она попросила Ильке подробно рассказать о сеансе психотерапии у Лары Энглер, но тут прибежали близняшки и наполнили кухню шумом и гамом. Летом им исполнится двенадцать лет, и уже сейчас они обсуждали, как отпразднуют свой день рождения.

Двенадцать – это такой магический возраст. Большой шаг из детства в новую жизнь, когда еще сам не знаешь, понравится ли тебе там.

– Когда я стану взрослым, – сказал Лео, который не любил долго обсуждать одну и ту же тему, – куплю себе «мерседес».

– Для этого тебе понадобится много денег. – Тетя Мари вздохнула с видом человека, который уже давно похоронил свои мечты.

– А я куплю себе лучше мотоцикл. – Рена с вызовом посмотрела на своего брата. – А не такую мещанскую тачку.

– Сегодня утром я видел один такой мерс недалеко от нашего дома… – Лео не стал спорить с сестрой и мечтательно закатил глаза. – Вот это был класс!

– Вы не станете возражать, если я удалюсь к себе? – Ильке выпила чай, съела две булочки и внезапно почувствовала страшную усталость. Она убрала чашки в посудомоечную машину. – Я хотела бы еще позвонить Майку и сразу в кроватку баиньки.

– Иди уж, – сказала тетя Мари. – И передай привет Майку.

– Самый сердечный, – прощебетала Рена и состроила глазки. Она была тайно влюблена в Майка и тщательно скрывала это, однако Ильке уже давно обо всем догадалась.

На лестнице у Ильке снова появилось какое-то странное чувство, причину которого она никак не могла объяснить. Нечто похожее она испытала однажды в школе, когда ее случайно закрыли в кабинете физики. Тогда ей почудилось, что кто-то невидимый стоит у нее за спиной.

– Ерунда, – пробормотала она. – Мне снова повсюду мерещатся призраки.

Ильке взяла телефон в свою комнату. Поднявшись наверх, она легла на кровать и набрала номер Майка. Но трубку взяла его мать, которая добрых пятнадцать минут жаловалась на то, что ее сына никогда не бывает дома и что он вечно где-то шляется.

После этого Ильке набрала номер мобильника Майка, но оказалось, что он отключил его. Это могло быть как добрым, так и дурным знаком. Может быть, ему удалось снять комнату и он сидел где-нибудь с девушками и обсуждал детали. Или же они отказались сдавать комнату, и тогда он заливал свое горе в какой-нибудь пивной.

Ильке надеялась, что все получилось. Майк заслужил немного счастья. Кроме того, он совсем не переносил алкоголь. Порой одной-единственной кружки пива бывало вполне достаточно, чтобы на следующее утро белый свет был ему не мил.

После того как Ильке отнесла телефон вниз, она еще несколько минут слушала музыку, чтобы отвлечься. Но сегодня это не помогало. Где-то глубоко в мозгу у нее тихо звучал голос, который предупреждал о грозящей ей опасности. Ильке выключила ночник, подошла к окну, раздвинула занавески, села на подоконник и посмотрела вниз на улицу.

Это был ее привычный вечерний ритуал. В нем было что-то в высшей степени умиротворяющее. Ильке нравилось смотреть на тихую, слабо освещенную улицу, на знакомые дома и представлять себе, чем в данный момент занимались живущие в них люди. Они смотрели телевизор, читали, готовили ужин, разговаривали по телефону, занимались любовью. Они ссорились, писали письма, укладывали маленьких детей спать.

По улице прошмыгнула кошка и исчезла в одном из темных садов. Где-то хлопнуло закрываемое окно. В соседнем доме погас свет. Снова пошел снег. Большие пушистые хлопья медленно падали на землю и устилали ее белым ковром. Припаркованные вдоль улицы автомобили тоже были засыпаны снегом. Если снегопад не прекратится, то утром они будут выглядеть как маленькие белые холмики.

Ильке открыла окно и выглянула наружу. Воздух был свежим и чистым. Кругом царила непривычная тишина. Как будто все звуки утонули в пушистом снегу.

Ильке любила такую погоду. С большим удовольствием она надела бы дубленку и немного прогулялась перед сном. Ей нравилось слушать скрип снега под сапогами. Словно во всем мире не было никого, кроме нее.

Но это было не так. И слава богу, подумалось ей.

– Спокойной ночи, мама, – прошептала Ильке. – Добрых тебе снов.

Она обратила внимание на незнакомую машину, единственную на всей улице, которая не была припорошена снегом. Это означало, что она, видимо, только что подъехала.

Эта огромная машина выделялась на белом снегу темной тревожной тенью.

У Ильке по спине пробежала дрожь. На улице сильно похолодало. Она поспешно захлопнула окно, разделась, шмыгнула в постель и закуталась в одеяло. Она хотела только несколько минут погреться, а потом собиралась пойти в ванную, чтобы почистить зубы. Всего лишь несколько минуток.

Где-то глубоко в мозгу у нее снова тихо зазвучал тот же голос, который пытался предостеречь ее, но Ильке не прислушалась к нему. Она так устала, что мгновенно уснула.

Рубен не отрываясь смотрел на ее окно, пока у него не заболели глаза. На несколько секунд она выглянула наружу. На мгновение он увидел ее лицо, так же смутно, как и в своих снах. Потом он услышал, как она закрыла окно.

Он подождал еще несколько минут, прежде чем включить двигатель. Почти бесшумно темная машина двинулась вниз по улице.

Глава 6

Имке Тальхайм сидела в своем номере в гостинице и пыталась читать. Посторонний шум постоянно отвлекал ее. Где-то слева наверху ссорились мужчина и женщина. Было непонятно, в чем они упрекали друг друга, но объяснения были бурными. На базарной площади перед гостиницей группа молодых людей обкатывала свои мотоциклы, с оглушительным ревом носясь взад-вперед. Вдобавок ко всему неожиданно зазвонил телефон.

Это оказался организатор предстоящих встреч с читателями, который поинтересовался, нет ли у Имке каких-либо особых пожеланий. Имке попросила предоставить ей, как обычно, стул, стол, стакан воды и микрофон. Она рассердилась из-за того, что он побеспокоил ее по таким пустякам. Вполне мог решить все эти проблемы заранее.

Положив трубку, Имке задумалась, в чем же заключалась истинная причина ее раздражительности. Внимательным взглядом обвела комнату. Самый обычный гостиничный номер с розовыми обоями на стенах, дубовой кроватью и платяным шкафом с большим зеркалом. На окне раздвинутые в данный момент гардины с таким же, как и на обоях, узором в виде крупных цветов.

У Имке было немало знакомых, которым могла бы понравиться такая комната. Она не казалась особенно красивой, но в ней не было и ничего отталкивающего. Здесь было даже по-своему уютно. Это напомнило Имке гостиные и кухни двоюродных бабушек, в которых те обычно отмечали свои дни рождения с кофе, тортом и бутылочкой ликера. Нет, этот гостиничный номер не мог быть причиной ее раздражительности.

Разумеется, ее утомили многочисленные встречи, постоянное напряжение, многочасовые выступления и бесчисленные рукопожатия. И особенно улыбки. Большинство людей наверняка не улыбалось за всю свою жизнь так часто, как Имке на одной-единственной встрече с читателями. Ее лицевые мускулы уже настолько приучились к этому, что даже по вечерам ей никак не удавалось расслабиться.

– Может быть, это тоска по дому, – пробормотала она. Ее голос звучал в этой комнате как-то странно. Словно был чем-то самостоятельным и существовал независимо от ее тела. – Или же я постепенно схожу с ума. Глядишь, скоро начну разговаривать с деревьями и надевать на ноги туфли разного цвета.

Имке очень хотелось поговорить с Юттой. Но она решила проявить сдержанность. Ей надо постараться поменьше опекать свою взрослую дочь.

Имке задумалась. А разве не должно быть все наоборот? Разве не должны прежде всего сами дочери проявлять больше сдержанности в отношениях со своими матерями? Она схватила свой мобильник и набрала номер Тило.

Он ответил уже после первого звонка.

– Ну, как ты там? – Его голос был таким родным, домашним, и Имке сильнее прижала трубку к уху, чтобы не пропустить ни слова.

– Мне никак не удается удивить тебя, – пожаловалась она. – Какие это были прекрасные времена, когда у телефонов не было дисплеев.

Она услышала, как ее собеседник тихонько рассмеялся. Уже за одну эту способность так волнующе смеяться по телефону он заслуживал того, чтобы влюбиться в него. Когда Имке слышала этот смех, ей казалось, что любая проблема разрешится сама собой.

– Кто должен первым, образно выражаясь, перерезать пуповину, связывающую их, – неожиданно спросила она, – дочь или мать?

– Что именно ты хотела бы услышать, Ика?

Ей нравилось, когда он так ее называл.

– Твою правду, как психолога, разумеется.

Тило не обижался, когда она подкалывала его. За годы их совместной жизни он уже привык к этому.

– Видимо, обе должны пережить этот процесс, – осторожно ответил он. – Каждая по-своему.

– Очень поучительно! – Имке потянулась на кровати и посмотрела на пожелтевший потолок. После множества роз, окружавших ее, это казалось ей истинным наслаждением. – Вы, вуайеристы человеческих душ, не любите точные определения, не так ли?

– Жизнь не состоит только из белого и черного. – Тило не обратил внимания и на ее вторую подколку. – Полагаю, я не должен объяснять тебе это.

– Верно. Не должен.

– Какая-нибудь проблема с Юттой? – спросил он, немного помолчав.

– Проблема со всем окружающим меня миром, – ответила она. – У меня такое ощущение, будто я постоянно нахожусь в неподходящем месте.

– Раздражение из-за этих поездок, Имке. Ты же сама знаешь. Это происходит всякий раз, как только ты уезжаешь.

Тило был прав. Во время каждой поездки на встречи с читателями наступал такой момент, когда у нее начинали сдавать нервы. Имке пыталась бороться с этим, но ей редко удавалось справиться с депрессией. Даже интересная книга не могла отвлечь ее.

– Мне недостает тебя, – тихо сказала она.

– Надеюсь. – Тило снова рассмеялся, нежно и в то же время самонадеянно.

– Ты бываешь хоть иногда на мельнице? – Ей было приятно представлять себе, как он заходит по вечерам в ее дом.

– Я не могу причинить твоей фрау Бергерхаузен беспокойство. Только представь себе, она приходит утром в дом, чтобы поднять жалюзи, и находит меня в твоей кровати. Да ее же хватит удар.

– Не думаю, если ты будешь лежать в постели один. – Имке отважилась бросить взгляд на обои, усыпанные крупными розами. Может быть, хозяин гостиницы был влюблен, когда строил ее?

– Ну а вообще? Как там, в провинции? – спросил Тило.

– Одиноко. Позволь мне вернуться домой.

– Только тогда, когда ты проведешь последнюю встречу с читателями, – ответил Тило. – Ни днем раньше.

Они заранее договорились. Если Имке захочет прервать свою поездку, он должен будет отговорить ее от этого. Глупая игра.

– А теперь мне надо еще поработать. – Он послал ей сочный поцелуй в телефонную трубку.

«Мы уже начинаем вести себя как старая супружеская пара», – подумала Имке, выключая мобильник. При этой мысли она невольно улыбнулась. Имелись варианты и похуже, чем состариться вместе с Тило.

Майк заказал небольшой фургон, чтобы организовать свой переезд. Ильке помогала ему загружать вещи. Мерли и я остались в нашей квартире и еще раз тщательно вымыли комнату Каро. Потом все вместе занесли вещи наверх.

Мы уже давно подружились с нашим новым жильцом. И с Ильке. Совместными усилиями мы привели в порядок паркет, покрасили стены и покрыли лаком двери и оконные рамы. Не только в комнате Каро, которая теперь принадлежала Майку, но и во всей квартире.

Физическая работа пошла мне на пользу. Она пробудила меня от моей летаргии и отвлекла от печали. У меня снова появился аппетит, и однажды я поймала себя на том, что напеваю веселую песенку. Такого со мной давненько не случалось.

Мы быстро заметили, что Майк одаренный повар. Более того, ему доставляло большое удовольствие готовить для нас. Каждый рабочий день теперь заканчивался у нас на кухне, где мы сидели и беседовали допоздна, от усталости едва ворочая языком.

В последний день ремонта Ильке нарисовала огромную картину на той стене, где должна была стоять кровать Майка. На ней она изобразила крестьянский дом с красными ставнями, стоящий в поле среди подсолнухов. На небе ярко сияло солнце, и каждый подсолнух повернул к нему голову. Вся комната буквально светилась.

– С ума сойти! – Мерли не могла оторвать глаз от картины. – Скажи-ка, ты собираешься изучать живопись?

– Ни за что на свете! – Ильке в знак протеста замахала руками. – Все, что угодно, но только не искусство!

Какая странная реакция. Мне показалось, что в глазах Ильке появился страх, даже паника, но потом она снова улыбнулась и поспешила сменить тему разговора.

Без всякого сомнения, у нее был талант. Эта картина напомнила мне Ван Гога. Разумеется, ее нельзя было сравнивать с шедевром великого мастера, однако определенное сходство имелось. Лучистая выразительная желтизна цветов, интенсивный свет, яркое сияние солнца и потом сильные, поспешные и энергичные мазки – как будто подсолнухи колыхались от ветра.

Не позже чем в тот момент, когда я стояла перед этой «фреской», рядом с взволнованной Ильке с перепачканными краской руками и джинсами и с зеленым пятном на щеке, я окончательно полюбила ее. Я была рада, что Майк дружит с ней.

– А мне ты сможешь нарисовать картину на стене? – спросила я ее, после того как мы занесли комод в комнату Майка. – Когда-нибудь, если у тебя появится желание?

Ильке стояла, уперев руки в бока. Она сдула прядь волос с разгоряченного лба.

– Охотно, – ответила она и испытующе на меня посмотрела. – Как только узнаю, что ты видишь во сне.

Майк давно мечтал о своем доме. Поэтому она и нарисовала ему дом. До этого я и сама могла додуматься. Я занялась комодом, сдвинула его немного в сторону и вставила ящики. Как я расскажу Ильке о своих снах, если мне снятся только кошмары?

Мы быстро расставили мебель. Тем более что ее было немного: кровать, шкаф, комод, письменный стол и стул. Мы помогли Майку собрать книжную полку и потом отправились на кухню, чтобы выпить по чашечке капучино.

– Прекрасно, что у нас в квартире снова закипела жизнь, – сказала я.

Мерли кивнула.

– И что они оба нам нравятся.

Мерли снова кивнула.

– Это не само собой разумеется.

Мерли продолжала молча кивать.

– Каро была бы довольна. Это уж точно.

Мерли подняла голову. Она нахмурила лоб, как делала это всегда, когда над чем-то долго размышляла. Ее поведение начинало меня беспокоить.

– Что может быть такого страшного в изучении живописи? – Мерли вопросительно на меня посмотрела. – Я имею в виду, что для меня это было бы ужасно, но для Ильке? У нее явно талант. Я этого не понимаю.

– Может быть, она ненавидит свою учительницу рисования? Или в детстве случайно выпила баночку акварельной краски? Но возможно также, что…

– Ютта! Ты же не слепая. Если бы у тебя был такой талант, то ты, по крайней мере, принимала бы во внимание возможность изучения искусства.

У меня не было желания заниматься разгадкой всяких нелепостей. Я просто хотела сидеть на кухне и наслаждаться капучино.

– И что в этом такого удивительного?

– Горячность, с которой она прореагировала, – сказала Мерли. – Сразу же выпалила ответ.

И страх в глазах Ильке. Теперь я была совершенно уверена в этом, но не хотела затрагивать эту тему. Наша жизнь только-только стала налаживаться. И я не собиралась мешать этому процессу даже одной-единственной мыслью, чтобы ненароком не накликать беду.

– Возможно, какое-нибудь неприятное воспоминание из детства. – Я положила руку на плечо Мерли. – Прекрати внушать себе всякие глупости. Майк – милый, симпатичный, совершенно нормальный парень, и Ильке – милая, симпатичная, совершенно нормальная девушка. И мы все будем жить в этой квартире мило, симпатично и совершенно нормально.

– Аминь, – сказала Мерли и встала, чтобы сварить себе еще одну чашку капучино.

Майк был очень рад, что Ильке так быстро нашла общий язык с девушками. И что те в свою очередь тоже полюбили Ильке. Он готов был скакать от радости, теперь у него был свой дом и свобода, появившаяся благодаря этому. Он часто стоял посреди своей комнаты, осматривал все вокруг и приходил в восторг от всякой мелочи.

Все пока производило впечатление временного – в комнате было слишком прибрано, почти голо. Здесь пахло свежей краской и не было заметно почти никаких следов жизни. Определенные признаки, что это помещение жилое, появятся позднее и не сразу.

Наконец-то он жил своей собственной жизнью и мог сам решать, с кем делить ее. В качестве ответной услуги за финансовую поддержку отец потребовал, чтобы Майк нашел себе дополнительную работу. И Майк собирался в ближайшее время заняться поисками такой работы.

Времени для этого у него было предостаточно. Ильке приходила к нему не так часто, как ему хотелось. Майк не спрашивал ее, чем она занималась после обеда, хотя ему было очень интересно. Неопределенность сводила его с ума.

Но Ильке должна была рассказать ему об этом по своей воле. Он никогда не сможет стать частью ее жизни, если она сама не захочет этого. Если он будет слишком цепляться за нее, то наверняка потеряет. А этого он боялся больше всего на свете. Страх потерять Ильке был так велик, что Майку часто снились сны об этом. В этих снах он колесил по лесам, продирался сквозь плотные толпы людей и бежал, задыхаясь, по бесконечным полям в вечных поисках Ильке, которая только что была рядом и вдруг исчезла.

– Не связывайся с женщинами, – на днях шепнул ему на ухо Клаудио. – Они разобьют тебе сердце. – При этом он бросил на Мерли взгляд, который потряс Майка до глубины души. В этом взгляде было все: любовь, тоска, нежность, вожделение, но также и печаль, ярость и даже ненависть.

Этот разговор происходил, когда они отмечали день рождения Клаудио. Гости сидели в его пиццерии за сдвинутыми столиками. Все смеялись и говорили, перебивая друг друга. То тут, то там слышались обрывки фраз на итальянском и на немецком языках, раздавался громкий смех, и Майку показалось, что даже смех звучал наполовину по-итальянски и наполовину по-немецки.

Мерли, которая сидела на другом конце стола, заметила взгляд Клаудио и послала ему воздушный поцелуй. Она немного перебрала шампанского и была слегка под хмельком. Майк еще никогда не видел, чтобы Мерли, которая была сегодня необыкновенно хороша собой, так от души веселилась.

– Посмотри на нее, – тихо сказал Клаудио. – Она перевернула мою жизнь с ног на голову. Я без нее ничто.

Майк уже знал, что вино повергало Клаудио в минорное настроение. И развязывало ему язык. Подвыпив, он любил выражаться высокопарно. Но в следующий момент этот же Клаудио мог сердито оттолкнуть от себя Мерли, оскорбить ее и обругать самыми последними словами. Был ли такой специфический вид страсти присущ только ему? Или всякая любовь рано или поздно становилась такой?

Она перевернула мою жизнь с ног на голову. Я без нее ничто.

Майк сидел в своей комнате и предавался тоске. За окном царила непроглядная темень – было уже далеко за полночь. Ему так хотелось обнять Ильке, услышать ее голос, даже сама возможность просто смотреть на нее наполняла его счастьем.

Он встал и направился на кухню попить. Кошки приветствовали его тихим, нежным мурлыканием. Майк налил им немного молока, а сам присел к столу со стаканом сока в руках.

Донна, как всегда, справилась первой. Она запрыгнула на один из стульев и принялась вылизывать свою шерстку. Время от времени она замирала и пристально смотрела на Майка, щурясь от удовольствия.

– Вы же ее тоже любите, – сказал Майк. – Не дадите ли мне какой-нибудь совет?

– Кошки думают только о себе. И они не скрывают этого. Они честные и откровенные. В отличие от большинства людей.

От неожиданности Майк вздрогнул и резко обернулся. В двери со спутанными от сна волосами стояла Мерли.

– Мне приснился такой дурацкий сон, – сказала она. Присев к столу, она принялась рассказывать, что видела во сне.

Пятница. Как же Ильке боялась этого дня недели. Уже с самого утра она почувствовала неприятные колики в желудке. После обеда боль стала просто невыносимой.

Майк знал, что она проходит курс лечения, однако он не имел ни малейшего понятия, какой именно. Ильке была благодарна ему за то, что он ни о чем не спрашивал. Она не хотела, чтобы в их отношениях присутствовала ложь.

Лара Энглер уже не была ей совершенно чужим человеком, но пока еще не стала и достаточно близким. Возможно, между ними так никогда и не возникнет настоящая близость, так как это предполагает, что каждый узнает что-то сокровенное о другом. Однако роли между ними были распределены четко. Ильке говорила, а Лара слушала. Так протекал сеанс психотерапии. Ильке рассказывала о самом сокровенном. Она выворачивала наизнанку свои мысли и выкладывала их на стол перед Ларой. А Лара слушала и хотела знать все больше и больше, требовала открывать все новые и новые тайны. Своим молчанием. Своим вниманием.

Пока не пройдет ровно час. Лара никогда не продлевала сеанс терапии хотя бы на лишние две-три минуты. Ильке часто размышляла об этом. Как Лара могла понять ее, если не была готова забыть о времени? Было ли то, что можно было прочесть в ее глазах, подлинным интересом и искренним сочувствием? Или ее внимательность была обыкновенным навыком, чисто профессиональной деловитостью, при которой она могла одновременно держать в голове и часы приема, и таблицу тарифов за свои услуги?

Ильке поставила свой велосипед и медленно направилась к желтому домику. Она вспомнила о картине, которую нарисовала в комнате Майка, и ее охватила невыразимая нежность. Всю эту терапию она проходила не только ради тети Мари или для себя. Она делала это и ради Майка, чтобы суметь по-настоящему полюбить его. Чтобы между ними ничего больше не стояло.

Она хотела стать нормальным человеком. Хотела чувствовать то же, что и остальные девушки ее возраста. Но прежде всего хотела избавиться от страха.

Лара открыла дверь. На этот раз на ней была юбка песочного цвета из грубого льна и длинная белая блузка. Серебряная цепочка на шее искрилась в свете лампы и вызывала воспоминания о прошедшем лете, о солнце, воде и загорелой коже.

– Я как раз собираюсь пить чай, – сказала Лара. – Хотите присоединиться ко мне?

Ильке с удовольствием приняла ее предложение. На улице было морозно. Когда она ехала на велосипеде, от ледяного ветра у нее перехватывало дыхание.

Она последовала за Ларой в кухню и, пораженная, остановилась на пороге. Светлое дерево, стекло и хром. Оранжевые шторы, которые, казалось, светились изнутри. На подоконнике одно-единственное растение, какая-то пальма.

И среди такого образцового порядка обычная демонстрационная доска, к которой кнопками было приколото множество записок и газетных вырезок. На столе грязная посуда на две персоны и несколько зачитанных до дыр, растрепанных журналов по садоводству. На буфете стопка книг, а сверху очки в ярко-красной оправе.

Видимо, такой же на самом деле была и сама Лара. За безупречным стильным фасадом скрывалась ее истинная сущность, которую она не доверяла никому, кроме самых близких людей. И эта ее сущность оказалась живой, противоречивой и полной энергии.

Щеки Ильке загорелись от неожиданного тепла. Она попыталась остудить их, приложив холодные ладони, но это не помогло. Это обстоятельство привело Ильке в смущение, и ей понадобилось какое-то время, чтобы расслабиться.

– До сих пор вы очень мало рассказывали о своей семье, – сказала Лара.

И больше не добавила ни слова. Но одно-единственное предложение дало толчок таким воспоминаниям, которые Ильке хотела бы поскорее спрятать как можно глубже в своей душе.

Она начала свой рассказ с тети Мари, дяди Кнута и близнецов. Лара внимательно слушала, не перебивая ее. Солнечные лучи падали из окна на деревянный пол и на ковер, заставляя краски играть еще ярче. В окно было видно высокое голубое небо, по которому медленно плыли белоснежные облака.

В детстве Ильке часто снилось, что она умеет летать. Высоко в бескрайнем небе вместе с птицами. Во сне ее охватывало чувство бесконечного счастья, которое не проходило даже тогда, когда она просыпалась. И лишь постепенно оно улетучивалось, уступая место глубокой печали.

– О чем вы думаете, Ильке?

Голос Лары неожиданно стал удаляться. Черты ее лица и улыбка расплылись. Облака на небе рассеялись.

– Если я захочу, то смогу летать. Если захочу, то смогу улететь на край земли.

Глаза Рубена блестят. Его узкое лицо сияет от счастья. Он лежит на полу. Вокруг него в лучах солнечного света танцуют пылинки.

Лето подходит к концу. Дни стоят жаркие, но ночи уже холодные. С деревьев опадают первые листья. Котята дикой серой кошки уже не живут в амбаре. Но лето пока еще не собирается уступать место осени.

– Но ты же не улетишь из дома, Рубен? Не улетишь без меня?

Ильке испуганно смотрит на своего брата. Он такой сильный. И такой умный. Он все может. Не только рисовать. И считать и писать. А еще и летать. По крайней мере, она может себе это представить.

А если он оставит ее одну? Если не будет больше рассказывать всякие истории, доверять тайны, не будет больше любить ее? Ей даже не хочется думать об этом.

Иногда он смотрит так печально. Но когда он замечает, что она видит это, он тут же изображает на своем лице улыбку. Абракадабра. Но что-то в этой улыбке фальшивое. Это не его настоящая улыбка.

Интересно, а голуби, которых фокусник достает из своего цилиндра, тоже не настоящие? Или это обыкновенные куры, которые только выглядят как белые голуби? Ильке была в цирке с мамой, папой и Рубеном, и там фокусник показывал свои трюки. В большой палатке цирка стояла гробовая тишина. А потом люди хлопали в ладоши. Ильке тоже хлопала. Хлопала так долго, пока у нее не заболели ладони.

Сейчас у Рубена опять печальный взгляд. Хотя только что он был веселым. На этот раз он не улыбается. Может быть, он уже незаметно расправил крылья.

– Рубен?

Ильке произносит его имя шепотом. Она не решается громко позвать его. Рубен не отвечает. Он сидит, уставившись в окно. Но он ничего не видит. Застывший взгляд устремлен куда-то вдаль.

Ильке медленно встает и тихо идет к двери. Рубен этого не замечает. Она спускается по лестнице и выходит из дома. Сад полон тайн. Здесь она всегда находит утешение. В саду она устроила много тайников, о которых не знает никто, кроме Рубена. В них она зарыла камешки, красивые перышки и еловые шишки. Она выкапывает несколько камушков и несет их к пруду.

Большинство камешков серые. Как дождливое небо. Если их намочить, то проступают краски. Красные и зеленые, синие и белые, черные и коричневые, а иногда желтые. Каждый камешек отличается от других. Ильке никогда их не перепутает.

Возможно, она так сильно любит эти камешки из-за Рубена. Потому что они такие, какие есть, не веселые, не печальные, а просто красивые.

– Он не улетел без меня, – сказала Ильке. – Он бы никогда не оставил меня одну.

– О ком вы говорите?

Она совсем забыла о присутствии Лары. Опять погрузилась в свои воспоминания. О чем она успела уже проболтаться? Что рассказала?

Очевидно, не очень много, так как Лара смотрела на нее с крайне озадаченным видом.

– О моем брате, – призналась Ильке. Не могла же она вечно скрывать его существование, поэтому было лучше осторожно упомянуть его в разговоре. Если удастся сохранить контроль над собой, то с ней ничего плохого не случится.

Глава 7

Рубен работал в своей студии. День был пасмурным, и в окна проникал рассеянный свет, но это ему не мешало. Некоторые из самых лучших своих картин он вообще написал ночью. При искусственном освещении краски часто приобретали особый пластический эффект. Кроме того, искусственное освещение беспощадно обнажало ошибки, на которые днем он просто не обратил бы внимания.

Студия располагалась в пристройке. Рубен сознательно отделил рабочее помещение от жилого, хотя у художников практически не бывает частной жизни. Он терпеть не мог, когда люди пытались бросить взгляд на картины, над которыми он работал в данный момент.

* * *

Наведением порядка и чистоты в доме, где вечно царил хаос, занималась Юдит. Она работала у него уже два года: убирала в квартире, гладила белье, присматривала за садом, вела бухгалтерию. Она изучала германскую филологию и историю искусства и наряду с этим разрабатывала аксессуары для маленького бутика в Альтштадте. Для Рубена всегда оставалось большой загадкой, как она все успевала.

Юдит отличалась кипучей энергией, всегда находилась в прекрасном настроении, хотя ее личная жизнь напоминала американские горки. Она словно магнит притягивала к себе мужчин, которые ей совершенно не подходили, несколько недель жила с ними, а потом снова искала себе нового партнера.

– Когда-нибудь я найду именно того человека, который мне нужен, – говорила она, если Рубен заводил разговор на эту тему. Казалось, что она была твердо убеждена в этом. Он видел это по ее глазам, полным непоколебимой веры.

– Именно тот человек, который нужен. Но ведь это всего лишь миф, – обронил однажды Рубен, – в который мы верим до тех пор, пока не начинаем задумываться над этим.

– Подожди, пока сам не встретишь ту, которая нужна тебе, – с улыбкой ответила Юдит и снова принялась за работу.

Смутившись, Рубен вышел из комнаты. Ведь он на собственном опыте убедился в том, что действительно существует та, которая нужна ему, и что все эти разговоры – далеко не миф. Почему же тогда он реагировал на слова Юдит с таким сарказмом?

– Самозащита, – пробормотал он, смешивая на палитре охру, которая была нужна ему для изображения кирпичной стены. Вся его жизнь была игрой в прятки. Он никогда не мог открыто проявлять свои чувства. Ему постоянно приходилось следить за тем, чтобы не стать слишком доверчивым или чтобы случайно не выпить слишком много, так как алкоголь развязывал язык, а это было опасно.

И только полотнам он доверял историю своей жизни, тщательно маскируя ее, чтобы никто не смог догадаться. Ведь уже многие занимались анализом его произведений.

Среди них были и профессора, и журналисты, и студенты. Разумеется, все они предполагали, что у него была муза, однако не знали ничего конкретного. Хотя они и считали, что в девушке, которую он постоянно рисовал, можно было, при большом желании, узнать одну и ту же модель, но никто не мог найти ее. Рубену доставляло большое удовольствие водить их за нос. Он любил время от времени подбрасывать им один-единственный фрагмент, отдельную часть большой мозаики, и не без удовольствия наблюдал за тем, как они мучились, не зная, что с ним делать. Это была игра с огнем, но он был хорошим игроком. Им никогда не удастся раскусить его.

В дверях появилась Юдит и передала ему свежую почту, а потом она поставила перед ним чашку кофе, знала, что при работе над очередной картиной он забывал о еде и питье. Случалось, что Рубен работал без отдыха по двое суток, и при этом у него не было во рту даже маковой росинки. После такой работы он походил на мертвеца, вставшего из гроба: смертельно бледный, с впалыми щеками и почти безумным взглядом.

После того как Юдит ушла, он выпил кофе и бросил взгляд на почту. В журнале «Ремесло и искусство» была опубликована статья о нем. Известная журналистка, которая более двадцати лет задавала тон в художественной критике и острого пера которой боялись все художники, и молчаливый, непрерывно жующий резинку фотограф украли у него целый день, собирая материал для этой статьи.

В глаза Рубену бросился заголовок статьи. «Дамский художник».

Читая статью, Рубен заметил, как от предложения к предложению у него повышался уровень адреналина в крови. Эта журналистка подобралась слишком близко к его тайне. Ей удалось заглянуть слишком глубоко в его душу. Никогда больше он не даст ей интервью.

Во всех его картинах она увидела лишь отчаянную попытку освободиться от чар женщины, которую он без устали рисовал снова и снова. Журналистка попыталась описать эту женщину, и если не быть слепым, то в ней можно было без особого труда узнать Ильке.

«Очень юная женщина, почти девочка. Даже если он изображает ее всякий раз по-другому, то не позднее чем со второго взгляда узнаешь ее. Даже если он изменяет цвет ее волос и глаз, искажает черты лица и фигуру или прячет ее тело под вуалью или платьем, он не может ввести в заблуждение внимательного наблюдателя. Несмотря на все искусные приемы, на нас смотрит одна и та же девушка, и он просто одержим ею».

Почему в день этого проклятого интервью он чувствовал себя так уверенно, почему не заметил ее проницательного взгляда? Почему не понял, к чему она клонит, задавая свои вопросы? Как она смогла проникнуть так глубоко в то, что он скрывал от всего мира?

Рубен швырнул жалкий журнальчик на пол, вслед за ним полетела и чашка с остатками кофе. Он сорвал картину, над которой работал, с мольберта и смел со стола краски, эскизы, кисти, шпатели и грифели. Подскочил к валявшемуся на полу журналу и принялся яростно топтать его. Потом стал рвать на мелкие клочки, пока совсем не обессилел.

Тяжело дыша, он стоял посреди комнаты и все еще испытывал жгучее желание свернуть этой журналистке шею. Краешком глаза Рубен заметил какое-то движение в саду и повернул голову. В окне он увидел лицо Юдит, которая испуганно уставилась на него.

– Я думал, что мы проведем день вместе, – сказал Майк.

– К сожалению, не получится. Семейные обстоятельства, которые я не могу изменить.

Ильке топала в теплых зимних сапожках по заметенной снегом улице, обхватив себя руками за плечи. Ее щеки покраснели на морозе, а нос посинел.

Майк почувствовал, как на него накатила волна бесконечной нежности. Он склонился и притянул ее к себе, чтобы согреть. Осторожно поцеловал ее в ушко. Оно было как изо льда. Казалось, что в следующее мгновение оно может разлететься на мелкие кусочки.

– Тогда, по крайней мере, зайди ко мне хоть на минутку, – прошептал он.

Они вместе сходили за продуктами и кое-что купили на обед, правда, немного, так как в магазинах было слишком много покупателей, там царила суета и стоял невообразимый шум. Все купленное легко уместилось в рюкзаке Майка.

Ильке кивнула. Из ее рта вырвалось белое облачко пара. Майк обнял ее за плечи и покрепче прижал к себе. Как ему хотелось никогда не отпускать ее, постоянно чувствовать ее присутствие. Никто никогда не сможет причинить ей боль, пока он находится рядом.

Сегодня вся квартира находилась в их полном распоряжении. В эту субботу Мерли уехала куда-то по делам общества защиты животных, а Ютта отправилась на мельницу, чтобы убедиться, все ли там в порядке.

Донна и Юлька встретили их жалобным мяуканьем. Майк открыл баночку с кошачьим кормом и поменял воду в миске. Кошки набросились на мясо, как будто сидели без еды несколько дней.

– Если бы Мерли и ее группа не освободили их из научно-исследовательской лаборатории, – сказал Майк, – то сегодня их, возможно, уже не было бы в живых.

Он включил кофеварку и поставил чашки на стол. Из шкафчика со сладостями достал коробку звездочек с корицей, любимого печенья Ильке. После Рождества они продавались в два раза дешевле, и он купил целую упаковку. Улыбаясь, Майк смотрел, как Ильке положила в рот первую звездочку и от наслаждения закрыла глаза.

– Иди сюда, – сказала она и протянула к нему руки.

Ее поцелуй имел вкус корицы. Ее щеки пылали. Руки Ильке скользнули под его свитер и стали поглаживать его по спине. Майк целовал ее лоб, веки, губы. Затем зарылся руками в ее волосы. Бормотал нежные слова и заметил, что от страстного желания у него закружилась голова. Непрерывно целуя, он отвел Ильке в свою комнату.

Они помогли друг другу раздеться, медленно, без спешки. Затем легли на кровать и накрылись шерстяным одеялом. Майк задержал дыхание. Уже не раз случалось, что Ильке неожиданно вскакивала и убегала. Он не хотел сегодня снова все испортить.

Она была такая красивая.

– Закрой глаза, – прошептала Ильке. – Пожалуйста, закрой.

Каждый раз так. Каждый раз одно и то же.

Но ничего, он мог видеть ее и руками. Он коснулся ее – медленно, осторожно. Майк дрожал от возбуждения, он уже почти задыхался. Снедаемый томлением, боялся испугать ее. Снова и снова шептал он имя любимой.

– Нет! Пожалуйста! Нет!

Неожиданно Ильке оттолкнула его. Разразившись рыданиями, она уткнулась в его шею. Теперь уже она дрожала всем телом, но не от возбуждения. Ее так трясло, что зубы выбивали барабанную дробь.

Майк укрыл Ильке одеялом, обнял ее и шептал нежные слова, пока она не успокоилась. При этом его взгляд был направлен в окно. На улице было пасмурно и холодно. Точно так же было и у него на душе.

Фрау Бергерхаузен прекрасно справлялась со своими обязанностями. Цветы были политы, и их темно-зеленые листья лучились здоровьем. Кошки были накормлены, и все кругом сверкало чистотой. Почта лежала на комоде в прихожей, письма аккуратно разложены по размеру. Мне не нужно было терять время на их сортировку.

– Если я уехала в командировку, – любила говорить моя мама, – то, значит, уехала и не хочу, чтобы меня постоянно отвлекали по пустякам. Поэтому избавьте меня от писем и сообщений по электронной почте. Я не хотела бы утруждать себя этим.

Тем не менее я просмотрела адреса отправителей. Никогда нельзя быть совершенно уверенной в том, что среди этих писем вдруг не окажется что-нибудь важное.

Эдгар и Молли следовали за мной по пятам. Очевидно, отсутствие хозяйки вызывало у них инстинктивный страх потеряться, от которого они страдали с самого начала, хотя никто не знал почему. Может быть, мы слишком рано оторвали их от матери – тогда им исполнилось всего лишь шесть недель.

Я осмотрелась на первом этаже, который показался мне каким-то чужим, слишком тихим и прибранным. Сквозь высокие окна зимнего сада я глянула на улицу, на просторные поля, засыпанные снегом. А ведь совсем недавно там росла земляника. И я была влюблена. Влюблена по уши.

Молли жалобно замяукала. Я подняла ее и потерлась щекой о мягкую шерсть. Мир рассыпался в прах, и я не имела ни малейшего представления, когда соберусь с силами и смогу снова различать краски окружающего меня мира.

– Тебе хорошо, – тихо сказала я в ушко Молли. – Радуйся, что ты кошка.

Без всякого предупреждения и не переставая мурлыкать, она неожиданно запустила когти мне в шею. От боли я разжала руки, и она спрыгнула на пол. Шерсть животного встала дыбом, хвост казался в два раза толще обычного.

Я потрогала шею. Оцарапанное место горело огнем. Такого Молли никогда прежде себе не позволяла. Это была нежнейшая кошка, какую только можно было себе представить. Если бы она регулярно не приносила мертвых мышей и крыс, можно было бы подумать, что у нее вообще нет когтей.

На моих пальцах оказалась кровь. Я прошла в ванную и посмотрела в зеркало. Царапины были не очень глубокими. Молли сделала это, видимо, играя со мной. Но почему она вообще оцарапала меня? Я промокнула кровь мокрой салфеткой. Не велика беда. Мне не понадобится даже пластырь.

Эдгар и Молли опять следовали за мной по пятам. Громко урча, они терлись о мои ноги, но когда я попыталась их погладить, тут же отскочили в сторону. В их мисках оставалась еда, значит, они не были голодны. Что же такое с ними случилось?

– Какая глупость с вашей стороны, – сказала я. – Поднимать такой шум только из-за того, что несколько дней пробыли одни в доме. – Я решила больше не обращать на кошек внимания и направилась на террасу.

Голые деревья, покрытые инеем, походили на декорации к какому-нибудь фильму-сказке. На заборе сидел ястреб и наблюдал за мной. Из трубы тонкой струйкой поднимался дым (дом отапливался в экономичном режиме), и в воздухе чувствовался еле уловимый запах гари.

Снег громко скрипел у меня под ногами. Замерзшие стебли травы стали ломкими как стекло. Из деревни доносился звук колокола, который звонил по умершему члену общины. Скоро снова будут похороны. Но на этот раз это не будет кто-то из моих знакомых.

На холоде я продрогла и поспешила вернуться в дом. Заперла дверь и только тогда заметила, что Эдгар и Молли не выбежали вместе со мной на улицу. Это чрезвычайно удивило меня, тем более если учесть, что до обеда кошки все время сидели дома. Обычно они пулей вылетали на улицу, как только открывалась входная дверь.

Кошки встретили меня обиженным мяуканьем. Может быть, наступило полнолуние. Или они старели и их поведение становилось странным. Я направилась к лестнице, но кошки так стремительно кинулись мне под ноги, что я чуть не упала. Эдгар бил лапами Молли, а та яростно налетала на него.

Такого не случалось никогда прежде. Если они и дрались друг с другом, то только играя. При этом они никогда не причиняли друг другу боль. Сейчас же они яростно сцепились, и этот рычащий клубок шерсти катался взад-вперед перед лестницей. Я боялась наступить на них. Покачав головой, я переступила через них и стала подниматься наверх.

Письменный стол моей матери выглядел так, как это бывало, когда она не успевала закончить книгу, а сроки уже поджимали. Как будто она встала и вышла на кухню сварить себе кофе. Повсюду были разбросаны листы бумаги, письма, лежали раскрытые книги. Но ведь моей матери не было на кухне. Она уехала в командировку и перед отъездом тщательно прибрала на своем рабочем столе.

У меня на затылке волосы встали дыбом, когда я вошла в ее кабинет. Я остановилась на пороге. Кто-то перерыл всю книжную полку. Большая часть книг в беспорядке валялась на полу.

Я медленно попятилась к двери и прислушалась. Абсолютная тишина. Я сняла сапоги и на цыпочках прокралась по коридору к спальне, где мать хранила свои драгоценности. Дверцы шкафа были открыты. Полотенца и нижнее белье разбросаны по полу. Выдвижные ящики комода выдернуты и перевернуты. Шкатулка с драгоценностями исчезла.

Кошки прошмыгнули вслед за мной в спальню и осторожно ступали среди разбросанных вещей. Они нервно били хвостами. Широко раскрытыми глазами Эдгар, не отрываясь, смотрел в коридор. С громким шипением он неожиданно отпрянул назад.

Внизу громко хлопнула входная дверь.

От страха у меня пересохло в горле. Я с трудом могла дышать.

Все это время кто-то находился в доме! Спокойно. Только не терять сейчас головы. Должно быть, вор (или их было несколько?) выбежал из дома и теперь я здесь одна. Возможно.

Вверху на проселочной дороге взревел мотор. Взвизгнули покрышки. Я не заметила ни одной машины, когда подъезжала к дому. Телефон. Я должна вернуться в кабинет. Но действительно ли я одна в доме?