Читать онлайн Неуважительная причина бесплатно

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

В доме на берегу

Я стоял со спиннингом в руках неподалёку от кромки поросшего седеющей осокой каменистого мыса, длинным острым языком уходящего в тёмную озёрную гладь. Хотя "стоял" – не совсем точное слово, если говорить о человеке, сидящем в инвалидной коляске. Начало октября 2017-го года выдалось здесь дождливым, хотя сегодня дождь кажется, идти передумал.оя супруга Ирина, немного пофотографировав виды озера, ушла "домой" – в снимаемый нами бревенчатый коттедж, относящийся к стоящей здесь же на берегу озера, базе отдыха. Заброс, заброс, ещё и ещё, но всё – впустую. Хищник никак себя не проявлял, словно я нахожусь не на берегу огромного озера, из которого вытекает неширокая и ещё не понимающая собственного размаха Волга, а на кафельном бортике плавательного бассейна. Я снял коляску с тормозов, чтобы спуститься ниже, к самой кромке воды: забрасывать приманку оттуда, казалось мне, будет гораздо удобнее. Однако, я неверно оценил ситуацию. Заросший седеющей осокой склон оказался куда круче того, что я себе представлял. Коляску неудержимо и с резким ускорением повело вперёд и вниз. За пару секунд она набрала нешуточную скорость и, ударилась подножкой о выглядывающие из воды камни, совершила какой-то немыслимый кульбит, унося меня в воду. Странная особенность человеческой психики: когда что-то случается настолько неожиданно, что ты даже не успеваешь испугаться, события как будто, замедляются. И тогда удаётся подумать о вещах, времени на которые, кажется, оставаться у тебя не должно. Так, ещё не успев коснуться воды, я с досадой сообразил, что ноги от ремней подножки освободить уже не удастся, и мне придётся уже в воде, как-то из этого положения во всех смыслах этого слова, выпутываться. Через мгновение с громким плюхом врезавшись в воду и стараясь, с одной стороны, поднять лицо над нею, а с другой – высвободить ноги, я с неожиданным в такой ситуации удовлетворением, отметил для себя две важные вещи. Первое: мне очень повезло, что я умудрился угодить как раз между двумя крупными валунами, и потому ничего не повредил. И ( забавно) – второе: вода, несмотря на октябрь, оказалась (или так сгоряча показалась?) вполне себе тёплой! Хотя, да: было мне в тот момент не до раздумий. Ведь теперь нужно как-то, и как можно скорее выбираться на берег, и как-то (интересно, как?) вытаскивать из воды мое намокшее средство передвижения. Кое-как освободив ноги, я начал медленно выбираться из воды, одновременно подтягивая за собой коляску. И тут на мысу материализовался какой-то слегка подвыпивший улыбчивый парень. Было понятно, что он стал невольным свидетелем моего феерического купания. Я крепко ухватился за протянутую им руку, и через секунду оказался на берегу. Потом парень вытащил и коляску за выглядывающие из воды антиопрокидыватели. Я кое-как сел в свой хлюпающий экипаж, и он любезно покатил его вверх по склону – как раз в тот момент, когда на мыс прибежала насмерть перепуганная Ирина. Это уже потом мы весело смеялись, вспоминая обстоятельства моего нечаянного купания. Но тогда ей было совсем не до смеха. После такого приключения мне поневоле придётся сидеть "дома" – как минимум, до завтра. Промокшую одежду сменить нетрудно, а вот сиденье и спинка коляски даже рядом с обогревателем высохнут не так скоро. А потому, не будет у нас и традиционной вечерней прогулки в компании неизменной участницы поездок сюда, собаки чёрной с серебром масти породы Цвергшнауцер по кличке "Зетта". Это имя ещё в декабре 2012-го придумала для неё наша дочь Аня. Теперь она – человек взрослый, живущий собственной, отдельной жизнью. За несколько дней до отъезда, она тоже приедет сюда, и мы вместе вернёмся в Москву.

А наше намечавшееся, но отменённое мероприятие – не совсем и не только прогулка. Время от времени мы ходим в сопровождении нашей собаки на поиски выброшенных волной ажурных, сплетающихся в причудливые узлы, сосновых корней. Несмотря на небольшие размеры – всего 35 сантиметров в холке, Зетка – собака вполне себе серьёзная. Рассудив что-то своим собачьим умом, она раз и навсегда решила, что без её защиты мне с моей коляской не обойтись. Так мы и ходим: Зетка меня охраняет, мы же краем глаза следим за ней, чтобы вовремя удержать от излишнего рвения. Крепкая – даром, что маленькая: уверенно катит коляску и по ровной местности, и даже вверх по склону, если только подъём не слишком велик. Берег здесь то сбегает пологими песчаными пляжами к самой воде, то полого поднявшись, вдруг обрушивается почти отвесным обрывом, до самого края поросшим соснами. С годами он медленно пятится, выстраивая ближайшие к краю деревья в неторопливую самоубийственную очередь. Вероятно, они падают в озеро ранней весной, по большой воде. Стволы убирают, а отломившиеся корни потом долго лежат под водой, постепенно приобретая свойства морёного дерева. Правда, путь на самые многообещающие участки берега мне всё же заказан. Уж слишком сложный рельеф на спуске, в конце которого коляска, если каким-то чудом и доберётся туда, встанет намертво, по´ уши увязнув в прибрежном песке. Ира приносит самые выразительные корни, и я подолгу кручу их в руках, стараясь понять, что бы такое могло из них получиться. По возвращении отсюда, в оборудованной на лоджии мастерской, я буду долго возиться с этими деревяшками, подчёркивая их формы и ажурную структуру старого дерева. Вообще-то, охотников до резьбы по сосновому корню найдётся немного, что и немудрено. Застывшая в трещинках и внутри волокон смола делает дерево неравномерно-неподатливым, что очень скоро выводит из строя чуть ли не любой режущий инструмент. Зато эта же древесина, много лет пролежав на речном дне, становится пластичной и мягкой. И работать с ней тогда – одно удовольствие! Вот Ира находит очередной корень, и Зетка азартно её атакует, стремясь отобрать эту новую, а потому – особо привлекательную "палочку". Пока они там заняты перетягиванием мокрого корня, я автоматически окидываю взглядом береговую кромку и прилегающую к ней часть озера. Да, будь я мобильнее, вполне можно было бы, как в прежние времена, пройтись по ней со спиннингом в руках. По всему берегу идут широкие песчаные отмели, кое-где перемежающиеся островками травы, а в воде полным-полно всяческой рыбьей мелочи. В таких местах любит держаться некрупная щука, да и приличные окуни регулярно должны сюда заглядывать. Хотя, если искать серьёзную рыбу, лучше доплыть до другого берега, где уже есть приличные глубины. Расстояние между берегами – около полутора километров: если нет встречного ветра, можно долететь туда на вёслах минут за десять-пятнадцать…

Однако, стоп!

Я уже давно учусь переключаться с невозможного на доступное, попутно следя за тем, чтобы сгоряча не записать "недоступное сейчас" в "недоступное в принципе". Но – стараюсь и это недоступное не терять из виду. Тем более, и остающееся в моём распоряжении всё равно слишком велико, чтобы я успел всё это осилить. Здесь у меня – вечный "Тришкин кафтан": занимаешься одним – на другое не останется ни сил, ни времени, и наоборот. Кстати, всего через год (о чём я сейчас ещё ничего не знаю) я приму решение оставить рыбалку, которой я увлекался с шестилетнего возраста. Раздам друзьям все свои спиннинги, удочки, блёсны и прочую оснастку. Но ничего для себя не вычеркну: буду и вспоминать, и даже обсуждать с ними разные рыболовные вопросы. С рыбалкой закончу, но страдать от этого долго не буду. Всё-таки, в последние годы она всё больше делалась для меня каким-то сомнительным способом неявного и мучительного самоистязания. В свой первый приезд сюда в июне 2013-го, мы арендовали вёсельную лодку, и мне даже удалось немного поплавать по озеру. А полугодовалая Зетка в одно мгновение научилась плавать, отчаянно прыгнув за близко пролетающей чайкой. Я опасался, что после такого экстрима она станет бояться воды. Но – нет: тут же снова полезла в озеро за брошенной сосновой шишкой.

Да, мы все оказались тогда здесь впервые. Собака – с нами за компанию, мы – отыскав едва ли не единственную на тот момент классическую турбазу, доступную для человека в инвалидной коляске. Кроме пандусов, нечастых поручней и доступного для коляски санузла с душем, всё остальное мало чем отличалось от другой, прежде любимой нами турбазы. Там, на другом озере: сколько мы проплавали на точно таких же лодках! Случалось, на тамошних плёсах попадали в шквалистый ветер и серьёзную волну. И тогда, не будучи уверенными в том, что лодка удержится на плаву, на всякий случай снимали с себя штормовки и развязывали шнурки на кроссовках. Мой недуг, называемый "рассеянный склероз" (РС), и тогда уже был при мне. Однако довольно долго мне удавалось совмещать его наличие с подобного рода приключениями. В них, кроме некоторого экстрима, было немало удивительного, интересного, забавного и даже смешного. Так однажды, посреди плёса меняясь в лодке местами, мы случайно подслушали страшно нас развеселивший разговор, происходивший между проплывавшими не подалёку от нас байдарочниками.

– Смотри, как "эти" по лодке расхаживают, – воскликнул один. – Как будто они – на твёрдом берегу!

–  А что ты хочешь, рассудительно отвечал другой. – Они же здесь выросли!

"Да-да, мы как раз здесь и выросли!" – так мы, бывало, подшучивали над собой, вспоминая тот случай. Тогдашняя моя сноровка объяснялась не только опытом, но и многолетней отработкой одних и тех же движений. Так мне довольно долго удавалось компенсировать нарастающие проблемы с координацией. Вот и на этой базе планы на ловлю с лодки у меня были серьёзные. Я бодрился, рассчитывая на свои навыки, однако на деле всё оказалось вовсе не так радужно. Давно отработанный и не слишком сложный приём отталкивания лодки от берега с одновременным запрыгиванием на корму, оказался теперь почти неисполнимым. Да и со всем остальным, мои дела теперь обстояли довольно кисло. А тут ещё – постоянный западный ветер, бьющий в берег прямой наводкой и вынуждающий затаскивать лодку как можно выше. Очень этого не хотелось, но всё же пришлось себе признаваться, что лодку я уже не тяну. Вот так и пришлось рыбачить преимущественно с берега, откуда я спустя несколько лет и совершил тот кульбит в "тёплую октябрьскую водичку". Тем временем, интересных коряжек набралось достаточно. "Дома" я их ещё раз осмотрю. Что-то вчерне обработаю, и потом возьму с собой, а что-то отбракую и брошу в стоящий рядом с коттеджем мангал. Очищенные от остатков коры и тронутых гнилью участков, эти корни приобретают совершенно фантастические формы, напоминающие мотивы картин Иеронима Босха. Однако, все эти "палочки" приходится убирать в недоступное для собаки место, потому что – "с какой это стати хозяин так жадничает и не хочет делиться?!" Для Зетки поездки сюда – праздник ещё и потому, что, помимо режима "Гуляй, не хочу", она получает здесь право спать не на полу, как это положено дома, а в кресле. Дома-то она прекрасно знает, что "Собака – животное напольное " и – "Собаке – собачья жизнь".

*

В такие поездки я беру ноутбук с черновиками стихов, а также большую тетрадь в клетку, объёмом 96 листов. С нынешней остротой зрения, не превышающей 4-5% (результат многочисленных воспалений зрительных нервов) жидкокристаллический экран позволяет, пусть и не без сложностей, всё же читать и работать с текстом. И клавиатура, конечно: долго и разборчиво писать от руки я давно уже не могу. Однако, здесь мне не уйти от вопроса: если всё так –зрение, руки и всё прочее, зачем тебе эта тетрадь?! Но она мне действительно нужна – хотя бы затем, чтобы держать руки в тонусе, не позволяя им забывать прежние движения. Потому что клавиатура – клавиатурой, но она мелкой моторики пальцев почти не касается. Да и так приятно писать от руки, краем уха слыша едва уловимый звук движения пера по бумаге! Не уверен, что меня поймёт каждый. Однако тот, кто когда-то был вынужден передвигаться на костылях, а после снятия гипса пошёл своими ногами, поймёт вполне и наверняка. Я беру шариковую ручку и пишу небольшие произвольные тексты: что-то вроде вольного автодиктанта. А как закончу, надеваю налобную лупу, чтобы оценить результат: разборчиво, читается ли? Рука быстро устаёт и слушается всё хуже. Немного передохнув, я начинаю то одной, то другой рукой рисовать разные забавные рожицы. Полезное, скажу я вам, занятие! В этот момент, я ни о какой тренировке не думаю – просто рисую. Но, прежде чем двинуться дальше, я должен объяснить, что это такое – мои 4-5 процентов зрения. Вопреки возможным ассоциациям, это вовсе не означает, что я так уж ничего не вижу. Нет: и левым глазом, где эти проценты присутствуют, и даже правым – с выпадающим "слепым" центром, я всё-таки вижу довольно много. Но вижу в размытом, нечётком, расплывчатом виде – без всяких мелких деталей. Вместо мухи на стене, сидящей метрах в двух от меня, я разгляжу нечёткое тёмное пятнышко. Увижу и швейную иглу, но разглядеть ушко без помощи лупы, и уж тем более – вдеть в него нитку, не смогу точно. Всё это бывает неудобно, иногда – страшно неудобно. Но оно становится по-настоящему значимым, если на этом постоянно фиксироваться. Если же сосредоточиться на чём-то более содержательном, на многие вещи со временем обращаешь всё меньше внимания. Поэтому вглядываясь в себя, я понимаю, что несчастным человеком я себя не чувствую. Или, даже так: как и все остальные люди, я могу почувствовать себя несчастным. Но такое чаще всего происходит по каким-то иным поводам, прямого отношения к болезни не имеющим. И быстрые сполохи того, что называется счастьем, – они тоже время от времени меня посещают. Когда у меня что-то по-настоящему получилось, сочинилось, вообще – удалось. Вот, как это бывает со стихами. Новое стихотворение всегда для меня событие: счастливая оглушённость, кратковременная потеря чувства земного притяжения. И, если всё получилось, стихи начинают жить собственной жизнью, почти мне неведомой. Правда, с детскими стихами всё бывает куда щедрее и ярче. Особенно, если они ставятся учителями и разыгрываются школьниками в виде забавных мини-пьес. Вот со сцены звучат мои (но вдруг, уже и не совсем мои) слова, а зал с весёлым азартом оживает в ответ. Дети, занятые в постановке, почти растворяются в ней, начиная жить придуманной мною историей. И что, спрашивается, тут ещё можно почувствовать? В школьном Актовом зале разыгрывается сценка по моему стихотворению "Нарвал". Девочка в роли "мамы", и мальчик – её "сын", сами (это так хорошо чувствуется!) получают огромное удовольствие от своего участия в этой игре. А в зале – весёлое ожидание и смех родителей, учителей, и не занятых в спектакле ребят. Тем временем, со сцены звучит:

НАРВАЛ

– В Ледовитом океане –

там, где волны бьют о камни,

у гряды суровых скал,

обитает кит Нарвал.

Кит копьём вооружён

(чтоб не лезли на рожон!)

Он готов к морскому бою,

справится с волной любою,

выдержит любой аврал –

будь то хоть Девятый Вал!

Рассказал я про Нарвала

маме, а она сказала:

– Как и где живёт Нарвал,

ты мой друг, боюсь, наврал!

– Твой – сказала мама так –

Мир стоит на трёх китах:

кит "Нарвал",

кит "Разбросал",

кит "Ты так и не убрал!"

– Ты сейчас, – сказала мама, –

разобрался бы с "китами":

У тебя они кругом –

на столе и под столом!

Я вздохнул: "Ну ладно, мам!"

И – пошёл к своим "китам".

Детские стихи стали прорастать во мне далеко не сразу: они начались вскоре после рождения дочери, в конце 90-х. Вот так и получилось: дочка выросла, а детские стихи с тех пор так и остались со мной.

Пока мы здесь, я редко вспоминаю о городе. Здесь мы почти полностью отключаемся от внешнего мира, и он, похоже, тоже почти теряет нас из виду. Дозвониться сюда бывает не так-то просто, телевизор мы не включаем, а Интернет много лет здесь просто-напросто отсутствовал. Потом он конечно же, появился. Но и в таком случае он будет доступен, если только ты сам захочешь подключиться к сети. А нет – ты снова оказываешься в блаженном уединении, когда и думается, и пишется, и даже чувствуется как-то иначе. О, Его Величество Интернет! Если в обычной жизни он вдруг исчезает, как трудно бывает избавиться от навязчиво-тревожного дискомфорта! А если твой смартфон или компьютер в Сети, как трудно бывает удержаться от того, чтобы лишний раз не заглянуть в эту манящую бездну! Даже если ты занят, даже когда цейтнот, аврал, катастрофа! Здесь же – когда поневоле, а когда и по собственному желанию, ты оказываешься в уже непривычном и ни к чему не обязывающем, оффлайне. В одну из прошлых поездок у меня на эту тему сочинилась вот такая ироническая миниатюра

Зайти в Vk – на цыпочках,

тайком;

одним глазком взглянуть,

и – сразу выйти!

Но в этом "сразу" –

трещиной в граните,

змеится острый и крутой

разлом.

Туда стекает Время, как вода…

– Куда?!

– Не знаю.

Только – не туда.

Бывает, будущие стихи долгое время существуют во мне в виде нескольких разрозненных строчек, плюс неясный образ, клубящийся где-то у границы сознания. Часто он так ни во что и не воплощается, и спустя какое-то время, просто исчезает. Но бывает и так, что этот неосязаемый "пазл" вдруг во что-то встраивается, и стихотворение рождается как будто само и почти целиком: успевай только записывать! "Почти целиком" – это потому, что дальше наступает этап мелкой, аккуратной и точной шлифовки. Тут – фонетическая дисгармония, там – стилистическая шероховатость. Или, неточные – слово, метафора, рифма, звук.

Правда, случаются и безусловные экспромты. Именно так появился вот этот стишок:

Жизнь начиная с "Чистого листа",

Ты думал – и судьба теперь иная?

Но, что б ты на листе ни начертал,

Судьба тебя по почерку

Узнает.

Ирония, самоирония, юмор, шуточная игра слов и смыслов: жить без этого было бы слишком грустно. И для такого рода творчества есть у меня отдельное, вполне себе шутовское авторское имя: "Лев Тушенко". Им я подписываю свои шуточные произведения, часто – миниатюры, состоящие всего из нескольких строчек.

А однажды мне в голову пришло нечто уже совершенно не шуточное, но хорошо расставляющее всё по своим местам:

Когда судьба – как взмах кнута,

суметь бы ей ответить "ДА"!

Когда не виноват никто –

ни Бог, ни Чёрт,

ни конь в пальто,

не сможешь "ДА" сказать Судьбе –

и "АД" останется

в тебе.

Пока сиденье коляски полностью не высохло, приходится передвигаться по нашему жилищу без всякого комфорта, устроившись на жёстком остове. И я "иду" в пристройку, которая здесь то ли сени, то ли прихожая, то ли кухня, то ли – мой кабинет. Или, скорее, всё это вместе.

Осенью, когда мы обычно сюда приезжаем, на базе почти не бывает шумных компаний. Да и вообще: отдыхающих, согласных на прохладу и частые дожди, всегда наберётся немного. Хотя, и осенняя погода нет-нет, да и выкинет какой-нибудь фортель. Вот, как это произошло во время наступления здесь двадцатиградусной жары, случившейся аж во второй половине сентября! Ну да, именно жары: как тут ещё скажешь, если осеннее солнце припекает так, что все твои ветровки-куртки-водолазки начинают казаться насмешкой над здравым смыслом? И это событие привело к появлению ещё одного, тоже – давно клубившегося в сознании стихотворения

Не одно – одно и то же:

вровень, да сравнить нельзя.

Меришь близкое с похожим,

а оно – ни так, ни сяк!

Двадцать градусов ПРОХЛАДЫ –

это летом, mon chéri!

А во время листопада –

двадцать градусов ЖАРЫ!

Платой в счёт явленья Чуда

в юности – хоть вниз с моста!

Там – минута, здесь – минута.

а – поди-ка, сопоставь!

Ветром слов пушинки носит,

слово – бурю принесёт:

ничего не веся вовсе,

перевешивает

всё!

*

Однако, как водится: не только пищей духовной. Здесь часто бывает нужно что-нибудь поправить, приспособить, а то и сделать своими руками. В случаях, когда в силу моих обстоятельств бывает особенно трудно, я стараюсь переносить фокус внимания с этого треклятого "трудно", на почти всегда имеющееся под рукой задорное "Хочется". Правда, "Хочется" – зверь пугливый. Стоит тебе разозлиться, обидеться, расстроиться, пасть духом или просто раскиснуть, как он исчезает, сменяясь упрямым, колючим и неуступчивым "Надо". А придёшь в себя, оно тут же появится снова, – иногда под шуточным девизом Хочется – хуже, чем болит!" Хотя, и "Хочется", и "Надо", а случается – то и другое вместе, являются в самых разных обличьях. А потому кроме тетради и ноутбука, я всегда беру с собой компактную, но вместительную сумку с инструментами и всякими полезными мелочами. За много лет поездок сюда, её содержимое пригождалось мне множество раз. То требуется мелкий ремонт или регулировка коляски, то нужно что-то подтянуть, заточить, отпилить, закрутить. А однажды в связи с неожиданной и в этих условиях, катастрофической поломки одного из её узлов, потребовался довольно серьёзный и срочный ремонт. Год от года оказываясь в одном и том же коттедже, мы начинаем заново обживать и обустраивать своё временное жилище. Я протягиваю от розеток удлинители, собираю и устанавливаю свою самодельную и разборную, настольную лампу. Стол передвигается на наше привычное место, остальная мебель тоже расставляется по удобным для нас местам.

Бывает, случаются здесь какие-нибудь мелкие (не чета неожиданному ремонту коляски!) истории. Как-то обслуживающая наш коттедж горничная внезапно обнаружила, что принесённые ею ножницы страшно затупились. Она на на них очень рассчитывала, и я с удовольствием вызвался ей помочь. Это ощущение – что ты что-то умеешь, часто здорово меня держит. И я, в свою очередь, за него очень держусь.

Коляска

В детстве, в возрасте лет семи, мне довелось повстречаться с женщиной, сидевшей в инвалидной коляске: до той поры – совершенно не виданное мною зрелище! Мы тогда вместе с матушкой и младшим братом отдыхали в маленьком, живописном городке, стоящем на правом берегу Оки. Летняя жара, ежедневные походы на каменистый пляж через территорию одного из многочисленных в тех краях санаториев.

Местность была полна незнакомой городскому мальчишке разнообразнейшей живности. Яркие, никогда не встречающиеся в ближайшем Подмосковье бабочки и великое множество самых разных жуков: бронзовок, древоточцев, жужелиц, божьих коровок, долгоносиков, и ещё таких, чьих названий я в то время ещё не знал. А если зайти в густую траву и опустишься на колени, ты попадаешь в удивительный мир, живущий своей, не похожей ни на что привычное жизнью.

Ещё одной, и может быть – даже более загадочной Вселенной был для меня мир подводный. В реке он для меня по большей части только угадывался. Воображение рисовало таинственные глубины, где стаи огромных рыбин почти неподвижно стоят против течения, а под камнями, тысячи лет не видевшими солнечного света, прячутся раки. Но река своих тайн открывать не спешила, откупаясь стайками серебристых мальков, да ещё – щурятами: миниатюрными, но уже настоящими и грозными щуками. Рядом с пляжем в каменистое дно были вколочены железные столбики с приваренными к ним кольцами, на которых приплясывали на волнах дощатые лодки. Изредка мне по-настоящему везло: местные рыболовы возвращались с уловом, подтверждавшим картины, рисуемые воображением. Но вот они, эти тайны, извлечённые из глубин и на короткое время разложенные на берегу! Тяжёлые, брусковатые судаки, лещи, огромные окуни (да разве такие бывают?!). И ещё – какие-то большие серебристые рыбины: то ли язи, то ли жерехи (по малости лет я их тогда не отличал). Правда, застать такую картину – удача редкая. Зато в каком-нибудь крошечном прудике вся его жизнь была как на ладони. Один такой пруд находился неподалёку от дома, в котором мы квартировали. Время от времени мне удавалось, замерев на самом его краю, заглянуть в эту чарующую глубину. А в прибрежной полосе водились ужи, стремительным чёрным зигзагом пропадающие из виду при малейшей попытке к ним приблизиться. Моё увлечение биологией в пору, когда я ещё даже не знал этого слова, было просто огромным. Так, ещё в детсадовском возрасте мы с моим приятелем по группе Димой Туркиным, умудрялись находить насекомых даже самой глухой зимой. Находили их возле теплотрасс, в узких глубоких щелях между стеной дома и идущей вдоль неё асфальтированной дорожкой. А однажды, возвращаясь из детского сада, (в моей памяти по малости лет эта история не сохранилась, зато её прекрасно запомнила моя матушка) мы вошли в лифт вместе с двумя незнакомыми мужчинами. Лифт пошёл вверх, и тут я возьми, да и спроси: "Мама: а лев живородящий, или он яйца откладывает?" И наши попутчики от дружного хохота едва не сползли по стенкам кабины на пол.

Но – вернусь к тому отдыху на Оке. В момент, о котором я вспоминаю, я вероятно гнался за какой-нибудь очередной летучей живностью. Выбравшись из зарослей на покрытую растрескавшейся плиткой площадку, я почти налетел на неё. Увидел, и просто опешил. Она показалась мне тогда чуть ли не пожилой дамой, хотя сейчас я понимаю, что этой женщине было лет сорок пять, не больше. К моему изумлению, она умиротворённо смотрела вокруг, сидя в… инвалидной коляске!Может быть, она ожидала кого-то, а может, просто дышала свежим воздухом, приправленным ароматом цветущего Чубушника, часто именуемого "Жасмином".

Без сомнения, ей было хорошо в то утро. Но – как это вообще может быть: она же сидит в инвалидной коляске; она же не может (не может!!!) ходить?! Я впервые в жизни видел человека в таком положении: в те времена это было очень редкое зрелище. Женщина улыбнулась мне и о чём-то спросила. А я, выдавливая из себя какие-то случайные слова, всё смотрел на неё, холодея душой от ужаса. Как она ТАК живёт, как вообще возможно ТАК жить?!

Много позже, в семнадцать лет заболев рассеянным склерозом, а в сорок пять столкнувшись с необходимостью сесть в примерно такую же коляску, я постепенно начал понимать – как. Но объяснить это всегда бывает очень непросто. Скажешь: "Ничего страшного!" – и это прозвучит ужасно фальшиво. "Это конец жизни!" – тоже соврёшь, потому что уже после того, как я оказался в таком положении, я кое-что важное для себя увидел, понял, сделал и написал. Испытывал и настоящее горе, и необыкновенное счастье, и ещё – великое множество самых разных эмоций и состояний. Бывали минуты, когда просто жить не хотелось, но было и так, что от нахлынувших чувств едва не перехватывало дыхание.

Но! Абсолютное большинство моих сложных и даже тяжёлых ситуаций, к инвалидной коляске не имели ни малейшего отношения. Поэтому, что тут ни скажи, всё будет не то; по крайней мере – не совсем то.

*

Гуляя по расположенному неподалёку от нашего дома парку, я часто попадаю в поле зрения детей, совершенно точно видящих мир совсем не так, как в их возрасте видел его я. Нынешние дети тех же семи-восьми лет, могут смотреть на меня как угодно: с равнодушием, интересом, как на нечто само собой разумеющееся. Но чаще всего они вообще не обращают на меня никакого внимания. А если мальчишку помладше везут пересекающимся со мной курсом на прогулочной коляске, он может даже затеять со мной тайные гонки, азартно следя за тем, чтобы успеть проехать точку пересечения наших траекторий раньше, чем это сделаю я. Или бывает, между мной и маленьким человеком возникает короткий, но полный скрытой драматургии эпизод, с его стороны полный нешуточных страстей. Вот, как однажды на идущей вдоль нашего дома дорожке мы на встречных курсах сошлись с бравым парнем лет пяти, сидящим в прогулочной коляске, ведомой его матерью. В каком-то смысле мы с ним в этот момент были на равных! Мальчишка смотрел мне в лицо взглядом капитана пиратского брига, идущего на абордаж, и расстояние между нашими "кораблями" катастрофически сокращалось. Но тут моя "команда", что называется, дрогнула: мы остановились, а потом и вовсе – дали задний ход, уступая дорогу бравому капитану. А он с важным видом, приличествующим победителю, проплыл мимо нас. На один короткий миг мы встретились взглядами, и в ответ на мою улыбку он важно надул щёки – очевидно, ещё раз подчёркивая свой безусловный триумф. Всё действие этого мини-спектакля уложилось меньше, чем в полминуты. Зато какое, скажу я вам, это было напряжённое действие! Дети постарше, идущие навстречу и незаметно одёрнутые родителями, чаще всего покорно пропускают меня вперёд, на секунду задержав взгляд на серебристом веере мелькающих колёсных спиц.

Люди добрые, или – от трогательного до смешного

Старшеклассники и вообще подростки: вот уж кто не перестаёт приятно меня удивлять! За время моего пользования коляской, даже короткая прогулка редко обходится без того, чтобы кто-нибудь из них не предложил мне свою помощь. Поначалу это изрядно удивляло, потом стало привычным, но оно всегда меня необычайно трогает. Правда, помощь со стороны чаще всего мне не требуется. Но если она всё же нужна, именно с подростками здесь бывает общаться комфортней всего. В такие моменты я стараюсь максимально сжато и точно объяснить, что требуется сделать. Они слушают не перебивая и не порываясь действовать раньше времени. Если же мне берутся помочь взрослые (чаще – мужчины), они довольно часто принимаются за дело сразу же, ни во что "лишнее" не вникая. Сами, дескать, во всём разберёмся! Вот оно и получается, что кажущиеся логичными и интуитивно понятными, иные решения на деле оказываются совершенно "не туда". Потом, конечно, меня уже слушают, и я ещё раз излагаю правильный порядок действий: – как коляску с сидящим в ней человеком без травмоопасных и чрезмерных усилий может поднять на бордюр любой – даже не сильный физически человек; – как спустить её с бордюра или ступеньки, и опять же – без больших усилий и ненужного риска; – каким хватом нужно браться за руки, если мне нужно сделать несколько шагов в отсутствие опоры для рук; – за какие части коляски можно браться, а за какие – ни в коем случае, ибо они немедленно отстегнутся, и так далее.

Я много раз с удовлетворением и благодарностью замечал, как люди стараются адаптироваться к новой для них реальности – регулярному появлению на улицах человека в инвалидной коляске. Правда, эта ситуация не обрела ещё черты обыденности, из-за чего в ней время от времени случаются разные эксцессы – к счастью, чаще всего, забавные.

А это произошло ещё в бытность моего пользования ролятором. Мне тогда было нужно попасть в стоматологическую клинику, находящуюся от нас в получасе автомобильной езды. Такси остановилось перед высоким газоном, пересекаемым широкой лестницей с (ура!) большими перилами. Переставляя свою опору на колёсах вверх со ступеньки на ступеньку, я наконец добрался до тротуара. Теперь до моей цели – входной двери в клинику, оставалось всего метров двадцать. На дворе стоял начавший подмораживать ноябрь, и мне приходилось внимательно следить за тем, чтобы невзначай не наступить на затянутую ледком лужу. Вот до вожделенной двери остаётся уже всего ничего, и в этот момент рядом со мной возникла эта симпатичная девушка. Она пробегала мимо, а тут я: медленно лавирую между лужами. Её внезапный порыв помочь, чрезвычайно меня тронул. Но в результате он же обернулся поистине трагикомической ситуацией. "Давайте, я помогу!" – она выдернула ролятор из моих рук (от неожиданности я даже не сопротивлялся), отнесла его к двери клиники, улыбнулась, и – убежала! Я же так и остался стоять, вцепившись руками в какой-то уступ в стене и лихорадочно соображая, что теперь делать. К счастью, сценку с отъятием ролятора видел какой-то случайный прохожий. Вполне оценив комичность ситуации, он даже не смог удержаться от смеха. Потом вернул мне ролятор, осведомился, не нужна ли ещё помощь и, услышав моё "спасибо, теперь всё в порядке!", пошёл себе дальше.

И вот – ещё несколько историй.

В тот день мы куда-то собирались ехать (куда – уже и не вспомню). До появления такси оставалось ещё минут десять, и я решил размяться – покататься по двору и его окрестностям. Хотелось проведать тропинки, исхоженные в прежние годы вдоль и поперёк ещё с первой нашей собакой. Прогулялся, а когда до появления машины оставалось минуты две, вернулся назад и остановился на симпатичном травянистом пятачке невдалеке от дороги. Был конец августа – солнечно, но уже не жарко: я очень люблю это время! Откинувшись на спинку коляски и бросив расслабленные руки вниз, я блаженно закрыл глаза. Хорошо: спокойно, солнечно, прохладно… И вдруг моя коляска резво тронулась с места и с непонятным ускорением покатилась вперёд. Я едва успел отдёрнуть руки от начавших движение колёс. Ещё бы чуть-чуть – повредил бы (хорошо, если не сломал!) попавшие в спицы пальцы. Оглядываюсь: коляску держит сзади за ручки какой-то незнакомый мужик в средней степени подпития, и примерно моих лет.

– Ты что делаешь?! – говорю. – У тебя с головой всё в порядке?!

– Извини, братан! – отвечает растерянно. – Я подумал, ты застрял, хотел помочь…

Мне стало его даже немного жалко. Вот же захотел человек совершить доброе дело, и – на´ тебе! Посмеялись, а тут и Ира появилась, и машина подъехала – к нашему обоюдному облегчению.

– Ты не сердись; если что, обращайся, – смущённо пробормотал он вдогонку. – Бывай!

А я и не сердился: скорее, было просто смешно. В другой раз, человек средних лет, по моей просьбе взявшийся помочь преодолеть высоченный порог, не слушая моих торопливых пояснений, поднял подножку коляски так высоко, что я едва не вывалился. Передние маленькие колёса на такой фокус, естественно, рассчитаны не были, а потому я вместе с коляской завис в каком-то странном полуопрокинутом положении. Мы с грехом пополам вернулись в исходную позицию, и на этот раз я смог всё нормально ему объяснить. Теперь мой добровольный помощник развернул коляску задом – большими колёсами на препятствие, и они, как и положено, без труда перенесли меня на другую сторону. Мы обменялись рукопожатием: я видел, что это был его первый опыт такого рода.

Выбираясь на прогулку, мы часто заходим то в какой-нибудь супермаркет, то на находящийся неподалёку от нашего дома рынок. Правда, у входа в крытую его часть нет пандуса, и потому я охотно остаюсь ждать на улице. Утро, солнечный день, банка колы в руке, и уже чуть позабытая толчея у прилавков. Мне здесь интересно и даже немного весело. Да, я уже здорово отвык от всего этого, и вновь оказаться среди такой суматохи очень даже приятно. И вдруг какой-то мужчина, будто что-то внезапно вспомнив, поворачивается ко мне и суёт сторублёвую купюру. И уже кто-то ещё остановился, роясь в карманах в поисках мелочи. Я тороплюсь объяснить, что – нет-нет, не нужно никаких денег; я здесь просто стою! А самому одновременно и смешно, и неловко, и немного досадно. И непонятно, что тут делать: не вешать же на коляску соответствующую табличку!

Или, как-то случилось мне оказаться неподалёку от ворот одного известного монастыря. Сижу в коляске: разглядываю монастырские стены и храмы за ними. Интересно смотреть на пересечение двух человеческих потоков: один в ворота, другой – из ворот. Стою на достаточном удалении: и людей мне видно, и идти никому не мешаю. И тут – опять! Идущая метрах в сорока молодая женщина вдруг круто поворачивает и направляется прямо ко мне. Подходит: высокая, в длинной тёмной одежде и тугом чёрном платке. Монахиня? Может, и так: где-то неподалёку отсюда находится и женский монастырь. Конечно, я всё уже понял, и ещё на расстоянии отчаянно машу ей руками. Дескать, спасибо, но – нет, пожалуйста: ничего не нужно! Но подойдя и не обращая на мои возражения никакого внимания, она говорит что-то участливое, и достаёт из сумки яблоки и какие-то сладости. И выходит так, что не принять от неё эти гостинцы – как будто незаслуженно человека обидеть. Но я продолжаю что-то ещё говорить, всё острее понимая бесполезность своих усилий. Она терпеливо дожидается паузы, а потом: "Господь с вами: возьмите, прошу вас! Яблоки очень вкусные: вот, и ещё шоколад…" И что тут сделаешь? Взял я у неё все эти гостинцы, поблагодарил за участие. А потом ещё долго смотрел ей вслед, пытаясь угадать, кто она в жизни: поэт, музыкант, художница? …А яблоки и вправду оказались отменные: спелые, сочные и необыкновенно вкусные.

Обстоятельства места и времени

В начале 90-х мне доводилось общаться со стариками, заболевшими рассеянным склерозом ещё в молодости, а потом долгие годы прожившими в не имеющих лифта "хрущёвках". Покуда они могли ходить – как-то ходили. Ну, оступались, спотыкались, теряли равновесие. Потом обзаводились тростью: кого это могло удивлять? А как переставали ходить, оказывались запертыми в четырёх стенах. Хотя, по нескольким лестничным пролётам свезти коляску с находящимся в ней человеком, в принципе, можно. Но для этого требуются и терпение, и немалая физическая сила. Мои собеседники рассказывали, что если в первые годы их колясочного существования людей, готовых помочь, находилось немало, то с течением времени их становилось всё меньше. Тут всё понятно: у знакомых и другой жизненный ритм, и собственные здоровье и возраст. Так эти люди и оставались многими годами безвылазно дома, а для всех остальных, они как будто переставали существовать. Вероятно, именно по этим причинам в своём детстве я встречал людей и с тросточками и на костылях. Видел даже людей без обеих ног, передвигавшихся на низеньких тележках (нечто подобное было у безногих инвалидов сразу после войны). А вот человека в инвалидной коляске, увидел только однажды – во время того нашего отдыха на Оке.

С того времени, как я впервые почувствовал затруднения при ходьбе, пришлось учиться как можно внимательнее и чаще смотреть себе под ноги. И, да: ты действительно начинаешь на этом сосредотачиваться – спускаясь и поднимаясь по лестнице, входя в подъезд, автобус, в вагон электрички или метро. Но на ровном месте – на дорожке, во дворе, на газоне: здесь-то это зачем? Но оказалось, что и здесь ты можешь вдруг оступиться, зацепить землю чуть подвисающей стопой, и, не сумев найти точки равновесия, грохнуться при всём честном народе на землю. Довольно скоро тебе становится ясно, что отвлекаться теперь нельзя вообще никогда. И ты, внимательно глядя себе под ноги, начинаешь замечать всё больше досадных и потенциально опасных мелочей, непонятно зачем сделанных или поставленных во дворе. Какой-то бордюр на границе дорожки и газона, металлическое хренегознаетчто, торчащее из земли, ступенька там, где она вообще ни к чему, крутая лестница без перил, и так далее.

С появлением же коляски, большинство этих проблем где почти, а где и полностью, теряет прежнюю актуальность. Зато к вящей своей досаде, ты начинаешь понимать, что они просто уступают место другим, не менее беспокойным вещам. И – одно из неприятных открытий того времени: коляска вовсе не страхует тебя от неприятностей при передвижении! Она даже не вполне страхует и от падений. Зато – я так иногда подшучиваю над своей ситуацией: не по этой ли самой причине, наши паралимпийцы на международных соревнованиях стабильно показывают высокие результаты? И я был бы очень рад максимальным образом от всего этого абстрагироваться, если бы – не….

Но! С того момента, как я ею обзавёлся, коляска мне не приснилась ни разу. Ещё раз: НИ РА-ЗУ! Зато во сне я и хожу, и легко спускаюсь по ступеням, и даже бегаю, краешком сознания ловя восторг, изумление и необыкновенную лёгкость от того, что – могу, что вот – всё же бегу! А проснувшись, я, к счастью, ни разу не испытал ни обиды, ни горечи, ни досады. Напротив: было очень приятно касаться тающих обрывков такого чудесного сна, привкус которых ещё немалое время остаётся с тобой.

К тому же и всё-таки: между дебютом рассеянного склероза, и появлением инвалидной коляски у меня прошло без малого 28 лет. Очень даже приличная фора! Хотя, конечно: с появлением диагноза было практически невозможно не примерить на себя и этот вполне вероятный сценарий. Вот что я писал в своей прежней книжке "Один на один с болезнью":

"За годы существования в моей жизни этой болезни, я не потерял возможности жить интересной, полноценной, насыщенной жизнью. Бывали и бывают, конечно, такие моменты, когда я балансирую на грани, за которой начинается иная жизнь. В ней фигурируют инвалидная коляска, костыли, ходунки и прочие столь же невесёлые атрибуты. (Она, тем не менее, тоже может быть интересной и насыщенной!). Но сейчас, в июле 2009-го года, когда я пишу эти строки, я пока обхожусь одной только тростью. Впрочем, эти технические подробности ещё ни о чём не говорят: дело ведь совершенно не в этом!"

Сейчас моя ситуация по многим параметрам сильно отличается от той, что была тогда. Наверное, думай я теперь что-то иное, можно было бы считать, что время ловит меня на слове. Но – нет: я и сейчас думаю практически то же самое. Не так давно я поймал себя на мысли, что давно уже не фиксирую внимание на факте существования у меня инвалидной коляски. Она давно не вызывает у меня не только глубоких или острых: никаких переживаний не вызывает! Это не "смирился", и тем более, не "капитулировал". Просто такие переживания не ведут ни к какому результату, кроме бессмысленного саморазрушения. Вот если бы я отказался от доступного мне и совершенно перестал вставать на ноги, тогда бы – да: сломался. А так – я пользуюсь этим техническим приспособлением в каком-то смысле так же, как человек со слабым зрением пользуется очками. Он берёт книгу и автоматически тянется за ними, едва ли фиксируясь на этом движении. И уж конечно, не терзаясь мыслями о том, что без очков он был бы совершенно слеп и беспомощен. Хотя я понимаю, что допускаю довольно рискованное сопоставление. Но тут поневоле возникает такой выбор: невозможно одновременно сосредоточить, с одной стороны, все чувства и внимание на своих обременениях, а с другой – на вещах, имеющих для тебя личностный, созидательный, жизненный и любой другой смысл.

*

Новенькая, только что доставленная из магазина коляска выглядела внушительно и убедительно, как настоящая иномарка. Да она и была таковой: добротное, изящное и качественное изделие известной немецкой фирмы. Вопреки собственным опасениям, я воспринял её появление довольно спокойно. Вероятно, получилось так потому, что задолго до этого были у меня и трость, и ролятор, вызывавшие (в особенности, трость) действительно серьёзные переживания, о чём я ещё расскажу.

Встав перед необходимостью ею обзавестись, я оказался перед непростым выбором: какую предпочесть – электрическую ли, механическую? Электрическая коляска подкупала технологичностью и комфортом: двинул джойстик в нужную сторону, и – вперёд! Ведь одно дело передвигаться, вращая руками ободья колёс, и совершенно другое – ехать на экипаже, который сам тебя везёт. Конечно, электроколяска стоит на порядок дороже, зато – какие возможности! Но, с другой стороны: почему бы не простая, надёжная и ремонтопригодная даже в походных условиях, механика?

Впрочем, раздумывал я недолго. "Пока руки в силе и неплохо слушаются, – решил я, – Нужно этим всемерно пользоваться!" Тем более, почти сразу стало понятно, что в моём случае это вообще – единственно возможный вариант. А причина тому – полная неприспособленность нашего дома, построенного ещё в начале 80-х, к моим нынешним реалиям. Вышло так, что ни лифт , ни лестничные площадки, ни даже выход из подъезда – ничего здесь не годилось для тяжёлой и габаритной электроколяски. Её, весящую не менее тридцати, а то и сорока килограммов, пришлось бы таскать вверх-вниз по лестнице. Кому? Просить жену или дочь? Или ждать оказии, когда кто-нибудь из соседей будет выходить из дома? Вот так всё и сошлось на надёжной, технически несложной и довольно лёгкой, механической коляске. Кстати, в дальнейшем я ни разу не пожалел о своём выборе. Простая и маневренная "механика", многажды мне пригождалась, и, учитывая выпадавшие на её долю нагрузки, сколь-нибудь серьёзно сломалась только однажды, да и то – не фатально. А после приглашения к участию в телевизионном поэтическом конкурсе, я ещё раз убедился в правильности этого выбора. Правда, к тому времени одновременно и идти, и катить коляску по ступеням у меня уже не получалось. Но всё же это было не слишком тяжёлое устройство, к тому же снабжённое удобными для преодоления ступенек большими колёсами. Студия, где проводился конкурс, находилась на четвёртом этаже дома, постройки начала прошлого века. Приехав на такси по указанному адресу и войдя в подъезд, мы на несколько секунд остолбенели обнаружив, что лифта в нужном нам здании не предусмотрено в принципе. Высокие лестничные пролёты, да ещё –последний четвёртый этаж: сюрприз, надо сказать, оглушительный! Но – ничего не поделаешь. Ира катила пустую коляску вверх по ступеням, я же, перехватывая перила руками, с короткими передышками поднимался следом. И – добрались-таки до студии, и были встречены приветливой девушкой-менеджером, тут же предложившей нам по чашечке ароматного горячего кофе.

Конкурс проводился в форме сменяющего друг друга чтения стихов парами конкурсантов. Потом в течение следующей недели одновременно проводились: зрительское голосование для предыдущей, и съёмка следующей пары участников. Моим соперником оказался приятный молодой человек, житель одного крупного уральского города. Заранее узнав его имя, я поспешил заглянуть на его авторскую страничку. Почитал, посмотрел, подумал. Да: хорошие стихи, сильный автор!

А мне с самого начала не давала покоя одна заманчивая, но довольно рискованная идея, о чём я расскажу чуть позже. Приглашая меня на конкурс, организаторы предупредили, что регламент будет очень строгим. Каждому участнику на чтение его подборки отводится ровно пять минут. По их истечении микрофон будет отключён – вне зависимости от того, успел ли ты закончить своё выступление. Поэтому, готовясь к записи, я много раз прочёл вслух отобранные стихи, краем глаза следя за часами. И, наконец, определился: в пятиминутный отрезок со страховкой секунд в десять, надёжно умещалось шесть подходящих к этому случаю стихотворений. У каждого из участников, кроме его выступления, должно было быть ещё интервью на камеру, а в самом конце – краткий комментарий присутствующего здесь же литературного критика. А вот – что касается той моей авантюрной идеи. Несмотря на то, что в запасе у меня была крепкая подборка "взрослых" стихов, мне очень хотелось рискнуть, прочитав в кадре стихи из цикла "Детские стихи для читателей всех возрастов". В своём вступительном слове я сказал, что это – моя попытка говорить с детьми по-взрослому, а с взрослыми – языком Детства. А риск здесь и вправду был очень серьёзным. Среди привычных и ожидаемых произведений моя подборка могла быть принята даже не всеми членами Жюри, не говоря уже о голосовании зрителей. Но это обстоятельство только добавляло мне эмоционального драйва. В связи с телевизионной съёмкой был у меня и ещё один, дополнительный повод для беспокойства. Я очень опасался, что моя коляска может случайно попасть в кадр. Перспектива получить лишние голоса просто из чувства сострадания, меня чрезвычайно тревожила. Но к моей радости всё сложилось как нельзя лучше. Перед интервью я пересел на обычный стул, коляску же откатили далеко в сторону. И хотя во время выступления мне пришлось в неё вернуться, взятый оператором план был столь крупным, что коляска в него заведомо не попадала. Сидя сначала во время интервью за столом, потом оказавшись тет-а-тет с камерой, потом – в ожидании окончания выступления своего соперника, я совершенно потерял счёт времени. Нечто похожее бывало со мной во время сдачи экзаменов. Так и здесь: в конце съёмки выяснилось, что мы провели на записи не час с небольшим, как мне казалось, а без малого три!

Голосование в интернете длилось, как я уже упоминал, всю неделю. В первый день и среди экспертов, и среди зрителей, я был абсолютным фаворитом. Но потом мой соперник, по-прежнему отставая в экспертном голосовании со счётом 1:9, в зрительском голосовании начал быстро меня нагонять. Вероятно, в борьбу включилась его "группа поддержки", что, впрочем, никакими правилами не запрещается. Я страшно волновался, следя за быстрым сокращением дистанции между нами, но размещать призыв поддержать меня на своих страничках я не хотел принципиально. Впрочем, по общим итогам я всё-таки смог удержать лидерство, и остался победителем раунда. Но вот на следующий этап я уже не попал. Решение, кто из победителей в парах пойдёт дальше, тоже определялось зрительским голосованием, и на этот раз я проиграл – правда, уже не зная, кому.

Зато в другом конкурсе – именно детских стихов, вскоре состоявшегося под эгидой одного международного литературного фонда, я стал Лауреатом – как раз с одним из тех, читанных на камеру, стихотворений:

На Северо-Западе Юго-Востока,

На горных лугах и речных берегах,

Стадами огромными и одиноко

Гуляют деревья н а длинных

Ногах.

Пасутся Дубы на холмах и в долинах,

На кручах могучие Кедры стоят,

За быстрыми стайками Дикой Малины

Рябины устало и зорко

Следят.

Там Ёлки на лапах пружинистых скачут

Плетутся Осины, д рожа от дождя,

А Ивы Плакучие горестно плачут,

В холодный ручей п колено

Зайдя.

Там носит Черёмуха б елую гриву,

За ветками пряча богатство своё,

И хищные стаи Голодной Крапивы

Кусают за голые ноги

Её!

На Северо-Западе Юго-Востока,

На горных лугах и речных берегах,

Стадами огромными и одиноко

Гуляют деревья н а длинных

Ногах.

И на это мероприятие нам снова пришлось: мне – идти, хватаясь за перила, Ирине – катить коляску вверх и вниз по лестнице. Правда, на этот раз требовалось преодолеть всего только один лестничный пролёт. А во время награждения я, пусть и на коляске, но всё-таки "вышел" на авансцену для получения Диплома победителя конкурса, и для приветствия жюри и зрителей. Пусть это может выглядеть сущей мелочью, но как же эта "мелочь" была для меня важна!

Моё правило трёх точек, или – "хамелеона не встречали?"

Коляска у меня появилась к тому времени, когда ходить – хотя бы на небольшие расстояния и даже с опорой, стало практически невозможно. Хотя встать и немного постоять ни за что не держась, у меня получается и сейчас. Однако при попытке сделать без опоры на руки хотя бы шаг-другой, всё это неверное равновесие пропадает, и ты безнадёжно валишься вперёд или в сторону, судорожно хватаясь за всё подряд. Поэтому коляска, стоящая в коридоре – вечное искушение. С её помощью передвигаться по дому куда как удобнее, сноровистей и быстрее. Не то, что шаг за шагом двигаться вдоль стены, перехватывая встречающиеся по дороге опоры. Тем более, с течением времени всё чаще бывает так, что во всё большем количестве дел без коляски мне уже не обойтись. Но, как только вижу, что справляюсь без неё, немедленно ставлю коляску на её привычное место. Внимательно за этим слежу, потому что знаю достаточно случаев, когда человек с РС, ещё не утратив возможность хотя бы как-то ходить, начинал пользоваться коляской в постоянном режиме. И потом он довольно скоро и вправду почти, а то и вовсе переставал ходить.

Но здесь я должен сделать одну очень важную оговорку. У меня уже был печальный опыт, когда я делился с читателями какими-то своими "трудно, но у меня пока получается". И – чересчур энергичные родственники человека, который и вправду чего-то уже не мог, ссылаясь на мой пример, укоряли его, что он "просто ленится". Это, как если бы мне самому, указав на одну реальную, но в своём роде уникальную женщину, одновременно имеющую РС и бегающую Марафон (я ещё о ней расскажу), сказали: "Видал?! А теперь хватит притворяться: вставай и беги!" Было время, когда для передвижения по квартире мне вполне хватало углов, стеллажей и дверных ручек. Но ситуация неуклонно менялась, и лет 15 назад два моих двоюродных брата помогли оборудовать квартиру удобными поручнями.

С того времени поручни идут вдоль всех стен в обеих комнатах; в коридоре, кухне, ванной, туалете, и даже на лоджии. Теперь я так и хожу, попутно постоянно тренируя руки. Вдобавок к этому – ежедневная силовая зарядка с тем расчётом, чтобы и дальше не терять возможности самостоятельного передвижения.

После того, как поручни были установлены я, казалось, был застрахован от участившихся к тому моменту падений. Но – не тут-то было! На практике выяснилось, что "застрахован" – это чересчур самоуверенное утверждение. Внезапные и странные падения, пусть теперь уже изредка, но всё-таки случались, и с этим нужно было что-то делать. Да, пока мне везло: если не считать нечастых и незначительных травм, падения пока обходились мне без серьёзных последствий. Но если, не дай Бог, я доиграюсь до перелома руки или ноги, это будет уже настоящая катастрофа! Я прекрасно понимал, что, случись со мной эта беда, до срастания кости самостоятельно передвигаться я не смогу. И весьма вероятно, не смогу и после. Мне известны несколько случаев, когда человек, находящийся в похожем положении, ломал руку или ногу. Кости вскоре срослись, а вот ходить – хотя бы по стеночке и поручням, он уже не мог. В стандартной ситуации навыки движения сохраняются у человека очень надолго. Так, однажды научившись кататься на велосипеде, он может потом не прикасаться к нему годами, а потом вдруг сесть, и поехать. В моём же случае дело обстоит несколько иначе. Тело довольно быстро забывает движения, которых какое-то время у него не было, и вернуть это бывает очень и очень трудно. А падения всё случались, и было всё очевидней, что я делаю что-то не так. Даже держась за поручень, я почему-то (интересно, почему?) изредка терял равновесие и бездарно валился на пол. Я упрямо продолжал наблюдать за своими передвижениями, пытаясь определить ту точку, с которой всё начиналось. Однако на практике сделать это оказалось не так уж и просто. Как раз в те доли секунды, когда падение происходило, из сознания начисто выпадала какая-то микроскопическая, но очень важная деталь, без которой было невозможно восстановить всю цепочку событий. Вероятно, это – один из способов защиты психики от последствий внезапного стресса. И кстати, в этой связи мне интересно: в момент того падения в озеро – в точности ли я тогда всё запомнил? Или это мне только показалось, что – в точности? Как бы то ни было, я продолжал старательно фиксировать детали своих передвижений по квартире, и постепенно начал кое-что понимать.

Итак, с одной стороны, проблема моих внезапных падений была связана с автоматизмом движений, выработанным ещё в те времена, когда никаких трудностей при ходьбе у меня ещё не было. Так, делая шаг с одновременным переносом центра тяжести вперёд, человек ещё не имеет опоры впереди, ибо его нога ещё не встала на нужную точку. Но он всегда успевает это сделать – оттого и не падает. Однако у меня в силу понятных причин, сделать шаг за те доли секунды, когда центр тяжести уже находится впереди, не всегда получалось. Вот тогда я и терял равновесие – то повисая на поручнях, а то не успевая сделать и этого. В принципе, так бывало и в мои доколясочные времена. И тогда я тоже старался контролировать ситуацию, двигаясь медленнее, а потом и опираясь на трость. Правда, тоже случалось – падал, хотя тогда был куда крепче и проворнее. Теперь же, разбираясь с падениями в присутствии поручней, я последовательно выработал правильный и безопасный принцип "ходьбы на руках". Про себя я окрестил его "Принципом движения хамелеона". Ведь, если понаблюдать за тем, как это славное животное передвигается по ветвям, можно понять смысл этого принципа в действии. Хамелеон, делая очередной шаг (неважно какой – передней или задней ногой) тремя остальными крепко держится за ветку. И только после того, как нога встала на своё место, обретя третью точку опоры, он делает следующий шаг. Поэтому у него практически всегда – три точки опоры, что обеспечивает этой ящерице максимально надёжную фиксацию. А три точки опоры, не находящиеся на одной прямой – это треугольник, который (вспомним 7-й класс средней школы) является "жёсткой" фигурой. И когда я допускал ситуацию "все точки опоры на одной линии" – это и было причиной потери равновесия, случавшейся даже при том, что я в этот момент держался за поручень. Я быстро освоил этот нехитрый алгоритм. А два-три падения, приключившихся из-за того, что мои руки-ноги снова оказались на одной линии, быстро научили не отвлекаться во время движения. Так что хожу я теперь по дому пусть медленно, зато надёжно, "по-хамелеоньи", без риска падений и травм.

Дом, который ты строишь

…Она то безмолвно присутствовала где-то рядом со мной, то на какое-то время (иногда – довольно надолго) почти совсем пропадала из виду. Именно так бывало, когда я с головой уходил во что-то по-настоящему важное или дорогое. Но вот я заканчиваю интересное чтение, или – в мозгу утихает голос ещё не родившегося стихотворения, переносится на завтра работа в мастерской, заканчивается встреча с друзьями. И вот уже опять она, моя болезнь: как будто терпеливо и долго ждала удобной минуты, чтобы войти и безмолвно остановиться рядом.

Это ощущение излишне назойливого и частого её присутствия, в конце концов, начинает здорово выматывать. Тем более, это ведь не просто присутствие. Это ещё и постоянное напоминание о том, что ничего ещё не закончено, и как всё пойдёт дальше, не ведомо никому.

И какая разница, что я прекрасно понимаю, что это её "присутствие" – всего только иллюзия, эфемерный фантом, и что я давно нашёл способы, помогающие от неё отделываться?

Научился справляться – это да. Но мне было важно найти нечто, позволяющее опять не спохватываться, отгоняя её тень, а вообще перестать о ней вспоминать, когда вспоминать – незачем. В общем, нужно было как-то разъять знание о том, что болезнь у меня есть, с эмоциональным сопровождением оного, сжигающим бездну душевных сил. Помните, у Лермонтова, в "Герое нашего времени" Печорин спрашивает доктора Вернера: "ожидание (…) смерти, не есть ли уже настоящая болезнь?"

И хотя в случае с рассеянным склерозом говорить об "ожидании смерти" всё-таки не приходится, я сказал бы здесь так. "Неотступные тревожные мысли о болезни многократно приумножают её разрушительный потенциал, добавляя на её чашу весов внушительный, давящий на душу груз. Во время серьёзных обострений, когда тебе и без того тяжко, удержатся от подобной реакции, бывает особенно трудно. И тогда ты начинаешь сжигать самого себя, хотя и понимаешь, что уже давно пора останавливаться" Среди множества дурацких фраз есть одна, едва ли не самая дурацкая: "Выброси всё это из головы!" Хотя, нет: вместе с фразой "Возьми себя в руки!" они устойчиво делят непочётное Первое место. Но чтобы продемонстрировать, что – да: выбросил, или – взял себя в руки, ты можешь с разной степенью достоверности симулировать выполнение этих императивов. Но в глубине-то души ты всё равно будешь понимать, что в действительности ничего этого не произошло. И всё это – не потому, что ты какой-то не такой, и нет у тебя должной силы воли. Просто реальность такова, что пустотой ничего из себя не вытеснишь, как ни старайся.

*

У меня далеко не всегда бывает так, чтобы вот – сел, сосредоточился, и придумал или сочинил что-нибудь настоящее. Или соответствующим образом настроился и сформулировал для себя наконец, какую-нибудь нужную, долго не дававшуюся в руки мысль. Чаще всего такое приходит в голову совершенно спонтанно. Но приходит не просто так, из ничего и ниоткуда, а как отложенный результат предшествующих размышлений и поисков. Вот и эта мысль: она тоже пришла как будто сама собой, а потом оказалось, что это как раз то, что я так долго и безуспешно искал. Идея же её заключалась в том, чтобы вообразить и представить свой внутренний мир, как некий дом. Большой, стройный особняк в несколько этажей и со множеством комнат. "Комнаты в особняке" – такой образ мне очень понравился. И комнаты эти очень разные: от просторных светлых залов, до уютных будуаров и крохотных комнатушек. От гостиных, кабинетов и библиотеки, до компьютерного и спортивного залов, до оранжереи и мастерской. И в каждой из них, сосредоточена какая-то существенная часть моей жизни. Можно даже вообразить, что их двери снабжены яркими табличками с именами любимых и близких людей и с такими, например,надписями: "Друзья", "Приятели", "Знакомые", и так далее. Следом идёт длиннющая анфилада с табличками, обозначающими мои увлечения, стремления и интересы. Потом – череда дверей, ведущих в пока ещё пустые комнаты с пустыми табличками, ещё ожидающими своего заполнения. Есть здесь и помещения, куда мне бывает трудно или даже больно входить. Но где тем не менее, мне нужно бывать регулярно. Там сложены мои моральные долги перед теми, кто жив и теми, кого больше нет. Это – один из тех случаев, когда не столько ты учишься на собственных ошибках, сколько сами эти ошибки весьма чувствительно учат тебя. Попадая сюда, начинаешь особенно остро чувствовать боль, оставшуюся там, где ты чего-то не успел, не понял, а может, не захотел понимать. Но ещё одно непременное и обязательное помещение должно быть здесь отведено и моей болезни. Да-да: ведь в немалой степени именно из-за неё вся эта история с "Домом" мне и понадобилась! Совсем и бесповоротно выкинуть её из головы невозможно. Зато можно сделать так, чтобы она не шаталась по всему моему "Дому". Пусть уж лучше сидит в своей каморке где-нибудь на отшибе, под чёрной лестницей. Чтобы как можно меньше с нею встречаться, и уж тем более – встречаться внезапно. И чтобы даже в бреду не пришло в голову туда заглянуть. "Пусть болезнь знает своё место": как жаль, что я не нашёл этого раньше!

А "большой стройный особняк " и "яркие таблички" – всё это тоже не просто так. Ведь травмирующая ситуация, связанная с тем, что недуг последовательно ограничивает тебя в самых разных вещах, по кусочку откусывая твоё жизненное пространство, почти неизбежно работает на снижение самооценки. И здесь может быть уже недалеко до того, чтобы начать воспринимать свою жизнь, как "убогую лачугу с прохудившейся крышей". Просто существовать, а точнее доживать свой век в такой лачуге конечно можно. Но стремиться жить интересно, насыщенно и по возможности плодотворно – такое в этих условиях получится вряд ли. При этом ключевое слово здесь – "стремиться". Пожалуй, даже только один этот мотив может своим существованием препятствовать появлению ощущения "лачуги с прохудившейся крышей".

А теперь и к слову и в качестве небольшого отступления, ещё пара соображений. Я исхожу из представления, что жизнь у человека только одна, без всяких возможностей повторений, перерождений и продолжений. Думаю, такое самоощущение лучше всего побуждает к стремлению жить своей жизнью сейчас, какой бы она ни была. Примеры, явленные Стивеном Хокингом, Ником Вуйчичем, Юрием Тыняновым, Борисом Кустодиевым и множеством других удивительных людей говорят именно об этом. Я не умею так, как могли и могут эти удивительные люди и может быть, не сумею вообще никогда. Но, раз уж у меня есть только одна попытка, я буду стараться реализовать её как можно полнее и лучше. Кстати, раздумывая об этих вещах, я вижу в известной формуле, призывающей "проживать каждый день, как последний", неожиданную психологическую ловушку. "Последний день" – это кажется убедительный аргумент, помогающий мобилизации сил. Но он же создаёт атмосферу финала, цейтнота, стремительно и трагически приблизившегося конца. И, хотя такие вещи часто и вправду прекрасно мобилизует, но только не на вдохновенное созидание и креатив. В критической обстановке человек неосознанно стремится использовать уже опробованные и привычные алгоритмы действий, даже если они не очень, а то и совсем не соответствуют ситуации. А потому попав в положение, когда включается этот "обратный отсчёт", человек бессознательно действует, что называется, "на опережение". При этом он опирается не на логику (ибо – некогда тут раздумывать!), а на интуитивный и нередко – ошибочный порыв.

Поэтому так различны эти два внешне похожих психологических состояния: "Скорее, поезд уже отходит!", и – "Близится пора уезжать, поэтому нужно сосредоточиться и ничего не упустить". Не скажу, что такое бывало часто, но и мне приходилось унимать в себе такую предотъездную лихорадку. Она начинала маячить под окнами в моменты серьёзных обострений, ведомая нарастающим ожиданием приближающихся потерь. И тогда уж какие там сосредоточенность и спокойствие?!

*

Однако, мне нужно ненадолго вернуться к своему "Дому". Чем в нём будет больше жилых "комнат", содержащих мои увлечения, привязанности, стремления, интересы и смыслы, тем на меньшую часть моей жизни сможет претендовать болезнь. И тем больше будет осмысленного и содержательного бытия, незамутнённого её присутствием. Вот я нахожу что-нибудь новое и интересное, и ещё одна моя "комната" становится жилой и уютной. Хотя, справедливости ради нужно сказать, что чем дальше, тем меньше остаётся у меня возможностей для подобного расширения: успеть бы в том, что у меня уже есть! Если же я по понятным причинам что-то теряю, то… Нет: тут всё получается совсем не так линейно, как могло бы показаться. Далеко не всегда вынужденная потеря влечёт за собой автоматическое и по-своему драматическое "выселение". Так, моя рыбалка определённо закончилась, но соответствующая "комната" из-за этого отнюдь не опустела. Всё-таки, с этим увлечением у меня связан большой кусок жизни. Со мной остались воспоминания и разговоры о рыбалке с моими друзьями-приятелями: с ними всегда есть что обсудить, рассказать или вспомнить. Мне бывает страшно приятно, если мой совет вдруг оказывается востребован. Признаться, никак не ожидал, что расставание с этим увлечением будет для меня столь безболезненным. Теперь я с удовольствием возвращаюсь к множеству случившихся со мной забавных, неожиданных, иногда – удивительных ситуаций. Деревня на Псковщине: лето, каникулы, отдых до изнеможения, то есть – настоящий отдых! Регулярно сплавляясь на надувной лодке по глубокой и чистой реке, я наблюдал не замечавших меня, спускающихся к воде лисиц, косуль и каких-то небольших хищных зверьков – вероятно, куниц. Несколько раз видел бобров и охотящуюся выдру; наблюдал, как атакует свою добычу скопа. А однажды, миновав речной поворот, я метрах в ста от себя заметил тонкую шею, увенчанную головой с гордым и длинным клювом. Голова медленно и как-то невозмутимо погружалась в тёмную воду. Я едва успел доплыть к месту, где молодой аист, видимо чего-то не рассчитав, вместо ровной луговины опустился прямо на воду. Он тонул с каким-то бессовестно-философским видом: я едва успел затащить его в лодку. Ещё минута, и эта роскошная птица неминуемо бы погибла. Или – полуторакилограммовая щука, попавшаяся на спиннинг в момент, когда я перебрасывал приманку через полосу водорослей. В результате я оказался редким счастливчиком, которому довелось поймать щуку в воздухе – можно сказать, влёт! Или – гадюка, пойманная мною на подходе к лодке, спрятанной от посторонних глаз в прибрежном ивняке. Тут и себя хотелось проверить на "слабо", и подержать в руках настоящую ядовитую змею. Ведь сколько всего прочитано о профессиональных змееловах и учёных-герпетологах, а тут – такой случай! Стараясь ступать как можно мягче, я быстрым движением прижал змею к земле заранее припасённой деревянной рогулькой. Потом бережно, чтобы невзначай не повредить, взял её за тыльную часть головы. Силясь вырваться и пытаясь меня укусить, гадюка широко разинула маленькую розовую пасть с тоненькими иголочками ядовитых зубов. Рефлекторно ища опоры, она обвилась вокруг руки: о, это был целый фейерверк ярчайших эмоций! Вдоволь на неё налюбовавшись, я осторожно снял с руки серое с чёрным зигзагом змеиное тело, и обеими руками мягко бросил гадюку в заросли папоротника. Живая и невредимая, хотя и изрядно напуганная, змея молнией скрылась из виду. Или – сотни щурят, которых мы с моим деревенским приятелем сотнями вылавливали из оставшейся после половодья череды глубоких придорожных канав. Ловили и сразу же выпускали этих бедолаг в протекающую поблизости речку. Или… Воспоминания, мысленные путешествия по своим дорогим местам – они навсегда со мной: ни запирать их в отдалённую "комнату", ни тем более совсем выселять, я не соглашусь и в бреду! Мне не повезло, что рассеянный склероз появился у меня довольно рано. Зато невероятно повезло с тем, что развивался он гораздо медленнее, чем мог бы это делать. А потому, даже после его появления были у меня пусть и кратковременные, но всё же походы; были лодки, палатки и ночные посиделки у костра. И таких моментов, где я с удовольствием встречаюсь со своим прошлым, наберётся очень и очень много.

Есть тут у меня и Гостиная, предназначенная для быстро сменяющих друг друга новостей и актуальных проблем: культурных, исторических, научных политических – да каких угодно! Я регулярно заглядываю сюда: когда ежедневно, а когда и по нескольку раз на дню. Случается, и сам бываю в гостях у своих посетителей. Здесь, согласно собственному моему распорядку, может появиться почти всё, что угодно. Но вот поселиться, остаться жить – такое случается у меня далеко не со всеми гостями. На постоянной основе здесь существуют не только Литература, История, и прочие гуманитарные дисциплины, но и жильцы совершенно иного рода. В первую очередь это Биология, вместе с чудесным веером разных её направлений – от Энтомологии, Орнитологии и Герпетологии, до Генетики и Антропогенеза включительно. С развитием Интернета всё проще оставаться в курсе быстро меняющихся событий и новостей.

*

Когда в силу известных причин ты перестаёшь ходить на работу, появляется и начинает расти соблазн пустить в свой "Дом" каких-нибудь занятных, но совершенно бестолковых "жильцов". Человек слаб, и, если у тебя больше нет внешнего каркаса жизни в форме регулярной очной работы, вполне очевидное решение – учреждение собственного жизненного регламента. Но вот ведь какая штука: если ты ненароком допустишь, чтобы они (занятные, но бестолковые), спугнутые чересчур жёсткими порядками, исчезли вовсе, дышать в их отсутствие окажется почти невозможно. Так что с одной стороны время, ими разбавленное, и вправду нередко утекает "куда-то не туда", а с другой… А с другой стороны, где-то рядом и вместе с ними (знать бы ещё, где!) живут неожиданные экспромты, до которых, если сами они каким-то чудом не свалятся на тебя, додуматься очень трудно. Вот, как это забавное неизвестночто, однажды пришедшее мне в голову:

На козетке КОТ лежал,

Из розетки ТОК бежал,

По кошачьему хвосту

ТОК потёк в живот к КОТУ.

И мгновенно поял тот:

ТОК есть КОТ – наоборот!

И, спрашивается: в каком-таком распорядке я подобную, очень важную для себя чепуху сумею предусмотреть?! Или, всякие мимолётности: одни из них растворяются бесследно, другие же остаются в виде полновесных жемчужин; часто нечаянных, но очень ценных находок. Вот, как это произошло с одной странной строфой, однажды пришедшей мне в голову:

"По ту сторону зари / гнёзда вьют вороны, / и оттуда слышен крик / их потусторонний".

Эта строфа долгое время пребывала у меня в черновиках, но я никак не мог понять, что из неё получится, да и вообще – получится ли? Время от времени я натыкался на неё и пробовал что-нибудь из неё выжать: строфа-то была весьма интересная! Но каждый раз мз этого ничего получалось. В результате, она так и продолжала пребывать в своём первоначально-непонятном виде. Но вдруг однажды, и тоже – совершенно внезапно, стремительно превратилась вот в такое стих

ЭПИЧЕСКОЕ

По ту сторону зари

гнёзда вьют вороны,

и оттуда слышен крик

их потусторонний.

У ворон что крик,что лик –

в толкотне и гаме.

Даже радуга при них

в чёрно-серой гамме!

По утрам усталых птиц

стайкой к "Гастроному"

жмутся лица, а у лиц –

вид потусторонний.

Купят, ровно разольют,

крякнут без азарта…

И – куда-то за зарю

улетят до завтра.

Автору часто самому бывает сложно понять, из каких мотивов и ассоциаций выросло его произведение.

Однако не увидеть одну из таких ассоциаций я, конечно же, не мог.

Лет за 10 до появления этого стиха (тогда я ещё курил, что в данном случае – важная деталь), мне случалось в поисках сигарет ходить к открытию находящегося неподалёку магазинчика. Я тогда уже пользовался тростью, не производившей, однако, никакого впечатления на молодых, истерзанных плещущимся в их глазах похмельем, помятых парней. Завидев на входе нового человека, они наперегонки бросались ему навстречу, умоляя дать им хоть сколько-нибудь денег. И ко мне они бросались тоже. Но я им неизменно отказывал, временами не удерживаясь от какой-нибудь колкости в стиле: "А ты работать не пробовал?" Впрочем, эти ребята никогда не обижались. И уже через день-другой, снова разыгрывать передо мной ту же самую эпичную сцену.

А потом я всё-таки бросил курить: пытался сделать это многажды, но чудовищная зависимость от никотина держала так, что – не вырвешься. А потом всё-таки бросил: мне ещё будет, о чём в связи с этим рассказать.

Бросил, и с этого момента перестал по утрам ходить в магазин. И эти несчастные люди для меня как будто исчезли. Во всяком случае, ни днём, ни вечером я их там уже не встречал. Ну, точно – улетают за зарю! Но однажды мне снова понадобилось совершить (нет-нет: уже не в поисках сигарет!) свой утренний рейд. И что вы думаете: эти красавцы опять здесь – все как один, на своих местах. Прилетели поутру из-за зари, чтобы клянчить мелочь на опохмел!

Вот так и вышло, что эти странные тени, когда-то бывшие для меня непременным атрибутом утреннего пейзажа, оказались вплетены в ткань этого стихотворения.

I

От автора

Итак, здравствуйте, уважаемый читатель!

"Неуважительная причина" – так я решил назвать эту книгу. Смысл такого названия содержится в моей собственной формулировке:

"Болезнь – уважительная причина для пропуска учёбы или работы. Но она – неуважительная причина для пропуска жизни".

Нашёл я её далеко не сразу, а лишь в 2015-м году, спустя три десятка лет после того, как мне, тогда семнадцатилетнему парню, был поставлен диагноз "рассеянный склероз".

Ещё не облечённая в слова, она долго зрела во мне, становясь ещё более актуальной во времена обострений и кризисов – моментов, требовавших от меня то сделать собственный выбор, то принять какое-нибудь важное решение. Или, увидев новую невесёлую грань своей ситуации, суметь принять её, чтобы учиться жить дальше.

Принимаясь за эту книгу, я меньше всего хотел бы написать нечто вроде "Хроники течения моей болезни". Хотя последняя (куда деваться?) будет здесь одним из непременных действующих лиц. Но только – одним из, тщетно претендующим на то, чтобы занять как можно более высокую строчку в этом воображаемом списке.

В словосочетании "Борьба с болезнью" относительно самого человека, страдающего ею, скрывается принципиально важный подвох. Ведь с плохим состоянием здоровья, вызванным системным заболеванием, "бороться" в прямом значении этого слова совершенно бессмысленно. Ведь болезнь – не живое существо и уж тем более – не субъект. Поэтому такая "борьба" если и не спровоцирует появления серьёзных психологических и личностных искажений, всё равно ни к чему, кроме бесполезной траты – энергии, времени, жизненных сил и т.д., привести не сможет.

Конечно, наличие тяжёлой болезни является несомненным основанием для подключения к ситуации всех возможностей современной медицины. Но не будет ли для самого человека правильнее на это время сосредоточиться не на болезни (которой уже занимаются доктора), а – на собственной жизни? На поиске и достижении своих целей, на решении возникающих в связи и не в связи с болезнью, психологических проблем – как самостоятельно, так и при помощи специалистов? Другая проблема, связанная с первой – это реальный риск оказаться в роли невольного союзника своего же недуга, бессознательно приумножающего наносимый им урон. Бывает, человеку на этом пути требуется помощь людей, профессионально занимающихся психологией и психотерапией. Однако, здесь всё может быть только "вместе", а не "вместо". Всё-таки, это – путь самого человека и никто вместо него самого, пройти этим путём не сможет.

На моём пути попадались раньше, и попадаются до сих пор участки, заваленные буреломом моих собственных ошибок, плюс – тернии, оказавшиеся под ногами в силу разных внешних обстоятельств. Понятно, что и с теми, и с другими мне обязательно нужно что-то делать. Разбираться с первыми, одновременно учась использовать вторые в качестве ступеней. А всё это для того, чтобы… А давайте, я скажу здесь фразу, придуманную мной для поздравлений и пожеланий, но вполне отражающую суть вещей, к которым я стремлюсь? Звучит она так: "Желаю высоких целей впереди, и – преодолимых препятствий на пути к ним". И ещё одно: "Желаю непреходящего ощущения бездонного неба над головой!" Да, и себе я желаю того же, ибо без всего этого жизнь, даже физически продолжаясь, рискует потерять, и – теряет катастрофически много.

*

Древнеримский философ Сенека однажды сказал: "Пока мы собираемся жить, жизнь проходит".

И, если даже она идёт в присутствие болезни, во многом искажающей и ограничивающей разные её стороны, тем более не хочется, чтобы жизнь так и прошла просто так, ничего для себя не сделав, и после себя не оставив. С течением времени некоторые области моего привычного бытия понятным образом, понемногу сокращаются. Однако параллельно с этим, я продолжаю находить, а иногда даже вновь открывать для себя какие-то совершенно неожиданные пространства, интересы и смыслы. Бывает очень трудно в моменте оценить их суммарное воздействие на свою жизнь: уж слишком много здесь переменных. Но по моим ощущениям, их общий баланс находится много выше нулевой отметки. В этом отношении для меня существует несколько важных индикаторов правильности того, что делаю я, и что в результате этого, со мной происходит. Главный из них – ощущение смысла того, чем я занимаюсь. За этой фразой стоит очень много тем, мотивов, идей и пространств, чтобы было возможно обойтись несколькими предложениями. Обо всём этом я и рассказываю в этой книге.

В это повествование зашито несколько пересекающихся друг с другом, и дополняющих друг друга, тематических блоков. Один из них содержит вполне предсказуемый, хотя и вовсе не обязательный (тем более сегодня – в третьем десятилетии нового века) маршрут, идущий от точки, где я впервые услышал о своём диагнозе, и далее – через далеко отстоящие друг от друга пункты: "трость"– "ролятор"– "инвалидная коляска". Маршрут невесёлый, но по той же траектории дат, мест, имён и событий, движется другая часть моей истории. Содержащая творчество и связанные с ним размышления, поиски и находки, публикации и выступления, стихи, прозу, киносценарии, и т.д. Другой план связан с тем самым поиском себя в мире, и мира в себе – прежде всего в ситуации вынужденного сосуществования со сложной хронической болезнью. Здесь, вначале бессознательно и интуитивно, а затем всё более осознанно и зряче, я старался разобраться в том, какие механизмы – созидательные ли, разрушительные, включаются в тот или иной момент, и – как и в чём я сам могу на это влиять. Не претендуя на универсальность изложенных здесь выводов и утверждений, я рассказываю о своём личном опыте и находках, дающих мне силы, помогающих избегать многих своих уязвимостей, и связанных с этим потерь. Такого рода темы собраны в главах под общим заголовком "МОИ ОПОРНЫЕ ТОЧКИ". Есть в этой книге и другие рубрики: "ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ" и "ВОЛЬНЫЕ ОТСТУПЛЕНИЯ", позволяющие видеть взятые мной темы под разными ракурсами, и в самых разных контекстах. Здесь мною собраны истории и события, иногда весьма далеко отстоящие друг от друга, но объединяемые общим замыслом этой книги. Не имея возможности на столь коротком отрезке показать всё её содержание, приведу лишь некоторые её заголовки: "Сто тысяч моих собеседников", "Чудеса по договорной цене", "Нерождённая легенда старого кладбища", "Утонуть, чтобы выплыть", "Себя выстрадать/ убить(нужное подчеркнуть), "Покидаю свою тюрьму", "Новый год в августе", "Семь баранов и бандитское нападенние", "Ослица Кустурицы" и т.д.

*

Предыдущая моя книга, также написанная в жанре "Нон-фикшн" – "Один на один с болезнью", увидела свет в 2004-м году. [1]Она переиздавалась потом ещё трижды, с последним изданием в 2020-м году в аудиоформате. Однако, при всех совпадениях или естественных сближениях, "Неуважительная причина" – не некое расширенное продолжение, а совершенно самостоятельное издание, с собственными – содержанием, интонацией, пафосом и сверхзадачей. Но вот в чём они совпадают, это то, что и эту книгу я пишу как будто и для себя – того семнадцатилетнего парня, узнавшего о своём диагнозе. Вероятно, принцип "пишу, как для себя ", стал одной из причин читательского интереса в отношении "Один на один…". В своё время та книжка пригодилась, да и пригождается до сих пор, многим и разным читателям, причём – как имеющим проблемы со здоровьем, так и тем, кто в жизни ни с какой болезнью не связан. Надеюсь, и "Неуважительная причина" окажется столь же востребованной и прежними, и новыми моими читателями.

В нынешней книге нашло своё отражение множество новых ситуаций, проблем, тем и поворотов лирического сюжета. Разумеется, "повороты лирического сюжета", если мы говорим о книге в жанре Нон-фикшн, не предполагают какого-либо авторского вымысла или произвольного "докручивания" реально происходивших событий. Нет: речь идёт лишь о композиционном построении повествования, стилистических особенностях и новом, доселе нигде не использованном мною материале. Здесь я рассказываю не только о своих поисках, удачах, сомнениях, находках и опорных точках, но и об ошибках и вынужденных отступлениях. Расскажу и о том, почему такие отступления я далеко не всегда готов отнести к категории "безусловный проигрыш".

Однако говоря о том, что читатель найдёт в этой книге, я должен упомянуть и о том, чего в ней точно НЕ БУДЕТ.

Огромную область всего так или иначе связанного с темой тяжёлой хронической болезни, можно разделить на две масштабные, почти не пересекающиеся между собой области, которые я хочу обозначить, как "МЕДИЦИНСКУЮ" и "ГУМАНИТАРНУЮ". Поскольку медицинского образования у меня нет, то нет и желания вторгаться в эту область, пускаясь в обсуждение лекарств, врачей, медицинских методик, симптомов, показаний, противопоказаний, "побочек", диагностики, и так далее. Вместо этого я намерен сосредоточить всё своё внимание именно на ГУМАНИТАРНОЙ стороне вопроса, зачастую как минимум – не менее важной. И дело не только в том, что она включает в себя великое множество важнейших и острейших личностных вопросов, имеющих отношение к жизни, частью которой стала болезнь. Важно и то, что в отношении любой серьёзной проблемы, эмоциональная сфера для человека всегда (всегда!) является доминантной. Можно быть соматически, и даже психически совершенно здоровым человеком, но – с угнетённой эмоциональной сферой, полной страхов, тягостных сомнений, опасений и подавленного настроения. И тогда ничего не будет получаться: ни в отношениях с людьми, ни в работе, ни в творчестве. И наоборот: гармоничная эмоциональная сфера даже в присутствие болезни – ключ к пусть и непростой, но всё-таки интересной, яркой и насыщенной, а в конечном итоге – счастливой жизни. Той жизни, которая может быть и по ту сторону диагноза, и несмотря на тяжёлые обстоятельства, оставаться увлекательной, настоящей и цельной. Я думаю ситуацию, возникающую в связи с появлением неутешительного диагноза, можно было бы воспринять, как некую "тему для сочинения". Возможно, его придётся "писать" всю свою жизнь, и здесь лишь саму "тему" нам выбирать не дано. Зато всё остальное –содержание, композиция, стиль, язык, интонация и т.д., всё это исключительно на наш выбор. Здесь же и наша ответственность перед собой за всё, что в "сочинении" будет (или не будет) в результате "написано". Популярное изречение "Было бы здоровье, а остальное приложится" могло бы выглядеть не то издевательством, не то – жестоким приговором, окажись оно правдой. Я бесконечно рад, что знаком или даже дружен с людьми, хоть и имеющими серьёзные и на данный момент не подлежащие пересмотру проблемы со здоровьем, но сумевшими достичь очень серьёзных высот. В науке, творчестве и даже в бизнесе. Людьми, буквально сделавшими и выстрадавшими себя, несмотря на непростое исходное положение. Они интересные, весёлые, душевно щедрые люди, нередко слышащие в свой адрес сакраментальное: "Тебе просто везёт!" Одна из глав этой книги будет посвящена как раз им – десяткам людей, давшим мне интервью, ставших героями моих статей. Очень хочется, чтобы нечто похожее получалось у всех, кто твёрдо решил самостоятельно "писать сочинение" своей судьбы – несмотря на выпавшие им обстоятельства, и часто в какой-то мере, вопреки им.

А закончить это обращение к читателю я хотел бы словами выдающегося австрийского психолога Виктора Франкла, несколько лет проведшего в самых страшных нацистских концлагерях, но сумевшего не только остаться в живых, но и деятельно помочь сотням людей не сломаться и выжить там, где это было почти невозможно.

"Первыми сломались те, кто верил, что скоро всё это закончится.

Потом – те, кто не верил, что это когда-то закончится.

Выжили те, кто сфокусировался на своих делах – без ожидания того, что может ещё случиться".

Начало моей истории

Да, ещё совсем недавно я был уверен, что моя жизнь будет преимущественно посвящена научной деятельности, хотя Биология никогда не была единственным моим серьёзным увлечением. Я много читал и, начиная со второго класса, сам пробовал сочинять стихи. А ещё – увлечённо и много рисовал и вполне серьёзно занимался скульптурой. Настолько, что ещё в начальной школе моя конкурсная скульптурная работа заняла Второе место на "Московском городском Фестивале прикладных искусств среди молодёжи и юношества". Но, хотя все эти вещи и тянули меня в разные стороны, Биология постепенно выбилась в безусловные фавориты, и своего лидерства уже не теряла. Что и немудрено, если вспомнить огромный перечень самой разной живности, обитавшей у меня в аквариумах, террариумах, клетках и даже вольере, построенном на балконе (тут моей матушке впору ставить прижизненный памятник за её немыслимое терпение). Ведь, кроме собак, кошек, хомячков, попугайчиков и черепашек, в моём импровизированном мини-зоопарке в разное время обитало множество экзотики, и не очень. Были ужи и два вида ящериц, были лягушки, тритоны и жабы (вопреки устоявшемуся мнению, милейшие существа с золотисто-лучистыми глазами). Были большие синицы, галка и два вида скворцов – Обыкновенный и Майна. Вдобавок к этому, Жуки-Скакуны, домашний муравейник, раки, пресноводные креветки и крабы. Было множество аквариумных рыб, дополненное рыбами, попавшими ко мне из наших водоёмов – горчаками, окунями, ершами и ротанами. Вместе с призовыми местами на Олимпиадах, в том числе – Биологической Олимпиаде МГУ, имевшей всесоюзный статус, всё это сделалось очень весомым аргументом в пользу выбора именно такого пути.

Но, хотя внушительный объём полученных в те годы знаний пригодится мне бесчисленное количество раз, очень скоро мои планыбудут подвергнуты решительной и жёсткой ревизии.

*

А началось всё очень прозаично, почти буднично. Список вступительных экзаменов на Биофак МГУ с 1984-го года, – то есть года моего предполагаемого поступления , был неожиданно и в моём отношении просто катастрофически изменён. Кроме ожидаемых биологии, литературы, химии и физики, этот список теперь содержал и математику. Для меня это была настоящая катастрофа! Ведь как раз математику в результате и собственной нелюбви к ней, и почти двухлетнего отсутствия у нас постоянного преподавателя, я знал просто отвратительно. Но – не слишком беспокоился по этому поводу, потому что она мне – зачем? И вдруг "Математика" – в новом списке вступительных экзаменов!

И тут я, честно говоря, заметался. Ведь на носу Новый год, а там уже останется меньше полугода до окончания школы! Полгода до выпускных экзаменов в июне, и к ним тоже придётся серьёзно готовиться, и уже в июле – вступительные экзамены в вуз. Разберусь ли, успею, сумею ли?! После недолгих размышлений и поисков (потому что – когда уж тут размышлять?!) я остановился на Ветеринарной Академии. Конечно, не МГУ, но тоже ведь – профильный вуз! "Тем более", – успокаивал я себя: "У нас всегда были то собаки, то кошки. Вот и сейчас: в доме совсем недавно появился новый щенок – месячная девочка породы Ризеншнауцер. Ветеринария ведь тоже очень интересная область: может быть, не хуже того, что изучается в МГУ!" Так я думал, стараясь успокоиться и переключиться на новый жизненный поворот, который нужно было как можно скорее почувствовать своим. Кстати сказать: оглядываясь назад и спустя много лет после катастрофического для меня решения Деканата, я всё же должен признать, что было оно и дальновидным, и правильным. Сейчас-то я отчётливо понимаю, что без математического анализа едва ли не все современные исследования в области генетики, антропологии, палеонтологии, и т.д., были бы просто невозможны. В драматургии есть такой приём: чтобы у героя появился мотив к неожиданному и резко меняющему Действие решению, нужно создать ему ситуацию катастрофы, ловушки, тупика. И тогда, припёртый к стенке, он будет вынужден делать какие-то парадоксальные и сильные с точки зрения драматургии, ходы. Но недаром же говорят, что Жизнь – лучший сценарист. В моём случае, она "придумала" всё просто блестяще, хотя и чрезвычайно болезненно для Главного героя, то есть – меня самого. Ещё один ощутимый и совершенно неожиданный поворот сюжета случился ранним утром 30-го апреля 1984-го года – ровнёхонько в день моего семнадцатилетия. Я нисколько не суеверен, не верю ни в мистику, ни уж тем более, в нумерологию. Но это совпадение/попадание, было, что называется, просто в "десятку"! В тот день мы с друзьями-одноклассниками собирались поехать ко мне на дачу, стоящую на берегу Клязьминского водохранилища, благо это от северной окраины Москвы, где я тогда жил – рукой подать. Проснулся я в пятом часу утра и страшно торопился. Нужно было пешком, с удочками и с сумкой на плече, добраться до станции к первой электричке, где мы договорились встретиться. Помнится, мне никак не удавалось определить причину странного дискомфорта, сопровождающего меня с момента пробуждения. И только после того, как мы, закончив рыбалку, решили поиграть в футбол, я понял: что-то случилось с ногами. От середины бедра и ниже, они довольно сильно онемели и почти ничего не чувствовали! Я старался не придавать этому значения: вот-вот начнутся выпускные экзамены, затем – вступительные в институт. Мне было и не до того и хотелось думать, что это всё – просто результат переутомления. Вот как следует отдохну, и само собон всё пройдёт. К тому же нечто похожее года два назад со мной уже было. Тогда сильно немела поясница, а недели через две всё бесследно прошло. Или – появилось, а уже через день-другой улетучилось странное состояние, когда ноги вдруг начали запаздывать, цепляя землю носками. "Тогда прошло, – думал я, – пройдёт и на этот раз!". И я старался больше об этом не думать. Тем временем "сценарий", в котором я помимо своей воли оказался в роли Главного героя, становился всё неожиданней и жёстче. Заболела чумкой Гера – к тому времени уже полугодовалая и очень любимая мною собака. После наших безуспешных попыток совладать с опасной инфекцией, у неё началась тяжелейшая эпилепсия, закончившаяся смертью. Для меня её гибель была страшным ударом, но нужно было как-то собираться и продолжать подготовку к неуклонно приближающимся экзаменам. Я не очень хорошо помню тот отрезок времени. Сдавая школьные экзамены, я попутно пытался готовиться к экзаменам вступительным. Но вот наконец, школа осталась позади, и жить стало чуточку легче. Экзамены в институт должны были состояться уже меньше, чем через месяц, когда со мной опять начало твориться что-то неладное. Правый глаз стал неуклонно и пугающе быстро терять зрение: недели за полторы он перестал видеть практически полностью. Какое-то периферическое зрение ещё теплилось, но по всему центру разлилось огромное слепое пятно. Дальнейшие события понеслись с калейдоскопической быстротой. После визита в поликлинику при МНТК "Микрохирургия глаза" (клиника находилась в десяти минутах ходьбы от нашего дома, и потому я считался их "районным больным"), меня с пометкой "Cito" направили на срочную госпитализацию. И вот я уже сижу на кушетке процедурного кабинета Отделения, где мне теперь предстояло лежать, а процедурная сестра, приказав смотреть поражённым глазом вверх и в сторону переносицы, (я просто оцепенел от происходящего!) делает мне укол прямо под глаз. В то время я и простых-то уколов побаивался, а тут сразу – такое! Потом пришла другая сестра и проводила меня в больничную палату, где мне теперь предстояло лежать. А по пути я познакомился и с Татьяной Леонидовной Г., теперь – моим лечащим врачом. Совсем молодая женщина: казалось, она только-только окончила мединститут. Много лет спустя я найду её в Интернете. Оказывается, в момент моекй госпитализации Татьяна Леонидовна работала в клинике уже пятый год! Но, как бы то ни было: именно она, судя по всему, первая поняла суть того, что происходило со мной. Пока же я, слегка офонаревший от событий этого сумасшедшего дня, знакомлюсь со своими соседями по палате. В те времена офтальмологический центр, созданный Академиком Святославом Фёдоровым, потрясал своими видом и стилем. Огромные и по внешнему виду совершенно не-советские – какого-то иностранного покроя, здания. Да и внутри: стильные и продуманные интерьеры, которые тогда и сравнить-то ещё было не с чем. В обычных поликлиниках и больницах из всего интерьера только и выделялись, что одинаковые цветы в горшках, эстампы каких-нибудь знаменитых картин, да "План эвакуации при пожаре". А тут: в каждом Отделении ковровые дорожки, настоящие картины на стенах, а внизу в фойе (где такое видано?!) уютное кафе, зеркала и мягкие диваны. Всё это даже сейчас смотрится неплохо, а уж в те безликие позднесоветские времена! Абсолютное большинство пациентов моего отделения составляли пожилые люди, съехавшиеся сюда со всех концов страны на операции по замене хрусталика. Каждое утро после завтрака, народ тянулся к процедурному кабинету, где две бойкие сестрички делали те самые инъекции под глаз. Быстро, сноровисто и, как теперь выяснилось, не так уж и больно. Обычно для тех самых парабульбарных инъекций в процедурном кабинете на стульях рассаживали сразу по нескольку человек, а одна из сестёр устраивала маленький спектакль. Подходя с наполненным шприцем к кому-нибудь из стариков и чувствуя его напряжение, она чуть лукаво говорила: "Вот молодой человек: совершенно не боится укола!" И, краешком губ мельком улыбнувшись в мою сторону: "Давайте, и мы не будем бояться!". Я поначалу этих уколов тоже побаивался, но изо всех сил старался этого не показывать: умела же та сестричка поддеть на "слабо"! Впрочем, ко всему этому я довольно быстро привык –тем более, глаз с каждым днём видел всё лучше и лучше. Сестра-хозяйка Александра Тимофеевна, обращавшаяся ко мне не иначе, как "Дитё", иногда просила меня: "Не в службу, а в дружбу: принеси мне ведёрко воды!" Я охотно откликался на эти просьбы. "Дитяти" тяжести противопоказаны не были, поскольку операции оно не подвергалось. Да и всё, хоть какое-то развлечение! Мои пожилые соседи, в абсолютном большинстве приехавшие сюда из разных концов страны, нет-нет, да принимались ругать москвичей. Меня они не стеснялись; не смущался и я, никакой вины за собой перед ними не чувствовавший. Ну, не был я же виноват в том, что родился в Москве, и что они, походив по московским магазинам, уносили в душе вполне понятные обиду и раздражение. Удивительно, но верховные власти всё это организовавшие, они не ворчали – только на москвичей. В будние дни моих соседей, одного за другим, вызывали на операцию, и через какое-то время возвращали обратно. Уже одетых в белоснежную пижаму и с огромной, просвечивающей зелёным повязкой на оперированном глазу. На короткое время они становились немногословными и беспомощными, но довольно быстро приходили в себя. Случалось, с кем-нибудь из соседей у меня возникал неожиданно тёплый, душевный разговор. Но когда все собирались на вечерний чай, я начинал чувствовать себя среди них немного лишним – и не только в силу возраста.

*

Пока мой правый глаз сначала не видел вовсе, потом видел всё лучше, но ещё долго – какими-то пятнами, я читал левым, для удобства закрывая правый ладонью. Много читал для души, и почти ничего – для дела. В это время я, кажется, уже совсем перестал отчётливо понимать, какое оно в действительности – моё дело. Многомесячная гонка с подготовкой к экзаменам резко затормозила, а потом и остановилась вовсе. Поглядывая на календарь, я всё отчётливее понимал, что уже безнадёжно пропускаю время экзаменов и в Ветеринарную Академию, но сделать с этим ничего было нельзя. Недели через три меня наконец, выписали из больницы, но к этому моменту сроки, отведённые на сдачу экзаменов, уже прошли. Но после предоставления в Деканат справки о госпитализации мне предложили сдать экзамены постфактум, но – сразу по два за один день. Увы, чуда не произошло. Легко сдав Биологию, я совершенно бездарно завалил Химию: на этом всё и закончилось. Измотанный и оглушённый, я мысленно твердил себе, что – ничего-ничего: я всё наверстаю! Через год, хорошенько подготовившись, отыскав на время какую-нибудь работу, я ещё покорю эту вершину! Теперь уже – именно эту, поскольку пройти меньше чем за год курс школьной математики, да ещё так, чтобы сдать по нему вузовский экзамен, я считал делом абсолютно безнадёжным. Забегая вперёд, скажу, что ни через год, ни позже, ничего этого уже не случилось.

*

– Что, дитятко: думаешь, всё так и закончится? – безмолвно и желчно улыбнулась мне Судьба.

А дело в том, что ещё при первой госпитализации Татьяна Леонидовна организовала мне консультацию в Институте Неврологии. Сказала, что посоветовалась со своей матушкой – опытным невропатологом, и та ей кое-что объяснила. Что именно, она не сказала, лишь раза два обмолвилась, что эта история гораздо серьёзней, чем может показаться. Чувствовалось, что она знает куда больше того, что её же рукой уже вписано в мою медицинскую карту. Вскоре она же в качестве моего лечащего врача, сопровождала меня в поездке на организованную ею же консультацию. Мы спустились на первый этаж и вышли на улицу, где нас уже ожидала машина "Скорой помощи". Я смысла такого беспокойства не понимал, но предстоящей поездке был очень даже рад. Ещё бы: прокатиться с комфортом через добрую половину города, а потом тем же путём обратно: прекрасная смена уже порядком надоевшей больничной обстановки! "Не понимал смысла происходящего"? Скорее, не хотел понимать. Просто уж очень хотелось, чтобы никаких продолжений у этой истории больше не было. Мне – хватило; мне уже было вполне достаточно! Поэтому в глубине души продолжала теплиться надежда на то, что "а может, ничего не найдут, и всё наконец закончится?" Мы ехали минут сорок в скоропомощном "Рафике". Я первый раз в жизни ехал в машине "Скорой помощи", да ещё в качестве пассажира. Машина остановилась возле высокого, довоенной постройки здания. Регистратура: у окошка – человек в пять-шесть, негромко жужжащая очередь. Татьяна Леонидовна повела меня на второй этаж, к высокой и строгой двери: рядом с ней тоже сидели какие-то люди. Не желая замечать её белый халат, очередь вознегодовала, и я так хорошо понимал этих людей! Мало что ли, вот так же – передо мной и поперёк очереди, в кабинеты заводили каких-то сомнительных типов? Мне очень теперь не хотелось в чужих глазах выглядеть таким "типом"! "А может…"– с сомнением в голосе начал я, но договорить не успел. Татьяна Леонидовна с неожиданной силой сдавила мне запястье и завела в кабинет. И вот – дама-невропатолог: внимательный и неторопливый осмотр, все эти постукивания и покалывания. Рефлексы на животе, на стопе, на колене, кисти и где-то ещё. "Встаньте прямо, глаза закройте, руки вытянуть прямо перед собой." Затем: "Нахмуриться", "оскалиться", "лёжа попасть пяткой в колено, затем вниз по ноге", и так далее. Я старательно выполнял все команды; доктор внимательно следила за моими действиями, и казалось, чем-то была недовольна. Закончив осмотр, она предложила мне подождать в коридоре. Подходя к двери, я услышал начало какоё-то фразы – кажется, что-то про "рефлексы", и дверь захлопнулась. Минут через пять вышла сосредоточенная Татьяна Леонидовна, и мы отправились обратно. По дороге она сказала (мне показалось, в её голосе звучали нотки озадачившего меня сочувствия), что мои данные записали и, когда появится свободное место, мне позвонят и пригласят на госпитализацию. Я попытался, было, осторожно выяснить, что обо мне говорилось там, за закрыто дверью? Но Татьяна Леонидовна мягко ушла от ответа сказав, что нужны ещё дополнительные обследования, а без них ничего определённого сказать нельзя. Я уже открыл рот, чтобы спросить, что сказать уже можно, но передумал. Чувствовалось, что больше того, что я уже знаю, мне всё равно не скажут. Я посмотрел на своего доктора, и меня вдруг накрыла волна сочувствия к ней. Ей ведь очень сложно сейчас находиться рядом с пациентом, который – кто знает, что ещё спросит?! Но я больше не хотел её донимать. Зачем, если всё равно ничего определённого не услышишь? Втайне я ещё надеялся, что вот: зрение восстановят, и на этом всё прекратится. Ведь бывают же не подтвердившиеся диагнозы? Тем более, у меня за это время накопилась целая куча новых проблем. Заслонённый ими, я старался как можно меньше вспоминать о своём казусе с потерявшим зрение правым глазом.

Выписавшись из первой в своей жизни больницы, я как будто упал в никуда. Уже не учусь, и пора искать какую-то работу. Какую? И ещё снова нужно решать, в какой вуз готовиться, куда идти? Опять Ветеринарная Академия? Вроде бы, это почти то, к чему я стремлюсь, но почему-то, туда меня совершенно не тянет. Но тогда тянет – куда? Решив определиться со всем этим как можно скорее, я поспешил устроиться на работу. Пусть физически и не самую лёгкую, зато – с неплохой зарплатой. Всё-таки, с шестилетнего возраста я жил без отца, и денег в семье соответственно, было немного. Зарплата матушки, старшего инженера на ЭВМ, да бабушкина пенсия. А тут ещё – мы с братом, бывшим двумя годами младше меня. Я начал ходить на эту работу и всё, кажется, стало понемногу налаживаться. Правда, снова появились онемения в ногах, и что-то неладное творилось с левой ступнёй. Она временами внезапно подворачивалась, и нужно было следить за собой, чтобы не спотыкаться на ровном месте. Но я и об этом старался не думать: прошли же прежние онемения, как-нибудь пройдёт и это!

Я не то, чтобы забыл о грядущем приглашении на новую госпитализацию. Но почему-то был совершенно уверен, что это – дело какого-то отдалённого будущего. Может быть именно поэтому скорый звонок из Регистратуры Института Неврологии оказался для меня столь неожиданным. Женский голос в трубке сказал, что карта на меня уже заведена, и что в ближайший понедельник я должен прибыть на место. Мастер хмуро выслушал моё сбивчивое сообщение о причине своего предстоящего длительного отсутствия, коротко кивнул и похоже, сразу забыл о моём существовании. И вот опять эти предбольничные сборы: всякие необходимые мелочи, да ещё шахматная доска, которой в первый раз мне так не хватало. И мысли – в рифму с предыдущей строчкой, но с куда более мрачной интонацией: "Только этого мне сейчас и не хватало!"

*

И вот уже дежурная сестра 6-го отделения Института Неврологии ведёт меня в палату – совершенно не такую, какая была в МНТК. И дело даже не в разнице обстановок. В первой больнице моими соседями были люди преклонного возраста. Здесь же, едва переступив порог, я увидел двух улыбчивых парней, сидевших на кроватях друг против друга. "Игорь, Сергей": ребята энергично протянули мне руки, и мы сразу разговорились, как будто были давно знакомы. Я оказался самым младшим в палате и здесь. Сергею было лет 20, бородатому Игорю – 22. Мои семнадцать, кажется, вызывали у них безотчётное желание слегка меня опекать, несмотря даже на то, что в палату я вошёл довольно уверенно, мои же новые приятели имели куда более серьёзные проблемы с передвижением. Особенно это касалось Сергея, приехавшего сюда из Латвии. Ходил он с огромными затруднениями, опираясь руками то на спинки кроватей, то на тумбочки, а то и на чью-нибудь руку. Игорь, попавший сюда прямиком из студенческого стройотряда, где его и скрутило сильнейшее обострение, сейчас передвигался уже гораздо лучше. Хотя, как тут же рассказали ребята, первое время и он почти не ходил. По утрам дежурная сестра приносила каждому из нас по коробочке с таблетками, которые нужно было принимать по индивидуальной схеме в течение дня. Бородатый Игорь пил столь много препаратов, что его таблетки в коробочку не помещались, и сестра оставляла их горсть прямо на тумбочке. Я смотрел на него и всё пытался понять, каково ему было, когда проснувшись однажды утром в палатке, он вдруг почему-то не смог встать на ноги. И вот он теперь: улыбчивый и спокойный, легко смеётся, весело и остроумно шутит. Да, так притвориться сутки напролёт, так играть на публику, если на душе у тебя клубится тьма, просто невозможно – немыслимо!

После завтрака и всех положенных процедур, Сергей выходил в коридор, опираясь на приписанную к Отделению инвалидную коляску, и принимался медленно ходить. 50 метров туда, столько же обратно; туда – обратно, туда – обратно, туда – обратно. Он быстро выбивался из сил: взмокший от напряжения, он с трудом добирался до своей кровати. Через боль в мышцах и свинцовую усталость, он надеялся вернуть себе былую силу и лёгкость движений. Но, увы: у него ничего не получалось, и все это хорошо понимали. Он тоже всё понимал, но от этого становился только решительнее и злее. И – снова выходил с коляской в коридор, чтобы продолжить всем нам уже привычное: 50 метров туда, столько же – обратно; туда – обратно, туда – обратно… Я стараюсь не думать о том, что Сергей, как он сам же рассказывал, заболел всего-то года три назад. И вот уже – такое состояние. Вдобавок, если Игорю лечение явно помогало, то у Серёжи ситуация оставалась, кажется, без всяких изменений. Рассеянный склероз в те времена, в отсутствие специализированных лекарств и методик, существующих ныне, куда чаще шёл по самой жёсткой траектории. Конечно, и тогда кто-то жил с ним многие годы относительно благополучно, но других он укладывал в постель в течение считанных лет. Мои новые приятели всё это, конечно, знали. Знал это теперь и я, своего диагноза ещё не имевший. В отведённые для посещений часы к Игорю приходили: то его мама, а то улыбчивая и какая-то солнечная, девушка. В эти моменты мы по возможности старались покинуть палату, чтобы они могли хотя бы немного побыть наедине. "По возможности" – это потому, что нам, то одному то другому, делали спинномозговую пункцию, после которой приходилось несколько дней лежать пластом, предварительно убрав из-под головы подушку. Пока не восстановится количество ликвора (взятой на анализ спинномозговой жидкости), поднять голову было почти невозможно. Она тут же наливалась невыносимой пульсирующей болью, и нужно было как можно скорее лечь, чтобы боль отпустила. На эту процедуру я, как и все остальные, пошёл своими ногами, а вернулся уже на каталке. Перед самой пункцией я, стараясь не подавать виду, нешуточно волновался. Однако на деле процедура оказалась не такой страшной, какой её рисовало воображение. Меня положили на операционный стол, лицом вниз, пристегнув широкими ремнями, чтобы я даже случайно не дёрнулся в ту секунду, когда игла войдёт в позвоночный канал. А в самый ответственный момент этой мини-операции, после того, как была сделана анестезия, две сестрички для верности стали меня придерживать. Одна – за ноги, а другая – крепко обняв сверху за плечи. От таких ощущений у меня просто закружилась голова, и весь процесс прошёл почти мимо моего сознания. Как говорится, было не до того.

*

У остальных жителей нашей палаты диагноз уже был известен – "Рассеянный склероз". После обработки результатов моей пункции, людей с этим диагнозом стало здесь на одного больше. За редким исключением и у остальных постояльцев нашего Отделения он или уже имелся, или предполагался, или был только что поставлен. Но время шло, и наш состав начал понемногу меняться. Уехал Сергей – кажется, без видимых улучшений. И вот она, примета больничного бытия! Только вчера мы так сердечно и тепло прощались, а сегодня место Серёжи уже занял другой человек. Поначалу это тебя смутно тревожит, и наткнувшись взглядом на его бывшую кровать или коляску за дверью, ты тут же о нём вспоминаешь. Но ощущение, что страница перевёрнута, приходит столь быстро, что даже лицо человека, с которым ты только недавно прощался, вспоминается уже далеко не сразу. Хотя, если быть точным, новый сосед оказался на бывшем моём месте: после ухода Сергея я поспешил перебраться на его койку, стоящую вплотную к окну. К высокому оконному проёму с просторным подоконником, где за волнистыми стёклами наливалась холодным и ярким огнём зрелая Осень. Шла вторая половина октября: я уже пробыл здесь больше двух недель. А по всем ощущениям – не меньше полутора месяцев. Из разговоров с другими обитателями этого мира, я уже знал, что в таком ощущении я здесь не одинок. Многие, доселе незнакомые состояния души, теперь всё чаще посещали меня. Какая-то странная смесь страха, любопытства, чувства опасности и вдруг – вспышки непонятного душевного подъёма. И так – по кругу, с какой-то неумолимой периодичностью. Однажды в мозгу вдруг вспыхнуло смутное воспоминание из недавнего детства. Стихи: какие-то очень важные для меня сегодняшнего, стихи! Они не никак давали покоя, и в один момент сначала фрагментарно, а потом и полностью вспомнилось целое четверостишие:

Сбила с ног, сумела поглумиться,

Навсегда упрятала в кровать.

Но тебе придётся потрудиться,

Чтоб меня от жизни оторвать!

Я совершенно не помнил, откуда эти строки и где бы я мог их прочесть. Помнил лишь, что сочинил их какой-то парень лет 16-ти, оказавшийся навеки прикованным болезнью к постели. Много позже и уже с помощью Интернета я выясню, что написаны они были Леонидом Куликовым, в будущем – детским писателем и поэтом, с юных лет оказавшимся в таком положении. Но тогда смутный отголосок этих строк вспыхивал в памяти, тревожа душу и почему-то даже успокаивая её. И – уводя мысли очень далеко в сторону от моей собственной ситуации. То к автору этого стихотворения, то к Валентину Дикулю, а то почему-то и вдруг – к Гарри Гудини! Много позже я стал всё отчётливее понимать, что в восприятии окружавших меня людей было куда больше ощущения состоявшейся катастрофы, и куда меньше – непонятно откуда берущихся вдохновения и куража. У них с появлением такого диагноза слишком многое из уже построенного если не рушилось, то – ставилось под большой и зловещий знак вопроса. Я же в тот момент был чересчур легкомысленным и романтически настроенным юношей, чтобы в полной мере осознавать сложности своей ситуации. Напротив: меня не отпускала мысль о том, что решение этой проблемы существует, и оно каким-то образом связано с личностной составляющей. Вот, совсем недавно я с огромным воодушевлением читал статьи, посвящённые Валентину Дикулю. Он ведь как-то сумел найти выход из сложнейшей ситуации, о существовании которого не подозревали даже лечившие его доктора! Значит, нечто подобное возможно, значит – бывает; значит, и у меня есть шанс на похожее чудо! Всё это выглядело удивительно наивно и даже смешно. Но в тот самый первый, наиболее травмирующий момент, такой настрой был для меня прекрасным демпфером, многократно смягчавшим все удары. Это уже потом, да и то далеко не сразу, я понемногу начну понимать, что чудес не бывает, что не существует простых решений у сложных проблем. Но это знание будет не капитуляцией перед жестокой неизбежностью, а необходимым условием поиска не мифических, а реальных возможностей и точек опоры. На них, в отличие от тех моих прежних воздушных замков, уже будет возможно что-то искать и что-то строить. А на Валентина Дикуля и других удивительных людей я буду смотреть с ничуть не меньшим восхищением, но – уже совершенно иным взглядом. Люди, сумевшие и отыскать, и реализовать столь микроскопические шансы, которых не видели даже специалисты, достойны огромного восхищения и уважения. Но только – причём здесь вообще чудеса?

*

Но мне пора возвращаться в тот холодный октябрь, в больничную палату на шесть коек с высокими потолками.Да, большинству людей, населявших тот момент Отделение, было наверняка много тяжелее и страшнее того, что чувствовал я. Тем удивительнее было то, что я нигде не встречал уныния; ни в чьём голосе не слышал опустошения или тоскливой безнадёги. Напротив: здесь много и без всякой натянутости смеялись и шутили, рассказывали и слушали всяческие байки, истории и анекдоты. И ещё шахматы: как хорошо, что я догадался их взять! Как раз в это же время, но только где-то там, в другой жизни, продолжался самый долгий в истории матч на первенство мира по шахматам, и это здорово подогревало страсти в наших шахматных баталиях.

Собираясь на эту госпитализацию, я положил в сумку первую из потом уже традиционных своих тетрадей большого формата объёмом в 96 листов. Записи в ней начинались ещё в той прошлой, но по ощущениям – страшно далёкой от нынешней, жизни. Рассказ, который так и не будет дописан, разрозненные наброски стихотворений: это была первая такая тетрадь, начатая мной сразу с двух сторон. Открывая её с начала, оказываешься в омуте стихотворных набросков и черновиков; перевернёшь на обратную, и ты уже на территории прозы. Правда, стихи тогда у меня почти не писались. В лучшем случае, приходило по нескольку разрозненных строчек, а потом всё обрывалось. Рассказ же на удивление, вполне себе писался. Правда потом, посмотрев на него свежим взглядом я понял, что он совершенно никуда не годится. В общем, почти ничего у меня не получалось, что впрочем, вполне объяснимо. Слишком многое у меня и во мне в это время круто менялось, но сам я ещё не умел понимать диалект, на котором заговорила со мной моя новая жизнь. Атмосфера той осени много лет спустя проснулась во мне, подарив это стихотворение:

Ветром листья растрепаны в старом саду,

И грустить им уже больше не о чем.

Осень небо забыла в холодном пруду,

Бродит в парке прогульщиком–неучем.

Верит Осень, что вечно на свете была,

И гордится, что время замедлила.

Леденящим огнем по деревьям прошла,

И сама ничего не заметила.

Слишком долго она любовалась собой,

Позабыла про разные мелочи…

И последние листья ведет на убой,

И грустить скоро им

Будет не о чем.

*

Вскоре после моего появления здесь (но совершенно не благодаря этому), наша палата превратилась во что-то вроде клуба для встреч и общения. Помещение, рассчитанное на шестерых, по вечерам давало пристанище для совместного чаепития и разговоров обо всём на свете ещё доброму десятку, а то и более, гостей и гостий из других палат. Чаепитие и разговоры обо всём, кроме причины, собравшей нас всех вместе. Добирались до нас и "тяжёлые". Их палата находилась неподалёку от нашей, но только по другую сторону коридора. "По другую сторону" – важная деталь, поскольку в палату, находящуюся с твоей стороны, можно добираться, хватаясь руками за стены и двери соседних палат. А вот пересечь коридор без дополнительной опоры или поддержки в таком состоянии было и небезопасно, и просто очень сложно. В той палате почти одновременно оказались сразу два дагестанца – Алмаз и, кажется, Ахмедхан. Я, конечно, что-то читал и о жизни в горах и о тамошнем зверье, а уж тема Йети – она тогда мелькала даже в столь серьёзных журналах, как "Наука и жизнь". А тут – сами жители этих гор: спрашивай у них, о чём хочешь! Я уже упоминал о том, что закат советской империи был насквозь пронизан всяческой наукообразной мистикой, многим (и мне в том числе) казавшейся тогда реальными загадками, которые вот-вот будут открыты. Снежный Человек, НЛО, Лох-Несское чудовище, Бермудский Треугольник. Филиппинские "хирурги", делающие операции голыми руками, не оставляя шрамов: тут было, от чего потерять голову! И вот теперь сам житель Дагестана с улыбкой – то ли доверительной, то ли чуть лукавой, рассказывает тебе о разных таинственных вещах. О непонятных звуках в горах и загадочных следах, замечаемых охотниками на перевалах и горных тропах. Ну и сидишь, развесив уши, и все остальные тоже: верят ли, не верят, но – интересно же!

И совсем уж особый для меня там и тогда человек – Володя П., с которым мы сошлись как-то особенно близко. Он тоже был оттуда – из палаты напротив, и тоже передвигался с огромными затруднениями. Мы быстро перешли на "ты", хотя ему было за тридцать, а мне раза в два меньше. К тому же он был не только пациентом, но и попутно – дипломированным врачом. Володя резко отличался от прочих обитателей нашего Отделения и тем, что попав сюда с подозрением на рассеянный склероз, ждал теперь перевода в другую клинику. Отсутствие обычного здесь диагноза в его случае доброй вестью не было: причиной его проблем с передвижением оказалась злокачественная опухоль на позвоночнике. Другие, не бывшие медиками пациенты, в большинстве своём не слишком понимали, что с ними в действительности происходит. Володя же в отношении своего состояния и своих возможных перспектив, был осведомлён куда лучше других. Как он жил со всем этим?! Это было для меня загадкой, волнующей и ужасающей. А он не просто жил: был внимателен и приветлив, мог сам пошутить, или улыбнуться чьей-то удачной шутке. Иногда он заглядывал в нашу палату и жестом приглашал меня в просторный холл, где стояли обитые дерматином кушетки, а молчащий весь день телевизор пялился в пространство свей пустой, чёрной глазницей. К вечеру он оживал: пациенты двумя разноцветными струйками начинали подтягиваться в холл, и тогда уж тут так не посидишь!

Володя рассказывал множество увлекательных, часто – парадоксальных вещей, бывших для меня совершенно в диковину. Говорил о том, как мало человек знает о своих возможностях, и потому – кто знает: не проходим ли мы прямо сейчас мимо чего-то очень важного? Много позже, вспоминая те наши беседы, я буду всё отчётливее понимать, что, осознанно или нет, Володя последовательно уводил меня от ощущения развивающейся катастрофы. После его, а потом и моей выписки, мы потеряли друг друга, не сообразив вовремя обменяться телефонами. А может быть, он просто сам не хотел этого? С тех пор я ничего о нём не знаю, и как-то поймал себя на мысли, что – боюсь что-то узнать. Ещё находясь в этой клинике, я всё отчётливее чувствовал, как стремительно меняюсь под воздействием всего происходящего. До этих дружно нахлынувших на меня событий, я был довольно замкнутым человеком, не слишком склонным к открытому, а уж тем более – продолжительному общению. Теперь же впору было самому себе удиться, насколько за этот короткий срок всё изменилось. Я почувствовал неожиданную лёгкость и вкус к открытой и лёгкой беседе: куда-то улетучились и моё неловкое смущение, и вечные зажимы.

*

Много позже в какой-то психологического толка брошюре я прочту о человеке, находящемся в автобусе, битком набитом людьми. Автобус так переполнен, что у него нет никакой возможности добраться до выхода. Но вот дорога пошла через какие-то колдобины и ухабы: автобус кидает из стороны в сторону, так что пассажиры буквально валяться друг на друга. Но как раз благодаря этой тряске, у этого человека и появляется шанс добраться до дверей и выйти на нужной ему остановке. Спасибо неизвестному мне автору за эту модель кризиса и новых возможностей, появляющихся в его присутствие.

Хотя, кто будет рад тому, что жизнь встряхнула его так, что тапочки улетели выше головы? Но всё уже случилось, и торговаться и спорить было не с кем и не о чем. Сумбур в душе после такого радикального перетряха, чувствовалось, уляжется ещё очень нескоро. Но, помимо очевидных событий, во мне происходила и перетасовывалась масса всего неочевидного. По крайне мере, о своей недавней неудаче и прежних планах на жизнь я теперь думал всё реже и всё отстранённей. А та исписанная неоконченными фрагментами стихов тетрадь, кажется, уже серьёзно продвинулась вперёд – на позицию фаворита, совсем недавно уверенно занимаемую Биологией. Та же всё заметнее отодвигалась на второй план, уступая место и стихам, и чему-то ещё. Чему именно, я и сам ещё не очень понимал. К сожалению, стихов, которые сейчас было бы не зазорно показать людям, у меня тогда ещё не было. Но, если бы я тогда что-то умел, то наверное, написал бы вот это стихотворение:

Грядущее меряем м еркой вчерашнею,

И мир – по скупому пейзажу за шторой.

…Что губка, солёную воду впитавшая,

Способна поведать о бурях

И штормах?!

Лежащие грабли напомнят об истине:

Бесплатных дорог нет – идущим наощупь

К пределу, где доли старательно вписаны

В больничный реестр неразборчивым

Почерком.

Ах, если б, С удьбу не обидев помарками

На чистых полях начертать примечания!

Но карту едва ль кому выдадут на руки

Хранители с парою крыл

За плечами.

В залоге страдательном бездна отчаянья,

Но путь наугад – всё же вызов бессилию;

Шаг к праву на голос – хотя б совещательный,

Который расслышит бесстрастный

Консилиум.

*

Я выписывался из Института Неврологии, и как будто попал в состояние Дежавю: всё так же не учусь, и кажется, опять нигде не работаю. При выписке мне вручили специальную памятку с указанием, чего мне рекомендуется избегать. Теперь мне было нельзя: перегреваться и переохлаждаться, перенапрягаться физически и эмоционально, а также загорать, есть острые блюда, курить и употреблять алкоголь (а´лкоголь, как сказала, отдавая мне этот список, лечащий врач). Я вежливо кивал, слушая доктора, но всё отчётливее осознавал, что ТАК я точно не смогу.

– Ну, хорошо – думал я. – Допустим, алкоголь отменяется, а курить – я и так не курю. Но – рыбалка; но – когда заполночь тебя начинают тормошить ещё не написанные стихи, и ещё – множество других "но": с этим-то – как?!

В жизни было слишком много такого, что не очень, а то и совсем не вписывалось в эти границы. Но всё же, что-то нужно было в них вписывать, если ты не хочешь продолжения этого, только что отшумевшего головокружительного "банкета". Для начала я решил поменять только что найденную работу на что-то, в соответствии с рекомендациями, физически более лёгкое. А во всём остальном, решил я, просто буду стараться не перебарщивать.

Мастер, равнодушно выслушав мой сбивчивый спич, равнодушно пожал плечами:

– Бери Обходной лист и дуй по всем пунктам. Как всех обойдёшь, давай ко мне, потом в Отдел Кадров, и – свободен!

Он круто повернулся и ушёл, не оглядываясь. А я, спустя час уже стоял в Отделе Кадров, где вежливая дама сухо мне сообщила, что я могу идти, поскольку Трудовой книжки на меня ещё не заводили. "И хорошо, что не завели!" – отчётливо слышалось в её тоне. Потом я отнёс в поликлинику "Выписку из истории болезни", попутно познакомившись со своим невропатологом и узнав, что мой Диспансерный день – среда. Вероятно, доктор почувствовала, что я здесь – абсолютный неофит, так как принялась подробно всё объяснять. В Военкомате же, пролистав мои выписки, с сомнением в голосе сообщили, что освобождающий от службы в армии диагноз требует дополнительного подтверждения. И –что позже мне будет назначена новая госпитализация. "Позже": спасибо хотя бы, не прямо сейчас! Помня рекомендации "найти спокойную работу, не требующую чрезмерного напряжения сил", я довольно скоро осуществил и это. Всё сложилось как нельзя лучше: и ехать недолго, и сама работа связана с тем, что я давно умею и знаю. В полосе неопределённости, где я тогда оказался, такой поворот представлялся чрезвычайно удачным. Я был зачислен на должность Лаборанта на Кафедре Рыбоводства Тимирязевской Академии. Само место работы (что могло быть удачнее?) располагалось в находившемся в десяти минутах ходьбы от Кафедры здании Вивария, в так называемой "Аквариальной". Здесь всё было моё, хорошо знакомое и понятное. Я оформился на эту работу и сам удивился, как лихо всё получилось. Пришлось лишь побегать в поисках каких-то Тормосиной и Зелепухина (вот же впечаталось в память!), чтобы встать на комсомольский учёт. Это меня страшно раздражало: ладно бы, этот Комсомол был очень мне нужен, а тут ещё людей этих никак не найти! Но я, хоть и ворчал про себя, всё-таки их покорно искал. Ведь, не будучи комсомольцем, в институт ты вряд ли поступишь!

*

Помещение, где мне предстояло теперь работать, состояло из трёх больших комнат. Первая представляла нечто среднее между кабинетом и уголком для отдыха сотрудников. Тут были: электрический, советского покроя, алюминиевый чайник, набор разнокалиберных чашек, пачка грузинского чая и сахар-рафинад. Здесь, едва открыв входную дверь, оказывалось разного рода начальство; сюда же временами вваливались пёстрые стайки студентов. В следующей комнате стояли 16 демонстрационных аквариумов по четверти тонны воды в каждом. А в следующей и последней комнате их было ещё несколько десятков. Студенты, приходящие на лабораторные занятия, надолго исчезали совместно со своим преподавателем в этом тесном, сумрачном и влажном пространстве. В одних аквариумах здесь обитали обычные аквариумные рыбки, население других периодически менялось – в соответствии с текущими учебными планами. Тут появлялись то молодь карпа, то африканская рыба Тиляпия, которую в то время ещё только собирались разводить в промышленных масштабах. Несколько раз здесь появлялась молодь Бестера – гибрида белуги и стерляди, явившего неожиданную способность жить и нагуливаться в обычных прудах.

А после того, как занятия заканчивались, эти рыбы становились никому не нужными, я спешил унести их домой. А там – выпустить в свой новый, двухсотпятидесятилитровый аквариум, где у меня совсем недавно поселилась… настоящая щука! Дело в том, что той же осенью, в ноябре, я поймал на спиннинг щурёнка весом граммов в двести пятьдесят. Но не отпустил, как обычно поступал с такой мелочью, а принёс его домой. Щука быстро освоилась на новом месте, и вскоре моё появление рядом с аквариумом совершенно перестало её пугать. А потом она и вовсе сообразила, что это может означать надежду на скорую охоту. Завидев новую рыбёшку, щука совершенно преображалась. Глаза её загорались, плавники вздрагивали, а светлые, разбросанные по всем телу пятна делались контрастней и ярче. И скажите: какая ещё щука могла бы похвастаться таким разнообразным своего меню? Небольшие карпы, карасики и те самые маленькие "осетры", африканские рыбы Тиляпии и вообще всё, что оставалось после студенческих занятий, составляло её трапезу. Случалось, мне бывало подолгу нечего ей принести, и тогда щуке приходилось довольствоваться крупными личинками мотыля. Я кидал в воду целую их горсть, и щука, широко разевая пасть, как сачком, ловила медленно опускающихся на дно красных червячков. Она прожила у меня около двух лет, и я, за свою жизнь переловивший на спиннинг множество её сородичей, впервые мог вживую наблюдать реальную щучью охоту. За это время она здорово выросла и сделалась совершенно ручной. Но – однажды погибла по не совсем понятной причине, и мне было страшно её жаль.

Вспоминая ту работу в Аквариальной, я говорю " мы", ибо здесь до меня, кроме меня и после меня работали два других лаборанта: Алексей и Игорь. Каждый лет на десять-двенадцать старше меня, оба – весёлые и лёгкие в общении ребята. И оба – страшно увлечённые Эзотерикой и прочими религиозно-мистическими течениями. И тут, как говорится, с кем поведёшься… Меня захлестнул вал удивительных, поражающих воображение и какое-то время казавшихся достоверными историй. Тем более увлекательных на фоне до крайности надоевшей концепции "Научного коммунизма". Она высовывалась и что-то кричала буквально отовсюду: из телевизора, из развёрнутых по верхней кромке зданий лозунгов, из газет и школьных учебников. Конечно, закономерно вызывая к себе у большинства моих сверстников чувство стойкого отторжения. Мне очень хотелось заглянуть во что-то совершенно иное: а вдруг, всё самое главное таится именно там? И вслед за этим снова: а что, если и мой рассеянный склероз может быть преодолён с помощью всех этих "биополей" и "биоэнергий"?! Даже доверие к Науке во мне тогда на какой-то момент дрогнуло. Оба моих новых приятеля заразительно и убеждённо рассказывали о разных чудесах, то и дело оговариваясь, что "официальная наука этого не понимает". Да, ребята были просто замечательные: у обоих – высшее биологическое образование, и как мне тогда было им не поверить?

*

А в параллельном, едва задевавшем меня пространстве-времени, на телеэкране прилюдно задыхался явно умирающий Константин Устинович Черненко. "Кучер", как его тогда многие между собой величали. И тут всё было обыденно, пресно, помпезно и очень пошло. Собрания, куда я, если была хоть малейшая возможность не идти, не ходил, и субботники, пропустить которые было куда сложнее. Какой-то "личный комплексный план", так никогда и не выученный, "Моральный кодекс строителя Коммунизма", и прочая дребедень. Облав в кинотеатрах и банях, как это случалось при Андропове, теперь уже не было, но кое-какие атавизмы того времени ещё оставались. Приходя на работу, каждый из сотрудников первым делом поднимался в кабинет кого-то из замов руководителя кафедры, чтобы под подпись зафиксировать время своего появления на рабочем месте. Тотальный дефицит с одной стороны, и добротные импортные одеяния на комсомольском, партийном, и вообще начальстве – с другой. Валютные "Берёзки", и – блеклый колорит обычных "Универмагов".

Хотя, стоп! Ведь я всё-таки жил в Москве, и что называется, грех было бы жаловаться. Совсем скоро у меня появится возможность не просто побывать, а – побыть вдалеке от столицы, чтобы ещё раз почувствовать, что и правда: жаловаться грех.

*

Со временем мистики в моём мире становилось всё меньше, и всё больше литературы. В том числе, и неподцензурной – теперь уже классического "Самиздата". Первую такую книжку, сборник стихов дотоле совершенно неведомого мне эмигрантского поэта Георгия Иванова, мне на один вечер дал почитать Валера, студент 5-го курса нашей Кафедры. И произошло это вовсе не в Москве, а в помещении для командировочных в здании Рыбхоза, расположенного в шести часах езды рейсовым автобусом от Краснодара, где мы вместе с ним тогда оказались. А вышло так потому, что, пробыв несколько месяцев на своей "спокойной работе", я начал всё отчётливее понимать, что "как можно спокойнее" у меня явно не получается. Даже в ситуации, когда время от времени ко мне приходили новые обострения. Правда, они не были ни сильными, ни продолжительными, поэтому с этим, по крайней мере пока, жить было можно. И нет-нет, да появлялась, тревожно дёргая меня за рукав, шальная мысль: уж не поторопился ли я с тем, чтобы положить самого себя в баночку с мягкой ватой? Вот потому, когда начальник предложил другую, связанную с командировками работу, я поспешил этим воспользоваться. И начались длительные, почти по месяцу командировки в Краснодарский Край, в расположение рыбхоза, сотрудничающего тогда с нашей Кафедрой. Тут и зарплата была больше, и жизнь веселей и подвижней: занимайся, пока есть такая возможность, готовься к поступлению в институт! А я уже скоро год, как работаю здесь, и совершенно никуда не готовлюсь. Потому что, кажется, и не хочу уже идти этой дорогой. А чего хочу, куда собираюсь? Не знаю: вот теперь – точно не знаю…

МОИ ОПОРНЫЕ ТОЧКИ; увидеть себя со стороны

У меня иногда так бывает: очень ярко, часто – с деталями и подробностями запоминаю события, сопровождающиеся яркими эмоциями или даже вызвавшее какое-нибудь потрясение. И напротив: бывает невероятно трудно запоминать что-нибудь формальное, особыми эмоциями и впечатлениями не окрашенное. Так, даже сейчас, спустя бездну времени, я отчётливо помню себя лет семи от роду, внезапно пронзённого непоправимой и непостижимой мыслью о том, что я когда-то умру. И все остальные – они тоже умрут! Меня не будет, СОВСЕМ не будет! А такой же зимний день, ничего не заметив, продолжит всё так же проплывать за окном. В такое совершенно не верилось, и думаться эта мысль тоже совершенно не хотела. Память мгновенно переносит меня к тому маленькому мальчику, застывшему у схваченного морозными узорами кухонного окна 8-го этажа. (Кстати, в нынешней жизни мне очень не хватает этого зимнего великолепия: на современных окнах зимние узоры, увы, не образуются.)

…Смеркается, и я почти физически чувствую, как навсегда утекают минуты, а тёмные точки-пешеходы всё никак не перейдут через лежащий за окнами заснеженный пруд. А я стою вплотную к ледяному стеклу: весь в слезах, с промокшим рукавом серой с коричневым орнаментом рубашки.

Потом, уже в школе, я мог почти сходу запомнить поразившие меня стихи. А вот удержать в памяти не особо большие и сложные, но в моём тогдашнем восприятии совершенно сухие, математические или физические формулы, никак не получалось. (Хотя сейчас-то я понимаю, что в точных науках изящества и красоты тоже – с избытком). Или вот (но это уже просто забавное): девятый класс, начало учебного года. Я с двумя одноклассниками только что записался в секцию бокса. И как-то один из них, Артём, приносит на тренировку найденный по дороге невзрачный пластмассовый уголок (вероятно, что-то связанное с транспортировкой мебели). А он говорит мне: "Смотри, тут есть цифры: "217306-б". Слабо´ запомнить это до завтра?" Ну, и что вы думаете? Не только "до завтра", но и, как выяснится позже, мы оба навсегда запомним эту никому не нужную белиберду. Прошло лет 15 после окончания школы, когда я, отыскав с помощью друзей номер Артёма (с которым мы всё это время почему-то не общались), не представляясь, сказал:

– Привет! Двестисемнадцатьтысяч…

– Тристашестьчёрточка Б; привет. – с театральной мрачностью продолжил Артём, и мы дружно рассмеялись.

*

А это событие относится ко времени тех самых командировок. Уже несколько дней, как я остаюсь один в импровизированном номере для командировочных тут же, в административном здании Рыбхоза. Моё командировочное начальство – два мнс-а[1] улетели в Москву – делать на Кафедре какой-то доклад. Обычно мне нравится быть здесь одному, когда помещение остаётся в полном моём распоряжении. Но сейчас мне неуютно и как-то очень тревожно. Свою работу по внесению каких-то данных в какие-то таблицы я закончил ещё днём, и теперь наступило моё личное время. Однако в этот вечер совсем не писалось, да и думалось тоже не очень. И связано это было с тем, что у меня здесь началось новое обострение. Хотя, казалось бы: ничего особенного не произошло. Мало, что ли, их у меня уже было? Но в этот раз оно порядком меня озадачило. Сначала(ещё днём), разговорившись со Светланой, одной из здешних сотрудниц и вознамерившись было (ну, куда же без этого?) блеснуть перед девушкой своими познаниями, я никак не мог внятно выговорить имя писателя: "Алексей Константинович Толстой". Слово "Константинович" у меня категорически не получалось, а то, что удавалось из себя выдавить, звучало как-то шепеляво и глухо. "Кастатинович" – дальше этого никак продвинуться не получалось. Наверное, это и выглядело тоже – не очень, потому что Светка вдруг страшно округлила глаза и зашипела:

– Ты что: пьяный, что ли?!

И дальше, почти сразу: спускаясь по лестнице, я несколько раз едва не оступился, промахиваясь левой ногой мимо ступеньки. Хорошо хоть, это всё не закончилось полётом вниз головой по высокой лестнице. А при ходьбе по ровной поверхности та же левая нога теперь неприятно приволакивалась. Всё это меня очень угнетало, и прежде всего потому, что я находился не дома, а в полутора тысячах километров от оного. "А. что, если это всё ещё усугубится?" – пульсировала тревожная мысль. И как потом ехать обратно? Шесть часов автобусом до Краснодара, затем полтора часа полёта. А после ещё ехать на рейсовом автобусе от Домодедова до Москвы, и это всё не налегке – с вещами. Но и это ещё не всё, потому что дальше будет ещё метро, и снова автобус. И всё это – с непослушной ногой и такой дикцией, будто я нахожусь сильно "под мухой". М-да… Я поспешил уединиться, и, встав перед зеркалом, раз за разом медленно произносил: "Константинович; Алексей Константинович. Алексей Константинович Толстой"… "Если говорить медленно, то всё в общем получается, – решил я. – Нужно будет ещё потренироваться. И надо успокаиваться, потому что невнятная речь – такое у меня уже бывало. Другое дело, тогда всё это случилось дома". К моему облегчению, проблемы с артикуляцией продержались всего два-три дня, после чего тихо и бесследно исчезли. А вот трудности при ходьбе – эти доехали со мной до самого дома. Тем временем, рабочий день закончился. Сотрудники Рыбхоза – все, за исключением дежурных разошлись и разъехались по домам, в расположенный неподалёку отсюда посёлок. А мне оставалось всё так же неуютно и тревожно. Даже уединение – и то вопреки обыкновению меня угнетало, хотя и разговаривать ни с кем тоже не хотелось. На Рыбхозе постоянно оставалось на дежурство по два человека: кто-то из мужиков в дежурном вагончике, и кто-то из женщин – в огромной теплице, уставленной рядами больших, объёмом в кубометр, чанов. Почти каждый вечер я ходил в гости к кому-нибудь из дежурных: попить чаю, поговорить, сыграть несколько партий в шахматы… Но сейчас ничего этого не хотелось, и потому я остался в своих командировочных апартаментах. В голову пришла какая-то то ли строчка, то ли рифма: я схватился за тетрадь, и с головой канул в этот упоительный омут. А часа через полтора, отложив тетрадь в сторону, я словно бы увидел себя со стороны.Нет-нет: это не было ни раздвоением, ни уж тем более "расщеплением" ума. Просто вдруг возникло удивительное состояние, когда ты смотришь на себя, как смотрят на близкого, но всё-таки, на ДРУГОГО человека. Смотрят с участием и сочувствием, как если бы хотели его подбодрить и поддержать. Дескать, ничего-ничего, сейчас что-нибудь придумаем!Ведь находясь внутри неблагополучия, ты только его и переживаешь. Если же обрести с ним внутреннюю дистанцию, ты начинаешь ощущать себя гораздо свободнее, рассудительнее и спокойней. И немудрено: "ты" можешь видеть всю панораму, а "его" поле зрения почти полностью закрыто навалившейся проблемой, вкупе с бурей эмоций, эту проблему сопровождающих. Нечто похожее происходит, когда мы вспоминаем свою же, но только – давно миновавшую сложную ситуацию. Здесь мы тоже находимся от неё на приличной дистанции, но только теперь – временно´й. И, боже ты мой: сколько тут находится замечательных вариантов, которые – "Ну почему, почему же я не видел всего этого раньше?!" Этот приём и дальше будет служить мне отличную службу – как в поиске своей концепции, так и в том, чтобы иметь возможность вовремя остановиться в переживаниях, сжигающих бездну душевных сил.Хотя справедливости ради нужно сказать, что найден он был задолго до моего рождения. Через много лет после описанных здесь событий я прочту в одной из книг выдающегося психолога Виктора Франкла об очень похожем опыте. О психологическом приёме, найденном в других, неизмеримо более тяжёлых обстоятельствах. Да: там-то речь шла ни много ни мало, о выживании в условиях нацистского концлагеря… Этот навык внутренне дистанцироваться от своих проблем и переживаний много лет мне помогает, с одной стороны, смягчать возникающий эмоциональный удар, а с другой – в чём-то важном в самом себе разобраться.

Крутой поворот

За прошедший год , сказать честно, РС слишком чувствительно себя так и не проявил. И однажды я сказал самому себе: "хватит!" Мелкая работа, множащая ощущение чего-то излишнего и напрасного: от всего этого хотелось скорее куда-то уйти. Я не сомневался в общей правильности выданных мне рекомендаций, но собственная моя ситуация, похоже, позволяла быть куда более независимым в своих решениях. Или – пока позволяла?

Приблизительно в то же время появилась такая песня: "Поколение дворников и сторожей". Она – о людях, стремящихся к свободному творчеству и ищущих собственное, никем не контролируемое пространство. Правда, появилась она несколькими годами позже того, как мной овладело желание круто изменить течение собственной жизни. У меня вдруг возникла неожиданная, но странно заманчивая мысль: а не пойти ли мне на завод – учеником токаря или фрезеровщика? Вот так: не оглядываясь, прямо сейчас? Одним из итогов моих командировочных впечатлений, полученных в результате общения с разного калибра начальством, явилось стойкое желание быть от него максимально независимым, и держаться как можно дальше. Это были и те два младших научных сотрудника из "Тимирязевки", под чьим началом я работал в командировках, и тамошний Секретарь Райкома, временами барственно посещавший Рыбхоз. Ходил – руки за спину: указывал, одёргивал, поучал. А все только (куда было деваться?) согласно кивали, отводя глаза в сторону. Осекались и замолкали, если он вдруг начинал выходить из себя, привычно включая хамовато-начальственный тон. Вволю побарствовав, он забирался в свою чёрную партийную "Волгу" и даже не уезжал, а – отбывал. И тогда все – кто вслух, кто жестом, кто про себя (только губы шевелились) спешили кинуть вслед удаляющейся машине что-нибудь беспомощно-оскорбительное. И от этого становилось ещё противнее.

*

Какое-никакое представление о том, что такое механический завод, у меня к тому времени уже было. В позднесоветские времена ученики старших классов один учебный день в неделю проводили не в школе, а на учебно-производственной практике. Когда наш девятый класс распределяли по специальностям, я не успел вовремя сориентироваться, и такие "вкусные" специальности, как "Автодело", расхватали мгновенно. Оставались свободными только две позиции: "Медсестра", и "Слесарь механосборочных работ". Медицина меня всегда интересовала, однако того, чтобы в моём Аттестате появилась надпись "Медсестра", мне почему-то не хотелось. И звучит это как-то не очень, и едких шуточек со стороны одноклассников было не избежать. Вот я и остановился на специальности "Слесарь…", и вместе со мной – ещё трое наших ребят. Мы с иронией относились к понятию "Профориентация", но вот поди-ка: меня в эту сторону и вправду "сориентировали"!

Хотя, в наибольшей и решающей степени это сделал наш мастер, Владимир Ильич. Несмотря на такое имя, мгновенно вызвавшее целый шквал шуток и весёлых реплик, мужик-то он оказался отличный. Но куда ж ты денешь бьющую через край, пусть и дружелюбную, но всё же иронию?! Вот понадобилось ему что-то заточить на стоящем в учебной мастерской наждачном станке. Во все стороны летят яркие снопы икр, а мы уже перекидываем между собой: "Ну да, ага: Лампа Ильича!" Но со временем мы крепко зауважали нашего мастера, организовавшего нам в конце учебного года летнюю практику на механическом заводе. Пробыв здесь около месяца, я в какой-то момент вдруг почувствовал себя, что называется, в своей тарелке. А ещё – эта обстановка: сливающийся воедино гул электромоторов, работающие станки. Тусклый, увесистый блеск резца, как в масло входящего в заготовку. Меня всё это просто завораживало, и становилось непонятно: в какой-такой связи я долгое время считал себя абсолютным и сугубым гуманитарием? Заводские рабочие, а уж тем более станочники, очень неплохо зарабатывали. И, как я почти сразу заметил, за редким исключением они совершенно не интересовались ни линией партии, ни политическими или идейными установками. Где-то здесь (я так ещё не думал, но, кажется, уже чувствовал) мог находиться и мой уголок внутренней гармонии. Кто-то искал примерно того же, уходя в котельщики, дворники или сторожа. Но с квалификацией и профессией: ведь так будет ещё лучше?

Конечно, такое намерение шло абсолютно вразрез и с моими недавними планами, и со всеми медицинскими рекомендациями. Но это только добавляло мне решимости, рождая в душе пьянящий, лёгкий кураж. Среди прочих мотивов этого драйва не последнее место занимало чувство протеста по отношению ко всем этим многочисленным "не рекомендуется". Правда, рассказывая обо всём этом, я рискую показаться безусловным сторонником ходов в стиле "поперёк" и "наперекор". Но – нет: от многих авантюр я отказывался, а то, от чего отказаться не было сил, не так уж редко оборачивалось крепким ударом по лбу.

*

На дворе стоял 1985-й год, и мне уже исполнилось восемнадцать. Мои друзья-одноклассники начали один за другим уходить в армию. Ребята уходили, а мы с моим одноклассником и другом Олегом, так же как и я, призыву не подлежавшим, оставались дома. Нет, меня совершенно не тянуло служить, но ощущение собственного "беловоронства" порядком меня угнетало. Уже собравшись идти на расположенный в нескольких кварталах от моего дома завод, я обмолвился об этом в разговоре с Олегом. А он вдруг возьми да скажи: "Слушай, тут отец говорил, что собирается брать себе нового ученика. Если он согласится, пойдёшь?" Вот так, всего через пару недель после того почти случайного разговора, я уже стоял в заводском цеху. А Юра – отец Олега и теперь мой наставник, объяснял мне какие-то базовые вещи. Станков, с какими мне теперь предстояло работать, я никогда раньше и в глаза не видел. Облачённый в новенькую синюю спецовку, я в свой первый рабочий день стоял возле работающего токарного автомата и всё отчётливее понимал, что для меня всё это пока что – абсолютный тёмный лес. Было немного страшно: не слишком ли я замахнулся? Но было и невероятно интересно, и в дальнейшем мысль, что я напрасно во всё это ввязался, не посетила меня больше ни разу.

Первые дни я несколько раз ловил себя на том, что стою, замерев и не сводя глаз с работающего автомата. А тот, двигаясь подобно живому существу, вытачивал очередную деталь, попеременно и точно подводя к заготовке то один, то другой суппорт с резцами. Вот из-под отрезного резца в тёмной струе охлаждающей жидкости, завивается пружиной тонкая острая стружка. А вот уже через минуту новенькая, ещё горячая деталь падает в выдвигающуюся механическую "руку", и всё начинается сначала. Спустя год-полтора мне довелось видеть нечто похожее во время посещений нашего цеха школьными экскурсиями. Тогда точно так же кто-то из ребят замирал возле моих автоматов, не в силах отвести взгляд от этого волшебного действа.

А проводы друзей в армию всё продолжались, и каждый уход был сопряжён с серьёзной тревогой. И всё потому, что было тогда на слуху одно серьёзное и грозное обстоятельство, имя которому – "Афганистан". В середине 80-х война в этой чужой для нас стране была в самом разгаре. Глухие слухи о происходящих там событиях и о погибших в "Афгане" ребятах время от времени доносились до нас. Было как-то не принято вслух говорить об этом – может быть потому, что не хотелось думать, что кто-то из знакомых тоже может там оказаться. Забегая вперёд скажу, что никто из наших друзей в Афганистан не попал, хотя двоим из них довелось служить в Средней Азии, неподалёку от границы, за которой шла война.