Читать онлайн Мировая в огне. Книга 2. Стальной шторм. бесплатно

Пролог. Рейс 815.

В салоне бизнес-класса трансокеанского лайнера, летящего сквозь ночь над Тихим океана, царила идеальная, кондиционированная тишина. Большинство пассажиров спали, укрывшись пледами, доверив свои жизни автоматике и пилотам. Но Клаус фон Штайнер не спал. Сон он считал неизбежной биологической ошибкой, пустой тратой времени, которую приходилось терпеть, но которой не стоило наслаждаться.

Он сидел в кресле, выпрямив спину, словно находился не в мягком ложе «Боинга», а на жестком стуле в своем чертежном бюро в Мюнхене. Стилус в его тонких, ухоженных пальцах порхал над поверхностью планшета. На экране рождалась сложная инженерная схема. Это был не проект экологичного небоскреба, которыми славилась его архитектурная фирма. Это была схема реконструкции фортификаций – теоретическая задача, разминка для ума перед фестивалем. Клаус проверял на прочность линию Мажино, находя в ней уязвимости, которые пропустили французские инженеры в 1940-м, но которыми блестяще воспользовался Гудериан.

Слева завозился Виктор. Огромный русский, похожий на добродушного медведя, пытался удобнее устроить в ногах свой необъятный, туго набитый гермомешок.

– Клаус, ты когда-нибудь расслабляешься? – пробасил он, потягиваясь и хрустя суставами.

Клаус лишь коротко, вежливо улыбнулся, не отрывая взгляда от экрана.

– Расслабление ведет к ошибкам, Виктор. А в нашем хобби ошибки ведут к исторической недостоверности. Порядок – это основа всего.

Клаус уважал Виктора. Уважал за грубую, но честную силу, за прямоту. Они были полными противоположностями: русский хаос и немецкий «Орднунг». Но именно это их и объединяло в этой странной команде из пяти человек, летящих в Калифорнию.

Чуть дальше, американец Джон что-то громко рассказывал соседу, жестикулируя широкими ладонями. Его смех был громким и заразительным. Рядом с ним, через проход, британец Артур, надвинув на глаза кепку, делал вид, что спит, но Клаус видел, как подрагивают его ресницы – он просто слушал. А на переднем ряду у иллюминатора, отгородившись от всех наушниками, сидел Кенджи. Японец был неподвижен, словно статуя, его взгляд был устремлен в темноту за стеклом, где не было ничего, кроме звезд.

Клаус поправил очки в тонкой титановой оправе. В багажном отделении, упакованная в жесткий кофр, лежала его форма гауптмана инженерных войск вермахта. Идеальная копия, сшитая по лекалам 1940 года из аутентичного сукна. Он потратил целое состояние, чтобы добиться правильного оттенка «фельдграу» и найти оригинальные пуговицы. Он ехал не играть в войну. Он ехал реконструировать историю, проверить свои расчеты на практике, убедиться, что геометрия войны работает так, как он думал.

Виктор расстегнул ремень и встал, прихватив с собой мешок.

– Ладно, пойду умоюсь.

Клаус проводил его взглядом. Он снова вернулся к планшету, но закончить линию не успел.

Самолет вздрогнул. Не мягко, как при входе в зону турбулентности, а жестко, с металлическим скрежетом, словно гигантская невидимая рука сжала фюзеляж, проверяя его на прочность. Планшет выскользнул из рук и упал на пол. Джон осекся на полуслове, его улыбка сползла. Артур мгновенно открыл глаза, в которых читалась тревога пилота, понимающего, что происходит. Кенджи медленно снял наушники, его лицо оставалось бесстрастным.

– Внимание… – голос командира корабля в динамиках начался спокойно, но тут же сорвался на высокий крик.

Свет моргнул и погас. Включилось аварийное освещение, залившее салон кроваво-красным, тревожным светом. Клаус поднял голову. Он не испугался. Паника была для него чуждым, непродуктивным чувством. Его мозг, привыкший анализировать данные, мгновенно выдал вердикт: критическая перегрузка конструкции, нарушение целостности планера. Вероятность выживания стремилась к нулю. За иллюминатором вспыхнул свет. Не естественный, не электрический. Ядовито-зеленый, спектрально неправильный свет, который просачивался сквозь обшивку, игнорируя законы физики. Самолет затрясло так, что зубы клацнули. Обшивка над головой лопнула с оглушительным треском, похожим на выстрел. В разлом ворвался ледяной ветер разреженных слоев атмосферы, мгновенно высосав воздух, тепло и звук из салона.

Гравитация сошла с ума. Клауса вдавило в кресло с чудовищной силой, а затем швырнуло вперед. Он увидел Виктора, который летел в проходе, отчаянно цепляясь за спинки кресел. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах русского было удивление и ярость. В глазах Клауса – холодная фиксация факта конца. Мир свернулся в точку. Зеленое сияние поглотило всё: боль, страх, звук рвущегося металла и крики людей. Реальность лопнула, как перетянутая струна.

«Это не смерть, – успел подумать Клаус, чувствуя, как его сознание разбирается на атомы. – Это ошибка в уравнении».

Глава 1. Порядок должен быть.

Сознание возвращалось не резким рывком, а медленно, послойно, словно загружалась сложная, сбойная операционная система старого компьютера. Сначала появился звук – сухой, назойливый шелест, похожий на шорох пергаментной бумаги, которую кто-то мнет прямо над ухом. Затем пришел запах: пыльный, сладковатый, удушливый аромат увядающей зелени, смешанный с тонкими нотками машинного масла и чего-то горелого. И, наконец, тело ощутило твердую, комковатую землю под спиной, впивающуюся в лопатки даже через ткань пиджака. Гравитация казалась неправильной, слишком тяжелой, словно планета вдруг набрала лишнюю массу.

Клаус фон Штайнер открыл глаза. Над ним не было привычного белого пластикового потолка лайнера с мигающими аварийными табло и выпадающими кислородными масками. Над ним раскинулось небо – высокое, бледно-голубое, по-осеннему прозрачное, по которому лениво плыли редкие, похожие на росчерки пера, перьевые облака. Шелест издавали огромные, пожухлые листья подсолнухов, которые склонились над ним, как любопытные великаны, закрывая горизонт. Он лежал посреди бескрайнего поля, и стебли подсолнухов были единственными свидетелями его пробуждения.

Клаус медленно сел, стряхивая с дорогого твидового пиджака сухую траву и комочки земли. Очки в тонкой титановой оправе на носу сидели криво, но, к счастью, уцелели – без них мир превратился бы в размытое пятно. Он поправил оправу привычным, доведенным до автоматизма жестом и осмотрелся.

Вокруг, насколько хватало глаз, колыхалось море подсолнухов, уже черных, готовых к уборке. Где-то далеко, на самом горизонте, поднимался в небо жирный столб черного дыма, похожий на восклицательный знак.

– Интересно, – произнес он вслух, проверяя собственный голос. Он звучал нормально, без истерических ноток, сухо и аналитично. – Аварийная посадка? Нет. Обломков фюзеляжа нет. Воронок нет. Пожара нет. Следов торможения тоже нет.

Он посмотрел на свое левое запястье. Швейцарский хронометр «Breitling», подарок отца на тридцатилетие, стоял. Секундная стрелка замерла, словно время решило взять паузу. Он достал смартфон из внутреннего кармана. Экран был цел, но устройство было мертво. Никакой реакции на нажатие кнопок. Электроника выжжена. Электромагнитный импульс?Это не было похоже на авиакатастрофу. Это было похоже на… перемещение. На ошибку в коде реальности, о которой писали фантасты и теоретизировали физики.

Взгляд, сканирующий пространство, зацепился за черный прямоугольный предмет, лежащий в метре от него, в глубокой борозде между рядами растений. Жесткий кофр из ударопрочного пластика. Его багаж. Тот самый, который он сдал перед вылетом.

Клаус подполз к нему, не обращая внимания на грязь, пачкающую брюки. Замки были целы, пломбы не сорваны. Он набрал код на механическом замке. Щелчок прозвучал в тишине поля неестественно громко. Крышка откинулась. Внутри, аккуратно сложенная, переложенная листами папиросной бумаги, чтобы не помялась, лежала его гордость – форма гауптмана инженерных войск вермахта образца 1940 года. Сапоги, начищенные до зеркального блеска, фуражка с высокой тульей, кожаная портупея, планшет. Все было на месте, в идеальном порядке.

– Немецкое качество, – усмехнулся он, и в этой усмешке было больше нервного напряжения, чем веселья. – Даже пространственно-временная аномалия не смогла повредить багаж фирмы «Rimowa».

Клаус встал, отряхивая колени. Ветер был холодным, пронизывающим. Его современная одежда – дизайнерские джинсы, легкая рубашка-поло, твидовый пиджак – была удобной для трансатлантического перелета в климат-контроле, но здесь, в открытом поле, она выглядела нелепо. И опасно. Здесь, где пахнет гарью, человек в такой одежде – мишень. Он прислушался. Далекий, низкий гул. Не реактивный лайнер на эшелоне. Это был звук поршневых моторов, работающих на пределе. И канонада. Глухая, ритмичная, как удары молота по земле. Земля под ногами едва заметно вибрировала.

Война. Мозг инженера, привыкший работать с фактами и чертежами, мгновенно сложил пазл. Зеленая вспышка в самолете. Отсутствие обломков. Поле подсолнухов. Звуки боя. Вывод был однозначен и страшен: он в прошлом. И, судя по ландшафту и растительности, это юг России или Украины. Осень.

Паника – липкая, холодная волна – попыталась подняться из желудка к горлу, но Клаус задавил её усилием воли, как давил ошибки в расчетах своих подчиненных. Паника – это хаос. Хаос ведет к смерти. Ему нужен план. Структура. Алгоритм действий.

«План А: Обеспечить физическое выживание. План Б: Легализоваться в текущей среде. План В: Найти остальных членов группы, если они тоже здесь».

Он начал раздеваться. Методично, аккуратно, складывая вещи стопкой, как будто находился в раздевалке спортзала. Снял пиджак, рубашку, джинсы. Остался в белье. Достал смартфон. Символ эпохи, бесполезный кусок стекла и металла здесь. Он разбил экран камнем, превратив его в крошево, вытащил сим-карту, сломал её пополам. Корпус телефона закопал глубоко в рыхлую землю, утоптав место каблуком. Паспорт гражданина ФРГ. Клаус фон Штайнер, архитектор, 1985 года рождения. Документ, который мог стать его смертным приговором.

Он чиркнул бензиновой зажигалкой Zippo. Пламя неохотно лизнуло красную обложку. Паспорт горел медленно, чадя. Клаус смотрел, как сворачивается бумага, как исчезает его личность из XXI века, превращаясь в пепел. Теперь он никто. Призрак. Человек без прошлого и будущего.

Он надел белье – к счастью, он выбрал для поездки качественное термобелье, стилизованное под ретро. Рубашка из тонкого хлопка. Китель серо-зеленого цвета «фельдграу». Брюки-галифе. Сапоги. Одежда села идеально. Он шил её на заказ у старого мастера в Лейпциге, который еще помнил, как кроить мундиры для кайзеровской армии, и не терпел халтуры. Ткань, пуговицы, швы – все соответствовало эпохе до мелочей. Затянул ремень. Поправил портупею. Надел фуражку, чуть сдвинув её набок, как предписывал негласный фронтовой шик. Достал из кофра планшет. В нем лежали чистые карты, набор карандашей «Faber-Castell», логарифмическая линейка. И… пистолет. «Люгер» P08. Макет.

Клаус передернул затвор. Сухой, мертвый щелчок. ММГ. Ствол пропилен, боек спилен. Стрелять не может. Им можно только пугать или забивать гвозди.

– Плохо, – констатировал он вслух. – Офицер без личного оружия вызывает подозрения. На фронте это нонсенс. Но лучше макет в кобуре, чем пустая кобура, болтающаяся на бедре.

Он закрыл пустой кофр. Оставлять его здесь нельзя – современный пластик, алюминиевые накладки, кодовые замки – все это вызовет ненужные вопросы у любого, кто найдет. Закопать? Слишком долго, земля твердая. Клаус нашел неподалеку глубокую промоину, прикрытую сухими ветками, и сбросил кофр туда, завалив сверху землей, камнями и сломанными стеблями подсолнуха. Замаскировал место, разбросав сухую траву. Теперь он готов. Внешне он – гауптман вермахта. Внутренне – испуганный архитектор из будущего, играющий роль своей жизни.

Он вышел на грунтовую дорогу, разрезающую поле пополам. Колеи были глубокими, засохшими до каменной твердости. След протекторов. Широкие, с характерным рисунком «елочкой». Грузовики «Опель-Блиц» или «Бюссинг». Направление движения техники – на восток. Туда, где поднимался дым. Туда, где шла война. Клаус пошел по дороге. Его шаг был твердым, размеренным, спина прямой. Он не беглец, прячущийся в кустах. Он немецкий офицер, идущий к своей части. По крайней мере, так он должен выглядеть для любого встречного. Осанка – это половина успеха.

Через полчаса быстрой ходьбы позади послышался нарастающий шум моторов. Клаус не стал прятаться в придорожной канаве. Это было бы поведением дезертира или шпиона. Он остался на дороге, лишь отошел на обочину. Из-за поворота, поднимая клубы пыли, показалась колонна. Три грузовика, крытые серым, выцветшим брезентом. На бортах белой краской нарисованы тактические знаки – пехотная дивизия.

Клаус поднял руку. Спокойный, властный, скупой жест человека, привыкшего, что ему подчиняются. Головная машина затормозила, скрипнув тормозами. Из кабины выглянул водитель – молодой, чумазый ефрейтор с усталыми глазами.

– Was ist los? (В чем дело?) – рявкнул он, но, разглядев погоны и петлицы гауптмана, мгновенно осекся. – Verzeihung, Herr Hauptmann! (Прошу прощения, господин капитан!)

– В штаб дивизии, – бросил Клаус, подходя к кабине. Он говорил на чистом «хохдойч», без диалектных примесей, четко артикулируя слова. – Моя машина сломалась на перегоне. Заберете меня.

Это был не вопрос и не просьба. Это был приказ, не терпящий возражений.

– Jawohl! Садитесь, герр гауптман!

Клаус открыл дверцу и, стараясь не испачкать мундир, сел рядом с водителем на жесткое сиденье. В кабине пахло бензином, старой кожей и мужским потом.

– Куда едем, сынок? – спросил он, доставая серебряный портсигар.

– В Свердлово, герр гауптман. Там сборный пункт и тыловые службы. Говорят, русские готовят прорыв, подтягивают резервы.

Свердлово. Одесская область. Сентябрь 1941 года. Клаус кивнул, прикуривая сигарету. Дым успокаивал.

Значит, Одесса. Южный фронт. Колонна двигалась медленно, то и дело останавливаясь. Дорога была забита техникой. Повозки румынских союзников, запряженные тощими лошадьми, мотоциклы связистов, проносящиеся по обочинам, грузовики с ящиками боеприпасов. Вавилонское столпотворение войны. На перекрестке дорог стоял укрепленный блокпост. Шлагбаум, выкрашенный в черно-белую полоску, бруствер из мешков с песком, ствол пулемета MG-34, смотрящий на дорогу. И люди с металлическими горжетами на груди, висящими на цепях. Feldgendarmerie. Полевая жандармерия. «Цепные псы».

Самый опасный враг для человека без документов в прифронтовой полосе. У них есть право расстреливать на месте без суда и следствия. Машина остановилась. Клаус почувствовал, как по спине, вдоль позвоночника, пробежал ледяной холодок. Сердце пропустило удар. Но лицо его осталось каменным, непроницаемым. Маска прусского аристократа приросла к коже.

К кабине подошел фельдфебель-жандарм. Огромный, с красным мясистым лицом и маленькими, колючими глазками.

– Dokumente! (Документы!) – рявкнул он водителю, протягивая руку в перчатке. Тот суетливо, дрожащими пальцами, протянул путевой лист и солдатскую книжку.

Жандарм долго, нарочито медленно изучал бумаги, шевеля губами, потом небрежно вернул их. И перевел тяжелый взгляд на пассажира. Глаза жандарма сузились. Он увидел офицера в идеально чистой, новой форме, без дорожной пыли, с дорогим планшетом, но почему-то в чужой машине, без адъютанта и багажа.

– Ihre Papiere, Herr Hauptmann. (Ваши бумаги, господин капитан.)

Клаус медленно, с достоинством повернул голову. Он посмотрел на жандарма поверх очков. Взгляд, которым университетский профессор смотрит на нерадивого, глупого студента, сморозившего чушь.

– Вы задерживаете колонну, фельдфебель, – произнес он ледяным тоном, в котором звенел металл. – У меня срочный пакет для начальника штаба корпуса. Каждая минута на счету.

– Документы, – тупо повторил жандарм, но в голосе появилась неуверенность. Его рука рефлекторно легла на кобуру «Вальтера». – Это приказ коменданта укрепрайона. Проверка всех без исключения.

Ситуация накалялась. Секунды тикали. У Клауса не было ни солдатской книжки, ни офицерского удостоверения, ни командировочного предписания. Только жетоны смертника, которые он купил на аукционе (оригинальные, цинковые, но «чистые», без набивки личного номера). Любая проверка выявит подлог. Нужно было идти ва-банк. Играть на психологии. На вбитом в подкорку немецкого солдата подчинении старшему по званию.

Клаус резко распахнул дверцу и вышел из машины, спрыгнув на пыльную дорогу. Он выпрямился во весь рост, расправив плечи, и оказался на полголовы выше жандарма.

– Ты смеешь требовать документы у офицера инженерной службы, который только что чудом выбрался из-под бомбежки? – голос Клауса был тихим, почти шепотом, но от этого еще более страшным. – Моя штабная машина сгорела на пятом километре час назад. Мой водитель и адъютант погибли. Мои документы, карты минных полей, секретные шифры – все сгорело в том аду! Ты хочешь взять на себя личную ответственность за срыв минирования перед наступлением русских танков? Ты готов объяснить генералу, почему его фланги открыты?

Он сделал шаг вперед, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство жандарма, давя его авторитетом.

– Имя! Звание! Часть! Я доложу о твоем служебном рвении лично коменданту. Пусть он наградит тебя… или расстреляет за саботаж.

Жандарм растерялся. Он привык иметь дело с испуганными дезертирами, пьяными водителями или наглыми интендантами. Но перед ним стоял аристократ. «Фон». Человек, который с рождения привык отдавать приказы, а не подчиняться им. И форма… Форма была слишком идеальной, слишком дорогой, сшитой на заказ, чтобы принадлежать простому перебежчику.

– Прошу прощения, герр гауптман, – жандарм вытянулся во фрунт, щелкнув каблуками. Спесь слетела с него, как шелуха. – Инструкция. Много диверсантов в тылу. Мы обязаны…

– Я вижу, – Клаус брезгливо стряхнул невидимую пылинку с рукава кителя. – Выполняйте свою работу, фельдфебель. Но делайте это с умом. И не мешайте работать тем, кто воюет.

Он повернулся спиной к вооруженному человеку и сел в машину, даже не взглянув на него напоследок. Хлопнул дверцей.

– Поехали, – бросил он водителю, который сидел ни жив ни мертв.

Грузовик дернулся и поехал, набирая скорость. Жандарм в зеркале заднего вида отдал честь вслед удаляющейся машине.

Клаус выдохнул, только когда пост скрылся за поворотом дороги. Его руки, лежащие на планшете, слегка дрожали, но он сжал их в кулаки, пряча слабость. Это сработало. Вековой немецкий пиетет перед чином, мундиром и уверенностью сработал безотказно.

«Социальная инженерия, – подумал он, успокаивая дыхание. – В 1941 году она работает лучше, чем самые изощренные хакерские атаки. Люди верят форме больше, чем глазам».

Теперь – в штаб. Там будет сложнее. Там сидят офицеры, а не тупые жандармы. Там нужны не крики, а знания. Компетентность. И он их даст. Он даст им то, чего у них нет и быть не может – математическую точность войны, знание будущего и инженерный гений XXI века. Клаус открыл планшет, достал чистый лист миллиметровки и остро заточенный карандаш. Он начал по памяти чертить схему моста, который они проезжали десять минут назад. Он заметил трещины в опорах, которые пропустили местные саперы. Этот мост не выдержит танк «Тигр», если они пойдут здесь.

Этот чертеж будет его пропуском. Знание – это единственная валюта, которая имеет ценность в любом времени. Особенно в прошлом, которое он собирался перестроить по своим чертежам.

Глава 2. Архитектор войны.

Штаб 72-й пехотной дивизии, приданной для усиления румынского корпуса, располагался в здании бывшей сельской школы в Свердлово. Это было добротное, кирпичное здание с высокими окнами и широким крыльцом, которое теперь, в сентябре сорок первого, напоминало осажденную крепость. Окна первого этажа были заложены мешками с песком и забиты досками, на крыше торчал ствол зенитного пулемета, а во дворе, где раньше играли дети, теперь гудели моторы и пахло войной.

Вся территория школы была перепахана гусеницами и колесами тяжелой техники. Здесь стояли штабные автобусы «Опель» с рамочными антеннами на крышах, юркие мотоциклы курьеров, забрызганные грязью по самые фары, и неизменная полевая кухня, от которой тянуло густым, сытным ароматом горохового супа с копченостями. Хаос, который царил здесь на первый взгляд, был обманчив. Это был немецкий хаос – упорядоченный, расписанный по минутам и параграфам устава. Офицеры с кожаными папками под мышкой стремительно перемещались между зданиями, не останавливаясь для пустых разговоров. Телефонисты, сидящие прямо на ступеньках, орали в трубки полевых телефонов, пытаясь пробиться сквозь треск помех. Писари, вынесенные из душных кабинетов на веранду, стучали на машинках, выбивая бесконечные приказы, отчеты, похоронки и наградные листы.

Клаус вышел из кабины грузовика, чувствуя, как затекли ноги. Он одернул китель, поправил портупею, проверил, ровно ли сидит фуражка. Внешний вид – это половина успеха. Офицер, который выглядит неряшливо, не вызывает доверия. Часовой у входа, молодой парень с автоматом на шее, увидев уверенную походку незнакомого гауптмана и его идеально подогнанную форму, лишь четко козырнул, даже не подумав спросить пропуск. В немецкой армии субординация была вбита в подкорку.

Внутри школы пахло сырой штукатуркой, старой бумагой и дешевым табаком. На стенах коридора все еще висели детские рисунки и плакаты на русском языке: «Пионеры – смене смена», «Учись на отлично». Теперь поверх них были наклеены схемы, карты и приказы на немецком, напечатанные готическим шрифтом.

– Где я могу найти начальника инженерной службы? – спросил Клаус у пробегающего мимо лейтенанта с перебинтованной рукой, который нес стопку карт.

Лейтенант затормозил, оценивающе оглядел Клауса.

– Оберст-лейтенант Мюллер? Второй этаж, направо, бывший класс физики. Но я не советую вам туда сейчас заходить, герр гауптман. У него совещание по поводу переправы, и он в ярости. Кричит так, что штукатурка сыплется.

– Это как раз то, что мне нужно, – холодно ответил Клаус. – Ярость – признак бессилия. А я принес решение.

Клаус поднялся по широкой деревянной лестнице, ступени которой были стерты поколениями школьников. Дверь класса физики была приоткрыта, и оттуда действительно доносились голоса, спорящие на повышенных тонах.

– Это невозможно, герр оберст! Это физически невозможно! – оправдывался кто-то срывающимся голосом. – Грунт плывет! Ил слишком глубокий! Понтоны не выдержат веса техники, они просто утонут! Нам нужно еще минимум два дня на укрепление берега и подвоз свай!

– У нас нет двух дней, майор! – ревел в ответ басистый голос, от которого, казалось, вибрировали стекла. – Танки должны пройти завтра утром! Это приказ корпуса! Если мост рухнет или техника застрянет, я вас лично расстреляю перед строем саперов за саботаж! Вы слышите меня? Лично!

Клаус поправил очки, глубоко вздохнул и толкнул дверь.

В просторном классе, где на стенах все еще висели портреты Ньютона, Галилея и Ломоносова, вокруг сдвинутых в центр школьных парт стояли пятеро офицеров. В центре, склонившись над развернутой картой, упираясь кулаками в столешницу, стоял полковник (оберст-лейтенант) – мощный старик с седым ежиком волос и Рыцарским крестом на шее. Его лицо было багровым от прилива крови.

Все замолчали, как по команде, уставившись на вошедшего.

– Кто вы такой, черт подери? – рявкнул полковник, не меняя позы. – Как вы смеете врываться без доклада? Вы что, не видите, что здесь идет оперативное совещание?

Клаус прошел к столу строевым шагом, остановился в двух метрах и четко щелкнул каблуками. Звук получился идеальным.

– Гауптман фон Штайнер, – представился он спокойным, ровным голосом. – Инженерные войска. Прибыл из резерва Главного командования (OKH). Моя машина была уничтожена штурмовой авиацией русских на подходе к сектору, документы и личные вещи сгорели, но я здесь, и я слышал вашу проблему. Я готов её решить.

Блеф был наглым, на грани фола. Назваться офицером из OKH – это все равно что представиться посланником бога войны. Но это был единственный шанс перехватить инициативу. Фронтовики ненавидели штабных крыс, но боялись их полномочий.

– Фон Штайнер? – полковник прищурился, в его глазах мелькнуло подозрение. – Я не получал шифровки о вашем прибытии. Никаких уведомлений.

– Связь работает отвратительно, герр оберст. Вы сами это прекрасно знаете. Партизаны режут провода, эфир забит помехами. Но я здесь. И я слышал ваш разговор. Вы пытаетесь навести стандартный понтонный мост типа «B» через Аджалыкский лиман в квадрате 14-20?

– Допустим. И что с того?

– Это ошибка. Грубая инженерная ошибка, которая будет стоить вам техники и времени.Тишина в комнате стала звенящей, мертвой. Майор, который только что оправдывался и вытирал пот со лба, открыл рот, как рыба, выброшенная на берег. Лейтенанты переглянулись.

– Ошибка? – тихо, угрожающе переспросил полковник, выпрямляясь во весь рост. – Вы, гауптман, учите меня, ветерана Вердена, наводить мосты? Вы хоть порох нюхали?

– Я учу вас физике и сопромату, – Клаус подошел к столу вплотную, бесцеремонно отодвинул ошарашенного майора плечом и положил палец на карту, прямо в синюю ленту лимана. – Посмотрите на профиль дна. Вы используете стандартные таблицы вермахта для твердых грунтов. Но здесь – ил. Глубина ила в этом месте – до трех-четырех метров. Это жидкая грязь. Ваши сваи и якоря уйдут в него, как в масло, и не найдут точки опоры. Танк Pz.IV весит двадцать пять тонн. Вибрация при движении колонны создаст резонанс. Ил начнет вести себя как жидкость. Мост не просто просядет. Он перевернется вместе с танками. И вы потеряете переправу на неделю.

Клаус достал из планшета свой чертеж – тот самый, что набросал в грузовике на коленке. Лист миллиметровки был заполнен аккуратными, чертежными линиями и формулами.

– Вот расчет нагрузок на грунт. А вот решение. Вам не нужны понтоны. Вам не нужны сваи. Вам нужны фашины. Огромные вязанки из лозы, камыша и веток, пересыпанные землей и песком. Гать. Старый римский способ, которым пользовались легионы Цезаря. Это распределит нагрузку по поверхности ила, как снегоступ распределяет вес человека по снегу. Дешево, быстро и надежно. Материала вокруг – море. Камыш в плавнях стоит стеной, вязальной проволоки на складах полно.

Полковник взял чертеж. Руки у него были большие, крестьянские. Он смотрел на схему долго, хмуря густые брови, шевеля губами, перепроверяя цифры. Расчеты были безупречны. Почерк – каллиграфический, академический. Схема – произведение инженерного искусства.

– Фашины… – пробормотал он, поднимая глаза. В них больше не было гнева, только профессиональный интерес. – Мы делали так в Польше, на болотах Припяти. Но здесь… Вы уверены в расчетах плотности грунта? Откуда данные?

– Абсолютно. Я изучал геологию этого региона в Берлинском университете еще до войны. Писал работу по осадочным породам Причерноморья.

Это была ложь. Чистая, рафинированная ложь. Он изучал геологию и карты грунтов в Google Earth и открытых архивах вермахта в 2023 году, готовясь к фестивалю. Но проверить это здесь и сейчас было невозможно.

Полковник посмотрел на него в упор.

– Вы рискуете, гауптман. Если это сработает, я лично выпишу вам новые документы взамен сгоревших, дам лучшее обмундирование и напишу представление к награде. Если нет – вы пойдете под трибунал вместе с майором за срыв наступления. И я прослежу, чтобы вас расстреляли.

– Справедливо, – кивнул Клаус, не дрогнув ни одним мускулом лица. – Дайте мне роту саперов, грузовики для подвоза грунта и шесть часов времени. Танки пройдут. Я лично поведу головную машину.

Работа закипела. Клаус, сняв китель и закатав рукава белоснежной (пока еще) рубашки, лично руководил процессом. Он не кричал, не махал руками, не ругался матом, как местные офицеры. Он отдавал короткие, точные, математически выверенные команды, которые выполнялись бегом. Саперы, привыкшие к бестолковой суете, видя перед собой офицера, который не боится грязи, лезет в воду с линейкой и точно знает, что делает, работали с удвоенной энергией. Это был «немецкий порядок» в действии.

Они вязали огромные, трехметровые пучки камыша, укладывали их слоями крест-накрест, пересыпали землей, трамбовали бревнами. Получалась пружинящая, но прочная дорога, плавающая поверх бездонного болота.К утру, когда туман начал рассеиваться над лиманом, гать была готова. Она выглядела ненадежной, зыбкой полосой грязи и веток, уходящей в воду.

Первый танк подошел к переправе с опаской. Командир машины высунулся из люка, глядя на конструкцию с откровенным недоверием и страхом.

– Vorwärts! (Вперед!) – махнул рукой Клаус, стоя по колено в ледяной воде у самого края гати, держа руку на тросе ограждения.

Танк рыкнул двигателем, выпустил облако сизого дыма и двинулся. Гать прогнулась под многотонной тяжестью, вода выступила сквозь камыш, но фашины держали. Гусеницы вцепились в настил, не разрывая его. Машина прошла, качаясь, как на волнах, но не утонула. За ней пошла вторая, третья. Колонна двигалась.

Полковник Мюллер наблюдал за этим с берега, покусывая погасшую сигару.

– Teufelskerl! (Чертов парень!) – сказал он с восхищением своему адъютанту. – Он спас мою задницу и погоны. Выясните, кто он на самом деле, но пока – дайте ему все, что он попросит.

Вечером в штабе был ужин. Клаус сидел за длинным столом, отмытый от болотной грязи, в свежей рубашке (которую ему «организовал» восхищенный его работой каптер). Он ел гуляш из котелка, который казался божественным после суток голода, и слушал разговоры.

Офицеры, расслабленные шнапсом и удачным днем, обсуждали русских.

– Они дерутся как фанатики, эти иваны, – говорил седой майор-пехотинец, наливая себе еще. – Вчера под Дальником мы накрыли их окопы тяжелыми минометами. Перепахали все. Думали – всё, там только фарш остался. Пошли в атаку цепью, в рост. А они встали! Встали из-под земли и пошли в штыковую! В тельняшках, без касок, с лопатками! Черные дьяволы. Мы отошли. Потеряли двадцать человек.

– Это большевистская пропаганда и действие комиссаров, – возразил молодой, прыщавый лейтенант СС, сидевший в углу отдельно от армейских. – Комиссары гонят их пулеметами в спину, заградотряды. Они боятся своих больше, чем нас. Это рабы.

– Не говори ерунды, Курт, ты пороха не нюхал, – жестко осадил его майор. – Я видел их лица в прицел. Там нет страха. Там только злость. Холодная, звериная злость. Они защищают свою нору.

Клаус молчал, медленно пережевывая мясо. Он знал, что майор прав. Он знал, кто такой Виктор Волков. И он понимал, что русские дерутся не за Сталина, а за выживание. Это была не идеология, это была биология.

После ужина полковник Мюллер пригласил его в свой кабинет, где на столе стояла бутылка французского коньяка.

– Вот ваши документы, фон Штайнер. Временное удостоверение личности офицера, прикомандированного к штабу. Запрос в Берлин я отправил, но вы же знаете нашу бюрократию – пока ответа нет. Вы официально зачислены в мой штаб как Sonderführer (зондерфюрер – специалист) с правами гауптмана.

– Спасибо, герр оберст. Служу Германии.

– У меня есть для вас задача. Более сложная, чем болото. И более важная.

Полковник подошел к карте на стене. Одесса была обведена жирным красным карандашом, словно мишень.

– Мы не можем взять город с ходу. Румыны выдохлись, их 4-я армия истекает кровью. Мы несем неоправданные потери. Русские береговые батареи не дают подойти нашему флоту, их десанты терзают фланги, как волки овец. Нам нужно заткнуть им глотку.

Он ткнул толстым пальцем в точку на побережье, восточнее города.

– Григорьевка. Там стоит русская батарея 152-миллиметровых орудий. Она простреливает весь сектор, мешает продвижению. Скоро туда прибудет наша тяжелая артиллерия – мортиры 210-мм «Mörser 18». Ваша задача – выехать на место и подготовить позиции для этих монстров. Бетон, капониры, сектора обстрела, маскировка. Эти пушки должны снести Одессу в море, разрушить порт и заставить их капитулировать. Вы меня поняли?

Клаус смотрел на карту. Григорьевка. Сентябрь 1941 года. В памяти, тренированной на даты и события, всплыла цифра. 22 сентября. Григорьевский десант. Одна из самых успешных операций Черноморского флота. Русские высадятся именно там. Именно там, где он должен строить укрепления.

– Я понял, герр оберст. Позиции будут готовы. Но…

– Что «но», Штайнер? Опять ваша физика?

– Нет. Тактика. Я рекомендую усилить охранение батареи со стороны моря. Не просто пехотой. Дзотами, пулеметными гнездами, направленными на пляж. И минными полями по урезу воды. Русские могут попытаться ударить с моря, высадить десант, чтобы уничтожить батарею. Это логично.

Полковник рассмеялся, наливая коньяк.

– С моря? В такой шторм? У них нет десантных кораблей, только старые баржи и лоханки. Они не пройдут через минные заграждения флота. Они не самоубийцы.

«Они хуже, – подумал Клаус, принимая бокал. – Они русские.».

– Инженер должен предусматривать все риски, даже самые безумные, герр оберст, – сухо ответил он. – Я подготовлю проект укреплений по классу «Festung» (Крепость). Круговая оборона.

– Действуйте, Штайнер. У вас карт-бланш. Но помните: пушки должны заговорить через три дня.

Клаус вышел из штаба в прохладную, звездную ночь. Он закурил, глядя на Южный Крест. Он стал частью машины. Он смазал шестеренку, которая должна раздавить тысячи людей. Но у него была цель. Он спасет своих солдат. Он построит такие бункеры, в которых выживут простые немецкие парни – Гансы, Фрицы, такие же, как тот чумазый водитель, который вез его сюда. Он не даст им умереть из-за глупости генералов, амбиций фюрера и русского «авось». Он сделает войну технологичной, предсказуемой и… безопасной для своих. Насколько это возможно.

А для этого нужно играть по правилам этого времени. Он достал блокнот и при свете зажигалки начал набрасывать схему обороны Григорьевки. Он знал, откуда придут русские. И первый ход за ним.

Глава 3. Пляж мертвецов.

«Кюбельваген» штабного цвета, подскакивая на ухабах разбитой грейдерной дороги, с трудом пробирался сквозь клубы едкой лессовой пыли к побережью. Клаус фон Штайнер сидел на переднем сиденье, вцепившись побелевшими пальцами в железную ручку двери так, что костяшки просвечивали сквозь кожу. Каждый удар жесткой военной подвески отдавался в позвоночнике тупым эхом, но лицо гауптмана оставалось непроницаемым, застывшим, как маска античной статуи. За его спиной, в открытом кузове, сидели двое угрюмых саперов с ящиками инструментов, теодолитом и мотками проводов.

Они ехали в Григорьевку. Точку на карте, которой суждено было стать кровавой мясорубкой, переломным моментом в битве за Одессу. До даты исторического десанта, о котором Клаус знал из книг будущего, оставалось сорок восемь часов. Время утекало, как песок сквозь пальцы.

Побережье встретило их промозглым, соленым ветром с моря и картиной тотального, безнадежного хаоса, который так свойственен армиям, уверенным в скорой победе и потерявшим бдительность. Машина с натужным ревом выехала на гребень высокого глинистого холма, нависающего над морем. Внизу, на узкой полосе песчаного пляжа, зажатой между обрывом и водой, и в редкой, чахлой лесопосадке, копошились солдаты в мышиного цвета шинелях. Румыны. 13-я и 15-я пехотные дивизии. Союзники, на которых нельзя было положиться.

Клаус вышел из машины, снял пыльные очки и тщательно протер их платком.

– Это не оборона, – тихо, почти шепотом произнес он, оглядывая панораму в бинокль. – Это курорт для самоубийц. Братская могила с видом на море. Я вижу их трупы еще до того, как прозвучал первый выстрел.

Он спустился к траншеям, скользя сапогами по глине. То, что он увидел вблизи, заставило его внутренний немецкий педантизм и инженерную гордость взвыть от негодования. Окопы были вырыты в лучшем случае в полпрофиля – по пояс, а то и по колено, словно солдаты собирались загорать, а не воевать. Брустверы не укреплены, осыпаются от каждого шага. Сектора обстрела пулеметных гнезд перекрывали друг друга бестолково, оставляя огромные, непростреливаемые «мертвые зоны» в складках местности, куда мог незаметно подойти целый батальон и вырезать всех штыками. Маскировка отсутствовала как класс – свежая, рыжая глина на брустверах сияла на солнце, как маяк для корректировщиков флота. Минных полей не было вовсе – только фанерные таблички с коряво нарисованным черепом и костями, воткнутые в песок для галочки.

– Где командир? – спросил Клаус у первого попавшегося сержанта, который сидел на ящике из-под патронов и курил, лениво чистя сапог ваксой.

Румын, даже не вставая, махнул рукой в сторону большого блиндажа, крытого… соломой.

«Солома, – подумал Клаус с холодным бешенством, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. – Одна зажигательная пуля, одна искра – и штаб превратится в крематорий за минуту».

Внутри блиндажа пахло кислым вином, чесноком, табачным дымом и немытыми телами. За грубым столом, заваленным картами, консервными банками и объедками, сидел румынский майор с расстегнутым воротом кителя, обнажающим волосатую грудь.

– Herr Hauptmann! – майор попытался встать, приветствуя старшего по статусу (немцы здесь были хозяевами), но его слегка качнуло. – Рад видеть союзников из Великого Рейха. Как вам наш черноморский курорт? Вино, солнце… правда, женщин пока нет, но мы работаем над этим, патрули ищут в селах.

– Майор, – голос Клауса был холоднее осеннего шторма, он говорил на немецком, но так четко, жестко и артикулированно, что переводчик не требовался – интонация была понятна любому военному. – Если бы я был русским комиссаром, я бы вас уже расстрелял. Прямо здесь, за этим столом, среди объедков. Вы знаете, что завтра сюда, на эти самые холмы, прибудут 210-миллиметровые мортиры? Орудия, которые стоят миллионы рейхсмарок? Стратегический резерв фюрера, который должен поставить точку в осаде? А вы прикрываете их соломой и молитвами?

Майор побледнел, хмель мгновенно выветрился из его головы, сменившись страхом.

– Но, герр гауптман… Русские не сунутся. У них нет флота. Шторм. И вообще, они трусы, они сидят в Одессе как крысы в норе, думают только о бегстве.

– Идиот, – отчетливо, с презрением произнес Клаус по-русски (язык он учил в университете как факультатив, и сейчас это знание пригодилось как нельзя кстати), а затем перешел на ледяной немецкий командный тон. – Слушайте мой приказ. У вас есть двенадцать часов. Ровно двенадцать. Я даю вам схему. Вы углубите окопы до полного профиля – сто восемьдесят сантиметров, чтобы человек мог стоять в рост. Вы поставите пулеметы так, чтобы они создавали перекрестный «кинжальный огонь» вдоль берега, срезая десант на урезе воды, а не стреляли в горизонт по чайкам. И вы заминируете подходы к пляжу. Всем, что есть. Противопехотными, противотанковыми, хоть банками с динамитом и гвоздями.

– Но солдаты устали… Мы не спали двое суток… – заныл майор.

Клаус наклонился над столом, опираясь на кулаки, нависая над румыном.

– Если они не будут копать сейчас, пока земля мягкая, завтра их закопают русские. И вас вместе с ними. Выполнять! Или я доложу в штаб армии о саботаже.

Работа началась. И это была адская, каторжная работа. Клаус, как и тогда в Свердлово, не стоял в стороне с указкой, изображая белого господина. Он снял китель, аккуратно повесил его на ветку оливы, закатал рукава белоснежной рубашки и лично пошел размечать сектора обстрела, вбивая колышки в каменистый грунт, сдирая ладони. Он орал, он толкал, он показывал личным примером, беря в руки лопату. Он учил румынских солдат вязать фашины из лозы, укреплять осыпающиеся стенки окопов плетнем, маскировать амбразуры дерном, поливая его водой из фляг, чтобы трава не вяла и не желтела, выдавая позицию.

Он внедрил «ноу-хау» из будущего – систему раннего предупреждения. Электроники, датчиков движения и камер у него не было, но была физика. Пустые консервные банки, набитые галькой и гильзами, развешанные на тонкой, незаметной в траве стальной проволоке в полосе прибоя и в кустах. Простейшая «гремящая» сигнализация, старая как мир, но эффективная, которая сработает, если кто-то заденет нить в темноте.

Он спроектировал и заставил построить два ДЗОТа по типу «Тобрук» – углубленные в землю бетонные кольца с круговым сектором обстрела. Бетона не было, поэтому использовали дерево-земляную конструкцию, залитую быстросхватывающимся раствором, который он привез с собой в мешках. В таком гнезде пулеметчик почти неуязвим для настильного огня, а гранату забросить внутрь трудно из-за узкой амбразуры.К вечеру следующего дня берег преобразился. Это была уже не яма в песке. Это была система. «Festung» (Крепость) в миниатюре. Линия Маннергейма из грязи и палок, но работающая, эшелонированная, зубастая.

Ночь перед десантом опустилась на побережье тяжелым, влажным, душным одеялом. Ветер усилился, волны с грохотом бились о берег, заглушая все звуки, создавая идеальную шумовую завесу. Луны не было, плотные тучи закрыли небо. Идеальная погода для диверсии.

Клаус не спал. Сон был роскошью, которую он не мог себе позволить, зная, что должно случиться. Он сидел в оборудованном наблюдательном пункте, врытом в склон холма и тщательно замаскированном сетью, и пил горячий эрзац-кофе из термоса, который отдавал жженой пробкой. Рядом, стуча зубами от сырости и страха, дремал молоденький немецкий радист, приданный ему для экстренной связи с батареей мортир, которая уже разворачивалась в тылу, в трех километрах от берега, готовясь к стрельбе.

Тревога пришла не с моря, где бушевал шторм, а от «сигнализации».

Дзинь-дзинь-дзинь.

Едва слышный, тонкий, металлический звон банок на правом фланге, там, где отвесные скалы подходили к воде вплотную, образуя мертвую зону, которую не простреливали основные пулеметы. Радист встрепенулся, хватаясь за наушники, сбрасывая сон.

– Ветер? – спросил он с надеждой в голосе.

– Нет, – Клаус медленно, без резких движений, чтобы не выдать себя бликом оптики, поставил кружку на ящик. – Ветер качает, звук был бы монотонным, ритмичным. А это рывок. Резкий, случайный. Кто-то прошел и зацепил проволоку ногой.

Он взял бинокль, обычный «Zeiss» 8×30 и сигнальный пистолет, заряженный осветительной ракетой.

– Поднять пулеметчиков. Без шума. По телефону. Никаких криков. Пусть ждут команды. Огонь только по моему приказу. Палец с спуска убрать.

Клаус всматривался в темноту до рези в глазах, пытаясь отделить движение волн от движения людей. Там, у скал, что-то двигалось. Тени. Черные, мокрые, скользкие тени, выходящие из воды, как морские чудовища из легенд. Водолазы? Или разведчики на надувной шлюпке?

Их было трое или четверо. Они двигались профессионально, пригибаясь, проверяя путь щупами, замирая при каждом шуме прибоя. Элита. Они шли прямо на минное поле, которое Клаус заставил поставить днем в самом неожиданном месте. «S-mine», «лягушки», прыгающие мины, которые взлетают на уровень пояса перед взрывом, выкашивая все живое шрапнелью.

«Умные, – подумал он с холодным, отстраненным уважением инженера к инженеру. – Ищут проход в скалах, где обычно не минируют из-за камней и сложности грунта. Но я не обычный сапер. Я знаю, что такое психология диверсанта».

Он не стал поднимать тревогу сразу. Пусть подойдут ближе. Пусть поверят, что берег спит, что румыны пьяны, что путь свободен. Пусть завязнут в ловушке, откуда нет выхода. Когда тени углубились в зону поражения, оказавшись в центре огневого «мешка» между двумя ДЗОТами, Клаус поднял ракетницу. Ствол смотрел в зенит.

– Licht! (Свет!)

Он нажал спуск. Ракета с шипением ушла в небо, и через секунду над пляжем, качаясь на парашюте, повисла ослепительно-белая магниевая «люстра», заливая все мертвенным, хирургическим светом, отбрасывая резкие, длинные тени.

Тени внизу замерли, прижавшись к камням, ослепленные внезапным светом. И тут же, словно по команде невидимого дирижера, ударил пулемет MG-34, установленный Клаусом в дзоте на фланге. Длинная, злая, секущая очередь прошила темноту трассерами, взбивая песок и кроша камень. Крики боли, короткие и страшные. Взрыв гранаты – русские пытались огрызнуться, бросили «лимонку» в сторону вспышек, но не докинули. Еще одна очередь, перекрестная, со второго дзота, поставила точку.

И тишина. Только ракета медленно опускалась, догорая, шипя в воде, освещая неподвижные тела на песке, которые уже начинал заносить прибоем.

– Fertig (Готово), – сказал Клаус, опуская дымящуюся ракетницу. – Чистая работа.

Румынский майор вбежал в НП, застегивая китель на ходу, с пистолетом в руке, с вытаращенными глазами.

– Что это было? Атака? Десант? Мы проспали? Нас убивают?

– Разведка, – Клаус достал серебряный портсигар, щелкнул крышкой, закурил, пряча огонек в ладонях. Руки его не дрожали, хотя внутри все сжалось в ледяной комок. – Они щупали нас. Искали дыры в обороне. Проверяли бдительность.

– Мы их уничтожили! – радостно, с облегчением воскликнул майор, выглядывая в амбразуру. – Слава Богу! Победа! Можно доложить генералу!

– Да. Но теперь они знают, что мы здесь. И что мы не спим. И что здесь не проходной двор, а укрепленный район.

Клаус посмотрел на море через амбразуру. Оно было черным, бесконечным и враждебным. Оттуда, из темноты, на него смотрела сама история, которую он пытался переписать.

– Это был первый звонок, майор. Разведка боем. Завтра они придут по-настоящему. И их будет не четверо. И у них будут не ножи, а пушки и корабельная артиллерия. Готовьте людей. Проверьте боезапас. Завтра здесь будет ад.

Он вышел из блиндажа на воздух. Ветер трепал полы шинели, бросал в лицо соленые брызги. Клаус чувствовал странное, пугающее раздвоение личности. Часть его – гуманист, архитектор из XXI века, человек, который строил дома для жизни, проектировал парки и детские площадки – ужасалась тому, что он только что хладнокровно, расчетливо, как в компьютерной стратегии, организовал убийство живых людей.

Другая часть – гауптман фон Штайнер, офицер вермахта, ответственный за сектор – испытывала холодное профессиональное удовлетворение. Его система сработала. Его расчеты оказались верны. Он спас своих солдат от ножа в горло. Он переиграл противника в первом раунде.

«Это война, Клаус, – сказал он себе, глядя на гаснущую в воде ракету. – Или ты, или они. Здесь нет третьего варианта, нет гуманизма и компромиссов. Ты выбрал сторону, когда надел этот мундир. Теперь играй до конца. И постарайся не сойти с ума от крови на руках».

Он вернулся в бункер, сел за стол, освещенный лампой, и начал проверять карту минных полей, внося коррективы с учетом ночного боя. Завтрашний день обещал быть самым долгим в его жизни. И, возможно, последним.

Глава 4. Бетон и кровь.

Час «Х» наступил в 01:25 ночи, но пришел он не с грохотом корабельных орудий, как ожидалось по всем учебникам тактики, а с обманчивой, ватной, зловещей тишиной. Клаус сидел в бетонном каземате бункера управления огнем, не отрывая взгляда от узкой смотровой щели амбразуры. Море было черным, сливающимся с небом в единую бездну, но опытный глаз и данные акустической разведки, переданные по полевому телефону, говорили об одном: они здесь. Русские пришли.

На горизонте, едва различимые в ночной мгле, замерли призрачные силуэты кораблей. Крейсера «Красный Крым» и «Красный Кавказ», эсминцы «Фрунзе» и «Беспощадный». Армада возмездия. Они не открывали огонь. Русские рассчитывали на внезапность, на дерзость. Они хотели подойти тихо, как воры в ночи, высадить первый эшелон десанта без шума, снять сонных часовых ножами и захватить плацдарм до того, как неповоротливая немецкая оборона проснется.Это была их ошибка. Роковая ошибка. И главный козырь в колоде Клауса.

– Герр гауптман, акустики с поста номер три докладывают: слышат шум моторов, – взволнованным шепотом доложил радист Гюнтер, прижимая наушник к голове, словно пытаясь вдавить звук прямо в мозг. – Множественные цели. Маломерные суда. Дистанция полтора километра. Приближаются. Вектор движения – прямо на нас.

Румынский майор, сидевший рядом, нервно дернулся к телефону прямой связи с артиллерией:

– Надо стрелять! Немедленно! Заградительный огонь! Поднять батарею! Пусть разнесут их в щепки, пока они на воде!

– Nein! (Нет!) – Клаус перехватил его руку, сжав запястье с неожиданной силой. Его голос был тихим, ледяным и твердым, как крупповская сталь. – Отставить панику, майор. Ни одного выстрела. Тишина в эфире. Пусть подойдут.

– Но они высадятся! Они перережут нас! – майор был на грани истерики.

– Именно. Они подойдут на убойную дистанцию кинжального огня. Если мы откроем огонь сейчас, в темноту, наугад, мы впустую потратим боеприпасы и спугнем их. Они отойдут, перегруппируются и накроют нас главным калибром с крейсеров, превратив этот холм в лунный пейзаж. Нет. Мы пустим их в «мешок». Мы захлопнем капкан, когда мышь будет внутри.

Он взял трубку прямой связи с пулеметными гнездами, проложенную саперами накануне.

– Всем постам. Говорит «Архитектор». Режим полной тишины. Запрещаю курить, кашлять, лязгать затворами. Подпустить противника на двести метров. Огонь только по моей команде «Licht» (Свет). Передать по цепочке. Готовность номер один.