Читать онлайн Конец истории КПСС бесплатно

Информация, содержащаяся в данной книге, получена из источников, рассматриваемых издательством как надежные. Тем не менее, имея в виду возможные человеческие или технические ошибки, издательство не может гарантировать абсолютную точность и полноту приводимых сведений и не несет ответственности за возможные ошибки, связанные с использованием книги.

Издательство не несет ответственности за доступность материалов, ссылки на которые вы можете найти в этой книге. На момент подготовки книги к изданию все ссылки на интернет-ресурсы были действующими.

© ООО Издательство «Питер», 2025

© Виталий Сарабеев, Александр Чернышев, 2025

Введение

Общности уже не было – ни идейной, ни эмоциональной. Я знала: пусть провозгласят свободу мысли и политических объединений – и люди, сидящие со мной на партсобрании, разбегутся не меньше чем по пяти партиям. А большинство вообще ни в какую партию не пойдет, а пойдет домой – сыты по горло.

Раиса Лерт (1906–1985), советский диссидент-социалист, по поводу своего исключения из КПСС[1] в 1979 г.[2]

Уже треть века не существует СССР[3], однако это государство до сих пор находится в центре политической полемики, происходящей в современном российском обществе. Широко провозглашенный «крах коммунизма» в 1991 г. и наступившее после этого практически безраздельное господство капиталистического строя в мире породили новые противоречия, которые немедленно воскресили погибшую страну как фактор текущей политики. Новая Россия стала детищем рыночных реформ, приведших к ужасам «лихих девяностых», массовому обнищанию россиян, разгулу преступности и кровавым войнам. Очень многие наши соотечественники, даже те, кто до этого положительно относился к переменам, начавшимся в 1985 г., стали воспринимать СССР как потерянный рай, противопоставляя его капиталистическому бытию.

Со временем, правда, всем стало ясно, что положительно относиться к советскому строю можно очень по-разному. Советский Союз за семь десятилетий своего существования проделал значительную эволюцию, значительно менялись как официальные идеологические установки и лозунги, так и общественные настроения. Каждый человек может найти и находит в советской истории «любимый» для себя период и наиболее привлекательного вождя, зачастую резко противопоставляя его всем остальным. Чем и кем именно хорош СССР? Мудрым гуманистом Лениным? Эффективным менеджером Сталиным? Разоблачившим Сталина Хрущевым или символом стабильной жизни Брежневым? А может, Горбачевым и перестройкой, попыткой построить «демократический социализм»? При этом существует множество интерпретаций деятельности всех этих лидеров во главе страны и значения для нее тех исторических эпох, которые они олицетворяют.

Как мы можем видеть, некоторые из этих вариантов уважения к советскому периоду оказались приемлемыми и для современной российской власти, родившейся из антисоциалистического переворота. Оценка СССР как формы существования Российской империи, сопровождающаяся положительным отношением к некоторым советским лидерам как наследникам царей и предшественникам Б.Н. Ельцина и В.В. Путина, является сегодня частью пропаганды как в официальных СМИ, так и среди лояльных власти любителей СССР, от вождей КПРФ[4] до некоторых интернет-блогеров.

В итоге сейчас, на фоне резко обострившейся с 2022 г. международной обстановки, мы наблюдаем почти фантасмагорическую картину противостояния капиталистического буржуазного режима, на свой лад защищающего СССР, и его противников в лице прозападной буржуазной оппозиции, властей некоторых государств на постсоветском пространстве, за которыми стоит империализм США и ЕС. Последние в своей пропаганде изображают российскую власть продолжателем политики советского правительства, видя основную проблему России в «нахождении чекистов у власти».

На задворках этого противостояния происходит полемика в современном российском левом движении. Здесь тоже за три десятка лет произошли значительная эволюция и смена поколений, не повлиявшие, однако, на маргинальное положение, в котором находятся марксисты. В последние годы явно вырос интерес к коммунистическим идеям и симпатии к советскому прошлому, в том числе среди молодежи, существуют очень популярные блогеры соответствующего направления вроде Константина Семина или Клима Жукова. Однако никакого заметного политического движения, альтернативного КПРФ, отказавшейся от основ марксизма еще в 1990-е гг., как не было, так и нет.

Среди людей, отстаивающих положительное отношение к советскому периоду, существует значительная разноголосица, их взгляды настолько различны, что они ненавидят друг друга порой гораздо сильнее, чем сторонников капитализма. И это вполне объяснимо – очень мало общего между теми, кто хотел бы вернуть СССР образца, например, 1975 г. и на этот раз сделать его вечным и неуязвимым, и марксистами, у которых к СССР масса претензий, да и вообще социалистическое государство – лишь переходный этап к построению полного коммунизма, общества, где государство заменено общественным самоуправлением.

Не менее резки противоречия и среди тех, кто хотя бы формально является марксистом. Огромное количество групп неосталинистского, неотроцкистского, маоистского направлений занимаются не научным анализом опыта построения коммунизма, а апологетикой тех или иных вождей и того или иного периода существования СССР.

В условиях поражения коммунизма, нападок на революцию 1917 г. и советский период сложилась целая левая субкультура, адепты которой считают преступлением любую критику объектов своего поклонения. Ненаучное апологетическое отношение к СССР характерно для всех направлений, разница только в выбранном этапе и вожде. В итоге никаких необходимых выводов из краха СССР не делается, все сводится к предательству отрицательных персонажей после кончины положительных.

Период перестройки мифологизирован так же, как и все остальные, несмотря на то что он самый близкий по времени к нам и его свидетелями в сознательном возрасте была значительная часть нынешних жителей России. Очень разные люди, от откровенных националистов и имперцев до многих марксистов просталинского толка, связывают перестройку и гибель СССР с сознательным предательством тогдашних советских руководителей. На все лады повторяются утверждения об их работе на западные разведки, неких планах по уничтожению социализма, которые они вынашивали с молодых лет, формированию задолго до 1985 г. некоего заговора представителей советской номенклатуры.

Вся эта конспирология по итогу служит одному – поддержать апологетику СССР, изобразить его страной, в которой почти все были довольны всем, которая существовала бы и до сих пор, не приди к власти предатели. Не проводится анализ множества проблем, которые сопровождали социалистическое общество СССР с самого начала его строительства и до распада страны. Игнорируется вполне искренняя поддержка перестройки большинством советских людей, которые на ставших легальными митингах и в критических публикациях выплескивали свое накопившееся за много лет недовольство. Игнорируется принятие реставрации капитализма российским обществом, нежелание «возвращения назад», что проявилось в политической борьбе 1990-х гг., президентских выборах 1996 г. и не только. Да, многие из тогдашних восторженных сторонников Ельцина и Гайдара теперь яростные поклонники СССР, мечтающие о возврате туда. Вот только для этого они поддерживают совсем не марксистов, а буржуазную власть либо буржуазную же партию КПРФ.

И во многом на эту аудиторию работают различные политические шоумены – апологеты СССР, будь то щеголяющие куртками с серпом и молотом телеведущие или «простые советские патриоты» всех сортов в интернете. Существует и немалое количество представителей верящей им молодежи, придерживающихся левых взглядов. Эти люди не видели СССР и существовавших там проблем, похоронивших страну, и зачастую искренне считают, что вопрос построения нового общества автоматически решается установлением пролетарской власти и национализацией экономики. Хотя на самом деле в этой точке самое сложное только начинается.

Вопросы производительности труда, эффективного планирования, социального неравенства, снабжения населения товарами, соответствия официальной идеологии и реальной политики коммунистической партии – вот лишь некоторые из проблем, которые так и не были решены государством диктатуры пролетариата ни в СССР, ни где-либо еще. Самые вопиющие формы злоупотребления руководством социалистических стран своей властью, обмана широких масс, благодаря монополии на СМИ, были характерны для всех стран, строивших новое общество. И попытки нынешних любителей СССР отмахнуться от всего этого как от «буржуазного вранья» ведут только к превращению коммунистов в смешную секту, пусть и относительно немаленькую. Наблюдать людей, называющих себя коммунистами, но копирующих пресловутых Бурбонов, которые «ничего не забыли и ничему не научились», очень печально.

Коллектив интернет-журнала Lenin Crew уже в течение ряда лет анализирует опыт строительства коммунизма в прошлом веке, стремясь сделать необходимые для восстановления коммунизма как политической силы выводы. В 2021 г. один из авторов этой книги опубликовал монографию «Троцкий, Сталин, коммунизм», посвященную борьбе двух идей двух ключевых лидеров большевизма после смерти Ленина. Позиция, основанная на научном анализе эпохи, противостоящая апологетической пропаганде сект и сталинистского, и троцкистского толка, была сформулирована и получила определенную известность в российской левой среде.

Не впервые наш коллектив обращается и к теме последних лет СССР – несколько лет назад Владимир Прибой выпустил серию статей, посвященную так называемому судебному процессу по «делу КПСС», состоявшемуся в 1992 г.

Предлагаемая читателям новая книга, созданная в соавторстве Александром Чернышевым и Виталием Сарабеевым, анализирует последние годы существования советского общества, крах КПСС и возглавляемой ею системы Советов народных депутатов.

Объект нашего исследования – идеологическое, политическое и организационное состояние КПСС 1985–1991 гг., которое явилось результатом предшествовавшего развития партии и государства, полного ошибок и проблем, замалчиваемых в течение десятилетий. Наша цель показать, что СССР перестал существовать в результате целого комплекса изъянов, виновниками которых оказались как объективные обстоятельства, так и руководство страны различных периодов. И эти изъяны надо знать и устранять, чтоб у коммунизма в новом столетии появился шанс.

Авторы этой книги предлагают марксистский анализ разложения и гибели советской политической системы, не имеющий никакого отношения к конспирологии. По нашему мнению, не нуждаются в выяснении такие темы, как: когда и кем был завербован Горбачев, в каком именно возрасте врагом коммунизма стал лично Яковлев и что за план по разрушению СССР они разработали еще в молодости. Абсолютно не таковы были причины краха. Советская система запуталась в собственных противоречиях и закономерно проиграла капитализму, даже самые благие намерения Горбачева и его команды ничего не исправили бы. Нужна была марксистская политика, которой к 1985 г. не было уже очень давно.

Возрождение марксизма в России и мире как значимой силы, способной завоевать влияние в обществе, возможно только через объективный разбор опыта социалистического строительства в прошлом веке. Этот разбор не имеет ничего общего ни с апологетикой, ни с демонизацией СССР, других социалистических государств и их лидеров.

Александр Чернышев, Виталий Сарабеев. Июль 2025 г.

Глава 1

Идеология и политика руководства КПСС в годы перестройки: от «развитого социализма» к реставрации капитализма

Советский Союз мог существовать только как государство классово-пролетарское по своей природе, и, следовательно, проводящее строго классовую политику на всех этапах своего существования. Фактор социального происхождения и места в социальной структуре советского общества выполнял поэтому важные социальные функции, в особенности в сфере властных отношений. «В обществе на протяжении нескольких десятилетий параметры социального происхождения выступали средствами контроля, классового регулирования, проведения партийного курса, – пишет исследователь советской элиты В. Мохов. – С точки зрения достижения целей, поставленных советским государством, это был единственно возможный вариант политики, поскольку отход от нее грозил включением стихийных процессов трансформации власти»[5].

Направленность развития страны определялась характером осуществлявшейся внутренней и внешней политики, способностью партийных и советских руководителей держать курс в соответствии с задачами социалистического строительства, зависела от понимания ими противоречий, возникающих на этом пути, расстановки внутренних и внешних социальных сил, от поддержки этой политики населением, а также от личных качеств советских вождей.

Советский общественный строй с позиций официального марксистского обществоведения представлялся как переходный к более высокой ступени развития – коммунизму. Поэтому его социально-экономическая природа считалась двойственной, что было связано с его переходным характером: симбиоз «зримых ростков коммунизма» и «пережитков капитализма». К первым относили общенародную собственность на средства производства, планомерность общественного развития, коллективизм и т.п., а к «родимым пятнам старого общества» – классовую структуру, существенные различия между городом и деревней, умственным и физическим трудом, личное приусадебное хозяйство, товарно-денежные отношения, рынок и т.п. В таком случае совершенствование социализма понималось бы как естественное преодоление пережитков по мере накопления общекоммунистических черт.

Однако к началу перестройки КПСС давно уже утратила перспективу строительства коммунистического общества, превратившись в организацию, пытавшуюся лишь поддерживать статус-кво деградировавшей системы, раздираемой противоречиями. К этой ситуации привело стечение множества объективных и субъективных факторов, определивших облик советского социализма на разных этапах его развития.

Партия большевиков, возглавившая Октябрьскую социалистическую революцию, не имела и не могла иметь развернутого проекта, как именно будет выглядеть государство диктатуры пролетариата в тех или иных исторических условиях. На тот момент в истории человечества попросту не было опыта функционирования общества без частной собственности, с экономикой, развивающейся по единому плану. В «Государстве и революции» В.И. Ленина и других теоретических работах тогдашние марксисты обозначали лишь общие принципы, общие контуры нового устройства страны и мира. Кто-то должен был сыграть роль первопроходцев, тех, кто начнет строительство посткапиталистической формации и тем покажет пример того, как она должна выглядеть и какие «подводные камни» имеются в этом процессе.

СССР во главе с РКП(б) – ВКП(б) – КПСС выполнил эту миссию, во всем величии и всей трагичности. В первые годы советской власти и экономика, и политическое устройство страны прошли через самые крутые изменения и зигзаги под давлением тяжелейших внутренних и внешних обстоятельств. Военный коммунизм сменился нэпом – новой экономической политикой (капитализмом под государственным контролем), а затем форсированным строительством социализма. Одновременно в партии шла борьба между различными группами, по-разному видевшими пути развития СССР в сторону социализма и коммунизма. Особенно эта борьба обострилась после смерти Ленина, найдя воплощение в противостоянии сторонников Сталина и сторонников Троцкого («левой оппозиции»)[6].

Сталинская группа, одержавшая верх к началу 1930-х гг., возглавила процесс строительства социализма. Плановая экономика, созданная в годы первых пятилеток, просуществовала затем до конца 1980-х гг., более полувека. Огромные экономические успехи, победа над фашизмом, значительный рост уровня жизни в послевоенное время – все это обеспечило советскому строю поддержку подавляющего числа жителей СССР на протяжении нескольких десятилетий. Однако система, созданная при Сталине в ходе разгрома оппозиций, с самого начала страдала целым рядом изъянов, на которые официальная идеология не обращала внимания либо, наоборот, выдавала за достижения. Наиболее важные из них следующие.

1. После ликвидации оппозиций, ведших легальную полемику против политики правящей группы, любая открытая критика генеральной линии стала невозможной. Коммунисты, выступавшие против политики верхушки, однозначно приравнивались к контрреволюционерам и подвергались репрессиям большей или меньшей жесткости. Так было при Сталине, когда большая часть его оппонентов была уничтожена в 1937–1938 гг. по надуманным обвинениям, так было и после 1953 г., среди политических заключенных в СССР всегда имелись и диссиденты-коммунисты, и социалисты[7].

2. Советская идеология аксиомой считала окончательное уничтожение буржуазных классов в СССР, отсутствие условий для возрождения внутренней контрреволюции. Внутренние угрозы совершенно не анализировались, так как не считались чем-то значимым.

3. Основы социализма, существовавшие в СССР, не ликвидировали социального неравенства. На базе продолжавших существование товарно-денежных отношений имело место и перед перестройкой все более нарастало материальное расслоение, выражавшееся не только и не столько в денежных доходах, сколько в разном доступе к дефицитным благам.

Все эти проблемы не признавались в течение всего доперестроечного периода, создавая условия для массового разочарования советского народа в КПСС и коммунизме. Десятилетиями советская пропаганда, в условиях монополии верхушки на СМИ и трактовки марксистской теории, манипулировали жителями СССР, злоупотребляя их доверием. Тем более после 1953 г. у власти в партии и стране были уже не марксисты, а в лучшем случае люди, субъективно приверженные коммунизму, как они его понимали.

К примеру, хрущевская авантюра «коммунизма к 1980 году», о котором было объявлено на XXI съезде КПСС в 1961 г., являлась порождением тогдашней конъюнктуры, действительно успешного развития советской экономики в послевоенный период. Казалось, что это развитие будет постоянным и темпы будут только наращиваться. Другие хрущевские реформы и новации также основывались на все той же переоценке успехов СССР. Как хорошо показывает в своих материалах исследователь советской экономики Алексей Сафронов, советское руководство искренне верило в высокую сознательность почти всех советских людей, в то, что советскому строю давно уже ничего не угрожает. Потому и считало, что совнархозная реформа и другие преобразования, по факту наносившие вред экономике, якобы только укрепят ее[8].

Игнорировался и международный аспект – построить полный коммунизм, т.е. общество без классового разделения и без государства, КПСС собиралась без всякой привязки к мировому революционному процессу, без оглядки на господство капитализма на большей части земного шара. Кроме того, и тесная интеграция социалистических стран, создание системы единого экономического планирования было благополучно сорвано, не без участия представителей как СССР, так и других государств социалистического блока[9]. Совет экономической взаимопомощи оказался не способен даже на то, что с успехом впоследствии осуществили капиталистические страны в рамках Европейского Союза – введение единой валюты, безвизового режима и т.д. Таков был тупик абсолютизации «социализма в отдельно взятой стране» – каждая партия считала, что суверенитет страны превыше всего, как будто стирание всех границ, постепенное слияние наций не является целью коммунизма. В итоге налицо была не столько мировая система социализма, сколько набор обособленных «социализмов в отдельно взятой стране». К тому же с 1960-х гг. существовал «второй социалистический блок», во главе с Китаем и Албанией, находившийся с первым в крайне враждебных отношениях, вплоть до вооруженных конфликтов между СССР и Китаем в 1969 г. и Китаем и Вьетнамом в 1979 г.

После отставки Хрущева новое руководство быстро «забыло» о нереальной перспективе коммунизма к 1980 г., перестав ее упоминать. Строительство коммунизма в СССР окончательно превратилось в пустой лозунг, конкретных шагов и механизмов отмирания товарно-денежных отношений, отмирания государства не предлагалось. Концепция «развитого» или «реального» социализма признана была лишь оправдать отсутствие качественного развития советского общества в сторону коммунизма. Хотя даже один из официальных советских авторов[10] признавал: «Верно, конечно, что, говоря о социализме, основоположники научного коммунизма имели в виду более высокую ступень развития социалистического общества, чем это имеет место ныне в СССР и в других странах социализма»[11]. И это правильно, так как если основы социализма в СССР были построены, то никакой окончательной победы, когда мировой капитализм повержен, и первая фаза стабильно развивается в сторону высшей, естественно, не было. Но все было затушевано на фоне стабильной, относительно благополучной жизни и монополии руководства партии на то, чтобы быть «единственно верными марксистами». Любых несогласных, в том числе коммунистов, мало кто мог услышать, и их ждали немедленные репрессии.

Хватило, впрочем, всего этого ненадолго, так как проблемы продолжали накапливаться. Рост благосостояния, до того непрерывный, начал давать сбои на рубеже 1970–1980-х гг., кое-где в СССР ситуация уже тогда становилась критической. Известный историк Александр Шубин пишет в одной из своих работ: «<…> В СССР при относительно низком социальном расслоении существовали сильные региональные различия в снабжении, которые раздражали население “провинции” и настраивали его против Москвы и против “центра” вообще. “Реальный социализм” не мог обеспечить московский уровень жизни даже в крупнейших городах.

Несмотря на то что продовольственная проблема (в понимании стран “Третьего мира”, то есть большинства стран) была в СССР решена и голод ему не угрожал, продовольственный дефицит оставался важнейшей проблемой, раздражавшей население.

Почти всегда советскому человеку были доступны хлебопродукты, крупы, овощные и рыбные консервы, молоко, хотя и в поставках этих продуктов были перебои. Доходило даже до перебоев в поставках хлеба. В сентябре 1978 г. в Йошкар-Оле, например, дошло до образования очередей за хлебом, в которые нужно было вставать с вечера, как в войну… Однако такие случаи все же считались чрезвычайными происшествиями. Затратив несколько больше усилий, советский человек запасался мясом, мясопродуктами, сыром, рыбой.

Но это уже было непросто. Читательница “Литературной газеты” Е. Соловьева из г. Коврова писала: “Хочу рассказать вот о чем. Сижу на кухне и думаю, чем кормить семью. Мяса нет, колбасу давным-давно не ели, котлет и тех днем с огнем не сыщешь. А сейчас еще лучше – пропали самые элементарные продукты. Уже неделю нет молока, масло если выбросят, так за него – в драку. Народ звереет, ненавидят друг друга. Вы такого не видели? А мы здесь каждый день можем наблюдать подобные сцены”»[12].

Картины перестроечного развала потребительского рынка начинали становиться привычными еще до перестройки, пусть и не в таких масштабах.

Точно так же и о новых рыночных реформах заговорили еще до 1985 г. Косыгинская реформа 1965 г., расширявшая самостоятельность предприятий, была, как известно, свернута, но дала свои плоды в плане дезинтеграции советской экономики, нарастания корпоративного эгоизма в поведении как руководителей отраслей и предприятий, так и рядовых работников[13]. «После косыгинской реформы усилилась тенденция сползания власти сверху вниз по бюрократической иерархии – от Политбюро к отраслевым министерствам. Во многом это было обусловлено наличием узкого коллегиального руководства в Политбюро в связи с обострившейся болезнью Л.И. Брежнева. Брежнев оказался зажат между различными группами влияния, которые оказывали на него сильное политическое давление. В условиях разрастания советской экономики Госплан еще с меньшим успехом, чем раньше, мог контролировать исполнение огромного числа утвержденных плановых показателей… Либерман[14] в одной из своих статей писал: “То, что выгодно обществу в лице государства, должно быть выгодно каждому коллективу предприятия и каждому его члену!” Это, пожалуй, центральная теоретическая ошибка косыгинской реформы, по которой интересы всего общества и отдельного коллектива отождествлялись. В действительности же групповые интересы коллектива предприятия зачастую противоречили интересам всего народного хозяйства. Классовые интересы рабочего класса не тождественны арифметической сумме индивидуальных интересов отдельных рабочих», – пишет исследователь косыгинской реформы Максим Лебский[15].

Идеи о реанимации, логическом продолжении косыгинской реформы существовали в советском руководстве всю брежневскую эпоху и получили большое влияние в связи кризисными явлениями начала 1980-х гг. Александр Шубин приводит слова Л.И. Брежнева на заседании Политбюро ЦК КПСС в сентябре 1982 г.: «В организации экономики социалистических стран сейчас наблюдаются значительные изменения. Наши союзники стремятся лучше сочетать директивные формы управления хозяйством с использованием экономических рычагов и стимулов, отказываются от чрезмерной централизации руководства.

Результаты усилий, предпринимаемых братскими странами, на практике еще не полностью выявились, и многое, вероятно, не подойдет. Но ко всему полезному мы должны присмотреться. Говорю об этом потому, что мы сами занимаемся совершенствованием управления экономикой.

<…>

Хозяйство у нас гигантское. Взять любое министерство – это почти целая империя. Управленческий аппарат разросся. А вот просчетов и разного рода неувязок чересчур много. Регламентировать все и вся из Центра становится все труднее и труднее.

<…>

Полагаю, что мы должны еще и еще раз основательно подумать, как поднять инициативу и хозяйственную предприимчивость трудовых коллективов. Вряд ли этого можно достигнуть без наделения предприятий и объединений большей самостоятельностью, большими правами. Если у предприятий будет больше прав в технико-экономической и коммерческой областях, то соответственно на них ляжет и большая ответственность. Стоит подумать и о повышении роли республик, краев и областей в народнохозяйственном планировании, в решении крупных региональных проблем»[16].

Подобные же планы реформ существовали и начали осуществляться при генеральных секретарях Андропове и Черненко[17]. В частности, основой для расширения рыночных отношений в СССР стал принятый в 1983 г. при Андропове закон «О трудовых коллективах». Эксперименты, начатые в его рамках, имели ограниченный характер, но явно намечали будущую политику перестройки: «Для реализации данного закона в начале 1984 г. для 1850 предприятий на Украине, в Белоруссии и Литве ввели ограниченный хозрасчет. Администрации этих предприятий разрешили брать заказы на основе договоров с другими заводами и потребителями»[18].

Новый молодой глава партии Горбачев первоначально был лишь более решительным продолжателем старого курса. Можно согласиться с утверждением Максима Лебского, что «перестройка Горбачева основывалась на фундаменте, который был создан в 1983–1984 гг. Закон о государственном предприятии 1987 г. в свою очередь был логическим развитием реформы 1965 г. Недаром сам Горбачев говорил о том, что он многое взял из косыгинской реформы»[19].

Невозможно отрицать, что СССР того времени требовались серьезные перемены для спасения социалистического строя, стоявшего на грани краха (что, впрочем, мало кто осознавал). Но они должны были иметь совершенно обратный характер, нежели рыночные реформы предперестроечного и перестроечного руководства. Необходима была интеграция социалистического лагеря на базе плановой экономики, конкретные разработки вопросов перехода от социализма к коммунизму, свобода мнений в партии рамках марксизма, борьба с теневой экономикой и вообще буржуазной идеологией. Но осуществлять такую коммунистическую перестройку было некому – слишком сильно было почти всеобщее убеждение, особенно руководителей КПСС, в незыблемости социализма, в том, что угрозы стране не существует, а рыночные механизмы должны существовать и даже расширяться по необходимости. У СССР и КПСС было два пути из кризиса – либо к коммунистическим изменениям, либо к реставрации капиталистического строя. Именно последняя перспектива и осуществилась под названием «перестройка».

В таком плачевном состоянии КПСС подошла к 1985 г. – нараставшие проблемы при непонимании их масштаба руководством и рост идейного влияния в партии и обществе буржуазных концепций на фоне дискредитации официального марксизма, не дававшего ответы на больные вопросы.

«Ныне, когда понятие “капиталистическое окружение” сдано в исторический архив, когда мировая социалистическая система оказывает все большее воздействие на ход международных событий, когда трудом советских людей создана мощная экономика и несокрушимая оборона, у нас есть все основания считать победу социализма в СССР окончательной… Даже враги социализма вынуждены признать, что как с точки зрения внутренних условий, так и с точки зрения международных позиций Советского государства социалистический строй в нашей стране незыблем» – подобными формулами советская наука ограничивала любое обсуждение вопроса о социализме в СССР и грозящих ему проблемах[20].

В реальности кризис становился все более очевидным, и никаких иных способов преодоления кризисных явлений, кроме уступок рынку, примирения с капитализмом верхушка во главе с М.С. Горбачевым не видела.

В новой редакции Программы партии, утвержденной на XXVII съезде КПСС в 1986 г., было записано: социализм как «действительное движение общества к коммунизму» предполагает «все более полное раскрытие и использование его возможностей и преимуществ, укрепление присущих ему общекоммунистических начал»[21].

Однако такие подходы не отражали истинный замысел инициаторов перестройки. Дело в том, что содержанием начатых новым партийно-государственным руководством во главе с М.С. Горбачевым экономических преобразований стали как раз всемерное поощрение товарного производства, выведение предприятий на рынок, латентная приватизация государственной собственности, фактическая легализация частного предпринимательства. Поэтому идея «родимых пятен» не была полностью отброшена. Просто они были названы «фундаментальными», «неустранимыми», сугубо «техническими» и «управленческими», как, например, рыночный механизм. А потому доказывалось, что социализм должен перенять их от капитализма[22].

Как мы уже указывали выше, это было по-своему логичным продолжением прежней деградации политики КПСС. Вопреки мнению о внезапности горбачевских преобразований для всего мира, подобное предсказывалось наблюдателями. Например, социолог-диссидент Виктор Заславский, эмигрировавший из СССР в 1975 г., писал еще в конце 1970-х гг.: «В ближайшие годы нынешнее равновесие между недовольством рабочих и их поддержкой режима может быть серьезно поколеблено. К 1980-м гг. ежегодный прирост рабочего населения еще больше сократится по причине снижения рождаемости. В связи с этим советские экономисты предсказывают серьезный дефицит кадров. На основании этих фактов ЦРУ предсказывает резкое падение производства в СССР в 1980-е гг. Впрочем, этот прогноз не принимает в расчет ни реального роста советской экономики, ни жизненного опыта представителей рабочего класса за последние 10 лет. По всей видимости, возобновятся экономические реформы в стиле 1960-х гг., поскольку к середине 1980-х гг. они станут жизненно необходимыми. Собственно, правительство Брежнева уже предприняло первые шаги в этом направлении. Например, постановление 1979 г. позволило многим пенсионерам продолжать работать, сохраняя при этом право на пенсионные выплаты, – эта мера направлена на борьбу с ростом дефицита рабочей силы. Постановление по планированию 1979 г. во многом выглядит как продолжение экономических реформ 1965 г.: в нем много непоследовательностей и внутренних противоречий, которые можно объяснить неспособностью нынешнего руководства провести разумные реформы. Тем не менее оно указывает, в каком направлении, скорее всего, будет двигаться брежневское политическое руководство»[23].

В партийном обществоведении различия между капитализмом и социализмом стали активно затушевываться. Так, помощник М. Горбачева Г. Шахназаров доказывал, что «специфика социального устройства имеет не большее значение, чем та, которая проистекает из различия уровней экономического развития или политических режимов»[24]. Выдвигая лозунг «Больше социализма!», идеологи перестройки, с одной стороны, стремились отделиться от коммунистической перспективы как общества бестоварного. С другой стороны, произошел отказ от представления, что социализм может дальше развиваться только на базе общественной собственности, укрепляя и совершенствуя планирование экономики. Отказ от основного противоречия социализма между «зримыми ростками коммунизма» и «пережитками капитализма» побуждал искать якобы неразрешимые противоречия в самой системе социализма. Отсюда призывы «освободиться от сложившихся представлений о социализме»[25], «уяснить для себя, что, собственно, есть социализм»[26], «вычленить критерии социалистичности»[27].

В итоге в партии возобладали позиции, доказывающие, что настоящий социализм предполагает не одну и даже не две основы. И когда речь заходила о социалистических и несоциалистических формах, на первый план выводилась не борьба их между собой, а единство сторон. Идеологически это должно было оправдать «постепенное воссоздание как всего уничтоженного спектра социальных групп, страт, классов, наций и иных общностей, так и соответствующей им культуры социальных взаимоотношений»[28]. Раз всех – значит и буржуазии. Причем различные интересы всех составляющих общество классов и слоев должны были найти адекватное отражение в политике. Некоторые обществоведы, как, например, О. Шкаратан, пытались даже сформулировать «закон возрастающего разнообразия деятельности людей и социальной структуры общества», согласно которому социальная структура социалистического общества будто «становится более сложной, чем у капиталистического общества»[29].

В годы перестройки произошел отказ от официальной установки, кочевавшей до этого из одного партийного документа в другой, о все возрастающей социальной однородности советского народа. Она не соответствовала реальным масштабам имущественной дифференциации общества.

Эти деформации распределительных отношений накапливались годами и стимулировали (пока в скрытой форме) углубление социального неравенства, одновременно изменяя социально-классовую структуру общества. Скрытые, подспудные процессы возвратного классообразования в теневом (по сути частнокапиталистическом) секторе советской экономики усиливали элементы переходности, давшие начало новому классовому противостоянию в обществе.

При этом общество десятилетиями не имело достоверной информации о масштабах социального расслоения внутри себя, о том, насколько сильны потенциально буржуазные элементы. Такие сведения начали появляться только уже в ходе самой перестройки. Например, советский экономист Римма Зяблюк в работе «Потребительная стоимость в экономическом учении марксизма и перестройка хозяйственного механизма», вышедшей в 1989 г., писала, что «в Латвийской ССР 3 % населения имеют столько же вкладов в сберкассах, сколько остальные 97 %»[30].

В недрах общественной системы шел активный процесс накопления частных капиталов, в полной мере подтверждая тезис о противоборстве внутри системы «зримых ростков» нового и «пережитков капитализма». По оценкам НИЭИ[31], при Госплане СССР оборот теневой экономики в середине 1980-х гг. достиг 60–80 млрд руб.[32], при валовом национальном продукте СССР в 777 млрд руб. на 1985 г.[33] В перестроечной печати приводились различные оценки масштабов теневой экономики: от 5 до 550 млрд руб.[34] По официальным данным, оборот теневых капиталов оценивался в 1989 г. – 68,6 млрд руб., в 1990 г. – 98,8 млрд руб.[35] В программе перехода к рыночной экономике «500 дней» содержалась информация о масштабах, а главное, об источниках теневого накопления капитала. Доходы от теневой экономики по всем источникам, по которым у составителей программы имелись оценки, составили 66–146 млрд руб.[36] По одним данным, в сфере теневого капитала было задействовано 15 млн человек[37], по другим – 30 млн человек[38].

И это можно рассматривать как главный социально-экономический итог политики перестройки. К нему вела уже реализация одного из первых перестроечных законов – закона «О государственном предприятии» 1987 г., реальным результатом которого стало право госпредприятий устанавливать свободные цены на свою продукцию, что вызвало мощный всплеск группового эгоизма. Предприятия, получившие свободу от плановых регуляторов, пошли по пути повышения заработной платы за счет ценового нагнетания прибыли. Следствием этих процессов стал подрыв финансовой системы; рост заработной платы перестал подчиняться государственным планам. Так, в 1990 г. производительность труда упала на 3 % при росте денежных доходов населения на 17 %[39].

Трудовой коллектив предприятия, который, будучи ориентированным на извлечение максимальной прибыли, стремился к снятию нормативного регулирования фонда оплаты труда без соответствия уровню производительности труда, вел себя как групповой капиталист. Впрочем, эти тенденции не были в то время чем-то совершенно новым, а отражали многолетние попытки советского руководства изменить положение и роль трудовых коллективов в структуре общества, во всей системе производственных отношений, несмотря на возможные расхождения с основополагающими постулатами классиков марксизма-ленинизма. «Коммунизм требует и предполагает наибольшую централизацию крупного производства во всей стране <…> Отнять право у всероссийского центра подчинить себе все предприятия данной отрасли во всех концах страны <…> было бы областническим анархо-синдикализмом, а не коммунизмом», – предупреждал В.И. Ленин[40].

Поскольку трудовые коллективы уже реально работали на прибыль, это неизбежно приводило к их экономическому обособлению, превращало их в изолированные единицы, стремящиеся, прежде всего, обеспечить собственную выгоду, зачастую в ущерб единым народнохозяйственным планам. Трудовые коллективы, писал один из авторов радикальной экономической реформы в правительстве Н.И. Рыжкова академик Л.И. Абалкин, «просили предоставить максимум свободы, с тем, чтобы можно было сократить излишнюю численность работников, особенно управленческого персонала, изменить технологию, свободно маневрировать ресурсами, продавать продукцию, произведенную сверх государственных заказов, по свободно складывающимся на рынке ценам»[41], т.е. вели себя по-капиталистически. Уже после распада СССР Л.И. Абалкин был вынужден признать, что «коллектив предприятия в принципе не способен быть выразителем общенародных интересов» в рыночной экономике[42].

В годы перестройки было фактически ликвидировано централизованное планирование и распределение, провозглашалось «равноправие форм собственности», было легализовано предпринимательство. Основными вехами на этом пути стали Закон СССР «Об индивидуальной трудовой деятельности граждан в СССР» (1987), Закон СССР «О кооперации в СССР» (1988), постановление СМ СССР № 790 «О мерах по созданию и развитию малых предприятий» (1990), Закон СССР «О предприятиях и предпринимательской деятельности» (1990), Закон СССР «Об общих началах предпринимательства граждан СССР» (1991). Ко времени распада СССР в стране уже действовало более 80 тыс. новых хозяйственных структур, включая 1200 акционированных предприятий[43]. А в конце 1992 г. в России насчитывалось уже около 1 млн «новых экономических структур», в которых было занято 16 млн человек, что составляло 22 % от всей рабочей силы. Была создана новая банковская система, некоторые министерства и крупные предприятия получили иной статус. Но в целом промышленность была недоступна для частного бизнеса[44]. Очевидно, дальнейшее проникновение капитала и изменение социально-экономического базиса находились в прямой зависимости от политических и идеологических процессов, разворачивавшихся на советском пространстве.

Формой легализованного мелкого частного предпринимательства и первоначальной формой открытого накопления капитала в годы перестройки стали центры научно-технического творчества молодежи (ЦНТТМ) и кооперативное движение. Они стали первыми в стране легальными организационными формами, которые воспроизвели классические отношения между трудом и капиталом, что сразу противопоставило их основной массе трудящихся, работавших на государственных предприятиях, а также положили начало обогащению двух групп будущих бизнесменов – руководителей государственных предприятий и руководителей самих ЦНТТМ. В кооперативах могла под прикрытием закона легализовываться неформальная среда через механизм обналичивания безналичных денег. Так начинался легально процесс первоначального накопления частного капитала.

«Разрешение на занятие коммерцией в этот период считалось привилегией, доступной лишь немногим, – пишет по этому поводу социолог О. Крыштановская, – <…> номенклатуре позволяется делать то, что другим запрещается, и извлекать из этого прибыль. Главной привилегией конца 1980-х годов стало разрешение на обогащение»[45].

К весне 1990 г. размеры «комсомольской экономики», которая постепенно отрывалась от комсомольских берегов и уходила в автономное плавание, были такими: 4000 хозяйственных формирований различных типов при комитетах всех уровней, в том числе Молодежный коммерческий банк, внешнеэкономическое объединение «ЮНЕКС», акционерное общество «Развитие» по производству современных игр для детей, межрегиональные коммерческие объединения «Молодежная мода» и т.п. В стране действовало около 600 центров НТТМ, а также более 17 тыс. молодежных, студенческих и ученических кооперативов, созданных под покровительством комсомола и объединявших около 1 млн человек[46].

Роль этого короткого периода в формировании бизнес-элиты, да и в последующем реформировании России, трудно переоценить. Во-первых, в результате превращения безналичных рублей предприятий в наличные деньги граждан образовался так называемый рублевый навес – огромная неотоваренная масса наличных денег, которая способствовала раскрутке гиперинфляционной спирали. Структуры «комсомольской экономики» стали называться «локомотивом инфляции». Во-вторых, был проведен успешный эксперимент по внедрению в жизнь «управляемого рынка». В-третьих, считает социолог О. Крыштановская, начал формироваться «класс уполномоченных», который вскоре превратился в бизнес-элиту[47].

Очевидно, что безудержная предпринимательская активность комсомольцев способствовала дискредитации не только комсомола, но и партии, допустившей разрастание «частнособственнических инстинктов» у членов организации, являвшейся ее потенциальным резервом. Озабоченность втягиванием политической организации в хозяйственную и предпринимательскую деятельность выражал в выступлении перед делегатами XXI съезда Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи (ВЛКСМ) в апреле 1990 г. генеральный секретарь ЦК КПСС М.С. Горбачев. Вместе с тем партийным руководством не отрицалась полезность новых молодежных структур, которые предлагалось всячески поддерживать. Таким образом, предпринимательская деятельность молодого поколения приветствовалась; главное, чтобы она не довлела над главными функциями комсомола, который, по мысли реформаторов, все-таки должен был оставаться политической организацией наряду с КПСС.

Но такое отношение «старших товарищей» к «комсомольской экономике» было встречено в кругах комсомольских функционеров с нескрываемым разочарованием. В специальной резолюции «О налогообложении», принятой XXI съездом ВЛКСМ, комсомольцы с горечью констатировали: «В последнее время в правительстве СССР, его финансовых органах нет понимания значимости и условий функционирования предприятий молодежных общественных организаций, нет заинтересованности в их развитии. Это нашло отражение в последних решениях Совета министров СССР и Министерства финансов СССР, а также в проекте Закона СССР “О налогах с государственных, арендных, кооперативных, общественных и иных объединений и организаций”, в которых не было предусмотрено сохранение льгот по налогам для предприятий комсомола и других общественных организаций. Принятие Закона в предлагаемой редакции приведет к свертыванию деятельности свыше 4000 предприятий молодежных общественных организаций, прекращению финансирования целого ряда социальных программ, лишит работы более 200 тыс. работников молодежных предприятий ВЛКСМ, а в итоге подорвет веру юношей и девушек в реальность перестройки. Пора понять правительству и Министерству финансов СССР, что взимание последних средств со всех без разбора, начиная от приспособившихся к системе гигантов-монополистов, заканчивая молодежными центрами, приведет, возможно, к незначительной штопке дефицита бюджета, но на долгие годы отбросит экономику назад, отобьет всякую охоту заниматься ею у кого бы то ни было»[48].

Весьма противоречиво развивалась и кооперация. Несмотря на различия в данных официальной статистики о количестве действующих кооперативов, можно проследить тенденцию их резкого увеличения – с примерно 14 тыс. в январе 1988 г. до 193–210 тыс. в январе 1990 г.[49] По данным Госкомстата СССР, среднемесячная оплата труда работавших в кооперативах достигала в 1989 г. 500 руб. Среднемесячный заработок работающих в московских кооперативах в начале 1990-х гг. составлял 700 руб. За одну и ту же работу рабочие в кооперативах нередко получали доходы в четыре-пять раз превышающие те, что зарабатывали рабочие той же профессии и квалификации на госпредприятии[50].

Нарастающий социальный конфликт интересов не прошел незамеченным. «Мы дали кооперативам возможность самостоятельно устанавливать цены и создали кооперативную систему, не облагаемую налогом, – анализировал ситуацию академик А. Аганбегян. – Кооперативы подняли цены, они не платят налогов, в них выросла зарплата. А рядом с ними расположены государственные предприятия, которые производят такую же продукцию, но на них действуют официальные государственные цены, а всю прибыль забирает себе казна. Сложились неравные условия, и это вызывает у людей недовольство. Поэтому правительство ввело налоги на кооперативы, чем обидело их, поскольку они уже привыкли не платить налогов. Теперь они пытаются взять свое на цене, а это задевает массу людей»[51].

По сути, это означало открытое проявление классовых различий и противоположности социальных интересов, что требовало от партийного руководства четкой политической линии в отношении каждой из сторон. Однако это означало бы возвращение к классовому подходу в идеологии и политике. Вместо этого горбачевское реформаторское крыло предпочло не замечать классовой подоплеки растущих социальных противоречий. В 1988 г., в самых разгар кооперативного движения, помощник М.С. Горбачева Г. Шахназаров, вопреки реальным фактам, свидетельствующим о нарастании имущественного неравенства между трудовыми коллективами, объявил одинаковыми «сохозяевами-сопроизводителями» коллективы государственных предприятий, кооперативы и лиц, занятых индивидуальной трудовой деятельностью, объединив их в некой «общенародной ассоциации»[52]. И это в то время, когда в печати уже развернулись дискуссии об отношении к кооперативам.

Показательным примером может служить спор между журналисткой А. Боссарт и министром финансов СССР Б. Гостевым, честные или нет высокие доходы кооператоров. Кто он, кооператор: спекулянт или мастер, кулак или хозяин? – задалась вопросом журналистка. Министр предложил ей поехать на завод имени Лихачева и поинтересоваться мнением рабочих. Вот как она описывает эту встречу.

«Через двадцать минут мы были на ЗИЛе. Министр предупредил: “Учтите, рабочие будут выступать резко”. Он оказался прав.

– Раньше в газетах все время мелькали статьи о спекуляции, а теперь их совсем не видно. Как вы считаете, Борис Иванович, это не потому ли, что все спекулянты пошли в кооперативы? – спросили в автосборке.

– В большой степени, конечно, и поэтому, – согласился Гостев.

И тут прорвало. Жулики! Залезли в карман к рабочим! Если они такие головастые, пусть придут к нам и наладят производство! Посмотрим, как они будут здесь заколачивать по тыще! Одним словом, “кооперация – это узаконенная спекуляция”, – именно так выразился один механик. – Содрать с этих захребетников, и побольше!

Министр выразительно посмотрел на меня и как бы возразил:

– А вот журналисты переживают, что тогда кооперативы закроются.

– И очень хорошо! Нечего плодить спекулянтов.

– Но ведь чем меньше их будет, тем больше они будут ломить цены, без конкуренции-то… – возразила на этот раз я.

– Вот именно, – неожиданно согласились со мной. – Эта публика всегда сумеет нагреть руки. Даже, извините за выражение, на сортирах!

К выражениям претензий нет. Я ожидала более сильных. В отличие от министра финансов я считаю, что забота о своем кармане – одна из наиболее естественных забот человека. И антипатия рабочих ЗИЛа, которые в самом деле больше трехсот целковых выколотить со своего конвейера не могут, хоть тресни, – их антипатия к “богатым” кооператорам тоже естественна. Если за модные “варёнки” молодому человеку приходится отдавать ползарплаты – тут, знаете ли, не до оздоровляющей роли кооперации.

– В обществе образуется прослойка богатеев, что приведет к социальному расслоению и вызовет необратимые последствия. Я не поручусь, что рабочие не выйдут на улицы… Классовое чутье пролетариев?»[53]

Децентрализация управления государственным сектором экономики и инициирование создания новых хозяйственных структур различных форм собственности создавали предпосылки для многоукладности, которой соответствует противоречивая социальная структура, порождающая новые классы и социальные группы. Это объективно выводило на первый план вопрос об их взаимоотношениях, формировании их особых социальных интересов, институционализации этих интересов в системе политического представительства и власти. Создание «условий для свободного соревнования социалистических производителей»[54] неминуемо вело к противопоставлению их групповых интересов и интересов общества и государства. Еще Ленин предупреждал, что условия хозрасчета «неминуемо порождают известную противоположность интересов между рабочей массой и директорами, управляющими госпредприятий или ведомствами, коим они принадлежат»[55].

Передача единой госсобственности в собственность предприятий, административно-территориальных единиц, общественных организаций, попадающей в распоряжение того или иного управленческого аппарата, неизбежно деформировало ее общественный характер. Так, по данным проф. В. Байкова, в 1986 г. 33 % рабочих по опросам считали себя хозяевами производства, в 1988 г. – 14 %, в 1989 – менее 10 %[56].Тем не менее в руководстве страны утверждалась позиция, что изменение отношений собственности, поощрение многоукладности и легализация, по сути, частнопредпринимательского сектора преодолеют отчуждение человека от средств производства и результатов его труда.

Экономически необоснованный рост доходов при достаточно гибкой системе цен выступает как фактор большей или меньшей инфляции, при жестком административном контроле за ценами рождает массовый дефицит, плодит спекуляцию, обогащает теневую буржуазию. Имеющий на руках значительные денежные накопления слой населения (2,6 %[57]) с целью обезопасить себя и накопления от инфляции требует расширения платных благ и услуг, «продавать все, что покупается», ищет рублю «нормальных и здоровых способов вовлечения его в дело». Так, в интервью немецкому журналу «Штерн» член Политбюро ЦК КПСС, соратник М. Горбачева А. Яковлев заявил: «Можно спокойно продавать все, кроме совести, чтобы изъять у населения инфляционные деньги. Вплоть до танков…»[58] Но это еще вопрос, кто мог в советской стране покупать, если число лиц, имеющих у себя «лишние» деньги, во много раз меньше тех, кто действительно нуждается в деньгах? При среднемесячной зарплате 217 руб. только 32,2 % человек от общей численности рабочих и служащих, проработавших полный месяц, получали свыше 200 руб. в месяц[59].

Вместе с тем все громче раздавался голос тех, чьи денежные средства искали сферы легального приложения. Вот как озвучивал интересы этих социальных групп другой приближенный к команде Горбачева, академик А. Аганбегян. «Жилье сейчас не является частью рынка, – рассказывал он. – Я живу в большой четырехкомнатной квартире и плачу за нее только 20 руб. в месяц. Я получил эту квартиру от государства. Когда я умру, ее получит мой сын. Все это бесплатно. При этом есть резкая нехватка жилья, и есть люди, живущие в ужасающих условиях. Моя дочь с семьей из четырех человек живет в двухкомнатной квартире. Она не может встать на очередь на улучшение жилья, потому что слишком много тех, у кого жилищные условия еще хуже, чем у нее. Так что ей не положено. У меня есть деньги, и я ее отец. Я хочу купить ей лучшую квартиру, чтобы мой внук жил в лучших условиях. Но это невозможно. Бесплатно квартиру получить можно. А за деньги нельзя. И так обстоит дело не только в отношении квартир. Я хочу участок земли под Москвой. У меня есть деньги, чтобы заплатить за него. Но я не могу купить землю. Я могу получить такой участок бесплатно. Но мне его могут и не дать. У меня “вольво”, хорошая машина. Но гаража нет. Купить гараж я не могу. Никто их не строит и т.д. Люди готовы покупать такие вещи, как автомобили, землю, улучшенное жилье. Но правительство не разрешает расходовать их деньги»[60]