Читать онлайн Царь нигилистов – 2 бесплатно

Глава 1

Никса тоже возник у микроскопа и посмотрел на хрень. Ту самую, большую, круглую из его золотушных язв.

Пожал плечами и впился взглядом в Склифосовского.

– Если не ошибаюсь, это гигантская клетка Пирогова, – пояснил Николай Васильевич. – Была публикация в «Военно-медицинском журнале». Несколько лет назад.

– Что вас так расстроило? – спросил Саша.

Склифосовский замялся.

– Если вы боитесь нас напугать – уже поздно, – заметил Никса. – Уже напугали. Лучше скажите, как есть.

– Хорошо, я переформулирую вопрос, – сказал Саша. – Где Пирогов наблюдал такие клетки?

– То, что я сейчас скажу, ничего не значит, – ответил Склифосовский. – Гигантские клетки Пирогов наблюдал в мокроте больных чахоткой. Но никто не доказал, что они связаны с болезнью.

– Вот почему я не буду править, – усмехнулся Никса.

И достал портсигар.

– Ты таскаешь с собой эту гадость? – возмутился Саша.

Брат как ни в чем не бывало вынул сигарету, зажег спичку и закурил.

Тонкие, как у девушки запястья, тонкие пальцы: все то, что казалось Саше признаком аристократизма. Нет! Просто худые руки пятнадцатилетнего мальчика, больного туберкулезом.

– Я тебя убью, – сказал Саша.

– Папá тебя повесит, – заметил Никса, затягиваясь.

– Пофиг!

Никса рассмеялся.

– Ты понимаешь, что тебе это совсем нельзя? – спросил Саша. – Конкретно тебе конкретно совсем.

– Ладно, последняя.

– Портсигар мне сдашь, – проинформировал Саша.

Брат прыснул со смеху.

– Ты зря лапки-то опустил, – сказал Саша. – Я читал об одной поэтессе, у которой нашли туберкулез примерно в твоем возрасте, и она прожила больше семидесяти лет.

Про то, что Гиппиус всю жизнь дымила, как паровоз, Саша на всякий случай умолчал.

– Она жила сначала в Крыму, потом в Тбилиси, потом во Франции. – сказал он. – Тебе в Питере тоже делать нечего.

– В Тбилиси? – переспросил Никса.

– Ну, в Тифлисе.

– Из Крыма буду править?

– А что? Перенесешь столицу в Ялту. Народу понравится.

– Еще ничего не ясно, – заметил Склифосовский.

– Это верно, – сказал Саша. – Вот, Никса! Николай Васильевич совершенно правильно говорит.

– Значит, я могу курить дальше? – спросил брат.

– Ну-у, безопаснее действовать с учетом пожара. Кстати…

И Саша посмотрел на Склифосовского.

– Николай Васильевич, я не верю, что внутри этой штуки ничего нет. Можно ее в другой цвет покрасить?

– Сейчас попробуем, – кивнул Склифосовский.

Гигантскую клетку подкрасили чем-то зеленым, потом охрой…

Николай Васильевич только качал головой. Центральное светлое поле в окружении полукруга из клеточных ядер было пусто по-прежнему.

– Всем подряд! – сказал Саша. – Всеми красителями, которые у вас есть.

– Ваше Высочество, что мы ищем?

– Палочки. Длинные узкие бактерии. Наверное, они очень маленькие.

– Откуда вы знаете?

– Неважно! Наверное, читал где-то. Просто делайте то, что я говорю. Я вас не отпущу, пока не найдете!

Никса усмехнулся и затянулся оставшейся половинкой сигареты.

Неумолимо приближались два часа дня.

За дверью послышались шаги, так что брат едва успел потушить окурок.

В комнату вошел Гогель и поморщился от ужасной смеси запахов спирта, хлорки и табака.

– Что здесь происходит? – спросил он.

Саша вскинул руку в его направлении и раскрыл ладонь.

– Кто курил? – спросил Григорий Федорович.

– Я, – сказал Склифосовский. – Прошу прощения, если это запрещено.

– Главное, чтобы не они.

И Гогель указал глазами на Сашу и Никсу.

– Вам пора обедать, – добавил он.

– Есть вещи поважнее! – бросил Саша. – Выйдите! Еще час.

Генерал опешил, полминуты не понимал, что делать. Но, наконец, сделал шаг назад и вышел из комнаты.

Склифосовский в очередной раз перекрасил препарат и прильнул к микроскопу.

Взял лист бумаги и карандаш.

– Ваше Высочество, это то, что вы искали?

Саша посмотрел в окуляр.

В клетке Пирогова, в основном ближе к ядрам, было несколько синих червячков, похожих на пунктир. Иногда пунктирные линии сходились друг с другом и образовывали латинские буквы «V».

– Думаю, да, – сказал Саша. – Зарисуйте и обязательно запишите краситель, а то мы их потом не поймаем.

– Ваше Высочество, вы ведь знаете, что это? – спросил Николай Васильевич.

– Туберкулезные палочки, – пожал плечами Саша. – Но мало того, что это знаю я, нам надо убедить в этом других. Николай Васильевич, вы готовы посветить этому весь август?

– Да, – кивнул Склифосовский. – Еще бы!

– С голоду не умрете, – сказал Саша. – Я найду деньги.

– У меня есть, – вмешался Никса.

– Двести рублей серебром? – вспомнил Саша.

– Это не все, – заметил брат.

– Двести рублей серебром? – переспросил Склифосовский. – Этого хватит!

– Не факт, – сказал Саша. – Вам понадобятся помощники. Много технической работы. Палочки надо вырастить. Потом ввести лабораторным мышкам и посмотреть, что с ними будет. Потом понять от чего мрут эти штуки. Причем попробовать все. У меня есть некоторые идеи… И чтобы вы сами и ваши помощники могли спокойно заниматься этим проектом и не думать, где бы подзаработать. Можете мне примерно посчитать?

– Я все обдумаю и напишу, – сказал Склифосовский.

Саша кивнул.

– Отчеты мне будете присылать: что получилось, что нет.

– Хорошо, – сказал Николай Васильевич.

– Они дохнут от хлорной извести, – заметил Никса.

– Палочки мы не проверяли, – возразил Саша.

– Я спишусь с Пироговым, – сказал Николай Васильевич. – Он использовал раствор хлорной извести для обработки ран. Не знаю, можно ли им обрабатывать золотушные язвы.

– Никса, конечно, уникален, а его золотуха – не думаю, – предположил Саша. – Можно и у других найти. Николай Васильевич, у вас есть микроскоп?

– Здесь нет.

Саша с тоской посмотрел на прибор.

– Возьмите, Николай Васильевич, – со вздохом сказал он. – Я в общем-то увидел все, что хотел. Вам сейчас нужнее.

– А как же трупные ткани? – спросил Склифосовский. – Легкие курильщика?

– Не подумайте, что я испугался, – сказал Саша. – Просто мой брат важнее. Потом дойдем до мертвых тканей и, думаю, увидим там еще много всего интересного.

Николай Васильевич соскоблил у Никсы с шеи максимальное количество гноя и чешуек и завернул в лист бумаги.

– Еще немного и там ничего не останется, – заметил брат.

– Разве что после хлорки, – возразил Саша.

– Я вам остался должен рубль, – вспомнил Склифосовский. – Я разменял.

И достал кошелек.

– Пятьдесят копеек, – поправил Саша. – Мы вас еще час промучили.

На том и сошлись. Пятьдесят копеек состояли из четырех монет по десять и двух по пять: будет, чем с Гогелем расплатиться.

Десять копеек Саша оставил на столе, остальные убрал в коробку.

На прощание пожал Склифосовскому руку и обнял его.

– Жду расчеты для нашей лаборатории, – сказал он.

Вернулся Гогель. В очередной раз поморщился от запаха.

– Я у Никсы пообедаю, – сказал Саша.

– Александр Александрович, что здесь произошло? – спросил гувернер.

– Скажем так… мы нашли кое-что в гное из язв Никсы… но мы не уверены… рано делать выводы. Рано говорить папá. Но моему брату нужна поддержка.

Саша взял десятикопеечную монету и протянул Гогелю.

– Григорий Федорович, я вам должен.

– Ну, что вы, Александр Александрович! Не стоит!

– Возьмите! А то, не дай бог, мне еще понадобится, а вы только и будете думать, когда же этот мелочный тиран (то есть я) угомонится и перестанет обирать своего бедного учителя.

– Александр Александрович! Да я никогда ничего подобного не подумаю!

– Мне так спокойнее.

И Саша вложил монету в руку своего гувернера и согнул его пальцы.

Обнял.

– Простите ради бога! Не обижайтесь.

И подумал, как бы не случилась инфляция великокняжеских объятий. Надо все-таки не очень расточать.

Подхватил гитару, водрузил ее на плечо и прошел мимо Гогеля.

Никса – следом за ним.

Там далеко в будущем его подзащитные как огня боялись больных туберкулезом. Менты могли показания выбивать одними угрозами поместить в одну камеру с тубиком. А если туберкулезный ехал в колонию в одном вагоне с остальными, заключенные всеми правдами и неправдами старались попасть в камеру, максимально далекую от него.

И опасения были не беспочвенны. Сколько людей заражалось на зонах и в СИЗО!

И это при наличии лекарств. При известных и тысячи раз опробованных схемах лечения!

А сейчас, в середине века девятнадцатого, нет ничего.

В голове звучала строфа из Анатолия Жигулина:

Хрипели сырые ветры…

Я там простудился немного.

И то, что случилось позже,

Обидно и глупо до слез.

В зловещей тиши кабинета

Сказал рентгенолог строго:

– Да, это очень серьезно.

Запущенный туберкулез.

Жигулин напишет это примерно век спустя, уже после освобождения, и с намеком на героический подвиг молодых комсомольцев на стройках коммунизма. Да, какие там стройки коммунизма! Колымские лагеря!

Погода слегка испортилось, солнце скрылось за тучами. Стал накрапывать мелкий дождь. Хорошо, что утром Склифосовский успел поймать солнечный зайчик для подсветки микроскопа.

На деревьях появились первые желтые листья, и первые листья упали на дорожки парка.

Наше северное лето. Август. Высокая широта.

Никса был бледен, но казался спокойным. Выдержка. Военное воспитание. Впервые Саша нашел в этом что-то хорошее.

Ну, что, господин ротмистр? Ваше Высокоблагородие, как вы?

Они дошли до Соснового дома, поднялись на террасу, сели за стол.

Лакей подал щи со сметаной.

Саша подумал, что надо бы продавить для Никсы какой-нибудь другой рацион: ну, там, мяса побольше, овощи-фрукты, молоко. Козье, наверное. Со Склифосовским надо посоветоваться.

Дождь полил уже в полную силу, стало почти темно.

Заразиться туберкулезом не так легко. Действительно надо жить в одной камере с больным. Хотя бы в одном отряде.

Но последние 20 дней он регулярно ел с Никсой за одним столом, болтал часами, ходил в обнимку и чуть к нему не переселился. Папá не дал.

Так что, наверное, уже все равно. Одна надежда на богатырский иммунитет. Он взглянул на свою руку, которой держал ложку, на широкое плебейское запястье. Откуда только взялось в этой аристократической немецкой семье?

Значит, золотуха – это просто кожная форма туберкулеза. Он даже не знал об этом. Да, есть туберкулез легких, есть костный туберкулез от которого умерла Мурочка, дочка Корнея Чуковского, в одиннадцать лет.

Но кожный?

Он насколько заразен и насколько опасен?

Никса не кашляет хотя бы. Насколько можно быть уверенным, что поражена только кожа? Что палочек Коха, точнее Склифосовского, нет где-то еще? В тех же легких.

– Мы мамá говорим? – спросил Никса.

– Ты сможешь?

– Нет.

– Вот и я тоже, – вздохнул Саша.

– А папá?

– К папá надо приходить с железными доказательствами. Иначе он нас пошлет куда подальше с нашими революционными методами. Есть же высокообразованный Енохин, который свято верит в миазмы.

– Чахотка считается наследственной, – заметил Никса.

– Да, в этом, конечно, что-то есть. Родители заражают детей, а дети – друг друга.

– Думаешь, ты тоже болен?

– Исключить нельзя. Ну, вот поймем со Склифосовским, где еще водятся эти синие мрази, и будем думать дальше. Но понять надо побыстрее. Иначе, я не успею до холодов выбить для тебя ссылку в Ливадию вместо Зимнего.

– Ливадия – это где? – спросил Никса.

– Под Ялтой. Она еще не наша?

– Никогда о ней не слышал.

– Надо это исправить. Классное место. Тебе понравится. А пока можно в Ниццу, там тоже жарит хорошо. Или в Рим. В Риме в августе просто пекло! Заодно форум посмотришь и Колизей. Развалины и синее небо. А в траве, как духовой оркестр, поют цикады. Совершенно оглушительно! Снимем для тебя, например, виллу Боргезе. Она в огромном сосновом парке, сплошь из пиний. И мне выделишь флигель, а то тебе будет скучно.

– Это верно, – улыбнулся Никса. – С тобой точно не соскучишься.

– Море там, конечно, дерьмовое, – продолжил Саша. – Что в Неттуно, что в Остии. Зато история под ногами в каждом камне. И я, наконец, дойду до Аппиевой дороги.

Они расправились с обедом. Налили чай. Запахло медом и вареньем.

Дождь кончился, солнце зажгло капли на дорожках и листьях в саду.

– А я новую песню вспомнил, – сказал Саша.

– Давай, – кивнул Никса. – Не зря же гитару тащил.

И Саша начал петь:

Под небом голубым —

Есть город золотой,

С прозрачными воротами

И яркою звездой.

А в городе том – сад:

Всё травы да цветы.

Гуляют там Животные

Невиданной красы.

Одно как рыжий огнегривый лев,

Другое – вол, исполненный очей.

Третье – золотой орёл небесный,

Чей так светел взор незабываемый…

– Здорово! – сказал Никса. – Это по Апокалипсису, да?

– По Иезекииль, говорят. Но, что б я разбирался! Слушай. Это не все.

И продолжил:

Кто любит – тот люби́м.

Кто светел – тот и свят.

Пускай ведёт звезда твоя

Доро́гой в дивный сад.

Тебя там встретят огнегривый лев

И синий вол, исполненный очей.

С ними золотой орёл небесный,

Чей так светел взор незабываемый…

– Вот это да! – сказал Никса. – И музыка кажется старинной.

– Стилизация под шестнадцатый век, под лютню. Наверное, дедушке бы понравилось, как любителю готики.

– Бабушке. Бабиньке точно понравится. Как приедет, ты ей спой.

Саша собрался, было, уходить и уже прихватил гитару, когда вспомнил о еще одном деле.

– Никса, так между прочим, ты мне не сдал портсигар.

Брат усмехнулся. Достал портсигар и положил на широкую Сашину ладонь.

– Бери, тиран несчастный!

– Ага! Сатрап!

– Что с ним делать собираешься?

– Ну, как? Заложить в ломбард, а деньги отдать на лабораторию Склифосовскому.

Когда Саша вернулся к себе, его уже ждал Гогель.

– Александр Александрович, что это? – спросил он. – Водка?

И указал глазами на пузырек на подоконнике.

– Ну, что вы, Григорий Федорович, это чистый спирт, – ответил Саша. – Латинский языком написано: «Spiritus – 95%». Кто из нас знаток латыни?

– Что вы с ним делаете?

– Мою руки естественно, это же наружное. Но вы, конечно, можете выпить. Впрочем, знаете, когда я его в аптеке заказывал, я не уточнил, какой мне нужен спирт. Так что, если этиловый, отделаетесь ожогом носоглотки, если изопропиловый – может и выживете, но это не точно, раз на раз не приходится. А вот если метиловый – слепота обеспечена. Если, конечно, повезет. У него смертельная доза маленькая.

– Если это яд, я тем более вынужден его забрать. Здесь Владимир Александрович.

– Я давно просил отдельную комнату.

Гогель со вздохом взял пузырек и сунул себе в карман.

– Почему-то, когда здесь стоял лауданум, который в десять раз ядовитее, никого это не волновало, – заметил Саша.

– Лауданум был по рецепту врача, – сказал Гогель.

– А спирт по рекомендации учителя, – соврал Саша.

– Ладно, – смирился Гогель. – Понадобится – отдам.

Саша сел за стол. Взял перо и лист бумаги.

– Кому будете писать? – спросил гувернер.

– Елене Павловне.

Гогель кивнул.

– Я тогда выйду покурить.

– Не скажу, что это хорошо, – заметил Саша. – Но ваша помощь мне пока не нужна, так что не смею задерживать.

Когда Григорий Федорович вышел, Саша метнулся к тумбочке, выгрузил туда Никсов портсигар и прикрыл пачкой листов бумаги. А сверху положил «журнал».

Как же его достала эта дурацкая конспирация!

И вернулся к письму:

«Любезная Елена Павловна!

Спасибо Вам за учителя. Склифосовский замечательный.

Я предложил ему посмотреть под микроскопом на гной и чешуйки из язв Никсы. Вы ведь знаете, что у него золотуха?

Так вот… Я не буду Вам навязывать никаких выводов, но, надеюсь, что, как человек, интересовавшийся зоологией, Вы сможете сделать их сами.

Мы нашли у Никсы гигантские клетки Пирогова, которые Николай Иванович открыл, исследуя мокроту больных чахоткой. У моего брата такие же.

Это конечно еще ничего не значит, но наводит на определенные размышления.

В клетках Пирогова мы нашли бактерии, похожие на палочки. Склифосовскому они не были известны. Я не утверждаю, что эти микробы связаны с чахоткой, но понять, так ли это, просто необходимо, поскольку речь идет о жизни цесаревича.

Николай Васильевич готов посветить этому последний месяц лета, но ему надо на что-то жить, и для исследований понадобится команда. Работы много, хотя, в основном, технической. Думаю, можно нанять студентов-медиков. Они еще не зашоренные, и платить можно не как академикам.

Нужно экспериментальное оборудование, лабораторные животные и желательно отдельное помещение для работы. То, с чем они будут иметь дело, может быть очень опасным.

Я попросил Склифосовского сделать расчет.

Микроскоп я подарил ему. Я Вас этим не обижу?

Это был лучший подарок в моей жизни, но ему нужнее.

Никса готов вложить свои деньги, но, боюсь, это не очень много.

Я совершенно уверен, что месяца нам не хватит. Хорошо бы сманить Николая Васильевича в Питер, но, если он решит доучиваться в Московском университете – надо будет решать проблему. Возможно, брать на его место кого-то еще, возможно, переводить лабораторию в Москву.

Хотя, честно говоря, я думаю, что и две лаборатории – мало.

Что вы думаете о том, чтобы принять участие в финансировании этого проекта?

Я бы никогда не стал просить для себя.

Ваш Саша».

Он отложил письмо Елене Павловне и написал короткую записку Склифосовскому с просьбой порекомендовать диету для Никсы: «Мы, конечно, ещё ни в чём не уверены, – заметил он, – но от диеты хуже не будет».

Николай Васильевич ответил сразу. Обещал проконсультироваться.

А утром, после завтрака, принесли два больших толстых конверта, запечатанные сургучом с гербами.

Глава 2

Одно письмо пришло от Елены Павловны, второе – от дяди Кости, и в обоих был вложен, ну, естественно, «Колокол».

У Мадам Мишель к «Колоколу» прилагалась записка:

«Милый Саша!

Конечно я вложу деньги в исследования туберкулеза, хотя от всей души желаю вам со Склифосовским ошибиться.

Что ты думаешь о том, чтобы посетить один из моих четвергов?»

О четвергах Саша был премного наслышан, там собиралась интеллектуальная публика без различия чинов и званий, а, чтобы Елене Павловне было комильфо приглашать сих разночинцев, записки рассылали ее фрейлины, и посетители номинально считались гостями фрейлин. Посему четверги Елены Павловны называли еще «морганатическими вечерами».

Саша поблагодарил за приглашение и ответил, что хоть сегодня (благо четверг), если конечно гувернеры не будут против. И спросил, можно ли взять с собой Никсу, если он захочет.

«Колокол» открывался истерической передовицей под названием: «Письмо к государю (по поводу проектов центрального комитета)», подписанной Огаревым и неким «Искандером».

То, что последний – это Герцен, Сашу уже просветили.

«Государь, – политкорректно писали разбуженные декабристами. – Мы с ужасом прочли проекты центрального комитета. Остановитесь! Не утверждайте! Вы подпишете свой стыд и гибель России. Как честные люди, от искренней скорби и от искреннего желания добра, ради всего святого, умоляем вас: не утверждайте! Одумайтесь!»

Речь шла об очередном проекте освобождения крестьян, который был еще умереннее предыдущего. Крестьяне теперь должны были выкупать свои наделы не в собственность, а в бессрочное потомственное пользование, и наделы стали еще меньше, а права помещиков еще больше.

Саше вспомнился эпиграф к одной книге о происхождении морали: «Дайте во владение человеку голую скалу, и он превратит ее в сад. Дайте ему на девять лет в аренду сад, и он превратит его в пустыню…

Право собственности творит чудеса: оно превращает песок в золото».

Книга была совершенно материалистической и альтруизм находила, начиная с летучих мышей, а цитату приписывала некоему Артуру Юнгу – английскому писателю, агроному и экономисту.

Саша всегда считал, что собственность лучше пользования, так что был совершенно солидарен с Герценом. Но в отличие от Александра Ивановича знал, что проекты утверждены еще весной.

Та самая статья, из-за которой Сашу завалили «Колоколами» располагалась на второй странице: «Сен-Жюст при дворе императора Александра Николаевича: тронная речь».

«Это историческое событие случилось в пятницу шестнадцатого июля в гостиной государыни, – начиналась статья. – Тринадцатилетний Великий князь Александр Александрович исполнил никому неизвестную, но совершенно гениальную музыкальную пьесу «К Элизе», приписал ее покойному Бетховину, и бесстрашно, прямо при государе (хотя и вполголоса) изложил свои политические взгляды.

Итак, что же нас ждет, если вдруг Александр Николаевич прислушается к своему юному сыну или (что скорее), спустя годы, Николай Александрович прислушается к своему младшему брату?

Отмена цензуры;

Отмена смертной казни;

Свобода вероисповедания.

Билль о правах.

А также: ликвидация крестьянской общины, ведение частной собственности на землю, и ее свободная продажа.

Государство всеобщего благосостояния.

Верно и волхвы так не радовались звезде, восходящей над Вифлеемом, как мы – первым трем предложениям!

Об освобождении слова от цензуры мы писали еще год назад в предисловии к первому номеру «Колокола». Отмену смертной казни поддерживаем всей душой, если это только не будет по Николаю Павловичу: «Не было у нас отродясь смертной казни, а потому прогнать сквозь строй двенадцать раз».

И всегда мы критиковали глупые преследования старообрядцев.

А вот Билль о правах требует некоторых пояснений. На какой именно билль о правах ориентируется Великий князь? Английский? Американский?

Неужели Александр Александрович действительно за то, чтобы дать народу человеческие права? Свободу печати, свободу петиций, свободу собраний?

Мы нисколько не сомневаемся, что Александр Александрович это прочитает. Так что с замиранием сердца и тайной надеждой ждем подробностей. Мы понимаем, что для Великого князя просто невозможно у нас публиковаться, но мы ведь можем и без имени автора, и даже без разрешения, опубликовать».

Саша усмехнулся. Манипулятор, этот Герцен. Вызов бросает?

«Освобождение крестьян от помещиков – еще один первоочередной шаг, который мы предлагали еще в первом номере «Колокола». Но с ликвидацией крестьянского общества мы никак не можем согласиться, – продолжали Герцен с Огаревым. – Земля должна быть передана, конечно, в собственность, но именно общине, которая одна может спасти крестьян от разорения.

Государство всеобщего благосостояния – новое для нас понятие. Ваше Высочество, не могли бы Вы пояснить, что имели в виду? Про «Все в том острове богаты, Изоб нет, везде палаты» мы поняли. Но как этого добиться без золотых орешков с изумрудными ядрами и волшебных животных?

Связаны ли с этим планы всеобщего образования? Начального? И что значит «всеобщего»?

Это все не в упрек Великому князю. Мы в восхищении.

Если он осуществит хотя бы половину своих планов, это будет достойно Петра Великого, к которому сей чудесный отрок относится с некоторым скепсисом и упрекает за недостаточно глубокую вестернизацию. Зато дорогу на запад почитает за единственный путь, который рано или поздно пройдут все народы.

Произнося свою тронную речь, Великий князь по памяти сыпал малоизвестными историческими фактами. Например, о том, что при Петре Великом были планы введения обязательного образования для горожан. Или, что Наполеон планировал освободить крестьян и возил в обозе свою статую в тоге, посвященную этому событию.

Самым удивительным в этой речи было то, что оратору ещё нет четырнадцати лет. Однако возраст не помешал ему сказать то, что прозвучало, как выстрел в ночи, как философические письма другого западника, объявленного сумасшедшим при Николае Павловиче.

Говорят, что врач, призванный наблюдать автора писем, при первом же знакомстве сказал ему: «Если б не моя семья, жена да шестеро детей, я бы им показал, кто на самом деле сумасшедший».

Доходили до нас слухи, что Александр Николаевич тоже собирался объявить сумасшедшим своего гениального сына и пригласил к нему известного психиатра Балинского. Последний пока бездетен. Так что, к нашему счастью, государь не решился назвать помешанным самого разумного человека в своем окружении».

«Ну, читал Тарле, читал, – прокомментировал про себя Саша. – Ещё в школе». То ли из «Наполеона» Тарле, то ли из «Нашествия Наполеона на Россию» он помнил про статую в тоге.

Под статьей (или фельетоном что ли?) Герцена имелась иллюстрация, где Саша при помощи Никсы и генералов запускал небесный фонарик. Против исторической правды авторы погрешили, предпочтя ей красивый символизм. Собственно, Саша был в центре композиции, а фонарик стартовал с его воздетых вверх рук.

Ну, да! Ну, да! Не ставят светильник под спудом.

Под рисунком была надпись: «Мы несколько переосмыслили рисунок, опубликованный в «Таймс»».

Что это еще за рисунок?

Впрочем, несложно догадаться. И Саша резко понял, что ему нужно переговорить с папá, и чем быстрее, тем лучше.

Четверг. Первая половина дня. Царь наверняка занят, и врываться на совещание прямо скажем, не стоит.

И Саша взял лист бумаги и перо.

Но написать ничего не успел, потому что пришел Никса.

И на стол перед Сашей лег третий экземпляр «Колокола» рядом с двумя первыми.

– Уже прочитал? – спросил брат.

– Еще бы!

– Честно говоря, завидую, – признался Никса.

– По этому поводу я уже нарвался на неприятный разговор с папá.

– И что ты ему сказал?

– Что в общем и целом изложено верно, но про тронную речь придумал не я.

– Я тебя не упрекаю, – сказал Никса, садясь рядом.

– Клянусь, что у тебя никогда не возникнет ни малейшего повода меня в этом упрекнуть.

– Поменьше бы ты клялся, – поморщился брат.

– Учту, – пообещал Саша. – Но знаешь, я там не все понял. Что это за «выстрел в ночи»?

– Философические письма, – объяснил Никса. – Точнее одно письмо Петра Чаадаева.

– Чаадаев? Адресат Пушкина?

– Человек, с которого началось западничество.

– Да? А письмо ты читал?

– Нет, оно запрещено, – проинформировал Никса.

– В этой стране хоть что-нибудь не запрещено?

– Папá многое разрешил. Я не читал письмá, но примерно знаю, что в нем, мне Кавелин рассказывал. Письмо опубликовал журнал «Телескоп» в середине тридцатых. Журнал тут же закрыли, редактора сослали, цензора уволили. А Чаадаева вызвали к московскому полицмейстеру и объявили, что по распоряжению правительства, он теперь душевнобольной.

Саша поднял большой палец вверх.

– Да, это сильно! – восхитился он. – Душевнобольной по распоряжению правительства. Карательная психиатрия, как она есть. В психушку пихнули? На цепь посадили? Лауданумом пичкали по три раза в день?

– Нет, домашний арест.

– Ну, это наш белый и пушистый дедушка! Тишайший государь, душка Николай Павлович.

– Правда, каждый день Чаадаева должен был посещать психиатр, – заметил Никса.

– А! Ну, нужен же интеллектуальный собеседник. А то взвоешь под домашним арестом.

– Были разрешены прогулки.

– Очень великодушно! Да, а ведь могли бы и в Алексеевский равелин. Никса, сволочь, не томи! Заинтриговал меня дальше некуда. Что было в письме-то?

– Чаадаев утверждал, что Россия не внесла никакого вклада в мировую культуру, что не дала миру ни одной идеи и ничего у него не взяла.

– Всего-то? Ну, в середине тридцатых – может быть. Ломоносов, Державин, Пушкин. Еще даже не Лермонтов. Можно раздумчиво покачать головой и, скрепя сердце, согласиться. В смысле, хорошо, но мало. Но девятнадцатый век полностью все изменит. Что там было еще крамольного?

– Что католицизм лучше православия, поскольку пытается менять мир и строить царство божие на земле, а не замыкается в мистицизме и не ограничивается молитвами и постами. Что жаль, что христианство приняли от Византии, а не от Рима.

– Честно говоря, подписываюсь под каждым словом.

– Так… – сказал Никса.

– Но я где-то читал, но протестантизм еще лучше. Поскольку протестантская этика очень способствует росту производства и развитию капитализма. Так что надо было не только принять христианство от Рима, но и не забыть вовремя признать учение Лютера. Ну, или Кальвина.

– Ты серьезно, Саш?

– Абсолютно. Только папá не говори. Чаадаев жжёт.

– Там еще про русскую историю, где все тускло и мрачно, лишено и силы, и энергии, и которую ничего не оживляло, кроме злодеяний и ничего не смягчало, кроме рабства, испокон и поныне – один мертвый застой.

– О, как! Ничего мы потрогаем эту трясину острой палкой. Глядишь, и очистится от тины и гнили.

Саша задорно посмотрел на брата.

– Никса! А знаешь, зачем пишутся такие тексты?

– Есть какой-то тайный смысл?

– Еще бы! Это типичнейший вброс говна на вентилятор.

– Вентилятор?

– Ну, такая штука для охлаждения воздуха, вроде, ветряной мельницы.

– А! Кажется, что-то слышал.

– А теперь представь себе, что на крылья ветряной мельницы кто-то бросил вагон говна.

– Эээ…

– Вот! Те, на кого попало, тут же начинают сраться друг с другом, поминутно поминая автора. А автор смотрит на это, потирает ручки и огребает много комментов, перепостов и рейтинга.

– Комментариев?

– Ну, да!

– Перепост – это что?

– Ну, распространять начинают скандальный текст: перепечатывают, пересказывают, от руки переписывают. А рейтинг…

– Рейтинг я понял. Оценка?

– Ну, да, численная оценка популярности.

– С этого письма начался спор славянофилов и западников, – сказал Никса. – Западники были за, а славянофилы – против.

– С ума сойти! Это ж надо так вбросить! На несколько десятков лет… если не сотен. Но ему, конечно, еще с эффектом Стрейзанд подфартило. Запретили же!

– Стрейзанд?

– Это американка одна. В общем смыл в том, что чем больше ты запрещаешь информацию, тем эффективнее она распространяется. Потому что сам запрет – хорошая реклама.

«Вот действительно! – подумал Саша. – Ну, кто бы знал о шамане Габышеве и его великом походе, если бы данного религиозного деятеля не отправили в психушку?»

– Ну, вот зачем запретили? – продолжил Саша. – Вред-то какой? Автору удовольствие, интеллигенции – развлекуха. А там, может, и истина какая-нибудь родится в этом споре. Удобрение же! Все должно расти.

– Ты что считаешь: вообще ничего не следует запрещать?

– Никакую информацию.

И Саша бросил выразительный взгляд на стол.

– Посмотри на этот полностью запрещенный «Колокол»! Раз, два, три.

– Кстати, откуда столько? – поинтересовался брат.

– Ты, дядя Костя и Мадам Мишель. Кстати, она звала в гости. Ты как?

– К Елене Павловне? С удовольствием.

После обеда от Мадам Мишель пришло письмо с приглашением на сегодня, на восемь вечера, для него и Никсы.

С великими князьями отправился Зиновьев.

Николаю Васильевичу явно не нравилась идея провести вечер в этом вертепе демшизы, но ничего не поделаешь, все-таки государева тетя. Отказаться нельзя.

Саша прихватил гитару. Зиновьев посмотрел осуждающе, вздохнул, но возражать не стал.

Поехали на поезде со станции Новый Петергоф. Сели на деревянные скамьи в вагоне.

Все-таки Саша никак не мог привыкнуть к равнодушию царской семьи к уважаемой службе ФСО. На поезде, блин! Царские дети! И даже не в отдельном вагоне.

Что-то из родного двадцать первого века. Скажем, королева Нидерландов объезжает на велосипеде свои владения.

Ситуация почти привычная. Ну, электричка и электричка. Правда, едет медленно, и дым от паровоза периодически задувает в окна.

Зато можно любоваться придорожными пейзажами. А там метки приближающейся осени: пряди желтых листьев горят в шевелюре берёз, созревают красные грозди рябины, скошенные нивы собраны в высокие стога, а на лугах – пожухлая, выгоревшая за лето трава.

– На вечерах у Елены Павловны основной язык французский? – спросил Саша.

– Русский, – ответил Никса. – Но могут, конечно, перейти. Она неплохо знает английский. Папá мне рассказывал, что, когда она только приехала в Россию и учила русский язык, он говорил с ней по-русски, а она по-английски.

– Понятно, – сказал Саша. – Ну, что, Николай Васильевич, на язык Сен-Жюста? Надо же мне оправдывать свое прозвище.

Зиновьев поморщился, но на французский перешел.

Саша надеялся на некоторый прогресс. Письмо Александра Павловича из книги Корфа было проштудировано и выучено наизусть. И Беранже прочитан наполовину.

До самого Питера обсуждали погоду, приближение осени и немного Герцена и его статью. Зиновьев клялся, что не читал, так что Саша ее старательно пересказал. Под насмешки брата по поводу прононса.

Ладно! Если вокруг будут говорить по-французски, он, наверное, большую часть поймет. А отвечать можно и по-русски. В крайнем случае, Никса под боком.

У Петергофского вокзала их ждал экипаж от Елены Павловны.

Не золотая карета: ландо, как ландо. Но герб на дверце присутствовал.

Михайловский дворец был построен в скучном классическом стиле и показался смутно знакомым. Кажется, Саша его уже видел, когда там в будущем, в прошлый раз приезжал в Питер.

Они вышли из экипажа и пошли к зданию.

И тут Сашу осенило: Русский музей!

Тётин лакей повел их не к главному входу, а свернул направо, к двухэтажному флигелю.

Зиновьев насупился.

– Это же морганатический вечер, – успокоил Никса. – Они всегда здесь.

Открылись высокие двери, и гости оказались в помещении, выдержанном в бело-золотых и коричневых тонах: белые стены, наборный паркет темнеет на полу, сияет позолота на потолочном плафоне и спинках мебели. Обивка нежно-сиреневого окраса.

Хозяйка встретила их собственной персоной.

Обняла сначала Никсу, потом Сашу. Объятия Елены Павловны были теплыми, мягкими и уютными. Она уже начала полнеть и напоминала учительницу на пенсии. Ну, или даже преподавательницу вуза. Внимательные умные глаза, высокий лоб, строгая прическа. В образ не вписывалось жемчужное ожерелье, богатое платье с кринолином и некоторая порывистость движений.

Черное кружево поверх белого атласа, лиловые банты – тетя носила траур по умершему несколько лет назад мужу, которого, говорят, никогда не любила. И он отвечал ей полной взаимностью.

Открылись еще одни двери: в комнату, где собралось некое общество: человек пятнадцать.

Саша шагнул внутрь, и все взгляды обратились к нему.

Глава 3

Хозяйка указала взглядом на круглый стол в центре комнаты. Здесь за самоваром, вареньем, конфетами и печеньками (от Госдепа) собрались гости Мадам Мишель.

Все встали.

Только, когда Никса милостивым жестом руки, позволил сесть, до Саши дошло, перед кем вставали. «Движением ладони от запястья он возвращает вечеру уют», – вспомнил Саша. Чуть вслух не процитировал.

Первое, что бросилось в глаза – обилие гражданской одежды. В Петергофе Саша ее и не видел почти. Разве что Балинский, аптекарь и публика на железнодорожной станции. Здесь в военной форме были только они с Никсой.

Один из гражданских заулыбался и подошел к ним. Брат пожал ему руку.

– Это Константинович Дмитриевич Кавелин, – представил Никса. – Мой бывший учитель.

Лицо Кавелина казалось сделанным ленивым скульптором, не любившим кропотливой работы: крупный нос, лоб с выступающими надбровными дугами. Под выбритыми щеками и тяжелым раздвоенным подбородком – черная бородка.

Из брутального образа выбивались круглые в тонкой оправе очки и глубокие умные глаза. А за не слишком изысканной внешностью чудилась внутренняя сила, прямо староверческая какая-то, словно костер в срубе.

– Много о вас слышал, Константин Дмитриевич, – сказал Саша.

И пожал его большую ладонь.

С Кавелиным подошел еще один гость в тройке, галстуке с брошью под белым накрахмаленным воротничком и цепью от часов поверх жилета.

– Это мой ученик Борис Николаевич Чичерин, – представил Константин Дмитриевич.

Ученик был лет на десять моложе учителя, то есть выглядел на тридцатник. И все, что было в Кавелине слишком, в Чичерине – правильно, аристократично и изысканно. Этакий хипстер девятнадцатого века. Впечатление портила фамилия большевистского наркома, зато полностью исправляло имя и отчество того единственного президента России, за которого Саша когда-то голосовал. Там, в будущем.

Пожали друг другу руки, подошли к столу.

Прочих гостей представляла строгая дама за тридцать.

– Баронесса Раден, – шепнул Никса. – Не помнишь ее?

– Нет, – тихо сказал Саша.

– Фрейлина Елены Павловны. Это ее квартира.

К баронессе обращались «Эдита Фёдоровна».

Саше запомнился еще один господин лет сорока: Николай Алексеевич Милютин. Николай Алексеевич носил галстук бабочкой и бакенбарды. Имел тонкий нос, близко посаженные глаза и высокий лоб. Казался аристократичнее Кавелина, но меньшим денди, чем Чичерин. Фамилия Милютин ассоциировалась с крестьянской реформой.

У его соседа лицо казалось знакомым.

– Иван Сергеевич Тургенев, – представила госпожа Раден. – Писатель.

– Я знаю, – улыбнулся Саша.

И пожал руку классику.

Все сели. Баронесса налила чай. Поставила розеточки с клубничным вареньем для Саши и Никсы.

– Ваше Высочество, вы что-то читали из моих книг? – спросил Тургенев.

– Конечно, – сказал Саша. – «Отцы и дети».

Иван Сергеевич помрачнел.

– Я опять что-то перепутал? – спросил Саша. – Извините ради Бога, если не ваше.

– Не мое, – сказал Тургенев.

– Откуда-то помню название, – объяснил Саша.

– Хорошее название, – проговорил Иван Сергеевич.

– Дарю, пользуйтесь. «Записки охотника»… ваше?

– Да, Ваше Высочество.

– Отлично! В точку. Я, правда, очень давно читал. Меня не предупредили о том, что вы здесь будете, а то бы я подготовился. «Муму» – ваш рассказ?

– Да.

– О! Самый страшный рассказ в русской литературе. Честно говоря, я считаю, что тот, кто покоряется тирану является его сообщником.

Саша окинул взглядом присутствующих. Все молчали.

– Я помню другую историю, – сказал Саша. – Не помню откуда. Она не такая жесткая. В общем, жил-был верный холоп, всю жизнь прослуживший барину. Звали холопа, кажется, Яков. И у него был племянник, который решил жениться на крестьянской девушке, на которую и барин глаз положил. Хотя у барина были парализованы ноги. И отдал помещик племянника в рекруты. Яков две недели пил горькую, а потом отвез барина зимой в лес и повесился на его глазах. Но утром продрогшего помещика нашли охотники. Честно говоря, концовка мне не нравится. Было бы справедливее, если бы не нашли.

Саша честно не помнил, откуда история. Уже не из Радищева ли? Или это Некрасов?

– Не всегда возможно не покориться тирану, – заметила госпожа Раден.

– Не буду спорить. Я как-то побаиваюсь судить. Не все обладают стойкостью Василия Шибанова, и я сам не уверен, что я ею обладаю.

– Когда мне было чуть больше лет, чем Николаю Александровичу, со мной тоже случилась не самая красивая история, – сказал Милютин. – Но я запомнил ее навсегда. Мне было тогда 16 лет, я впервые надел фрак и поехал на утренний бал в дворянское собрание. Была масленица. Суббота. И мороз минус двадцать пять. Однако в санях и в шубе я вовсе не чувствовал холода. В назначенный час я был на балу и танцевал до 6 часов. Потом поехал обедать в одно знакомое семейство. После обеда опять затеяли танцы, а потом был ужин. Так что домой вернулся часа в четыре утра. И на другой день встал поздно. И только за завтраком мать описала мне, насколько жестоко я обошелся со своим кучером, которого в страшный мороз 15 часов продержал на козлах. Так моя мать показала мне всю темную сторону крепостного права, ставившего человека в полную зависимость от 16-летнего повесы.

– Не обморозился кучер? – поинтересовался Саша.

– К счастью, нет.

– Тогда оправданы, Николай Алексеевич, тем более, что неумышленно. Вы уже сочинили ваш пятидесятый псалом? Как он называется? «Записка об освобождении крестьян»? «Проект отмены крепостного права»?

– Есть наброски, – сказал Милютин.

– Пришлите мне, хорошо?

– Да, конечно.

– Константин Дмитриевич, – обратился Саша к Кавелину. – Вы тоже. Я, к стыду своему, вашу полузапрещенную записку до сих пор не прочитал.

– Государь этой публикацией был не вполне доволен, – осторожно заметил Кавелин.

– Так я же для себя прошу, а не для папá, – сказал Саша. – Нас здесь больше двенадцати?

– Да, – подтвердила баронесса Раден.

– Значит, по теории вероятностей должен найтись один предатель. Но это точно буду не я.

– Пришлю, – сказал Константин Дмитриевич.

– Иван Сергеевич, – обратился Саша к Тургеневу, – пока я не забыл. Можете мне прислать ваши «Записки охотника»? Я перечитаю, а то совсем не помню. И «Отцов и детей», когда напишите. Обязательно с подписью, это же неотъемлемое право автора – портить книги. И еще, чтобы не устроить себе сепсис, вскрывая трупы, надо мыть руки раствором хлорной извести. До и после. Может быть, вам понадобится для книги.

Тургенев посмотрел с некоторым удивлением, но кивнул.

– Хорошо, Ваше Высочество.

– А по поводу вашего кучера, Николай Алексеевич, у этой истории есть и другая сторона. Вы ведь не обязаны были думать за него. Наверняка, у этой проблемы было какое-то простое и взаимовыгодное решение, чтобы и молодой повеса остался доволен, и кучер не замерз. Но кучеру надо было вам сказать, что проблема вообще существует. Рабство плохо не только само по себе, оно приучает к пассивности и отучает думать. И внешнее освобождение не отменяет этого рабства в душе.

Саша отпил чаю, который уже начал остывать.

– Думаю, что американцы очень зря ввозили черных рабов, – продолжил он. – Их освободят, но они еще долго останутся рабами и будут тянуть страну назад, требуя заботы о себе вместо свободы. И у нас будет то же. Никуда не денемся! Такое изживают веками. Через заблуждения, разочарования, поражения и покаяние.

Рабами, конечно, править легче. Но вести их за собой нельзя. Они никуда не пойдут рядом с вами. Их можно только подгонять сзади и расстреливать отступающих. Они никогда не станут вашими соратниками. Их можно обмануть, но не убедить. Они вообще не понимают, что это за убеждения такие, и в чем их ценность. С ними получится разрушить, но не получится построить.

Саша погрузил ложку в варенье. Попробовал, но тут же отвлекся.

– Александр Иванович мне бы уже десять раз возразил, – заметил он. – У меня от него одного обратная связь? Больше никто не решится доложить про мороз в минус 25 градусов?

– Это такой приговор русскому народу… – предположил Чичерин.

– Почему же только русскому? Не думаю, что англичане были чем-то лучше нас до Великой хартии вольностей.

– Народы различны, – возразил ученик Кавелина. – То, что подходит одному, не подойдет другому.

– У русских просто нет опыта свободы, – сказал Саша. – Ну, почти нет. Давно и беспощадно задавили.

– Англичане – торговая нация, – сказал Чичерин. – Это совсем другой опыт.

– А чем Новгородцы не были торговой нацией?

– Это не главное направление русской истории.

– Угу! Случайная тупиковая ветвь, – поморщился Саша. – Мне тут Герцен намекнул, что в моем возрасте сказки надо читать, а не о политике рассуждать. Хороший совет, между прочим. Помните сказку про Садко? Как Садко решил скупить все товары новгородские. Три дня пытался, но утром смотрит: опять все лавки полны. И понял он, что не одолеть ему города. Пока город свободен, города не одолеть. И это касается не только торговли.

– Одолели, – заметил Кавелин.

– Огнем и мечом, – кивнул Саша. – И не одолели, а убили. Ни торговли, ни богатства, ни развития. Где он, Великий Новгород? Затхлая провинция империи! Убили инициативу, убили предприимчивость, и, убив свободу, убили душу. Зато собрали земли русские. Благо бы для прогресса. Но нет! Для азиатского рабства!

– Не надо было собирать? – осторожно спросила Раден.

– Смотря с какой целью. У империи есть свои преимущества: отсутствие внутренних границ, в том числе таможенных, защита от внешних врагов, объединение ресурсов. Чем Соединенные Штаты – не империя? Это сейчас они смотрятся далекой провинцией, но все изменится за каких-то лет сто. Выйдут в лидеры мира. И это потому, что кроме преимуществ империи, у американцев есть свобода.

– У них есть рабство, – подключился Милютин. – Ваше Высочество, вы забываете про черных рабов.

– Не забываю. Суд Линча, безграничная власть плантаторов, произвол. Несчастных негров вешают и секут ни за что, ни про что. Хотя, честно говоря, чья бы корова мычала. У них рабы – хотя бы уроженцы черной Африки, а у нас – свои родные соплеменники и братья по вере. Не беспокойтесь о черных рабах, Николай Алексеевич. Я ведь правильно запомнил?

Милютин кивнул.

– Ваше Высочество, а что за «суд Линча»? – спросила Эдита Фёдоровна.

– Линч – то ли судья, то ли полковник в Штатах, который вешал черных без суда и следствия, – объяснил Саша. – Американских рабов освободят в течение 5-7 лет. Когда у них к власти придет президент – принципиальный противник рабства, южные штаты объявят о независимости. Что спровоцирует гражданскую войну.

– Откуда вы знаете? – поинтересовался Чичерин.

– Предполагаю, – объяснил Саша. – Предсказывать не так сложно. Достаточно логики и информации. И понимания того, что мир меняется. Спустя пять лет он будет не таким как сейчас. Все просто: южным плантаторам выгодно рабство, северным промышленникам – нет. Но после того, как отменят крепостное право даже в далекой России, неприлично будет рабство сохранять. Так что будет война севера и юга.

– Все-таки у нас раньше? – улыбнулся Милютин.

– Да, у нас раньше, – сказал Саша. – Причем обойдемся без гражданской войны, хотя встанет это в копеечку. Во всех смыслах: и в прямом, и в переносном.

– Почему вы так думаете? – усмехнулся Кавелин.

– Простейшая аналитика. Никакого снисхождения святого духа, никаких явлений богородицы, никакого спиритизма. Главный комитет работает, губернские комитеты работают, редакционные комиссии работают.

Саша загнул один за другим три пальца и показал всем результат:

– Не думаю, что это затянется больше, чем на три года.

– А почему без гражданской войны? – спросила Раден.

– Потому что папá – достаточно осторожный человек, и умеет согласовывать интересы различных партий. Крестьянские бунты будут, конечно. Поскольку крестьяне – единственная сторона сделки, чье мнение вообще не принимают в расчет.

– Крестьяне слишком не развиты, чтобы их мнение можно было принимать в расчет, – заметил Чичерин.

– Думаю, что не настолько, чтобы не понимать свой интерес, – предположил Саша. – Государственного мышления от них никто не потребует. А так, боюсь, решение будет не самым идеальным. Мы думаем, что наш кучер замерзает в минус 25, а ему, может, водки надо и борща с краюхой хлеба. Но его никто не спросил.

– И как у них спросить? – поинтересовался Милютин.

– Кроме губернских комитетов учредить крестьянские, – сказал Саша. – Пусть даже на основе ненавидимого мною сельского общества. До отмены крепостной зависимости вреда от него не так много, как будет после. И пусть вырабатывают свои предложения. Найдется у них хоть один грамотный на общину или попá придется звать?

– Попá, – сказал Кавелин. – В большинстве случаев.

– Попы-то хоть все грамотные? – спросил Саша. – А то дядя Костя поверг меня в полный шок рассказом о неграмотной помещице.

– Будем надеяться, – вздохнул Милютин.

– У меня есть статья о необходимости сохранения сельской общины, – сказал Константин Дмитриевич. – Прислать?

– Конечно, – кивнул Саша. – Изучу. То, что в этом вопросе я один против всех, я уже понял. Но я готов выслушивать аргументы, хотя предупреждаю: переубедить меня трудно.

Никса усмехнулся.

– Знаете, идеи моего брата только на первый взгляд кажутся безумными, – сказал он. – Он сейчас дюжину раз повторит про ликвидацию общины, про участие крестьян в обсуждении проектов эмансипации, про единственный западный путь – и вы перестанете удивляться, потом начнете принимать всерьез, а потом это окажется правдой. Я уже несколько раз в этом убеждался. Правда ведь не то, что нам нравится. И даже не то, к чему мы привыкли.

– Здорово, что ты это понимаешь, – сказал Саша. – Мало кто понимает. Большинство всегда предпочтет нас возвышающий обман.

– Государь не может себе этого позволить, – сказал Никса. – Слишком велика цена ошибки.

– У тебя получится, – сказал Саша.

И допил простывший чай.

– Еще? – спросила Раден.

– Да, конечно. Честно говоря, когда я ехал сюда, я ожидал, что мне зададут те же вопросы, которые задал Герцен в своей статье. Я даже готовился. Я бы ему обязательно ответил, если бы не позиция папá по поводу «Колокола».

– Очень верная позиция, – заметил Милютин. – «Колокол» враждебен России.

– Да, ладно! – усмехнулся Саша. – Да я готов об заклад биться, что Герцен так понимает патриотизм. Ну, что там враждебного? Пара шпилек в фельетоне обо мне? Я не обидчивый. К тому же на фоне сравнения последовательно с Христом, Петром Первым и Чаадаевым – грех обращать внимание на такие мелочи.

– Чаадаев был сумасшедшим, – заметил Кавелин.

– До сих пор не сняли диагноз?

– Не отменили, – уточнила Раден.

– Когда мне рассказывают о таких сумасшедших, мне вспоминается стихотворение Беранже: «Чуть из ряда выходят умы, смерть безумцам – отчаянно воем». Кстати, это не значит, что я с ним во всем согласен. Да и письмо Чаадаевское знаю в пересказе. Кстати, если у кого есть – присылайте, буду благодарен. Терпеть не могу судить с чужих слов!

– Так какой билль о правах? – поинтересовался Чичерин. – Английский? Американский?

– Основная сфера интересов Бориса Николаевича – это конституционное право и парламентаризм, – прокомментировал Кавелин.

– Великолепно! – отреагировал Саша. – Просто прелестно. Заниматься конституционным правом в России – это что-то вроде изучения орхидей на северном полюсе. Но да, понимаю. Цветут и пахнут.

– Зато у нас взгляд со стороны, – заметил Чичерин. – Так что больше объективности.

– Ладно, вернемся к биллю о правах. Американский. Меня там подкупает одна формулировка. Не просто свобода слова. И не «свобода может быть ограничена только законом», как у французов. А «Конгресс не имеет права принимать какие-либо законы, ограничивающие свободу слова». Первая поправка к Конституции Соединенных Штатов. Американцы идут дальше всех. Я по памяти цитирую. Все так, Борис Николаевич?

– С точки зрения фактов – да. Но даже «Декларация прав человека и гражданина» упоминает «злоупотребления свободой». Неужели вы думаете, что надо разрешить вообще все?

Глава 4

– Да, Борис Николаевич, именно так я и думаю: все разрешить, кроме цензуры. И это не по молодости лет, поверьте. Я много над этим размышлял.

– Слова могут быть очень опасны, – заметил Милютин.

– Совершенно с вами согласен, – сказал Саша. – А некоторые теории еще опаснее слов. Но вот мы берем некое высказывание и нам надо решить, опасное оно или нет. Судьи кто, Николай Алексеевич?

– Государство. Затем и нужна цензура, чтобы бороться с опасными мнениями.

– Отлично, Николай Алексеевич! Просто пять с плюсом. Государство всегда право? Я не о России сейчас. Возьмем, например, Испанию времен святейшей инквизиции. Скольких ведьм они правильно сожгли? Скольких еретиков? Сколько евреев изгнали, посадив на корабли и отправив в открытое море?

– Это исключение. Уникальный случай.

– Не уникальный. Правильно устроили Варфоломеевскую ночь? А ведь король был «за». Или права была Мария Кровавая, устроившая преследования протестантов?

– Это религиозные войны. Я согласен с тем, что преследовать за веру нельзя.

– Неважно. Предмет спора совершенно неважен. Но, если у власти тиран, убийца и лжец, он объявит ложь правдой и правду ложью. И войну – братской помощью, и массовые убийства – освобождением. Но я больше, чем уверен, что, если бы в средневековой Испании, Франции времен Карла Девятого или Англии времен дочери Генриха Восьмого была свобода слова – ничего бы этого не было. Потому что правда, если ее специально не давить, найдет себе дорогу. И если ложь и правда равноправны – победит правда. А если есть тот, кто стремится заткнуть всем рот, объявить всех шпионами и закрыть все журналы – это верный признак того, что он на стороне лжи.

– А как же «возвышающий обман»? – спросил Чичерин. – Разве он не победит истину?

– Опасная штука, конечно. Надо отслеживать и бороться. Но поручать различать ложь и правду государству – последнее дело. Пока самая опасная, самая человеконенавистническая, самая черная и абсурдная теория в оппозиции – она не так опасна, как у власти. И против слова нужно бороться словом, против пера пером и партиями против партий. Но, если мы запретим то, что кажется нам опасным, мы только подарим этому вкус запретного плода, а у наших аргументов отнимем силу, потому что, если неизвестна мишень, непонятно против чего стрелы.

– Решение о запрете может принимать суд, – предложил Чичерин.

– Уже лучше, – сказал Саша. – Суд по закону судит?

– Да, – кивнул Борис Николаевич.

– А законодатели кто?

– Дальше понятно, – усмехнулся Чичерин.

– Именно так! Законодатели не более непогрешимы, чем правительство. Именно поэтому «Парламент не имеет права принимать законы, ограничивающие свободу слова».

– Вы за народное представительство? – спросил Борис Николаевич.

– Конечно.

– Но точка зрения западных либералов не для русского человека, – сказал Чичерин. – Для них свобода абсолютна, она – условие всякого гражданского развития. Для нас – признать это значит отречься от нашего прошлого, которое доказывает яснее дня, что самодержавие может вести страну вперед громадными шагами.

– Я с вами совершенно согласен, Борис Николаевич, – сказал Саша. – Может. Но сколько раз в нашей истории после прогрессиста у власти оказывался консерватор, а то и просто недалекий человек, который обнулял все достижения предшественника и тащил народ назад едва ли не быстрее, чем вел вперед предыдущий.

– Но в итоге двигались вперед.

– По сравнению с Западом?

– У нас другая история, – сказал Борис Николаевич. – Нельзя так прямо сравнивать. Представительное собрание способно только удаляться от крайностей. Оно мешает дурному законодательству, но не содействует и хорошему, а ведет к посредственному.

– Понимаю, о чем вы. Я бы сам хотел найти философский камень, изобрести алхимию и магию, которые бы позволили сдерживать тиранов, не препятствуя проводникам прогресса. И такая алхимия мне известна только одна – просвещение. Ну, я банален. И на выборах – образовательный ценз.

– Имущественный, – возразил Чичерин.

– Нет, – сказал Саша.

– Только тот, кто владеет имуществом, может иметь собственный голос и не быть орудием в чужих руках, – заметил Борис Николаевич.

– В этом, конечно, есть своя правда, – согласился Саша. – Но тогда мы отлучим от политического процесса интеллигенцию: юристов, писателей, студентов, преподавателей, врачей, которые зачастую не владеют имуществом, а арендуют его. А это самый активный слой. И если они не пойдут в парламент, они пойдут в революцию.

– Образование может сделать человека зависимым от того, кто помог его получить.

– От лоббистов мы все равно никуда не денемся, но это меньшее зло, чем терроризм.

– В чем вы правы, Ваше Высочество, так это в том, что образование без собственности – самая благоприятная почва для радикальных идей, – сказал Чичерин.

– Вот именно. А радикализм на тайных сходках гораздо опаснее радикализма в парламентах. Наемные работники, конечно, зависимы, а значит управляемы, и в этом большая опасность, но у них могут быть свои интересы, которые не менее опасно не учитывать.

– Радикализм в парламентах не так уж безобиден. Разгар страстей, сопровождающий борьбу партий, проникает в общество и рождает неприязнь и взаимную ненависть сторон. И народ распадается на враждебные лагери.

– Нет, – возразил Саша. – Пока есть свобода, не будет никакой ненависти. Вот, мы с вами, Борис Николаевич, придерживаемся различных взглядов: вы – за имущественный ценз, я – за образовательный. Что мы с вами стреляться пойдем? Да, ладно! Подискутируем – неважно в салоне, в журнале или в парламенте – а потом пожмем друг другу руки, обнимемся и вместе попьем чайку. Есть только одна ситуация, когда это не так, когда уже не спор, а война на уничтожение.

– Когда государство начинает бороться с брожением и подавлять партии, – предположил Чичерин.

– Совершенно верно! Точнее, когда государство начинает давить оппозицию, зачищать политический спектр и вытравливать все ростки свободы. Когда спорщики неравноправны. Когда один после этого спора уедет в Сибирь, а другой получит чин или орден. Вот тогда – да! Раскол, неприязнь и ненависть. Только спровоцировало ее правительство, а не гражданское общество.

– Ваше Высочество, – заметил Милютин, – Сегодня правительство либеральнее общества. Парламентаризм прежде времени. Земское самоуправление – да, городские думы – да, но не парламент. Вы ведь за освобождение крестьян?

– Естественно, – сказал Саша.

– С парламентом мы никого не освободим. Это трудно даже с губернскими комитетами. Так что ни демократии, ни конституции! Народное представительство сейчас будет только тормозом развития.

– Экономические реформы прежде политических, я уже где-то говорил об этом. Но после этого никуда мы не денемся от парламента. И лучше, если мы учредим его сверху, чем народ установит его снизу, сметя все на своем пути и полстраны залив кровью. И мне хочется верить, что правительство смирится с этим прежде, чем потерпит еще одно поражение в войне.

Саша, наконец, принялся за вторую чашку чая и уничтожил печеньку. Ему никак не удавалось застать чай горячим.

– А давайте попробуем? – предложил он. – Как у нас получится? Заболтаем ли мы все на свете?

– Попробуем? – удивилась Эдита Федоровна. – Как?

– Прямо сейчас. Вы знаете, что такое ролевая игра?

– Нет, – сказал Никса.

Брат весь вечер слушал внимательно, но теперь особенно заинтересовался.

– Это вроде театра, но без сценария, – объяснил Саша. – У каждого есть роль, но нет текста. Можно поиграть в какой-нибудь исторический сюжет. Например, во французскую революцию. Кто-то играет короля, кто-то Робеспьера. Но никто не обязан следовать исторической правде. Главное выиграть. Может быть у короля была какая-то более разумная тактика, при которой он был сохранил и голову, и трон.

– Переписать историю? – улыбнулся Кавелин.

– Почему нет? – спросил Саша. – Это же игра. Зато попробовать разные варианты и чему-то научиться.

– Ты хочешь поиграть во французскую революцию? – спросила Елена Павловна с другого стола, где героически отвлекала Зиновьева.

– Нет, – сказал Саша. – Я хочу поиграть в российский парламент. Скажем, прошло десять лет… Или больше. Крестьяне давно освобождены, но, наверняка есть проблемы: выступили на поверхность подводные камни, которых мы сейчас не видим. И вот был всемилостивейший указ об утверждении народного представительства, прошли выборы, и у нас первое заседание. Никса, что ты думаешь про то, чтобы царя сыграть?

– Ну, давай.

– Садишься во главе стола, и я у тебя должен быть по левую руку, а Николай Алексеевич – по правую.

– Наконец-то! – сказал Милютин. – А то все «красным» кличут.

– Николай Алексеевич, вы красный? Это совершенно невозможно! Если уж вы красный, то я ярко-алый с оранжевым. Но, знаете, мне слева тоже непривычно.

Поскольку стол был круглый, брат сел напротив окна.

Саша и так был слева, так что пересаживаться не пришлось, зато Милютин расположился напротив.

– Борис Николаевич, вы с нами? – спросил Саша.

– Хорошо, – кивнул Чичерин.

И присоединился к левым.

– Константин Дмитриевич?

Саша взглянул на Кавелина.

– Я, пожалуй, направо, – сказал бывший учитель Никсы.

– Вот это да! – поразился Саша. – Кого только у нас за либерализм выгоняют!

И посмотрел на Зиновьева.

– Николай Васильевич, не хотите усилить собой правый фланг?

– Вы, наверное, забыли, Александр Александрович, что я освободил своих крестьян почти одновременно с Ее Высочеством.

И он указал взглядом на Елену Павловну.

– Ну, вы за конституцию и народное представительство или против? – спросил Саша.

– Против, – вздохнул Зиновьев. – Россия до этого не доросла.

– Значит, направо, – сказал Саша. – И не примазывайтесь.

Зиновьев нехотя сел рядом с Милютиным.

– По-моему, у нас явный перевес на правом фланге, – заметил Никса. – Трое против двоих. Сашка, проиграешь!

– Сейчас мы это исправим, государь… все нормально, это по сценарию. Иван Сергеевич, вы как? С кем вы, мастера культуры?

– С противниками крепостничества, – сказал Тургенев.

И сел направо.

– Как будто со мной сторонники! – возмутился Саша. – Ну, что такое!

– И как будешь выкручиваться? – поинтересовался Никса.

– Легко! У нас есть еще один политический тяжеловес. Елена Павловна?

– Саша, – спросила Мадам Мишель, – в твоем парламенте будут женщины?

– Конечно. А что в этом удивительного?

– Ни в одном парламенте мира этого нет, – сказал Кавелин.

– Какое упущение! – возмутился Саша.

– Константин Дмитриевич прав, – согласился Чичерин, – участия женщин не допускает ни одно избирательное законодательство.

– Значит, мы будем первыми, – сказал Саша. – Вот, Никса… государь, смотрите, все уже почти, как в жизни. Оппоненты всегда рады найти какую-нибудь левую причину, чтобы не допустить усиления противника: пол, возраст, вероисповедание, национальность, цвет кожи, вероисповедание. Посылай их, знаешь, куда… В общем, есть подданные государя Николая Александровича и есть не подданные государя Николая Александровича, а остальное никого не волнует. Несть ни эллина, ни иудея.

– Здесь должны следовать аплодисменты, – заметил Никса.

– Здесь должна следовать Елена Павловна, – сказал Саша. – Ваше Высочество, вы готовы усилить собой нашу потрепанную жизнью фракцию?

Мадам Мишель встала с места, шурша шелками, подошла к столу. Чичерин пересел ближе к Никсе и освободил ей место, на которое она с немалым изяществом опустилась.

Саша полюбовался результатом.

– Ну, что, господа правые? Смотрите! Завидуйте!

– Чему же завидовать? – спросил Милютин. – Вас меньше. И одна дама.

– Николай Алексеевич, вы просто в плену стереотипов! Не пройдет и полутора веков, как премьер-министром Англии станет дочка бакалейщика.

– Почему бакалейщика? – улыбнулась Мадам Мишель.

– Не суть. Просто дама и не аристократка.

– Саша… то есть Александр Александрович, а ты не хочешь выпустить сборник твоих пророчеств? – спросил Никса. – Например: «Мир в ближайшие 500 лет».

– Я на пятьсот лет вперед не вижу, – возразил Саша. – Мой горизонт: 150. Максимум: 170. Нострадамус А.А. «Мир в ближайшие 150 лет». Великолепная идея!

Все заулыбались.

– Зря смеетесь, – сказал Саша. – Напишу обязательно. Главное успеть до моего дня рождения. Из соображений безопасности.

– Настолько радикально? – спросила Елена Павловна.

– Надеюсь, что воспримут, как фантастику, – сказал Саша.

– На Луну полетим? – усмехнулся Тургенев.

– Сразу видно писателя, – прокомментировал Саша.

– Просто у Сирано де Бержерака есть книга «Государства и империи Луны», – объяснил Иван Сергеевич.

– Литераторы всегда делают самые точные предсказания, – заметил Саша. – Ну, полетим, конечно! Вообще никаких сомнений. Правда, американцы. Но я постараюсь это изменить.

– Жду книгу, – улыбнулся Никса. – На свободное место, кого?

– Свободное место для Герцена Александра Ивановича, – сказал Саша. – Просто он в отъезде.

– Начнем? – спросил Никса.

– Между правыми и левыми нужно расстояние не менее двух длин шпаг, – заметил Саша. – У нас немного меньше. Ладно! И парламент игрушечный. Ни у кого огнестрельного оружия с собой нет?

Никто не признался.

– Так, Никса, – продолжил Саша, – то есть Николай Александрович, твоя… то есть ваша задача, чтобы мы друг друга не перестреляли.

– Вы же говорили, что в свободном обществе нет такого накала страстей, – напомнил Чичерин.

– В обществе нет, – сказал Саша. – А в парламенте все может быть. До кулаков.

– У папá получается, – заметил Никса. – Я имею в виду примирение сторон.

– Папá сложно, потому что он не знает, кого у него сколько, – сказал Саша. – Вроде общество за прогресс, а создали губернские комитеты – о-па, а там одни крепостники. А в парламенте все видно. Сорок процентов, скажем, консерваторов, сорок – либералов, а этих ужасных социалистов – вообще, всего двадцать. Но они злые, молодые, активные – так что все равно придется считаться.

– Чтобы парламент был голосом общества, а не мнением меньшинства, надо, чтобы это обеспечивал избирательный закон, – заметил Чичерин.

– Подписываюсь под каждым словом, – сказал Саша. – Фейковый парламент никому не нужен.

– Фейковый? – переспросил Борис Николаевич.

– Декоративный, обманный, фальшивый, – пояснил Саша. – Никого на самом деле не представляющий. Много таких будет. Ну, я в книге, которую обещал, про 150 лет, напишу обязательно. Может быть, даже в отдельной главе: «Имитационная демократия».

Саша попытался отпить чаю, но он предательски кончился.

– Я, кстати, хватил, конечно, когда сказал, что имитация народного представительства никому не нужна, – продолжил Саша. – Она нужна скатывающейся в авторитаризм власти для дискредитации идеи парламентаризма. Вот, мол, сидят эти ваши депутаты, деньги получают, ничего не делают и принимают абсолютно все безумные законы, которые им спускает власть. Зачем этих дармоедов кормить? Может лучше сэкономить и обойтись вовсе без парламента?

– Лучше обойтись с самого начала, – заметил Милютин. – Сейчас это не главное.

– Сейчас не главное, согласен, – кивнул Саша. – Но скоро будет главным. Представьте себе избирательный закон, из которого выкинуты целые группы населения со своими интересами. Женщины, например. Или какие-нибудь сектанты. Или носители определенных политических взглядов. Все! Информация, которая еще просачивается в правительство, уже порядком искажена. Если нет парламента – искажена еще больше. А если нет ни свободы печати, ни свободы собраний, ни свободы слова – искажена абсолютно. Потому что ни одно самое лучшее третье отделение объективной информации не даст, поскольку они чиновники, и им нужно угодить государю.

– Не все чиновники таковы, – возразил Милютин.

– И много таких, как вы? – поинтересовался Саша.

Милютин скромно улыбнулся.

– Вот именно, – сказал Саша. – Поэтому в полностью бюрократической системе качество принятия решений катастрофически падает. Примерно, как в последние годы правления дедушки. При всем моем к нему уважении. Это же надо поссориться со всем миром и развязать войну! Думаю, если бы он получал информацию не только от спецслужб и полиции, и понимал страну, которой правит, многих бед можно было бы избежать.

– Спецслужб? – переспросил Кавелин.

– Специальных служб, – пояснил Саша. – Третьего отделения и разведки.

– Лучше уж честное самодержавие, чем несостоятельное народное представительство, – сказал Чичерин.

– А по мне так лучше быть богатым и здоровым, – усмехнулся Саша. – Состоятельное народное представительство плюс честное и ответственное правительство.

– И как к этому прийти? – спросил Милютин.

– С первого шага. Да, эта дорога в тысячу миль.

– Итак, Александр Александрович, как называется ваша партия? – спросил Никса.

Саша встал.

– Конституционные демократы, государь, – сказал он. – Иначе «Партия народной свободы». А рядом, еще левее, должны быть социал-демократы. Но у их лидера дела в Лондоне.

Никса взглянул на Кавелина.

– Константин Дмитриевич?

Кавелин посмотрел на Милютина.

– Нас до сих «друзьями «Колокола»» называли, – сказал он. – Но Александр Иванович у нас теперь на противоположной стороне. И слава Богу!

– Еще «партией петербургского прогресса», – заметил Кавелин.

– О! – сказал Саша. – Все, пропечатано! «Партия прогресса» – это отлично!

– Угу! – улыбнулся Никса. – Справа – «Партия прогресса», слева – «Партия народной свободы». Какой будет первый шаг, Александр Александрович?

Глава 5

– Наш товарищ по левому блоку, господин Герцен, меня спрашивал, нужны ли мне золотые орешки с изумрудами, чтобы не было изб, а были одни палаты. Нет, обойдусь. Я даже в госбюджет постараюсь не залезать. Понадобится всего несколько системных решений. Первое: защита собственности. Только, если собственность не может быть отнята произвольно, есть смысл на нее работать.

– Государь тоже не может отобрать собственность? – поинтересовался Никса.

– Государь прежде всего, – сказал Саша. – С разбойниками и мошенниками мы и сами справимся. Второе: развитие промышленности. Точнее всяческая поддержка частной инициативы и промышленных предприятий. Сельское хозяйство – это хорошо, но не за ним будущее.

– Рост промышленности ведет к росту революционных настроений, – заметил Зиновьев.

– Я знаю, – парировал Саша. – Но искусственное сдерживание этого роста ведет к поражениям в войнах. Против роста революционных настроений есть другие лекарства, с меньшим числом побочных эффектов. Поэтому третье: всеобщее образование. Начальное – бесплатно, для всех. Среднее пока для талантливых или имеющих возможность платить, высшее – для самых талантливых или платежеспособных.

– И из каких средств вы собираетесь оплачивать обучение талантливым и самым талантливым, не залезая в казну? – поинтересовался Милютин.

– Есть несколько источников, – сказал Саша. – Во-первых, и в гимназиях, и в университетах могут быть коммерческие места, за счет которых и можно оплачивать обучение талантливым. Во-вторых, благотворительные фонды. Скажем, мечтает какая-то дама, чтобы было побольше женщин-врачей и основывает фонд, скажем «Женское образование». Туда жертвуют деньги другие дамы, а может, и не только дамы, деньги фонда пускают в оборот, а на проценты выдают стипендии студенткам.

– Студенткам? – переспросил Зиновьев.

– Да, а что? – удивился Саша.

– Александр Александрович, вы собираетесь принимать в университеты женщин? – спросила Елена Павловна.

– Я собираюсь принимать в университеты всех: независимо от пола, национальности, вероисповедания, происхождения и прочей хрени.

Зиновьев был настолько в шоке, что даже не отреагировал на слово «хрень».

– Вообще все искусственные препоны на пути получения образования должны быть устранены, – сказал Саша. – Кого у нас, кроме женщин, не принимают?

– Евреев ограниченно, – сказала Кавелин. – И старообрядцев – совсем.

– Какой идиотизм! – воскликнул Саша. – Нет! Они еще спрашивают, откуда взять деньги! Да они к нам рекой потекут. Кроме политической воли вообще ничего не нужно.

– Университет не выдержит, – заметил Кавелин. – Там мест не столько.

– Построим новый корпус, – сказал Саша.

– Десять новых корпусов, – усмехнулся Милютин.

– Отлично, Николай Алексеевич, что бы я без вас делал! Конечно десять корпусов. Оксфордский университет – это целый город со множеством кампусов и колледжей. Московский Университет на Воробьевы горы придется частично переносить, он у Кремля не уместится.

– Почему на Воробьевы горы? – спросил Кавелин.

– Ну, место хорошее, красивое, есть, где развернуться.

– Герцен оценит, – заметил Константин Дмитриевич. – У него какие-то романтические воспоминания есть о Воробьевых горах.

– Ну, недаром же он в нашем левом блоке.

И Саша посмотрел на пустой стул рядом со своим.

– А из каких денег вы собираетесь начальное образование финансировать? – спросил зануда Милютин. – Для всех! Ваше Высочество, вы здесь не то, что не залезете в бюджет, у вас от казны вообще ничего не останется.

– Согласен с вами, Николай Алексеевич, это самая дорогая часть проекта. Тем, у кого вообще нет никакого образования, трудно объяснить его ценность. Наверное, и правда без казны не обойтись. Но начать можно и с помощью гражданского общества. Вообще, там, где может справиться гражданское общество, государство лучше не привлекать. Можно выдохнуть и сказать спасибо. Только не давить! Не выпалывать все его ростки, где только можно: мало ли что там выросло. Без нас! А мы не контролируем и не совсем понимаем, что это: чертополох или розы. Не трогать! Удобрять, укрывать от мороза и из леечки поливать.

– Государство все испортит? – усмехнулся Милютин. – Почему государство не привлекать?

– Потому что у государства нет других денег, кроме средств налогоплательщиков. Для масштабных проектов понадобится повышение налогов, а повышение налогов затормозит развитие экономики. Так что этот путь только в случае крайней необходимости. Тем более, что, как я понимаю, освобождение крестьян – это весьма затратный проект.

– Да, – кивнул Милютин. – Бывшим владельцам надо выплатить выкупные платежи, и это должно взять на себя государство.

– Угу! И проект окупится только тогда, когда сможет резко бросить экономику вверх. А это случится, если интересы крестьянства будут учтены, иначе мы получим вместо крепко стоящих на ногах миллионов мелких сельскохозяйственных предпринимателей – миллионы нищих.

– Для этого не обязательно у них спрашивать, можно собрать статистику.

– Угу! Есть ложь, есть наглая ложь и есть статистика. Дядя Костя недавно делился впечатлениями о статистических данных, которые им с папá присылают.

– Ваше Высочество, я с вашего позволения вам пришлю исследование цен на Нижегородской ярмарке, подготовленное в нашем ведомстве, – сказал Милютин. – Чтобы вы изменили свое мнение о статистике. Вы насколько расположены читать такие вещи?

– Я очень расположен их читать. Давно у Константина Николаевича выпрашиваю, но он мне присылает в основном аналитику, хотя и не без статистических данных. Я теперь хоть знаю, сколько стоит траву скосить.

– Александр Александрович, – вмешался Зиновьев. – А вам не кажется, что распространение образования, особенно среди низших классов, само по себе ведет к росту революционных настроений? Это еще хуже, чем промышленность.

– Смотря чему учить и как относиться к образованному классу. Если образованным людям у нас будет хорошо и свободно, если они будут уважаемы, и никто не будет ущемлять их права, то ни в какую революцию они не пойдут. Зачем? Что они там потеряли? Нужно быть очень злым, чтобы ради неких идей на каторгу идти. Да, с образованными людьми придется считаться: холить, лелеять, давать финансирование, чины, ордена и дворянство, отпускать в Ниццу и не мешать читать "Колокол". Но окупится десятикратно.

– Александр Александрович, вы ошибаетесь, – сказал Зиновьев. – Так называемый образованный класс – это не дворянство. Ни традиций, ни воспитания, ни представлений о чести. Развалят они Россию.

– Я не ошибаюсь, Николай Васильевич, – возразил Саша. – Я знаю. Недостаток образования для ведения войн, это еще хуже, чем ограничения промышленности. Это еще Крымская показала с нашим парусным флотом, который ни на что лучшее не сгодился, кроме как быть затопленным у входа в Севастопольскую гавань. Потому что в обществе не было достаточно образованных людей, чтобы понять, что время его прошло. Война будущего – это не война гусар, которые красиво скачут с шашкой наголо и отлично фехтуют, это война машин: кораблей, ружей и пушек. Даже Бородинское сражение было битвой артиллеристов. Войн следует избегать, но быть готовыми. Кстати, дипломатия – тоже занятие не для узколобых. Ну, и социальные лифты должны работать без перебоев и ни на каких этажах не останавливаться.

– Социальные лифты? – переспросил Милютин.

– Возможность подняться наверх из самых нижних слоев общества. Для этого система образования должна быть унифицирована, и разные ее части стыковаться друг с другом. Чтобы поступить в университет можно было и после гимназии, и классической, и реальной, и после, например, коммерческого училища. А в гимназию после церковно-приходской школы. Чтобы нигде не было тупиков.

– Саша, ты собираешься крестьян в университеты принимать? – спросила Елена Павловна.

– Конечно, если они талантливы.

– Я сейчас выстраиваю систему музыкального образования, – сказала Мадам Мишель. – На тех же принципах. Думаю, весной откроем Императорское музыкальное общество и музыкальные классы. Прямо здесь, во дворце. А брать будем всех, без различия сословий.

– А Императорское математическое общество у нас есть? – спросил Саша.

– Нет, – сказала Елена Павловна.

– Музыка – это прекрасно, – сказал Саша, – но математика нужнее. Будущее за математикой, физикой и инженерным делом. А талант к математике – это тоже талант, не меньше, чем к музыке. Так что хорошо бы нам устроить сеть физмат школ, то есть физико-математических. Интересно, у Константина Николаевича, в Константиновском дворце, есть свободные комнаты?

– У меня есть, – сказала мадам Мишель.

– У Елены Павловны здесь еще курсы сестер милосердия, – заметил Никса.

– Прямо во дворце? – спросил Саша.

– Да, – улыбнулась мадам Мишель.

– Ну, не могу же я вас на чердак выселить! – сказал Саша.

– Да, какой чердак! Можно освободить правый флигель.

– Правда? Тогда назовем, например, «Первый Санкт-Петербургский физико-математический лицей имени Магницкого». Надо будет придумать задания позаковыристей и пройтись с ними по гимназиям и всяким там кадетским корпусам. Для начала. Потом спустимся ниже. Но надо же, с чего-то начинать.

– Я даже знаю, кого я попрошу помочь с заданиями, – сказала Елена Павловна.

Саша посмотрел вопросительно.

– Академика Остроградского, – сказала Мадам Мишель.

– Теорема Гаусса-Остроградского это его? – спросил Саша.

Почему-то никто не ответил.

– Ну, как! – удивился Саша. – Интеграл напряженности по замкнутой поверхности равен заряду внутри поверхности, деленному на эпсилон нулевое. Я ее правильно помню?

Последовала немая сцена.

Первым пришел в себя Зиновьев.

– Александр Александрович, откуда?

– Читал где-то, – улыбнулся Саша. – Все-таки меня всегда удивляло, почему гуманитарная эрудиция ценится в обществе, а математическая – нет. Почему в светской беседе считается правильным обсуждать произведения, скажем, господина Тургенева, а не академика Остроградского?

– Никто не сможет поддержать беседу, – сказала Елена Павловна.

И слегка обняла Сашу за плечи.

И тут у Зиновьева зазвонил брегет. Он вытянул его из кармана за цепочку, откинул золотую крышку и посмотрел на циферблат.

– Половина одиннадцатого, – провозгласил он. – Нам пора домой.

– Ну, и что? – спросил Саша. – Время детское.

– Еще полчаса! – взмолился Никса.

– Я и половины концепции государства всеобщего благосостояния не успел изложить! – возмутился Саша. – Защита собственности – первое основание, поддержка промышленности – второе, всеобщее образование – третье, социальные лифты – четвертое, развитое гражданское общество – пятое, а нужно еще медицинское страхование, пенсионное страхование, страхование от несчастных случаев и страхование по безработице.

– Это уже откровенный социализм, – поморщился Кавелин.

– Ничего подобного, Константин Дмитриевич! – сказал Саша. – Социализм – это общественная собственность на средства производства. Никогда, даже в страшном сне я не буду защищать этот неэффективный экономический инструмент. Все, что я изложил, – это черты социального государства. А социалист – это тот, кто сельскую общину защищает.

– Александр Александрович! – перебил Зиновьев. – Нам пора идти.

– Когда у меня будут дети, я не буду запрещать им слушать интеллектуальные разговоры хоть до утра, потому что это гораздо полезнее сна, – заметил Саша.

– Вы в основном говорите, а не слушаете, – сказал гувернер.

– Говорить тоже полезно, – возразил Саша, – чтобы учиться формулировать свои мысли, совершенствовать ораторское искусство и развивать уверенность в себе.

– Вам ее надо развивать? – поинтересовался Зиновьев. – Куда уж!

– Николай Васильевич, великие князья могут переночевать здесь, во дворце, – предложила Елена Павловна.

Саша посмотрел на нее с благодарностью.

– Это очень любезно с вашей стороны, Ваше Императорское Высочество, – сказал Зиновьев. – Но у меня есть определенные обязанности, я не могу покидать моих воспитанников.

– Вы можете остаться с ними, – предложила Елена Павловна.

– Мне кажется, что было бы неудобно так обременять вас, – возразил Зиновьев. – Покорнейше прошу прощения, но для нас и так уже слишком поздно.

– Покорнейше прошу прощения, но есть такое замечательное русское слово «самодур», – заметил Саша.

Никса прыснул со смеху.

Зиновьев гневно посмотрел на Сашу, потом на Никсу и начал подниматься с места.

Брат встал вслед за ним.

– Елена Павловна, мы в высшей степени благодарны вам за приглашение, – вздохнул Никса, – но…

Он развел руками.

И позвал брата.

– Саша!

Саша и не думал вставать.

– Не стоит того, – сказал Никса.

– Если мне портят вечер, я хотя бы должен понимать за что, почему, и в чем великая цель, – заметил Саша.

– Государю вряд ли понравится, если мы останемся здесь на ночь, – объяснил Зиновьев.

– Ладно, – сказал Саша, – я переживу. А гитара в чем провинилась? Она дама нежная, к путешествиям не приученная, ехала в душном вагоне в смраде от паровоза. Тряслась в дороге, рискуя испортить настройку струн. Без чехла! И главное, зачем? Хотя бы одну песню!

– Новая? – спросил Никса.

– Ага! – кивнул Саша.

– Николай Васильевич, вы позволите? – спросила Елена Павловна.

– Хорошо, – смирился Зиновьев. – Но только одну. И только ради вас, Ваше Высочество.

Саша чуть отодвинулся от стола, поставил гитару на колено, немного поправил настройку.

«Прощальная 3» была одной из его любимых песен Щербакова.

И он начал петь:

– В конце концов – всему свой час.

Когда-нибудь, пусть не теперь,

но через тридцать-сорок зим,

настанет время и для нас -

когда на трон воссядет зверь,

и смерть воссядет рядом с ним,

и он начнёт творить разбой,

и станет воздух голубым

от нашей крови голубой…

Но наша кровь, кипя в ручьях,

придёт в моря теченьем рек

и отразится в небесах,

пусть не теперь, но через век.

Всему свой срок. Бессмертья нет.

И этот серый небосвод

когда-нибудь изменит цвет

на голубой, и час придёт.

И попрощаться в этот час,

когда б ни пробил он, поверь,

не будет времени у нас,

мы попрощаемся теперь…

Последовали аплодисменты, даже не очень жидкие.

– Саша, можешь еще раз? – попросила Елена Павловна.

Зиновьев возражать не стал, может и его зацепило?

И Саша спел на бис. жется, зацепило Никсу, судя по восхищенному выражению светло-голубых глаз.

«Песня написана в 1988-м, – думал Саша. – Ну, откуда он знал!»

Саша встал. Удостоился объятий Елены Павловны, и они с братом под конвоем Зиновьева направились к дверям. Мадам Мишель вышла их провожать.

Уже прохладно, в чистом небе – тонкий серп луны, неровно горит газ в фонаре у входа, и этот девятнадцатый век, Михайловский дворец и милое вольнодумное общество Елены Павловны кажется тихой гаванью по сравнению с ужасами, цинизмом и преступлениями 21-го века.

– Саша, в следующий четверг у меня будет Евграф Петрович Ковалевский, – пообещала Елена Павловна. – Возможно, тебе будет интересно.

– Министр образования, – подсказал Никса.

– Еще бы! – сказал Саша.

– Он еще начальник цензурного ведомства, – заметил Зиновьев.

– Да? – усмехнулся Саша. – Значит, не будем говорить об отмене цензуры, он же сам себя не отменит, для него будет другой проект. Как раз за неделю набросаю.

– Физико-математические школы? – спросила Елена Павловна.

– Физмат – это само собой, – сказал Саша. – Но система образования не может висеть в воздухе, ей нужно прочное основание.

– Всеобщее начальное образование, я помню, – улыбнулась Елена Павловна.

– Это конечно, – кивнул Саша. – Но и это не первое. России нужна программа ликвидации безграмотности. В том числе для взрослых.

– Бедная казна, – вздохнул Зиновьев.

– Причем здесь бюджет? – спросил Саша. – Волонтеров можно привлечь, благотворителей, некоммерческие организации, добровольные общества. Все равно надо сначала протестировать, как пойдет.

– Если Александр Александрович будет излагать еще один проект, мы отсюда до рассвета не уедем, – сказал Зиновьев.

– В общем, буду рад пообщаться с министром, – сказал Саша. – Но, похоже, учредить физмат школы мне будет легче, чем ликвидировать неграмотность.

– Конечно, – сказала Мадам Мишель. – Одну школу организовать легче, чем обучить полстраны.

– Кстати, Елена Павловна, а у вас промышленники бывают на ваших вечерах? – спросил Саша.

– Пока нет. Тебе нужен кто-то конкретный?

– Мне нужны. Первое: какой-нибудь производитель часов. Фабрикант, заводчик, подойдет даже хозяин мастерской. В России вообще часы делают?

– У Бреге есть представительство в Петербурге, – вспомнил Зиновьев.

– Торговое представительство? – спросил Саша. – Мне нужно производство. Хотя бы отверточное.

– Отверточное? – переспросила Мадам Мишель.

– Это, когда что-то собирают из привозных деталей.

– Узнаю, – сказала Елена Павловна.

– Не пожалеет, – обнадежил Саша.

– Второе, – продолжил он, – мне нужен фабрикант или промышленник, который производит брички, омнибусы, возки, ландо, в общем, что-то ездящее. На худой конец каретный мастер. Я хочу сделать необычный заказ.

– Братья Фребелиусы, – сказала Елена Павловна. – Они делали кареты для коронации Саши, твоего папá.

– Отлично! Можно мне с ними поговорить?

– Что-нибудь придумаю, – пообещала Мадам Мишель.

Зиновьев посмотрел осуждающе, но промолчал.

– И наконец мне нужен музыкальный мастер или фабрикант.

– Ты хочешь еще одну гитару? – спросила Елена Павловна.

– Нет, мне нужен производитель пианино.

– Дедерихс, Шредер, Беккер, – не задумываясь, выдала она.

– Одни немцы, – заметил Саша.

– Для тебя это важно? – спросила Мадам Мишель. – Кто говорил: "Несть ни эллина, ни иудея"?

– Для меня это неважно, – сказал Саша. – Но обидно. Кто лучший?

– У Беккера, пожалуй, самый красивый звук, – сказала Елена Павловна. – Но самый красивый декор у Дидерихса.

– Для меня важен не звук и не отделка, а механика, – возразил Саша. – У кого самый совершенный механизм?

– Спрошу, – пообещала Елена Павловна. – Ты хочешь встретиться со всеми одновременно?

– Желательно по отдельности. Хотя бы час на каждого.

И Саша вспомнил, что так и не успел поговорить с папá о том, о чем собирался еще утром. Даже написать не успел!

– Кстати о Бреге… – сказал Зиновьев.

Достал часы и покачал головой.

– Одиннадцать.

Елена Павловна вздохнула и поочередно обняла любимых внучатых племянников.

Домой ехали в ландо Мадам Мишель, ибо поезда до Петергофа уже не ходили.

Никса сел напротив, рядом с гувернером, и в этом был какой-то тайный смысл. Саша по ходу движения, они – против. Брат так ездить не любил. Чего бы не сесть рядом?

К тому же молчал до самого выезда из города.

– Ты хочешь мне что-то сказать? – не выдержал Саша.

– Да, нам надо серьезно поговорить.

Глава 6

– Прямо здесь будем говорить? – спросил Саша.

– Да, – сказал Никса. – Прямо сейчас.

– Что не так?

– Саш, зачем я тебе нужен?

– Интересная постановка вопроса! То, что ты мой брат, и всякую там херню, вроде родственных чувств, дружбы и морального долга мы за скобками оставляем? Не нуждаемся в лишних гипотезах?

– Александр Александрович, выбирайте выражения! – осадил Зиновьев.

Саша поднял левую руку ладонью вверх, ребром на гувернера.

– Николай Васильевич, боюсь, разговор настолько важен, что лексика уже не важна.

– Пока не нуждаемся в гипотезах, – невозмутимо ответил Никса. – Объясни логически.

– И это после всего? После того, как я вытряс из Мадам Мишель деньги на лабораторию Склифосовского?

– Она дала? – спросил Никса.

– Пообещала. Но думаю, что даст.

– Не удивительно, – заметил брат. – У нее дочь умерла от чахотки.

– Причем здесь чахотка? – тихо спросил Зиновьев.

– Николай Васильевич, ей-богу, не до вас! – оборвал Саша. – Дайте нам с братом спокойно трон поделить. Судьба страны решается.

– Любишь ты все обратить в шутку, – усмехнулся Никса.

– Какие уж шутки! Ты меня прямо обвиняешь в предательстве!

– Я просил логически, а не эмоционально, – сказал брат.

– Затмеваю, да? – предположил Саша. – Ок. Могу уйти в тень, прикинуться ветошью и не отсвечивать, молча стоять за твоим плечом, уехать в Италию и больше не возвращаться. Но будет ли это лучше для всех или только для твоего душевного спокойствия?

– Да ты застрелишься! – хмыкнул Никса.

– Какая разница! Ты можешь, конечно, на мне оттоптаться! Втоптать в грязь, заткнуть рот. Ты – цесаревич. Папá тебя послушает. Боюсь, что с удовольствием. Я и его раздражаю. Только ты от этого не вырастешь, останешься там, где ты сейчас. И я не один такой. Со всеми будешь поступать по рецепту Фразибула?

– Это который сбивал колосья?

– Который ходил по полю с тростью и сбивал колосья, выросшие выше других.

– Я тебе задал вопрос, а ты все время уходишь, – сказал брат.

– Про то, что у тебя лучше с харизмой, я тебе в первый день сказал.

– Саш, харизма – это не внешность.

– Ты во многом лучше меня.

– Это лесть, – сказал Никса. – Выносим за скобки.

– Да не лесть это, а констатация факта! Вот, Николай Васильевич, вы бы кого из нас предпочли в качестве государя?

– Николая Александровича, – не задумываясь, сказал Зиновьев.

– Угу! – хмыкнул Саша. – Видишь, Никса, у тебя сразу сторонники.

– Николай Васильевич, а почему? – спросил брат.

– Так по закону, – ответил Зиновьев.

– Николай Александрович почему-то решил, что меня зовут Ромул, а не Александр, – сказал Саша. – Так что закон за скобки!

– Мне бы не хотелось жить на вулкане, Александр Александрович, – объяснил Зиновьев.

– Вот, что бывает, если народу дать слово, – сказал Саша. – Никакой благодарности! Сразу на другую сторону!

– Давай немного издалека, – предложил Никса. – Ты же с самого начала все знал, да? Я имею в виду историю с микроскопом. Единственной целью было показать мне клетки Пирогова?

– Не совсем. Я просто связал два факта: твои язвы и…

– Я понял, – прервал Никса.

– А про клетки Пирогова я впервые услышал от Склифосовского, – закончил Саша.

– Ты говоришь, что я обвиняю тебя в предательстве, – сказал Никса. – Это не так. Ты зачем-то хочешь меня спасти. Похоже, вполне искренне. Зачем? Тебе достаточно просто ничего не делать, и никто больше не будет препятствием для твоих планов.

– Ты и так не будешь препятствием.

– Почему?

– Потому что ты достаточно умен, чтобы прислушиваться к моим советам.

Никса усмехнулся.

– Ну, хорошо. Препятствием не буду. Но нужен-то зачем?

– Если цесаревичем стану я, это сразу на порядок сузит пространство моей свободы, – сказал Саша. – Я сейчас могу выказывать какие-то крайние взгляды и занимать самую левую нишу легального политического спектра. Ну, да головомойка от папá обеспечена. Но вряд ли он пойдет дальше слов. Ну, Сашке же не править! Ну, и черт с ним – пусть треплется. А если править? Боюсь, я так легко не отделаюсь. И дело даже не в папá. Народ тоже не след шокировать. Кому же захочется жить на вулкане?

– То есть ты мною прикрываешься?

– Не очень красиво звучит, но что ж поделаешь, если эмоциональных объяснений ты не принимаешь?

– Это работает, пока жив папá, потом тебе не понадобится прикрытие.

– Зато тебе понадобится помощь. Особенно, если мы не найдем лекарства. Сколько у нас сейчас население?

– Семьдесят четыре миллиона.

– Супер! Ты помнишь такое вещи! А будет больше. Ты представляешь себе ответственность за 80 миллионов человек? Особенно, если ты не совсем здоров.

– Зачем же ты так упорно хочешь найти лекарство? Я перестану в тебе нуждаться.

– Тебе не понять. Есть в Библии. Почитай, может, вычитаешь.

– Странно, что ты веришь во что-то, кроме разума.

– Представь себе! Тебе надо самому расти понимаешь, не меня пытаться заткнуть, а расти самому.

– Саша, у меня будет к тебе одна просьба, точнее предложение… – сказал Никса.

– От которого я не смогу отказаться?

– Отказаться сможешь. Пока. Но тогда ты больше не брат мне.

– Да все, что ты хочешь!

Никса кивнул.

– Я услышал, – сказал он.

Отвернулся к ночному лесу, несущемуся назад вдоль дороги. И поднял глаза к звездам над ним.

– Саш, а кто тот зверь, о котором ты пел? – спросил он. – Ты или я?

– Это просьба?

– Конечно, нет. Просьба не сейчас.

– Я рад, что ты собираешься жить долго, но не ты и не я. Ты не захочешь, а я тут же, от греха, дам билль о правах, и мне не позволят.

– Ты это серьезно относительно американской свободы слова? – спросил Никса.

– Абсолютно. Если к власти приходит человек с собственной легитимностью, он может легко подмять под себя парламент. Поэтому парламент вообще не должен иметь право ограничивать гражданские свободы. Чтобы Зверь, который воссядет на трон, не смог уничтожить гражданское общество.

– Значит, гражданское общество тебе тоже затем, чтобы ограничивать власть монарха? – спросил Никса.

– Чтобы ограничивать власть потенциальных тиранов.

– Что такое собственная легитимность?

– Авторитет, независящий от закона и обычая. Например, человек войну выиграл, экономику поднял, умеет хорошо говорить зажигательные речи.

– Понятно, – сказал Никса. – Твой случай.

– Да какая у меня собственная легитимность!

– Саша, не лицемерь! Все ты прекрасно понимаешь.

– Я не лицемерю. Они в восторге вовсе не от того, что я говорю, а от того, сколько мне лет. Если я через пять лет буду говорить тоже самое – это уже никого не впечатлит.

– Представил. Все равно смело.

– Для того, чтобы что-то смелое сказать, много ума не надо. Ничего, кроме смелости.

– А для теоремы Гаусса?

– Теорема Гаусса – это вообще элементарная вещь.

– Интеграл по поверхности?

– Тебя учили высшей математике?

– Нет, пока.

– А что ты тогда вообще комплексуешь? С первого раза запомнил!

– Но не понял, что это.

– Очень просто. Проще только производная. Что такое производная знаешь?

– Слышал где-то.

– Это скорость изменения функции.

– Гм… – сказал Никса.

– Тогда начнем с предела последовательности. Николай Васильевич, у вас листочек есть?

– Листочек есть, – сказал Зиновьев. – Только что вы сейчас увидите?

– Факт, – согласился Саша.

И посмотрел на совершенно черный лес и чуть более светлое небо над верхушками деревьев.

– Ничего не увидим. Но предел последовательности – это настолько просто, что можно и без листочка.

К Петергофу Саша добрался до теоремы о двух милиционерах, которая у него на ходу превратилась в теорему о двух полицейских.

– Вот, Никса, есть три последовательности. И каждый член второй последовательности больше соответствующего члена первой и меньше третьей. Как двое полицейских на узкой улице, которые ловят преступника.

– Поймают?

– Если преступник между ними, то обязательно поймают. То есть, если две крайних последовательности сходятся к одному и тому же числу, то и средняя сходится к тому же числу.

Да! 179-ю школу не пропьешь. Даже, если потом всю жизнь занимался юриспруденцией.

– Понял? – спросил Саша.

– Да, – кивнул брат.

– С осени у нас уроки?

– С середины сентября.

– Расскажешь это преподу, он упадет.

– Преподу?

– Преподавателю. Кто у нас будет по матеме?

– Сухонин, полагаю. Сергей Петрович. Вряд ли что-то изменится.

– Он обречен, – сказал Саша.

Никса и правда был неплох. Саша подумал, а не применить ли к брату метод Константинова, по которому их учили в 179-й. И с тоской вспомнил листочек под названием "Предел". С эпиграфом: "Но ближе к милому пределу Мне все б хотелось почивать...." и задачки, вроде "Доказать теорему Коши".

Потянет интересно?

– А доказывать сам будешь, – сказал Саша. – Что я тебе нанялся репетитором работать!

– Попробую, – сказал Никса.

Ландо въехало в парк Александрия и свернуло к Фермерскому дворцу.

– Николай Александрович, Александр Александрович, я буду вынужден доложить государю о вашем разговоре, – предупредил Зиновьев.

– Николай Васильевич! Если бы я хотел, чтобы это ни в коем случае не дошло до папá, я бы нашел способ поговорить с Сашей наедине, – заметил Никса.

***

Борис Николаевич Чичерин вернулся домой до рассвета.

Зажег свечи. Тени от подсвечника, чернильницы и перьев заколебались на столе.

Достал журнал в светлом кожаном переплете. Проставил дату.

"Посетил очередной четверг у Ее Императорского Высочества, – записал он. – Младший Великий князь поражает. – Когда вы с ним разговариваете, полное впечатление, что он ваш ровесник. Отличная ясная речь, яркие, четкие формулировки. Неплохая начитанность. Я студентов таких мало видел, не то, что гимназистов.

В то же время крайний радикализм некоторых суждений обличает в нем отрока. Чего только стоит абсурдное требование избирательных прав для женщин!

Здесь же важно не только право, но и способность! Никто ведь не выступает за то, чтобы дать избирательные права детям!

Ратовать за участие женщин в политике – это совершенно не понимать предназначения их пола. Что, впрочем, простительно для подростка его возраста.

То же о праве женщин на обучение в университетах. Полный абсурд! Вроде полетов на Луну.

В Цюрихе и Берне это есть, но только вольнослушательницами. И не на все факультеты! Медицинский я еще могу принять, но Великий князь не говорил об ограничениях. Он что их на физико-математический факультет собирается принимать? Кто же их учить согласится!

Вместе с тем, Великий князь Александр Александрович напомнил мне другого сторонника женского равноправия: Джона Милля, который в шесть лет написал свои первые работы по истории, до десяти прочитал основные диалоги Платона, а в двенадцать начал изучение высшей математики.

Но до этого лета Великий князь не проявлял выдающихся способностей и считался, куда менее талантливым, чем его старший брат.

Тем более удивительна, совершившаяся с ним перемена

Как же жаль, что не он…"

***

После возвращения от Елены Павловны Зиновьев места себе не находил.

Около полуночи он сел за письмо:

"ВСЕМИЛОСТИВЕЙШИЙ ГОСУДАРЬ!

Я уже писал ВАМ, что Великий князь Александр Александрович очень изменился после болезни.

Большая часть этих изменений меня радует. Он стал гораздо самостоятельнее, ответственнее и взрослее: слег в постель в июле довольно ленивый, не очень воспитанный и своенравный ребенок, любящий попроказничать. Встал, очнувшись от беспамятства юноша, не по годам умный, трудолюбивый и с твердым характером.

Шалить он перестал. Не думаю, что он чего-то боится, поскольку не боится совсем ничего, просто ему не интересно. Если, конечно, не относить к шалостям рассуждения о российском парламентаризме.

Но об этом ниже.

Он гораздо лучше стал себя вести и за столом, и с наставниками, и в обществе.

Этикет для него больше не досадные рамки, которые он ни в грош не ставит, а идеал, к которому он стремится. Для него это не всегда просто, но видно, что он старается. Если чего-то не помнит – спрашивает.

В его речи стало меньше грубых слов и откровенно солдатских выражений, мне и Гогелю иногда еще приходится его одергивать, но по сравнению с тем, что было, это небо и земля.

Он очень много читает, причем с невообразимой скоростью: книга за 1-2 дня. И несколько книг одновременно.

До болезни мы мечтали приохотить его к чтению хотя бы развлекательной литературы, теперь его не оторвешь от серьезной. Легкое чтение он позволяет себе только на французском языке.

Честно говоря, я думал, что Беранже ему рановато, да и чтение очень легкомысленное, но он доказал свою правоту, значительно улучшив свои знания меньше, чем за месяц. Моей заслуги в этом нет никакой, кроме нескольких разговоров для практики, о которых он сам меня попросил.

Он научился прекрасно выражать свои мысли и готов без подготовки обсуждать весьма сложные темы.

Но меня огорчает тот якобинский бред, которым замусорен его мозг и которого он неизвестно, где набрался.

Возможно, наша с Гогелем вина, что мы не пресекли это сразу, понадеявшись, что в его возрасте сие не особенно опасно, надо просто подождать, когда повзрослеет, и само пройдет.

Но нас беспокоят два обстоятельства.

Первое. Радикальная часть общества уже увидела в нем своего будущего вождя, слушает его чуть не с восторгом, забывая о его юности, и почитает за будущего Петра Великого.

Второе. Его соперничество с Николаем Александровичем, которого очень расстраивает превосходство брата.

Возможно, цесаревичу это пойдет на пользу, потому что, когда он не видел вокруг себя достойных соперников, ничто не заставляло его трудиться более, чем только для того, чтобы не заслужить упреков учителей. Однако, на мой взгляд, и Александру Александровичу стоит вести себя скромнее.

Так что я считаю, что нам пора принимать меры.

Я вижу здесь два пути.

Первый и довольно простой. Занять его немецким. Тем более, что он сам просил, жалуясь на то, что совсем его не помнит.

У него будет меньше времени на чтение литературы, которая еще слишком сложна для его возраста.

Второй, более хлопотный.

Ему надо найти учителя права, в том числе государственного, достаточно авторитетного и правильных убеждений. Не думаю, что ему рано. Не было бы слишком поздно. Николая Александровича начали учить этому предмету в 14, и профессор Кавелин был им доволен, хотя сейчас Август Гримм и утверждает, что преподавание права вредно в столь юном возрасте. И Николай Александрович им самостоятельно не интересовался, а Александр Александрович интересуется и, боюсь, если сейчас за это не взяться, выстроит свою систему взглядов в духе основателей Североамериканских штатов.

Поиск преподавателя для Александра Александровича, боюсь, может оказаться непростым делом, поскольку Великий князь без всякого стеснения позволяет себе спорить с университетскими преподавателями, и только звание академика для него, кажется, что-то значит.

На вечере у Ее Императорского Высочества ВАШЕЙ августейшей тети Елены Павловны Александр Александрович с восторгом процитировал некую теорему академика Остроградского. К сожалению, никто из присутствовавших не смог оценить это по достоинству из-за недостаточного уровня математических знаний. Но на обратном пути Великий князь взялся учить цесаревича высшей математике и излагал все настолько просто и ясно, что невозможно было принять это за мальчишескую фантазию.

Это особенно удивительно, что среди множества прочитанных им с июля книг мы не видели ни одной ни по математике, ни по физике.

В разговоре Великого князя с цесаревичем меня насторожила еще одна деталь. Речь шла о некой лаборатории Склифосовского, на которую Елена Павловна обещала дать денег. И обещала дать, по словам Николая Александровича, потому, что у нее дочь умерла от чахотки.

После чего Великий князь Александр Александрович сказал брату буквально следующее: «Если мы не найдем лекарство, тебе будет трудно править, и тебе понадобится помощь».

Николая Александровича это нисколько не удивило. То есть они оба считают, что цесаревич чем-то болен. Видимо, чахоткой. Это тем более странно, что он ни разу не кашлянул.

Склифосовский – это тот самый студент, который учил Александра Александровича пользоваться микроскопом.

Если кто и поставил диагноз – то только он. Не имея на это никакого права!

Я допустил его к Александру Александровичу, положившись на рекомендацию ВАШЕЙ августейшей тети. Видимо, это было ошибкой.

Мои уточняющие вопросы Великие князья просто проигнорировали. Но ВАМ, ГОСУДАРЬ, они ответят.

Ваш верноподданный, Николай Зиновьев".

Посыпал песком, отложил и решил, что отправит утром.

Глава 7

Утром Саша сел за письмо, которое собирался написать еще накануне:

«Любезный папá!

В посвященном мне фельетоне Герцена меня насторожила одна деталь, на которую я сначала не обратил должного внимания. Он упоминает эпизод с запуском небесного фонарика, и при этом ссылается на лондонскую «Таймс».

Англичане – люди оборотистые, предприимчивые и понимающие свою выгоду. С другой стороны, изобретение настолько простое, что воспроизвести его ничего не стоит. Если они сейчас поставят производство на поток, я даже в суд на них подать не смогу, не имея никаких подтверждающих мое авторство документов.

Мне ужасно совестно просить вас о всякой ерунде, отнимая время от дел более важных, но нельзя ли ускорить поучение нами привилегии?

К тому же, у нас с моим бизнес-партнером Ильей Андреевичем Шварцем намечается некоторая прибыль. Поэтому я подумал: «А как нам правильно налоги заплатить?» Чтобы хотя бы в этом не было ко мне претензий.

Я бы мог, конечно, разобраться сам, «Свод законов Российской Империи» у нас есть. Однако налоговое законодательство – это обычно такое запутанное хитросплетение различных норм, что, боюсь, мне понадобится консультант.

Ваш сын и верноподданный, Саша».

Не успел он закончить, как лакей принес письмо от Елены Павловны.

«Милый Саша, – писала Мадам Мишель, – художник Крамской неожиданно изменил свое решение и написал мне письмо с извинениями. Он готов у тебя работать, причем бесплатно: во искупление вины.

Когда ты готов с ним встретиться?

Склифосовский прислал мне расчет для своей лаборатории. Он попросил всего трех помощников, дополнительную комнату и совсем немного на оборудование. Это недорого. Расчет прилагаю».

Все складывалось как нельзя лучше. Решение Крамского его даже не особенно удивило. Ну, читает человек «Колокол».

Лаборатория обещала кушать меньше стольника в месяц, что было и правда недорого, но без Елены Павловны он бы не потянул и этого.

Первой задачей Саша видел поиск клеток Пирогова у других золотушных. Потом выращивание культуры бактерий и доказательства их болезнетворности. Он смутно помнил эксперимент с морскими свинками. Им подстилку пропитывали мокротой туберкулезных больных, и они заражались и умирали.

Саша изложил это в письме к Склифосовскому. Спросил не нужны ли дополнительные деньги на лабораторных животных и посоветовал пользоваться масками из марли, хотя совершенно не понимал, насколько они могут спасти в данном случае.

До поиска лекарства было еще ох, как далеко!

Весь день он провел с Никсой и, вроде, брат несколько успокоился.

Играли в «воланы», в которых Саша опознал несовершенный бадминтон. Сетки нет, игрового поля нет, а основная задача как можно дольше продержать волан в воздухе. В советское время в основном так и играли.

– А если рукоятку сделать подлиннее, воланчик полетит дальше и точнее, – заметил он.

– Ну, ты без этого не можешь! – усмехнулся брат.

Слова «бадминтон» Никса не знал.

Вечером пили чай в Сосновом доме. Саша отчитался по Склифосовскому, а Никса порадовал его доказательством теоремы о двух полицейских. Даже довольно корректным. Простенькая, конечно, теорема, но он ведь сразу понял!

Саша искренне восхитился и загрузил брата пределом функции.

– Кто-то обещал меня японскому фехтованию поучить, – сказал Никса.

– Кто-то обещал мне выточить боккен, – заметил Саша.

– Токарный станок в Зимнем. Впрочем, я попрошу нашего учителя по столярному делу Виксберга. Помнишь его?

– Нет.

– Ничего, осенью познакомишься.

Потепление с Никсой прямо радовало. Но на будущее Саша пообещал себе прикусывать язык и не особенно упиваться восторгами публики, когда брату перепадает меньшая часть.

***

– Что за черная кошка между вами пробежала? – спросил папá.

– Мы уже помирились, – сказал Никса.

Когда Николай Васильевич доложил, что его хочет видеть папá, Никса нисколько не сомневался в теме будущего разговора. Да, конечно, надо было вести себя сдержаннее и не ругаться с Сашкой при Зиновьеве. Сорвался.

И Сашка не остался в долгу.

Они с отцом сидели на все том же синем диване в синем кабинете. И был закат.

Папá курил сигару, и Никса с удовольствием вдыхал дым.

Три дня уже продержался без сигарет. Вроде и курил от случая к случаю, а тянуло ужасно.

– А почему поссорились? – поинтересовался папá.

– Я ему позавидовал, – пожал плечами Никса. – Он был центром вечера у Елены Павловны.

– Сашу тоже есть в чем упрекнуть.

– Он понял. Все в порядке.

– Извинился?

– Нет, но мы и так друг друга понимаем. Накануне упрекал меня в том, что я собираюсь править методом милетского тирана Фрасибула и преследовать самых талантливых. Утром уже не упоминал об этом.

– Понятно, он значит самый талантливый.

– Он впечатляет. Сказал, что мне самому надо тянуться, а не его пытаться принизить. Ну, что? Прав же! И рассказал мне начало высшей математики.

– Высшей математики? Саша не мог освоить десятичные дроби! Ты уверен, что это высшая математика?

– Я проверил по учебнику Николаевского инженерного училища.

– И?

– У Сашки понятнее. Впрочем, после Сашки можно читать учебник: уже нетрудно.

Про то, что в учебнике он подсмотрел доказательство теоремы о двух полицейских (она там скучно называлась теоремой о промежуточной последовательности) Никса, на всякий случай умолчал.

– Саша тоже мог читать этот учебник, – заметил царь.

– Он по-другому рассказывает, и названия теорем отличаются.

– А как он формулировал теорему Гаусса-Остроградского, не помнишь?

– Очень приблизительно. Интеграл чего-то по поверхности равен заряду внутри поверхности на что-то деленному.

– А! – сказал папá. – Передай Саше, что это теорема Гаусса, а не теорема Гаусса-Остроградского. Откуда он только Остроградского приплел? И еще передай, что патриотизм не в том, чтобы грешить против истины.

Никса не особенно удивился, ибо именно академик Остроградский когда-то учил папá математике.

– Папá, – сказал Никса, – это не единственный случай. Не знаю, что он видел, когда был в беспамятстве, но это точно не обычный бред.