Читать онлайн Александр. Том 4 бесплатно

Глава 1

Подпоручик Андрей Глинский вышел из дома Петра Толстого на крыльцо и глубоко вдохнул колючий морозный воздух. В комнате, где проходило собрание офицерского кружка, было накурено так, что он даже несколько раз закашлялся. Но это позволило сказаться ему больным и уйти с собрания пораньше. Всё равно ничего важного больше никто не скажет, так что он ничего не пропустит.

Как ни странно, но тот арест, когда господ офицеров повязали полицейские вместе с бандитами, повысил реноме Глинского. Ну а как же, его больше всех в допросную таскали, всё пытались что-то выспросить… Андрей честно отвечал приятелям, что нет, ничего у него про их кружок не спрашивают, а расспросы в основном драки той касаются, но ему не поверили. Толстой так прямо и заявил, что Глинский просто скромничает.

За время, проведённое на этих почти бесполезных собраниях, Андрею всё-таки удалось узнать главное – беспорядки, кои господа офицеры хотят учинить, нужны в том числе и для того, чтобы похитить оружие и кому-то передать. Именно поэтому в списке значился арсенал. Во время суеты всё можно было провернуть без особых проблем.

Кому предназначалось оружие, Глинскому пока выяснить не удалось. Но понятно, что готовилось что-то крупное, что-то вроде бунта Пугачёва. Но и под какими знамёнами заговорщики и бунтовщики будут выступать, пока не понятно было. Ну не счастливо спасшимся же Павлом Петровичем кого-нибудь выставят, в конце концов.

Макаров Александр Семёнович только что локти себе не кусал из-за невозможности всё узнать побыстрее. Но внедрённый агент у него был только один, и сам Макаров осторожничал, да и Андрею велел на рожон не лезть. Глинский и не лез, сам вперёд не рвался, мелкие поручения старших товарищей выполнял и тихой сапой полз к верхушке. Вон, уже и на заседания кружка для ограниченного круга начали потихоньку приглашать. Пока что только на те, где ничего важного не решалось, но Андрей понимал: к нему продолжают присматриваться, и очень скоро начнут понемногу привлекать к более серьёзным делам.

К крыльцу подкатил наёмный экипаж, и Глинский быстро направился к нему.

– Куды тебе, барин? – спросил возница, глядя на уже порядком замёрзшего офицера.

– На Васильевский, а там дальше скажу, – ответил Андрей и заскочил в карету.

– Ну, что скажешь, Андрюша? – сидящий на соседнем сиденье Макаров внимательно посмотрел на подпоручика. – Что-то новое удалось узнать?

– Немного, – Глинский задумчиво покосился в маленькое заледеневшее окно. За ним ничего не было видно, поэтому оставалось только гадать, что именно Андрей разглядывает. – Сегодня Пётр Николаевич Барятинский вскользь упомянул о своём раздражении, в кое он впадает, когда думает о том, какие черти привязали его величество Александра Павловича к Москве. Что весь план из-за этой задержки может полететь чертям под хвост.

– Что ещё князь говорил? – скрипнул зубами Макаров, едва сдержавшись, чтобы не начать площадной бранью высказываться.

– Что сына Сашеньку в открывающийся иезуитский колледж уже записал на обучение, когда тот в возраст войдёт, – бесстрастно добавил Глинский и повернулся к своему непосредственному начальнику. – Я не понимаю, Александр Семёнович, пример Палена и князя Волконского ничему никого не научил?

– Не знаю, Андрей, – Макаров покачал головой. – Князя Барятинского не было в списках тех заговорщиков. Знать бы ещё, они сами этот заговор пытаются состряпать или снова англичане идеи подают?

– А вот это пока и для меня загадка, – Глинский развёл руками. – По моим прикидкам, англичанам сейчас невыгодно ссориться с его величеством.

– Это если итогом этого заговора не видят на троне Константина Павловича, – Макаров потёр переносицу. – С его высочеством им будет куда легче договориться.

– Но нашим офицерам это зачем? – Глинский действительно не понимал, что движет членами этого офицерского кружка.

– Его величество всеми силами оттягивает вступление в войну с Наполеоном, – задумчиво проговорил Макаров. – И он уже открыто говорит о том, что не придёт на помощь союзникам, если те его позовут. А также пока не будет заключать новых военных договоров. Некоторые офицеры, в основном те, кто учился вот в таких иезуитских колледжах и за границей, видят в этом предательство союзников. Ну а некоторым просто хочется в бой, уж не знаю зачем. Но, ещё раз повторюсь, мы с тобой не знаем, сами они пришли к этому мнению или же им кто-то подсказал.

Экипаж резко затормозил. Так резко, что Глинский чуть на сиденье к Макарову не упал.

– Это что ещё за фокусы? – пробормотал начальник Службы безопасности, рывком открывая дверь кареты.

К счастью, они отъехали уже достаточно далеко, чтобы никто из офицерского кружка не увидел, как подпоручик Глинский в одном экипаже с ненавистным им Макаровым разъезжает.

– Срочное донесение от Щедрова, – донёсся до Глинского мужской голос, в котором явственно чувствовалась усталость. Сам Андрей предусмотрительно не высовывался, стараясь всё-таки лишний раз не показываться рядом с Александром Семёновичем.

– И что, до Петропавловской крепости донесение потерпеть не могло? – ответил раздражённо Макаров. – Как вы вообще узнали, что я еду в этой карете?

– Гвардеец Службы безопасности подсказал, – хмуро проговорил офицер, привёзший донесение. – И нет, это не может ждать ни минуты. Я и так долго добирался, в буран попал.

– Ладно, давайте, что там у вас? – и Макаров сел на своё сидение, разворачивая послание. Возница соскочил с козел и теперь стоял рядом с открытой дверью, старательно подсвечивая фонарём, чтобы Макаров смог прочитать доставленную бумагу.

Александр Семёнович быстро пробежался взглядом по листу, моргнул и принялся читать более вдумчиво. После чего преувеличенно аккуратно сложил письмо и посмотрел на Глинского.

– Что? – тихо спросил Андрей. – Что случилось?

– Покушение на его величество, – хрипло ответил Макаров, и перевёл взгляд на возницу. – Гони ко мне домой во всю прыть. Я выезжаю в Москву рано утром. Андрей, – он повернулся к Глинскому. – Это покушение может быть связано с деятельностью кружка. Постарайся аккуратно выяснить, известно ли что-нибудь господам офицерам. Я оставляю за себя Овчинникова Льва Петровича. Все вопросы теперь будешь решать с ним. Будь осторожен, Андрей. Не дай себя заподозрить.

– Не дам, – и Глинский выскочил из экипажа, поглубже натянув шляпу. Неподалёку стоял ещё один наёмный экипаж, на этот раз настоящий, и Андрей направился к нему. Внутри всё переворачивалось от злобы: как они посмели? Скоты! Но с другой стороны, он понимал, что от его положения в кружке зависит очень многое, особенно если покушение действительно связано с деятельностью этих господ.

***

Фрэнсис Нисбет, леди Нельсон, поднялась с дивана, чтобы встретить гостя. Их познакомил граф Воронцов на каком-то приёме, и с тех пор Павел Северюгин стал желанным гостем в её доме. Молодой, красивый, богатый и явно заинтересован в ней как в друге. Это было необычно. Фанни, как её ласково называли домашние, никак не могла привыкнуть, что кому-то могла быть интересна именно она, а не её прославленный муж.

– Павел, как я рада вас видеть, – она широко улыбалась, протягивая ему руки. Опытным путём они пришли к выводу, что Фрэнсис никогда не сможет произнести «Северюгин» правильно, поэтому остановились на имени.

– Моя дорогая леди Нельсон, – Павел подхватил её руки и поднёс к губам. – Я бесконечно счастлив снова побывать в вашем доме. Позвольте подарить вам небольшой, скромный подарок, – и он протянул ей обшитую бархатом коробку.

Фрэнсис открыла её и чуть не уронила. Прекрасное ожерелье из бриллиантов и сапфиров идеально подошло бы к её глазам, но был один нюанс. Совсем недавно по салонам прошёл слух, что её муж подарил не менее роскошное этой шлюхе Гамильтон. Резко захлопнув коробку, леди Нельсон протянула её Северюгину.

– Это очень дорогой подарок, Павел, я не могу его принять.

– Ну что вы, Фрэнсис, это такая мелочь за то удовольствие, которое я получаю, наслаждаясь нашими беседами. Или я вас чем-то обидел? – и он приложил руки к груди. При этом Павел выглядел таким несчастным, что леди Нельсон вздохнула и снова открыла коробку, глядя на ожерелье.

– Я была совсем молодой и жила у своего дяди, когда мне представили Горацию. Он красиво ухаживал и очень настойчиво добивался меня. Вы знаете, Павел, мой дядя был против этого брака, словно что-то уже тогда подозревал… – Она закусила губу, а затем решительно поставила коробку с ожерельем на каминную полку. – С меня хватит, Павел. Я больше не могу терпеть это унижение. И я благодарю вас.

– За что? Если за эту безделицу, – Северюгин махнул рукой в сторону ожерелья, – то не стоит. Это подарок от чистого сердца.

– Да, Павел, да, я знаю, – леди Нельсон слабо улыбнулась. – Я благодарю вас за то, что вы показали мне одну истину: я всё ещё женщина. И могу быть интересной и даже, возможно, желанной.

– Что вы задумали, Фрэнсис? – Павел нахмурился. – Нет-нет-нет, не делайте глупостей…

– Я буду требовать развода, Павел, – Фрэнсис замолчала, потому что в этот момент в комнату вошла служанка, нёсшая большой поднос с чайными принадлежностями. Когда девушка вышла, леди Нельсон продолжила: – Я упаду в ноги его величеству и буду умолять его избавить меня от этого позора. Я всё понимаю, правда, у мужчин иногда случаются увлечения и интрижки, но связь Горацио с Гамильтон переходит все границы. Это если не брать во внимание тот факт, что лорд Гамильтон ещё жив. Я больше не могу терпеть эти взгляды – то злорадные, то сочувственные.

– Развод – это ещё больший скандал. Фрэнсис, подумайте о своей репутации, – ещё раз попытался образумить её Северюгин.

– У меня нет репутации, Павел, – леди Нельсон наливала чай, безмятежно улыбаясь. Она приняла решение, и теперь выглядела почти умиротворённой. – Они не оставили от неё ни одного клочка. И ещё один скандал совершенно точно мне не повредит. Хватит говорить о Горации, Павел. Давайте выпьем чаю и поболтаем о чём-нибудь более интересном.

Через два часа Павел Северюгин сел в карету, и слащавая улыбка медленно сползла с его лица. Уже спустя минуту Фрэнсис не узнала бы в молодом офицере с суровым, даже можно сказать, жёстким лицом утончённого дворянина, ставшего для неё чуть большим, чем просто хороший знакомый.

– Куда, ваша милость? – в карету заглянул возница, которого Павел привёз в Англию с собой.

– В дом графа Воронцова. А потом домой, Захарка. Мы едем домой, – и он улыбнулся краешками губ.

– Значит, всё, что нужно было сделать, вы сделали, Павел Владимирович? – возница улыбнулся.

– Да, сделал, – ответил Северюгин и откинулся на подушки, закрыв глаза. Он устал изображать из себя невесть кого, исподволь убеждая Фрэнсис начать бракоразводный процесс. Карета дёрнулась и покатилась, а Павел еле слышно пробормотал: – Это очень долго, муторно и скандально, Наполеон не даст соврать. А в случае Нельсона развод по инициативе жены из-за его связи с известной куртизанкой поставит крест на карьере прославленного адмирала. Откуда Александр Павлович это знал, когда меня посылали сюда оказать знаки внимания жене Нельсона? Ну что же, без адмирала Нельсона английский флот, конечно, не развалится, но кое-какой урон понесёт, это точно. Всё Ушакову поспокойнее в морях-океанах будет.

***

Я проснулся сам, из чего сделал вывод, что ещё нет семи часов. Потому что именно в семь, и ни минутой позже, в спальню входит Кириллов и начинает греметь тазами, раздвигать шторы и совершать много других шумных манипуляций, чтобы меня разбудить. Единственное послабление давалось больным, но у Сашки было лошадиное здоровье, поэтому мне посчастливилось эти послабления на себе не прочувствовать.

Рядом заворочалась Елизавета. Она подняла растрёпанную головку и посмотрела на меня с тревогой.

– Саша, ты не спишь? Что-то случилось? – тихо спросила она, прижимаясь ко мне и укладывая голову мне на грудь. Это становилось своего рода ритуалом. Лиза говорила, что слушает, как бьётся моё сердце, и я не препятствовал её исследованиям.

– Нет, ничего не случилось, просто выспался, – я улыбнулся и обнял её за плечи, притянув к себе ещё ближе. – Сегодня я еду на Лубянку. Этот мерзавец молчит, Щедрову не удалось пока ничего из него выбить. Может быть, оказавшись лицом к лицу со своей несостоявшейся жертвой, Марков станет более разговорчивым?

Когда я заговорил о Маркове, Лиза вздрогнула. Тема покушения была для неё болезненной. Она тогда очень сильно испугалась. Что характерно, испугалась она не за себя, а за меня. Я же, в свою очередь, переживал за неё и ребёнка. Ничего страшного вроде бы не произошло, во всяком случае, примчавшийся Мудров прямо в театре осмотрел императрицу и заявил, что ребёнок перенёс весь этот кошмар стоически и не попытался покинуть мать. Это была хорошая новость.

Но вот Елизавета перенесла покушение менее стойко. Она действительно испугалась, и в первую же ночь пришла ко мне в спальню.

– Я не могу уснуть, – сказала она, стоя перед моей кроватью. – Я должна убедиться, что ты жив, Саша.

– Не стой там, замёрзнешь, иди сюда, – и я откинул одеяло.

Нет, любовью мы не занимались, чтобы не усугублять итак непростое положение, но о раздельных спальнях речи уже не шло. Всё-таки Елизавета любила Сашку, только почему-то он этого то ли не замечал, то ли ему было всё равно. Но я-то не тот Александр, и меня сомнительные прелести Марии Антоновны не прельщают, особенно на фоне того, что она, похоже, так и не смогла выяснить, кто же является отцом её последнего ребёнка.

Кириллова всё ещё не было, Лиза задремала у меня на груди, а я принялся обдумывать сложившуюся ситуацию. Самое интересное заключалось в том, что я никак не мог определить, кому вообще выгодна моя смерть. Вроде бы у меня со всеми отношения более-менее ровные. Ну не из-за чая же англичане решили убрать неудобного монарха, на самом-то деле.

Итак, что мы имеем? Марков Семён Павлович, поручик Измайловского полка. Во время покушения был в отпуске. Сослуживцы ничего путного сказать про него не смогли, Марков был замкнут и особо ни с кем не приятельствовал. Вроде бы ни в каких кружках не состоял. Сам же поручик молчал, хотя к нему уже и физическое воздействие применили.

А может быть, я слишком заморачиваюсь? Может, нет здесь никакого заговора, и это обычный сумасшедший, решивший войти в историю как цареубийца? Ага, как же. И много ты, Саша, знаешь обычных сумасшедших покушавшихся на сильных мира сего просто из любви к искусству? И ты действительно думаешь, что Бут убил Линкольна сам по себе, и Освальд стрелял в Кеннеди просто потому что? Нет, Саша, их как минимум подпустили к жертвам, а это о многом говорит.

Но в каждом случае всё равно случаются исключения. Может быть, тебе повезло и Марков действительно просто псих? Тогда это будет очень плохой расклад на самом деле. Потому что сил и средств на расследование мы бросим очень много, и оттянем эти силы от чего-то действительно важного. Так, может, на это и был расчёт. А самое главное, на кого всё-таки было покушение? На меня, или на моего ещё нерождённого ребёнка? Потому что когда я слегка пришёл в себя, то сумел заметить, что пуля прошла между мной и Лизой. Марков промахнулся, и это факт, вот только в кого он на самом деле стрелял?

От всех этих вопросов заболела голова и заныл ещё не зарубцевавшийся до конца шрам на щеке, в том месте, где пуля чиркнула по коже.

Послышался звук открывающейся двери. Ну вот и Кириллов. Значит, уже семь часов. Я осторожно выбрался из постели, стараясь не потревожить Лизу.

– Стёпа, потише, не нужно тревожить её величество, – сказал я, направляясь за ширму, чтобы начать утренний туалет.

Елизавета проснулась, когда я уже застёгивал пуговицы на мундире. Как же я ненавижу этот мундир, кто бы знал!

– Саша, я уснула, – она принялась суетиться, чтобы выбраться из постели, но я жестом остановил её.

– Отдыхай. Я распоряжусь, чтобы тебе завтрак доставили сюда.

– Ты не хочешь, чтобы я завтракала со всеми вами? – Елизавета нахмурилась недоумённо посмотрев на меня.

– Нет, сегодня не хочу, – я покачал головой. – Мария Фёдоровна вчера вечером была не в духе, и сегодня не сможет не показать своё недовольство. Я не хочу, чтобы ты расстраивалась.

– И чем на этот раз недовольна её величество? – Лиза удобно устроилась на подушках и теперь смотрела на меня недовольным взглядом. Ну да, матушка терпеть не может своих невесток и не стесняется всячески это демонстрировать. – Тем, что пуля прошла мимо, и ты всё ещё жив и продолжаешь быть императором? – Она поджала губы и покачала головой, а затем посмотрела на меня, и в её взгляде промелькнуло сожаление. – Прости, Саша. Я не хотела оскорблять твою мать.

– Хотела, – я невесело хмыкнул. Все мои попытки примирить Марию Фёдоровну с Елизаветой, Юлией, да и со мной, чего уж там, успехом не увенчались. Хорошо ещё Екатерину удалось вырвать из-под её влияния. А младшие дети ещё слишком малы, чтобы понимать, о чём идёт речь. – Я тебя не виню, не переживай. Это нормально, когда человек хочет ответить обидчику. Мужчинам в этом плане проще – перчаткой в морду и на дуэль. А женщинам приходится изощряться. Отдыхай, силы тебе ещё пригодятся.

Поцеловав Лизу, я вышел из спальни, направляясь в столовую.

– Где ваша жена, Александр? – вместо приветствия задала вопрос Мария Фёдоровна.

– Елизавете нездоровится, – ответил я, подавая знак, чтобы слуги начали подавать еду.

– Я уже беспокоюсь, сможет ли она выполнить свой долг и осчастливить всех нас рождением наследника, – выпалила вдовствующая императрица, с раздражением глядя на кашу. Надо же, она всё ещё не привыкла, что завтрак теперь напоминал завтрак, а не прелюдию к обильному обеду.

– Я бы не стал на вашем месте злословить, матушка, – холодно прервал я её, приступая к еде.

– Но, Александр, я выражаю искреннее сожаление и беспокойство…

– Бросьте, матушка, вы достаточно постарались в своё время и обеспечили трон наследниками даже с запасом, – уже не сдерживаясь, выпалил я.

– Конечно, я, в отличие от некоторых, – она бросила быстрый взгляд на жену Константина и снова посмотрела на меня, – прекрасно понимаю, в чём заключается долг женщины и императрицы.

– Хватит, – холодно прервал я её, чувствуя, что мне кусок в горло не лезет. – Я принял решение, матушка. Вам позволяется покинуть Москву и удалиться в Павловск. Сегодня я в последний раз пересмотрю ваш двор и закреплю окончательные списки.

– Вы сократили мой двор наполовину, Александр. Это уже даже неприлично, – Мария Фёдоровна принялась резать кусок сыра с таким остервенением, словно видела на его месте меня.

– И это я проявил уважение. Свой двор я хочу сократить на две трети, – парировал я. Юлия, как обычно, во время наших пикировок опустила голову, а Строганов постарался выглядеть как можно незаметнее. Только Екатерина с любопытством переводила взгляд с меня на мать и обратно.

– И это совершенно возмутительно, – ответила Мария Фёдоровна. – Над нами скоро все начнут смеяться.

– Я рад, что повышаю настроение совершенно незнакомых людей, матушка, но своего решения не изменю. Да, – я поднял руку, прерывая готовое сорваться очередное недовольство, – вы вправе расширить свой двор, но, матушка, за свой счёт. Если вы согласны платить придворным из собственного содержания, то я вам препятствовать в этом не буду.

– После того как вы урезали это самое содержание, блестящий ход, сын мой, – добавила Мария Фёдоровна, и наши взгляды скрестились. Она первая отвела глаза, а я поднялся, бросая салфетку на стол.

– Продолжайте завтракать. Паша, – Строганов быстро вскочил, но я остановил его. – Заканчивай завтрак и дождись меня в кабинете. Я сейчас ненадолго отлучусь и выслушаю твой доклад.

С этими словами я вышел из гостиной. Ко мне подбежал Миша Лебедев, мой четвёртый адъютант, и протянул шинель.

– Кони оседланы, ваше величество, можем выдвигаться, – сказал он, и мы направились к выходу из дворца, чтобы ехать на Лубянку.

Да, я прямо сегодня закончу со списками двора её величества вдовствующей императрицы, и пускай собирается и едет в Павловск. Надеюсь, после её отъезда напряжённость немного спадёт. А сильно интриговать ей не даст Макаров. Насколько мне известно, Александр Семёнович уже вовсю готовится к приезду Марии Фёдоровны в Павловск, и там его агентов сейчас как бы не больше, чем при моём дворе. В конце концов, служба у него такая – не дать постоянно возникающим заговорам закончиться ударом табакерки в висок.

Опустив руку, я нащупал в кармане табакерку. Поняв, что не смогу избавиться от этого навязчивого движения, уже и не пытался себя сдерживать. Пусть у императора Александра такой вот небольшой бзик имеется. Чем он хуже других? И с этими мыслями я вскочил в седло и принял поводья из рук конюха. Ну что же, послушаем, что мне Марков скажет. Должен же он мне хоть что-то сказать.

Глава 2

Андрей Яковлевич Италинский вошёл в комнаты в посольстве, отданные приехавшим в Константинополь Багратиону и Карамзину.

– Ну что, Роман Иванович, поздравляю, – с порога произнёс Италинский, глядя на молодого офицера, стоящего у окна и разглядывающего воды Босфора. – Михришах-султан согласилась принять вас, с позволения своего сына, султана Селима. Уж не знаю, зачем ей это понадобилось. Кстати, вы с Николаем Михайловичем будете первыми иностранцами, которым будет позволено пройти в шимширлик – самшитовый дворик, третьего двора Сераля, чтобы засвидетельствовать своё почтение валиде-султан. Почти в гареме побываете.

– Мы увидим валиде-султан? – спросил Багратион, почувствовав, что у него вспотели ладони.

– Нет, разумеется, – Италинский покачал головой. – Но вы её услышите. Михришах-султан весьма образованная женщина, поэтому вы сможете поговорить с ней по-французски. При встрече будет присутствовать старший евнух. Также шехзаде Махмуд выразил желание присутствовать при визите.

– Зачем? – Багратион потёр лоб. Он совсем не знал традиций Османского двора и не совсем понимал, какое дело принцу до его разговора с матерью султана. Тем более, что он понятия не имел, о чём с ней разговаривать.

– Роман Иванович, не задавайте мне вопросов, ответов на которые я не знаю, – покачал головой Италинский. – Что творится в головах у шехзаде одному богу известно. Они в основном очень скрытные. Но это понятно, Сераль ещё помнит традицию уничтожать всех претендентов на престол, если это не сын султана, конечно. Скажем так, хоть Махмуд ещё очень молод, но ему есть что терять. Однако я могу предположить, что шехзаде решил присутствовать из-за вас, Николай Михайлович, – сказал посол, поворачиваясь к Карамзину.

– Из-за меня? – Карамзин удивлённо посмотрел на него.

– Шехзаде Махмуд очень любознательный молодой человек, – Италинский улыбнулся. – Султан Селим предоставил ему определённую свободу, и Махмуд начал интересоваться реформами, которые проводит его, хм, дядя. В том числе шехзаде считает, что Османской империи необходимо развивать журналистику. Несмотря на молодость, а ему едва исполнилось семнадцать лет, Махмуд уже представляет себе, на что способно печатное слово.

– Андрей Яковлевич, когда мы встречаемся с валиде-султан? – спросил Багратион, перебивая рассуждения Италинского о журналистике.

– Через четыре дня, и поверьте, Роман Иванович, это очень быстро, – тут же ответил ему Италинский. – Прошло меньше недели после того, как мы передали дары валиде-султан. Учитывая, сколько времени с султаном Селимом проводит Себастьяни, я очень удивлён, что вам вообще ответили положительно.

– Почему-то его величество был уверен, что валиде-султан захочет посмотреть на князя, – задумчиво проговорил Карамзин. – Знать бы ещё, что нам всё это даст.

– Я вообще плохо понимаю смысл этой миссии, – покачал головой Багратион. – Через четыре дня всё так или иначе решится.

– Да, а пока я хотел бы пройтись по Константинополю. Хочу после возвращения написать несколько заметок, коль скоро нам посчастливилось здесь побывать, – сказал Карамзин и повернулся к Багратиону. – Роман Иванович, не составите мне компанию? А вы, Андрей Яковлевич?

– Пожалуй, я прогуляюсь с вами, Николай Михайлович, – кивнул Италинский. – Всё-таки я лучше вас знаю этот древний город. Покажу местные достопримечательности.

– Я тоже пройдусь, – принял решение Багратион. – Не могу сидеть в четырёх стенах, – признался он, проверяя своё оружие.

– Кошели берегите, – усмехнулся Италинский, направляясь к выходу из комнаты. – Оглянуться не успеете, как останетесь без денег.

– Я вообще пару монет с собой возьму, – тут же сказал Багратион. – Если местные воришки и вытащат их, то я в любом случае не останусь ни с чем.

– Всецело поддерживаю, – задумчиво произнёс Карамзин. Он выкладывал деньги, а по его лицу было заметно, что он где-то уже далеко от этой комнаты, погружённый в свои заметки, где первым абзацем напишет, что в Константинополе лучше не выходить на улицу с деньгами и без охраны.

***

Леонид Крюков сидел рядом с хорошенькой молодой женщиной, держал её за руку и ворковал что-то успокаивающее, в то время как Краснов обыскивал комнату, пытаясь найти здесь хоть что-то, что могло бы заинтересовать если не Александра Павловича, то хотя бы Макарова.

– Ну-ну, Луиза, успокойтесь, вы ни в чём не виноваты, – чуть громче проговорил Крюков, а Краснов вытащил из камина обрывок письма. Он перемазался в саже, но выглядел чрезвычайно довольным находкой. – Расскажите нам, что произошло?

– Меня похитил этот ужасный Шульмейстер и привёз сюда, в этот дом. Я сначала даже не знала, где именно нахожусь, но этот мерзкий шпион Наполеона обмолвился, что мы приехали в Бельфор. И что скоро к нам присоединится мой возлюбленный Антуан, – женщина всхлипнула. Краснов покосился на эту даму полусвета и снова уткнулся в найденное несгоревшее до конца письмо, а она тем временем продолжала: – Но первым сюда приехал маркиз де Коленкур.

– А это не тот маркиз де Коленкур, который вместе с Эдувилем поздравлял его величество Александра Павловича с коронацией? – задумчиво спросил Краснов, о чём-то напряжённо размышляя. – Он не показался мне скотиной, спокойно увозящей человека на убой, чья вина заключается лишь в том, что он Бурбон.

– И тем не менее, именно он арестовал Антуана, – всхлипнула женщина. Представилась она как Луиза Маре, но и Крюков, и Краснов подозревали, что это не настоящее имя прелестницы. Узнавать, как на самом деле её зовут, было лень, к тому же это знание ни на что не повлияло бы. – Они уехали и просто бросили меня здесь. Без денег и даже без смены одежды! О, что мне сейчас делать? – она заломила руки, а потом упала Лёньке на грудь и разразилась рыданиями.

– Я дам вам денег, Луиза, чтобы вы смогли приобрести что-нибудь из одежды и добраться до Бадена, – успокаивающе погладил её по спине Крюков, с тревогой наблюдая за Красновым. – Саша, что ты задумал? – спросил он по-русски у адъютанта императора, славящегося весьма специфической фантазией.

– Луиза, дорогая, вы нам очень помогли. А теперь я хотел бы остаться со своим другом наедине, – и Краснов протянул куртизанке кошель, в котором позвякивала довольно приличная сумма. Она схватила предложенные деньги и вышла из комнаты, постоянно оглядываясь на двух русских, которые вот так походя ей помогли в затруднительной ситуации.

– Так что ты задумал, Саша? – Крюков встал с дивана и сложил руки на груди.

Они неслись за герцогом Энгиенским со всей возможной скоростью, но всё равно опоздали. Когда Крюков, подняв свои связи с местным ворами, выяснил, что герцог рванул в этот дом, где сдавались меблированные комнаты, самого герцога здесь уже не было. Его арестовали и увезли в неизвестном направлении. Зато они нашли здесь Луизу, послужившую прекрасной приманкой, чтобы выманить герцога Энгиенского из Баденского герцогства.

– Лёня, ты умеешь подделывать почерк? – спросил Краснов, широко улыбнувшись.

– Тебе это зачем? – Крюков сжал губы, сложив руки на груди.

– Как я уже сказал, Коленкур на сволочь не похож. Он дворянин и понятие «честь» для него не простой звук. Судя по этому письму, Талейран заверил его, что герцога Энгиенского просто ждёт арест и вполне комфортабельное заключение в одном из его замков, – Краснов вертел в руке обрывок письма. – А что если попробовать его убедить в том, что Наполеон вместе с Талейраном и бог знает, с кем ещё, хочет практически руками маркиза убить герцога? Что мы потеряем, если рискнём?

– Ничего, – медленно ответил Крюков. – Тем более, основное мы выяснили – герцог Баденский не позволил свершиться аресту на своей земле. Даже если и знал о нём. Так, давай подумаем, что случится, если герцога Энгиенского казнят?

– Ничего хорошего на самом деле, – мрачно ответил Краснов. – Сам по себе Антуан бесполезен, ой, да ты же его видел, – махнул Саша рукой. – Но его величество обязан будет как-то отреагировать на эту смерть, и даже если не пошлёт армию на помощь союзникам, ни о каком союзе с Наполеоном в ближайшее время не сможет идти речь.

– Неужели Наполеон этого не понимает? – задумчиво проговорил Крюков.

– Может, и не понимает, он же не аристократ, и такие нюансы с молоком матери не впитывал. И тот же Талейран играет на его неосведомлённости, как на скрипке. А ведь Александр Павлович даже ещё земли в Новом Свете не купил, – Краснов задумался. – И хотя сам государь говорит, что ему всё равно, но если есть возможность сделать его жизнь немного легче, то почему бы не рискнуть?

– Чей почерк я должен подделать? – нехотя согласился Крюков.

– Талейрана, – и Краснов показал ему обгоревший клочок письма. – Здесь нет подписи, ну и не надо. Мы письмо тоже опалим, мол, нашли случайно и захотели предупредить маркиза о том, что его репутации среди старой аристократии придёт конец, если он выполнит приказ до конца. Я с ним немного знаком. Он сам со мной познакомился на коронации. Так что я вполне могу сказать, что делаю дружеский жест.

– Как мы объясним наше появление? – спросил Крюков, раскладывая на столе писчие принадлежности и начав изучать почерк Талейрана.

– Да никак, – Краснов пожал плечами, а потом неохотно добавил: – Я в опале, решил попутешествовать по Европе. Ты составляешь мне компанию. Сейчас получил послание, что его величество хочет меня видеть, и направились домой. Ну и по дороге встретили маркиза.

– Откуда у нас письмо? – деловито спросил Крюков, начиная выводить первые строчки поддельного письма.

– Да нашли в соседней комнате, – Краснов снова улыбнулся. – Здесь же маркиза этот Шульмейстер ждал, который Луизу умыкнул. А я в камин дрова подкинуть захотел и увидел. Да, вот такой я подлец, читаю чужие письма, но, что поделать, любопытство вперёд меня на свет появилось.

– А комнату мы случайно сняли, – пробормотал Лёня. – Шито всё, конечно, белыми нитками. Тот же Талейран нам не поверил бы, а вот с Коленкуром может, и сработает. Он же честный и благородный вояка, а не старый лис. Но, Саша, я тебя предупреждаю, если что-то пойдёт не так, то я скажу, что ты меня заставил. Буквально силой принудил. Сам будешь с его величеством объясняться и с Макаровым заодно.

– Как скажешь, – и Краснов ухмыльнулся и шагнул к нему, вытаскивая из ножен саблю. – Для достоверности, – сказал он и рассмеялся. Крюков же покачал головой и принялся жечь письмо, оставляя только информацию про убийство герцога Энгиенского, и надеясь, что они сейчас не совершают величайшую глупость.

***

Старший следователь Московской городской управы Крынкин Лев Фроймович сидел за своим столом и тупо смотрел в исписанный вдоль и поперёк лист. Это дело о поджоге дома молодой вдовы на первый взгляд выглядело очень простым, но когда Крынкин начал в нём разбираться, то понял, что зашёл в тупик.

Самый вероятный подозреваемый был во время поджога совершенно в другом месте, и тому было множество свидетелей. Крынкин проверил всё, что касалось Петра Васильева, потому что он вполне мог кому-то заплатить за поджог. Но нет, его осведомители в голос говорили, что такого заказа никому из «специалистов» не поступало. Слуг Васильева Крынкин тоже всех проверил, и снова ничего. Да и время поджога было выбрано странное. Уж если мстить мачехе за все мнимые и настоящие грехи, то поджигать дом нужно было в тот момент, когда она была внутри.

Какая-то мысль крутилась в Крынкина в голове, но он никак не мог ухватить её. Что-то было связано именно с тем, что Дарья Ивановна во время поджога была в Коломенском.

– Лев Фроймович, зайди к Николаю Петровичу, – в крохотный кабинет, полагающийся Крынкину как старшему следователю, заглянул один из сослуживцев и сразу же закрыл дверь. Крынкин даже не понял сразу, кто это был, но сразу же поднялся и одёрнул сюртук. Архаров редко вызывал его к себе, значит, что-то действительно срочное.

Крынкин зашёл к начальнику полиции в кабинет, и тот сразу же указал ему на стул для посетителей.

– Не стой, Лев Фроймович, не мозоль глаза, – проговорил Архаров, но по покрасневшему лицу Николая Петровича и по едва сдерживаемому рыку Крынкин понял, что начальство пребывает в ярости. – Я отзываю тебя от всех дел, пойдёшь к Щедрову. Он попросил у меня следователя посмышлёней, чтобы покушение на государя помог расследовать. Незамыленным глазом на всё посмотреть. Может, орлы Тайной канцелярии что-то упустили, – он назвал Службу Безопасности Тайной канцелярией по привычке, и от этого Крынкин заёрзал на своём стуле, потому что Архаров в таких вещах никогда не ошибался.

– Но я не могу, я ещё дело с поджогом дома Васильевой не завершил…

– Крынкин, я тебя сюда не посоветоваться позвал, а чтобы приказ до тебя донести! – всё-таки рявкнул Архаров. – Я говорил Щедрову, что это не наше дело, что мои люди не знают даже с какой стороны к нему подступиться, но тот наябедничал государю и тот посоветовал мне прислушаться к дружеской просьбе.

– Но почему я? – растерянно проговорил Крынкин.

– Потому что ты самый смышлёный, – Архаров выдохнул, и более спокойно продолжал: – Дело с поджогом никуда не денется. Дом уже сгорел, всё, больше здесь ничего не сделаешь. Да и к тому же, зачем кому-то понадобилось поджигать? Все же уже в курсе, что секретарь императора к этой молодой вдовушке захаживает. Ну неужто он оставил бы зазнобу свою на улице? Так что глупости это всё, никакой не поджог. Служанка – дурында свечу уронила, и сейчас боится признаться, – он махнул рукой, а Крынкин сидел, уставясь в одну точку. – Что с тобой, Лев Фроймович?

– Вот оно, – прошептал Крынкин. – То, что от меня ускользало. Дарью Васильеву Скворцов в любом случае забрал бы к себе вместе со слугами. На улице бы точно не оставил. Был конечно крохотный шанс, что он ей другое жильё найдёт, но это маловероятно. К себе он их потащил. А живёт Скворцов во дворце, подле императора!

– Что ты там такое бормочешь? – Архаров нахмурился и подался вперёд.

– Мне нужно срочно бежать, Николай Петрович, – Крынкин вскочил и бросился к двери, не дожидаясь, когда Архаров его отпустит. – Я клянусь, когда всё выясню, сразу же поеду к Щедрову, а пока мне нужно дознание со слугами Дарьи Васильевой провести.

– Что-то тебя на какие-то заговоры потянуло, Лев Фроймович, – покачал головой Архаров, глядя на закрывшуюся дверь. – А у нас всё как-то попроще будет. Ну, ничего, съезди в Коломенское. Попробуй через Зимина во дворец прорваться. А потом к Щедрову поезжай. Раз уж тебя заговоры потянуло раскрывать, то, может, действительно толк какой будет.

***

Когда мы подъехали к Лубянке, окончательно рассвело. Всё-таки зима на дворе и ночь длится куда дольше дня. Щедров встречал меня на крыльце. Он знал, что я сегодня приеду, собственно, поэтому и не собирался в Коломенское на доклад.

– Ну что, Клим Олегович, молчит? – спросил я, соскакивая с Марса.

– Молчит, – Щедров покачал головой. – Как воды в рот набрал, морда гнусная. Да, думаю, скоро Александр Семёнович прибудет. С ним-то шанс разговорить Маркова повыше будет.

– Возможно, нам сегодня удастся что-нибудь узнать, – ответил я ему, и мы вошли в здание, занимаемое Московским отделением Службы Безопасности.

– Кислицын! – крикнул Щедров, и перед нами сразу же вырос дюжий гвардеец. – Маркова в дознавательскую. Только не говори, кто приехал на него посмотреть.

– Слушаюсь, – гаркнул гвардеец и побежал куда-то в сторону. Наверное, где-то там находились казематы, где томились безвинные заключённые. Конечно, они были безвинные. Кого ещё эти отрыжки Тайной канцелярии и будущей гэбни могли сюда волочь?

Мы с Щедровым прошли в дознавательскую. Лебедев с Розиным и Бобров встали возле двери, а мы с Климом вошли внутрь.

– Зачем тебе, Клим Олегович, понадобился полицейский следователь? – спросил я, садясь на стул так, чтобы как можно дольше оставаться в тени.

– Как выяснилось, нам не хватает некоторых навыков, – мрачно заявил Щедров. – Может быть, мы не те вопросы задаём, не знаю. Марков же флигель у одной генеральской вдовы снимал, когда в Москву приехал. Но она ничего подозрительного не видела. И в гости к нему никто не приходил, и сам он вёл себя очень тихо, – Щедров махнул рукой. – Хочу полицейского к ней отправить, может быть, что-то удастся выяснить.

– Вообще-то, когда офицер, находящийся в отпуске, ведёт себя тихо, это уже подозрительно, – я скривился. – Вы флигель этот осматривали?

– Конечно, – Щедров удивлённо посмотрел на меня. – Такое ощущение у меня сложилось, что и не жил там Марков. Что даже ночевал где-то в другом месте. Я, если честно, не понимаю…

Дверь в дознавательскую распахнулась, и на пороге застыл Кислицын с перекошенным лицом.

– Там… там… – он замер на мгновение, собираясь с мыслями, а потом выпрямился. – Преставился Марков. Вены себе вскрыл. Камень из стены выломал и…

– Что? – я почувствовал, как перед глазами начинает мелькать красная пелена. – Что он сделал? И как часто у вас арестованные с собой кончают? Вы что же, совсем не смотрите, что у вас заключённые творят?! – заорал я на Щедрова. Клим, побледневший так, что это было даже в полутьме дознавательской видно, пытался как-то оправдываться, но я его не слушал. – Какого чёрта здесь происходит?! Сегодня вечером полный доклад о том, что произошло и почему, мать вашу!

Я стремительно вышел из дознавательской. Что это, случайность? Марков действительно оказался сумасшедшим? Или ему кто-то помог уйти, чтобы он так и не открыл рта? Но тогда получается, у Щедрова завелись крысы. Как же мне не хватает здесь не только ширинок, но и камер! Так, Саша, спокойно, никому не станет легче, если ты сейчас начнёшь срываться на всех подряд.

– Ваше величество, – на улице меня ждал Раевский. Он выглядел явно растерянным и не знал, с чего начать доклад. Но если он сюда, на Лубянку, прискакал, то дело действительно важное.

– Да, Коля, что ещё у нас плохого? – я ухватил поводья Марса, которого очень оперативно подвели ко мне.

– Офицеры Семёновцев прислали гонца к вам как к шефу полка… Они требуют убрать от них Аракчеева, – тихо закончил Раевский, а я почувствовал, как у меня дёрнулся глаз.

– Что они делают? Требуют? – я почти шептал, чувствуя, как от бешенства становится трудно дышать. Спокойно, Саша! Инфаркт в неполные двадцать пять не красит мужчину. – А господа офицеры не охренели ли часом?

– Сложно сказать, – пробормотал Раевский.

– Аракчеева ко мне, и передай офицерам Семёновского полка дружеский совет: если они ещё раз что-то решат «требовать», то в следующий раз они будут это делать на Аляске! Белым медведям будут объяснять, в чём те не правы. Совсем все оборзели! – я вскочил на коня. – В Коломенское. Коля, я жду Аракчеева немедленно!

Глава 3

– Вы же понимаете, ваше высочество, что дальше так продолжаться уже не может, – вкрадчивый голос донёсся до слуха Ермолова, когда он проходил мимо беседки в саду, укрытой со всех сторон разросшимся плющом.

– Я не понимаю, лорд Эйсмор, к чему вы клоните? – резкий, раздражённый голос Константина Павловича и вовсе заставил Алексея Петровича остановиться. Он искал Великого князя, но не думал, что тот отыщется в довольно странной компании.

– К тому, что его величество слишком много пытается решать в одиночку, без оглядки на давних союзников, ваше высочество, – голос англичанина сочился мёдом. – Это неправильно. Такие нагрузки могут повредить его величеству даже в столь молодом возрасте. Не приведи Господь, но чего только не случается на свете. Вы же слышали, что принц Уэльский арестован и находится под домашним арестом? Казалось бы, более преданного трону человека не сыскать, а вот как получилось…

– Вы что, намекаете мне на заговор? Вы хотите сместить Сашу и поставить вместо него меня? – Ермолову показалось, что Константин задохнулся от возмущения. – Вы в своём уме, лорд Эйсмор?!

– Ну что вы, ваше высочество, я ни единым словом на это не намекал, – тут же сменил тон англичанин на возмущённый. – Я просто говорю, что в нашей непростой жизни случаются различные коллизии. Вы же понимаете, что король Георг должен обдумывать каждую мелочь, которая может произойти, и заручиться поддержкой лояльно относящихся к нему царственных собратьев.

– Лорд Эйсмор…

– Ваше высочество, так уж получилось, что именно вы являетесь наследником вашего брата. Мы все молимся, чтобы её величество счастливо разрешилась от бремени, но пока именно вы наследуете вашему брату, если что-то случится. И, разумеется, Англия хочет заручиться поддержкой наследника престола. Разве это плохо? И разумеется, я не призываю вас ни к каким заговорам, – твёрдо произнёс Эйсмор.

– Но мне показалось… – Константин замолчал, а потом добавил: – Да, наверное, мне просто показалось.

– Конечно, ваше высочество. Я же вам только что рассказал о том, что бедный принц Уэльский сидит взаперти, всеми покинутый узник, только за то, что его величество неправильно понял намерения сына помочь ему, – снова этот льстивый, заискивающий тон, от которого у Ермолова волосы на затылке дыбом встали, а руки сами собой сжались в кулаки. – Так я могу передать лорду Питту и его величеству о том, что вы полностью на нашей стороне и попробуете убедить своего брата не принимать скоропалительных решений?

– Подождите, Питту? А разве не Аддингтон является премьер-министром? – удивлённо спросил Константин.

– Очень скоро Аддингтон освободит должность, с которой совершенно точно не справляется, и тогда договор с Наполеоном будет пересмотрен, – Эйсмор улыбался, улыбка слышалась в голосе.

Дальше Ермолов слушать не стал, посчитав, что услышал достаточно. Он итак опустился до подслушивания чужих разговоров, но и пройти мимо, делая вид, что ничего не происходит, не мог.

Алексею Петровичу нужно было с кем-то посоветоваться, и он велел седлать коня. Тифлис не мог расквартировать почти тридцать тысяч казаков Платова, но Ермолов ждал их прихода и вместе с Кноррингом успел приготовить вполне приличный военный городок за пределами города. Вот туда-то Ермолов и направился, чтобы обсудить услышанное.

– Да, дела, – протянул Платов, пройдясь по небольшой комнате, служившей ему кабинетом. Он не оставил своих казаков, поселившись рядом в добротном доме, который был построен специально для офицеров. – И что делать думаешь, Алексей Петрович?

– Не знаю, Матвей Иванович, – Ермолов покачал головой. – Его высочество сюда отправили, если я правильно понял, именно для того, чтобы оградить от таких вот соблазнов. Кто же знал, что до него и в Тифлисе доберутся?

– И это только начало, Алексей Петрович. Мне не так давно дозорные донесли, что австрияки сюда прибыли, и пара немцев. Да два француза пожелали видами полюбоваться, – протянул Платов.

– А здесь, как нарочно, нет людей Макарова, – Ермолов следил за хозяином кабинета, наматывающим круги по комнате.

– Это потому, что официальный Манифест ещё не составлен и не озвучен, – ответил ему Платов. – Надо бы его величеству намекнуть, что нельзя дальше тянуть. Объявлять Тифлис частью Российской империи надобно и укрепляться начинать. Иначе мы получим здесь такую неразбериху, с которой справиться не сумеем.

– Я, пожалуй, доклад напишу. Всё равно давно собирался это сделать. Да с Давыдовым отошлю в Москву. Взвод казачков своих выделишь, чтобы мальчишку сопровождали? А то места здесь неспокойные, как бы не сгинул по дороге, – наконец принял решение Ермолов.

– О чём речь, конечно, выделю, – ответил Платов, не раздумывая. – Здесь и более опытный курьер может спасовать. Да и вообще нужно за правило взять не меньше взвода курьерам выделять в сопровождение, а то и дублировать сообщения. Места дикие, всякое может произойти.

– И то верно, – и Ермолов вышел из кабинета, направляясь к себе, чтобы спокойно написать донесение и дать поручение Денису. Да распоряжение попросить дать не забыть, а то хоть и вырвал он Константина Павловича из лап местных хлебосольных князей, но чёткого приказа, что же делать дальше, так и не получил.

А делать что-то было нужно и как можно скорее, иначе увязнет Россия на Кавказе по самую маковку, да так, что детям их тоже достанется разгребать последствия. А этого Ермолову совершенно не хотелось бы допустить, особенно учитывая всех этих иностранных гостей, которые на воды целебные сюда косяками переть начали.

***

– Юрий Александрович, мне срочно нужно увидеться с Ильёй Афанасьевичем, – Крынкин уже полчаса довольно безуспешно пытался прорваться к Скворцову.

После покушения охрану ужесточили, и сейчас, чтобы попасть в приёмную императора, нужно было через имперскую канцелярию оформить запрос. После запрос попадал Скворцову, и тот уже назначал время аудиенции или решал вопрос сам, в зависимости от содержания запроса.

– Лев Фроймович, я всё понимаю, но… – Бобров стоял на пути Крынкина как монумент и не пропускал следователя, сумевшего уже пройти до дверей в приёмную.

– Речь и идёт о возможной угрозе жизни государя или жизни августейшей семьи! – не выдержав, повысил голос Крынкин. – Как вы не понимаете, что я не из праздного любопытства пытаюсь к господину Скворцову пройти? Тем более что я видел его величество по дороге сюда и прекрасно знаю, что Александр Павлович отсутствует!

Пока он говорил, заместитель начальника дворцовой охраны хмурился, а потом решительно кивнул на дверь приёмной, возле которой стояли двое гвардейцев.

– Пойдёмте, Лев Фроймович. Вы же не будете возражать, если я буду присутствовать? – и Бобров первым вошёл в приёмную.

– А я-то всё думал, кто там шумит, уже даже выйти хотел, чтобы разобраться, – заявил Скворцов, действительно поднявшийся из-за стола. Вошедшие Бобров с Крынкиным застигли его на полпути к двери. – Что-то случилось? Или вы с новостями, Лев Фроймович? – спросил Илья у Крынкина, чувствуя, как в груди поднимается беспокойство.

– Я хотел бы поговорить с вашей протеже, – без предисловий начал следователь. – И с её слугами.

– Зачем? – Илья нахмурился. – Вы думаете, что кто-то из них что-то видел?

– Я думаю, что слуги госпожи Васильевой хорошо видели вас. А также узнали, кто вы такой, – ответил Крынкин, внимательно глядя на него.

– Это было несложно вычислить, учитывая, что мы с его величеством однажды приезжали к Дарье… – он замер, глядя на следователя расширившимися глазами. – Нет, этого быть не может. Дарья Ивановна не могла…

– Я не Васильеву подозреваю, – покачал головой Крынкин. – Но с ней я тоже хочу поговорить.

– Идёмте, – хмуро сказал Скворцов и вышел из приёмной.

Долго блуждая по коридорам дворца, в конце концов они подошли к весьма неприметной двери. Скворцов постучался, и ему тут же открыли. Дарья улыбнулась, увидев Илью, и тут же нахмурилась, разглядев у него за спиной следователя и Боброва.

– Что-то случилось? – спросила она, отступая в сторону и пропуская мужчин в комнату, которую ей выделили. Точнее, ей выделили целых две комнаты: маленькую гостиную и спальню. Вот в гостиную она и впустила незваных визитёров.

– Когда я расследовал подробности ограбления, – начал Крынкин, – то соседи сказали, что с чёрного хода иной раз какой-то офицер проходит. И я уже тогда начал себя спрашивать, а почему так? Дарья Ивановна вдова, зачем ей скрывать любовника, если бы тот у неё был, правда ведь?

– У меня нет любовников, – твёрдо ответила Даша, поджав губы, а её глаза гневно сверкнули. – Почему все, кому не лень, хотят приписать мне любовника? Теперь уже какого-то офицера придумали…

– Дарья Ивановна, я не хотел вас оскорбить, – Крынкин поднял руки вверх. – Тем более что у меня не складывалось время посещения вашего дома этим офицером. Ну, право слово, зачем пылкому возлюбленному приходить к женщине, когда её нет дома? А потом я вспомнил: ведь в вашем доме, кроме вас, ещё одна молодая женщина жила. Не могла ли Матрёна принимать у себя постороннего мужчину тайком от хозяйки?

– Что? – Дарья моргнула. – Но даже если это и так, как это связано с пожаром?

– Возможно, напрямую, – жёстко ответил следователь. – Я могу поговорить с Матрёной? Мне крайне важно узнать, кто этот офицер, и не мог ли он уговорить вашу служанку поджечь дом.

– Я не знаю, кому и зачем это могло понадобиться, но да, я даю своё согласие на дознание Матрёны. И я сама хочу присутствовать при вашем первом разговоре, – решительно проговорила Дарья.

– Распоряжусь доставить её сюда, – Илья поднялся со стула и пояснил в ответ на вопросительный взгляд Крынкина: – Слуг определили в людскую вместе с остальной челядью дворца.

Скворцов вышел, и его не было довольно долго, а когда он вернулся, то по его хмурому лицу стало понятно: что-то произошло.

– Матрёны нет в людской, – ответил он на невысказанный вопрос. – Её никто не видел со вчерашнего вечера. Взгляды мужчин переместились на побледневшую Дашу. Она моргнула, а затем пролепетала:

– Я не привыкла к помощи служанок и обслуживаю себя сама. Мне сегодня не нужна была Матрёна, и я её не звала. Господи, что происходит? Кто и во что меня пытается втравить? – она закрыла руками лицо, а Крынкин вздохнул, поднялся и направился к двери.

– Я сейчас на Лубянку. Поговорю с Щедровым. Может быть, он что-то мне посоветует, – сказал он, выходя из комнаты. Вслед за ним вышли Бобров и Илья, оставив Дарью одну. Им всем было о чём подумать.

***

Когда начинаются проблемы, они обычно приходят все скопом. Да ещё и приятелей с собой прихватывают. Вопрос, кто хочет меня убить, оставался открытым. На самом деле это мог быть кто угодно, начиная от правительств других государств, которых больше устроил бы на престоле гораздо более управляемый и предсказуемый Костя, и заканчивая каким-нибудь родичем того же Палена, потерявшим всё в одночасье и горящего жаждой мести.

Проходя к своему кабинету, я заставил себя на время забыть об этом странном покушении и не менее странном самоубийстве исполнителя. Не классический заговор, рождающийся в салонах и различных офицерских кружках, а что-то совершенно другое. В любом случае – это дело Службы Безопасности. В конце концов, она для того и создана, чтобы выяснять и стараться не допускать подобного в дальнейшем. Вот и посмотрим, как Макаров и его птенцы сработают.

Да и сам по себе назрел вопрос выделения в общей Службе Безопасности отдельного подразделения контрразведки, которое исключительно внешним воздействием будет заниматься. Потому что, если бы у нас хватало шпионов и просто сочувствующих нашей стране за большие деньги, естественно, то мы бы почти точно знали, свои так стараются от меня избавиться, или это королю Георгу что-то опять прибредилось. Хоть и не весна ещё, но кто этих сумасшедших разберёт.

В приёмной сидел мрачно-задумчивый Скворцов. Напротив него расположился Аракчеев. Когда я вошёл, они вскочили, но физиономии остались хмурыми. М-да, настроение, похоже, у всех было просто отличное.

– Алексей Андреевич, проходите, – я кивнул Аракчееву и вошёл в кабинет. Он последовал за мной. Расположившись за столом, я указал на кресло, стоящее напротив. – Присаживайтесь, Алексей Андреевич. – Он сел молча и прямо посмотрел на меня. – И что же, вы даже не спросите, зачем я вас вызвал?

– Я знаю, зачем, – глухо ответил Аракчеев. – Офицеры Семёновского полка написали донос, – он усмехнулся.

– Да, действительно, написали. И что же у вас с ними не срослось? – я пытался понять, что это за человек. Всё, что я знал про него, было слишком противоречиво. Да и знал я, если честно, не так уж и много.

– У них у всех сложности с дисциплиной, ваше величество. Почему-то семёновцы считают себя чуть ли не в привилегированном положении. Но это не так, ваше величество. Не должно быть так, – он замолчал, но взгляда от меня не отвёл.

И что я могу ему сказать? Да ничего. Все мои адъютанты вышли из этого прославленного полка. Все командиры моей охраны. А ведь в ту страшную ночь они действительно фактически ослушались приказов высшего руководства, демонстративно приняв мою сторону. Я был шефом этого полка, не командиром, вот в чём соль. И ведь тот же Зимин, получив приказ выстроить охрану царской семьи, не щадил своих гвардейцев, гоняя в хвост и в гриву, и не терпел неповиновения. И не факт, что, если бы не жёсткая дрессура, они смогли бы в своё время Костю притащить ко мне. Тот же Челищев, в то время служивший как раз в Семёновском полку, не сумел Великого Князя остановить.

– Что вы предлагаете, Алексей Андреевич? – спросил я, сложив руки домиком.

– Не знаю, – он покачал головой. – Меня называют самодуром, помешанным на муштре, но они не понимают причин. И, давайте говорить откровенно, государь, если бы я был помешан на муштре ради самой муштры, разве я бы возражал против создания конной артиллерии?

– Кстати, а почему вы возражаете? – спросил я его, не отрывая взгляда.

– Да потому что это ни к чему! – взорвался почти всегда спокойный Аракчеев. – Лучше лошадей для другого дела пустить.

– Нам нужна скорость и манёвренность, – напомнил я ему.

– Нужно усовершенствовать сами орудия, – немного помолчав, сказал Аракчеев. – Я бы начал с лафетов. Надо хотя бы попробовать систему Грибоваля. Винты, позволяющие стволу опускаться и подниматься, для точности огня приделать, сам лафет не деревянный сделать. Надо думать, пробовать. А не дрессировать коней. Это красиво выглядит на парадах, но в полевых условиях Павел Петрович не счёл конную артиллерию пригодной.

– Что ещё? В чём мы уступаем тем же французам? – мы впервые разговаривали настолько откровенно.

– Оружие. Я слышал, что Жан Поли на своей фабрике какую-то новую винтовку испытывает. Да и вообще у французов массовое производство оружия лучше развито, – Аракчеев вздохнул. – Спрингфилдский арсенал в Новом Свете тоже неплохие результаты показывает.

Я задумался. Вот что-что, а развитие оружия меня всегда мало волновало. Надо послать кого-то на эти фабрики в качестве учеников. Кстати, у меня где-то по Европе Краснов с Крюковым болтаются, непонятно чем занимаются. Вот пускай до этой фабрики французской скатаются. Промышленный шпионаж не в моё время придумали и даже не вчера. Может быть, удастся мастера какого переманить. Мы же реформу в армии проводим, вот и будем реформировать. Что касается всего остального…

– Вот что, Алексей Андреевич. С офицерами справляйтесь сами. Если вы не сможете этого сделать, то грош цена вашим реформам, сами понимаете, – сказал я внимательно наблюдающему за мной Аракчееву. – И ещё. Мы остаёмся в Москве на неопределённое время. Не только из-за беременности Елизаветы Алексеевны, но и из-за этого мерзкого покушения на меня. Пока Макаров с Щедровым не предоставят преступников суду, двор останется в Москве. Так что в мае, когда сойдёт снег и дороги более-менее просохнут, устроим небольшую военную игру. Вы против Барклая. Семёновцы против Преображенцев. Путём жребия определимся, кто будет защищать некую важную персону в, допустим условной крепости, а кто будет пытаться её захватить. После соберёмся и разберём ошибки, а также выясним, кто всё-таки лучше поработал с полками.

– Почему именно так? – Аракчеев нахмурился.

– Потому что так наглядно! Я не смогу на параде оценить боеспособность войск.

– Но, мы же не сможем применять настоящие заряды, – Аракчеев растерялся.

– Краску используйте, – я хмыкнул. – Так будет хорошо видно, кто условно ранен, а кто и вовсе «убит».

– Хорошо, – немного подумав, ответил Аракчеев. – А кто будет та важная персона?

– Как это кто? Я, конечно, – полюбовавшись вытянувшимся лицом генерала, я задал интересующий меня вопрос, который нужно было задать в первую очередь. – Что именно так не понравилось Семёновцам?

– Я пытался ввести распорядок дня для солдат и офицеров, – вздохнул Аракчеев. – Строго по времени: подъём, утренний туалет, завтрак, построение, отработка манёвров… Всё строго по регламенту и с закреплением в виде Устава.

– А что, разве всё не так? – вырвалось у меня, и я тут же прикусил язык, потому что он так на меня посмотрел.

– Павел Петрович пытался упорядочить этот бардак, но… – Аракчеев развёл руками.

– Понятно, – я откинулся на спинку кресла и провёл пальцем по губам. – Вот что, принесите мне проект этого Устава. Если я найду его приемлемым, то мы составим приказ. Пока это будет касаться исключительно Семёновского полка. Потом посмотрим. Летнее испытание всё расставит на свои места. Да, проект военных поселений, что вы о нём думаете?

– Я категорически против, – быстро ответил Аракчеев. – Но, если ваше величество прикажет, то я, безусловно, буду этот приказ исполнять.

– Пока не нужно, я тоже не вижу необходимости в военных поселениях. А вот в отдельных воинских частях, расположенных за пределами городов, но хорошо обустроенных, я вижу смысл. И смысл заключается в том, чтобы господа офицеры большую часть времени проводили со своими солдатами в этих частях, а не шлялись по салонам. Да и всё остальное будет легче делать в таких вот частях, – добавил я, а Аракчеев, что-то тщательно обдумывающий в этот момент, кивнул своим мыслям, словно соглашаясь с моими словами.

Воцарилась пауза, во время которой я думал о том, что насколько бы я далёк от армии ни был, но какой-то регламент должен же быть. Плюс учения. Как проходит взаимодействие войск, если они впервые на поле боя встречаются? А вот так и проходит, чаще всего – никак. Радует, что и у противника то же самое чаще всего происходит.

– Я могу идти, ваше величество? – тихо спросил Аракчеев.

– Идите, Алексей Андреевич, – я отпустил его и схватил перо, чтобы Краснову поручение набросать.

Дверь открылась, и вошёл Скворцов. Он был всё ещё мрачен, но ничего не говорил. Тут два варианта, или меня его проблемы не касались, или же пока нет результата, о котором можно доложить. Ладно, так или иначе, всё в итоге выяснится.

– Что у тебя? – спросил я, запечатывая письмо.

– Андре-Жак Гарнерен просит разрешение посетить Россию вместе с женой Жанной-Женевьевой Лабросс, чтобы подняться в воздух на воздушном шаре и спрыгнуть с парашютом, – торжественно произнёс Илья, а я непонимающе смотрел на него.

– О как, – я чуть было не спросил, кто это такие, но вовремя опомнился. И так эта история с покушением вывела меня из себя настолько, что я в последние дни за языком не слежу. – Ну, пускай приезжают, летают, прыгают, а мы на всё это посмотрим. Что-то ещё?

– Да. С ними хочет приехать маркиз д’Арланд. Вроде бы его приглашал Кутузов, намекнув, что ваше величество проявил заинтересованность в воздушных аппаратах… Он утверждает в письме, что во время своей позорной отставки изучал труды Мёнье… В общем, я не понял половины, но маркиз утверждает, что может попытаться сделать управляемый эллипсоид. Что-то там с двумя оболочками, между ними какой-то баллонет, винты для управления… Чтобы это всё ни значило, – закончил Скворцов.

Я же завис, глядя на него. Когда я утверждал, что почти всё уже изобретено, но почему-то не нашло применения, я не знал, что кто-то умудрился уже сделать прообраз дирижабля. Молчал я долго, потом опомнился и протянул письмо Илье.

– Вот это передать Краснову. И да, я с удовольствием посмотрю на этот эллипсоид. С большим удовольствием. А если он ещё и полетит и не сгорит в воздухе, то маркиз может рассчитывать на очень многое, вот это я гарантирую.

Глава 4

– Ну что, Павел Владимирович, уезжаете? – к Северюгину подошёл Воронцов, в чьём доме Павел и жил здесь в Лондоне.

– Да, Семён Романович, уезжаю, – Северюгин стоял в холле и смотрел, как слуги вытаскивают из дома очередной сундук. – Его величество в Москве задержался, как и многие другие, так что поеду я прямиком туда. Ну а дальше, куда служба занесёт. Может, ещё и свидимся.

– Ну, дай-то бог, – Воронцов внимательно посмотрел на Северюгина. – А скажите мне, Павел Владимирович, вы перед государем Александром Павловичем будете отчитываться?

– Нет, – Северюгин удивлённо посмотрел на Воронцова и покачал головой. – Я ни разу не был удостоен личной беседы. Доклад я буду делать Строганову Павлу Александровичу, который и является моим патроном.

– Странно, – Воронцов задумчиво посмотрел на него. – Задания ваши, Павел Владимирович, довольно далеки от дипломатических.

– Ну что вы, Семён Романович, – Павел улыбнулся. – Как раз я самые что ни на есть дипломатические связи налаживаю. Знакомства с нужными людьми – дорогого стоят, уж вам ли не знать. А почему вы спросили про государя?

– Да, Катюшу мою фрейлинского шифра лишили, вот я и подумал, что, может быть, вы, Павел Владимирович, сможете похлопотать за неё, – Воронцов вздохнул. – Мне её величество Мария Фёдоровна отписала, что ничего не смогла сделать, его величество Александр Павлович был непреклонен.

– Нет, простите, Семён Романович, но… нет. Вам бы с этой просьбой к кому из адъютантов его величества обратиться. Или же самому поехать в Москву. Навестите детей, да с Александром Павловичем поговорите, – Северюгин даже посочувствовал графу, всё-таки фрейлинский шифр давал некоторые привилегии не только при Российском дворе, но и, как бы это странно ни звучало, при английском. Воронцов мечтал удачно выдать дочь за английского пэра, поэтому ему было необходимо, чтобы Екатерину продолжали принимать у английской знати.

– Возможно, я так и сделаю, – задумчиво проговорил Воронцов, и они замолчали, наблюдая, как вытаскивают из дома последний сундук Северюгина.

– Ну что же, Семён Романович… – Павел начал прощаться, но его перебил высокий офицер, вошедший в распахнутую дверь.

– Павел Владимирович, какое счастье, что я застал тебя, – он снял двууголку, и Воронцов с Северюгиным узнали в вошедшем Ивана Савельевича Гольдберга.

– Разве вы не должны быть в Париже, Иван Савельевич? – сразу же задал вопрос граф, поморщившись.

Воронцов недолюбливал Гольдберга. Он понятия не имел, чем занимается капитан, но явно ничем хорошим, потому что, по его сугубо личному мнению, люди Макарова не могут заниматься ничем достойным. Но Гольдберг не жил в его доме, всегда располагаясь на территории Российского посольства, к Воронцову обращался крайне редко, и только это мирило графа с его существованием.

– Я только что оттуда, – усмехнувшись, ответил Гольдберг. Он прекрасно знал об отношении к себе Воронцова и не спешил как-то улучшать ситуацию. – Семён Романович, у меня поручение для Павла Владимировича, и я, пожалуй, озвучу его в карете. Не смею вас смущать и задерживать, – он улыбнулся и учтиво поклонился, после чего надел шляпу и вышел на улицу.

Северюгин быстро попрощался с Воронцовым и направился к карете, в которой его уже ждал Гольдберг. На улице было пасмурно, шёл мелкий дождь со снегом, была слякоть, несмотря на то что стояла зима.

– Жуткая погода, – Павел сел в карету, ёжась при этом и рукой стряхивая капли со своего сюртука. – Никак не могу привыкнуть к этим бесконечным туманам. Может быть, если бы я жил в Петербурге, Лондон не казался бы мне таким серым.

– А я уже как-то привык, знаете ли, – отозвался Гольдберг, слегка откидываясь на подушку, когда карета качнулась, трогаясь с места, и неспешно поехала по лондонским улицам.

– Если я всё правильно понимаю, домой я не еду, – медленно проговорил Павел. – Вы едете со мной до Дувра?

– Нет, разумеется, – Гольдберг на мгновение прикрыл глаза. – Я попросил вашего кучера ехать медленно по направлению к Российскому посольству. Там выйду и уже, наконец, отдохну. Я ведь действительно боялся, что не успею, и ты уже умчишься. Как в воду глядел.

– Спрашивать тебя, Иван Савельевич, что ты здесь делаешь, бесполезно? – Северюгин смотрел на своего попутчика с мрачным любопытством.

– Разумеется, – Гольдберг открыл глаза. – Тебе предстоит ехать сейчас в Берлин. А потом уже оттуда можешь отправляться домой.

– И что я должен делать в Берлине? Я что-то пропустил, и его величество о чём-то договорился с Фридрихом Вильгельмом? – Павел невольно нахмурился. Он не любил Пруссию, к тому же плохо представлял себе, что ему нужно будет там делать. Вроде бы никаких важных дел у Российской империи в Берлине пока не было. Тем более Александр Павлович пока не назначил в Пруссию посла и не возобновил прерванные Павлом Петровичем отношения.

– Насколько я знаю, нет, – Гольдберг покачал головой. – Король Пруссии настаивает на встрече. Граф Строганов пока только обменивается письмами с канцелярией Фридриха Вильгельма, и точные сроки этой встречи неопределенны. Александр Павлович категорически отказывается куда-то ехать, пока её величество Елизавета Алексеевна не разрешится от бремени.

– А сам Фридрих Вильгельм ни за что не поедет в Россию, – задумчиво добавил Северюгин. – Он всё так же придерживается нейтралитета?

– Да, – Гольдберг снова прикрыл глаза. – На беднягу давят со всех сторон. И даже собственная жена, прелестная королева Луиза, желает втравить мужа в войну. Особенно сейчас, когда Наполеон объявил себя императором. Помяни моё слово, если сформируется очередная коалиция против Франции, его продавят.

– Здесь всё будет зависеть от того, что будет нужно Александру Павловичу, – ответил Северюгин. – Пока он не стремится примкнуть ни к одной партии. У меня складывается впечатление, что его величество затеял какую-то свою игру. И хотя мы с тобой принимаем в ней непосредственное участие, но конечный смысл от меня ускользает. Может быть, поэтому Строганов пока тянет? Уж Павлу Александровичу точно известно больше нас с тобой.

– Это точно, – Гольдберг выпрямился и протёр лицо руками. – Спать хочу, просто спасу нет. – Карета в этот момент ещё больше замедлилась и начала останавливаться, и капитан встрепенулся. – Ну да, бог с ним, с Фридрихом Вильгельмом. В твою задачу будет входить вовсе не появление при Прусском дворе. Но я не исключаю, что тебе всё же придётся пару раз побывать там, чтобы хорошо выполнить поручение.

– Что я должен делать? – хмуро спросил Павел.

– Познакомиться с Доротеей фон Бирон, в девичестве фон Меден, герцогиней Курляндской, – скучным голосом ответил Гольдберг.

– Опять? – Павел поморщился. – И к чему я на этот раз должен её склонить? Развод там уже никак не свершится, потому как Петр Бирон того, помер, если я не ошибаюсь.

– Ты должен стать, Павлуша, лучшим другом этой очень деятельной дамы, – Гольдберг насмешливо улыбнулся. – Очень близким и надёжным другом. Таким близким, что она без твоего одобрения перья на шляпку перестанет выбирать.

– Зачем? И почему я? – Павел протёр лицо. Формально он служил у Строганова, но его задания действительно, как заметил Воронцов, были не просто по дипломатической линии. Он подозревал, что задания эти Павел Строганов совместно с Макаровым придумывал после предварительных разговоров с императором.

– Ты женщинам дюже нравишься, – Гольдберг хохотнул. – И ведь не сказать, что по постелям шляешься. Как это тебе удаётся?

– Я могу хорошо слушать, – огрызнулся Северюгин. – Иногда нужно просто дать даме высказаться. Так зачем я с герцогиней должен близко сойтись?

– Не знаю, – Гольдберг пожал плечами. – Но могу предположить. Повторюсь, дама эта ведёт чрезвычайно активную и насыщенную жизнь. В её поместьях и салонах постоянно гостят видные люди. И некоторые из мужчин становятся ну очень близкими друзьями. Например, Талейран. Сменить нейтралитет Фридриха Вильгельма и перетянуть его на свою сторону не только противники Франции хотят, знаешь ли.

– Понятно, – протянул Павел, прикидывая, как он справится с заданием. Судя по всему, герцогиня привыкла к обществу весьма влиятельных и высокопоставленных людей. А он всего лишь двоюродный брат барона Северюгина. Образование он, конечно, получил блестящее, но хватит ли его эрудированности в этом нелёгком деле? – Ну что же, это будет весьма любопытный опыт.

Карета тем временем остановилась, и Гольдберг выпрыгнул на улицу под дождь, удерживая на голове двууголку. А к сидящему в задумчивости Павлу заглянул Захар, его доверенный слуга.

– Ну что, барин, домой всё-таки поедем? – спросил он, комкая в руках шапку.

– Нет, – Павел покачал головой. – Сначала в Берлин. Ну а потом, дай бог, и в Москву вернёмся, хоть ненадолго.

***

Щедров покосился на легко выскочившего из экипажа Крынкина. Сейчас, когда начали свою работу дворники, под пристальным наблюдением Ростопчина, ездить на экипажах даже зимой становилось нормально, а не муторно. Хоть сам Ростопчин и ворчал, говоря, что государь специально не уезжает, чтобы ещё раз подловить Московского губернатора на невыполнении его указов. Но ворчать-то он ворчал, а дело делал, и вроде бы такие мелочи уже сейчас делали жизнь более упорядоченной и приятной.

Щедров не спеша вышел из экипажа и одёрнул идеально сидевший на нём утеплённый сюртук. Подойдя к Крынкину, он оглядел его. Лев Фроймович выглядел почти таким же франтом, как и он сам, и это не вязалось с его службой следователя.

– Почему вы служите в полиции, Лев Фроймович? – спросил он прямо, стараясь не отстать от Крынкина. – Только не говорите, что в полиции вечная нехватка людей, и вас только туда взяли, никогда не поверю.

– Моя фамилия – Крынкин, Клим Олегович, – следователь говорил насмешливо, прекрасно зная, к чему клонит Щедров. – Мой дед по отцу был статским советником и потомственным дворянином. Мой отец тоже дослужился до статского советника, а моя мать носила в девичестве фамилию Игнатова. Так что нет, в полиции я служу не из-за нехватки людей. Николай Петрович не берёт к себе всех подряд, даже в таких условиях. Мне просто нравится проводить расследования, разгадывать загадки, кои подкидывают нам человеческие пороки.

– А… – начал Щедров, но Крынкин его перебил.

– А от имени ни я, ни мой отец отказываться не собирались, чтобы не лишиться весьма впечатляющего наследства, доставшегося нам в итоге от его матери, моей бабушки, – пожал он плечами. – Я могу поинтересоваться, вы-то зачем со мной поехали? Я же всего лишь хочу соседку Васильевой как следует опросить. Она дама пожилая, одинокая, часто сидит перед окном, может, что и поболе разглядела, чем мне в первый раз рассказала.

– Да на то, как вы работаете, Лев Фроймович, поглядеть захотелось, – Щедров широко улыбнулся. – Да попробовать сманить от Архарова. У нас, знаете ли, тоже дела иной раз дюже заковыристые попадаются. Вам должно понравиться.

– Что? – Крынкин остановился и посмотрел на начальника Московского отделения Службы Безопасности.

– Мне самому постучаться? – невинно уточнил Щедров и поднял трость, чтобы стукнуть в дверь, возле которой они и остановились.

Дверь отворилась сама. На пороге стояла горничная с простоватым лицом.

– Барыня узнала вас, Лев Фроймович, и просит зайти прямиком в гостиную. Чайку я сейчас приготовлю и притащу. Да с другом заходите, не стойте на пороге, дом не выстужайте, – проговорила девушка, отступая в сторону.

Крынкин с Щедровым переглянулись и прошли в гостиную, где их ждала женщина лет шестидесяти на вид, но старающаяся молодиться.

– Ах, Лев Фроймович, вы снова решили меня навестить? – и она протянула надушенную руку Крынкину. В её голосе прозвучали нотки жеманства. – Да ещё и друга с собой позвали, чтобы скрасить тоску бедной вдовы. Вы знаете, когда умер мой бедный муж, Василий Павлович, я совсем никуда не выхожу, это так тоскливо.

– Позвольте вам представить, Анастасия Ивановна, Щедров Клим Олегович, – Крынкин коротко улыбнулся, обозначил поцелуй на руке и вытолкнул вперёд Щедрова. – А мы ведь не просто так к вам заехали. Увы, дела никак не оставляют. Николай Петрович ногами топает, требует найти поджигателя, который чуть ли не половину Москвы сжечь вознамерился… – следователь быстро прикусил язык, чтобы не увлекаться.

– Да-да, этот ваш ужасный Архаров, – Анастасия Ивановна неодобрительно покачала головой. – Конечно, я помогу таким учтивым молодым людям. Что вы хотели узнать?

Они вышли из этого дома примерно через час. Оба пребывали в глубочайшей задумчивости. Когда уже разместились в экипаже, и Щедров приказал гнать на Лубянку, Крынкин осторожно заметил:

– Что же это получается, Клим Олегович, к Матрёне захаживал Марков? – он потёр подбородок и поморщился, наткнувшись на уже проклюнувшуюся щетину.

– Получается, что так, – Щедров покачал головой. – Нам нужно найти Матрёну, Лев Фроймович. Во что бы то ни стало. Или её саму, или её тело. Скоро Макаров Александр Семёнович прибудет, и я не хочу иметь бледный вид, рассказывая, что у нас вообще нет никаких зацепок.

Крынкин выглянул в окно и встрепенулся, увидев знакомую фигуру своего осведомителя.

– Остановите здесь, Клим Олегович, я кое-что уточнить хочу, – он выскочил из остановившегося экипажа, а Щедров смотрел, как он подходит к какому-то уличному оборванцу и что-то у него спрашивает.

– Если ты мне, Лев Фроймович, поможешь найти тех гнид, что покушение на его величество организовали, я костьми лягу, но сманю тебя у Архарова, и пускай Николай Петрович потом не обижается. Лучше за своими людьми смотреть надобно.

***

Стук, какой-то дикий грохот, а также приглушённые ругательства донеслись до моего кабинета. Я раздражённо отбросил очередное письмо от прусского короля, на котором никак не мог сосредоточиться, и вышел из кабинета в приёмную. Скворцов вскочил, нахмурившись.

– Илья, что там происходит? – процедил я сквозь зубы, указывая в сторону источника шума, который здесь слышался гораздо лучше.

– Её величество Мария Фёдоровна уезжает, – напомнил мне Скворцов очень тихо. – Разве вы не помните, ваше величество?

– Как я могу об этом забыть, если мне на протяжении последних дней об этом постоянно напоминали? Но почему так шумно? Неужели Мария Фёдоровна решила ещё и половину дворца демонтировать и увезти в Павловск? – спросил я, а Илья в ответ только развёл руками.

– Не могу знать, ваше величество, – добавил он, с тревогой поглядывая на дверь. В коридоре раздался грохот, и чьи-то женские голоса, срывающиеся периодически на крик.

– Так, а вот это уже точно ненормально. Потому что именно здесь Мария Фёдоровна совершенно точно не может ничего забирать. Если только её сопровождение девок дворовых не отлавливает, чтобы слугами заменить недостающую, на взгляд матушки, свиту, – пробормотал я и стремительно шагнул вперёд, открывая дверь из приёмной.

В направлении кабинета бежала, подняв юбки, девичья фигурка. Она с размаху налетела на меня, я с трудом успел её перехватить, потому что девушка грозила сбить меня с ног. Присмотревшись, я узнал в растрёпанной девице Екатерину.

– Саша, я не хочу никуда ехать, – заверещала сестра, когда поняла, к кому в руки попалась.

– Ты никуда и не едешь, – я невольно нахмурился, глядя на Екатерину, у которой начиналась в этот момент полноценная истерика. – Катя, ты немедленно скажешь мне, что происходит.

– Матушка требует, чтобы я и Анна сопровождали её. Но я не хочу в Павловск. И Аня тоже не хочет уезжать, – она сложила руки в молитвенном жесте. – Саша, скажи, чтобы мы остались.

Я почти минуту разглядывал сестру. Когда, интересно, она перешла на мою сторону? Вроде бы мы с ней постоянно находимся в состоянии конфронтации. Или же это всего лишь подростковое бунтарство, все её бесконечные попытки вывести из себя старшего брата и задеть его побольнее.

– Что с тобой, Катя? – наконец, спросил я напрямую. – Я, наоборот, ждал, что ты будешь настаивать на отъезде с матушкой.

– Саша! – её глаза наполнились слезами, и я только покачал головой.

В конце коридора показалась знакомая фигура Киселёва. Он затормозил, словно прикидывая, стоит подходить ко мне или лучше свернуть в соседний коридор, пока это можно сделать безболезненно для самолюбия. Я не дал этой мысли развиться в его голове и крикнул:

– Павел Дмитриевич, подойди сюда.

Он тут же ускорил шаг, подходя ближе.

– Ваше величество, – и Киселёв поклонился. – Ваше высочество.

– Что вы здесь делаете, Павел Дмитриевич? – спросил я, всё ещё прижимая к груди прижавшуюся ко мне и тихо всхлипывающую сестру.

– Меня её величество послала узнать, что происходит. Я так и не понял до конца, но в холле царит нечто странное, и поэтому решил уточнить у Ильи Афанасьевича, – быстро ответил Киселёв.

– Вот что, проводи её высочество до её комнат, а потом возвращайся к Елизавете Алексеевне и скажи, что её величество вдовствующая императрица решила вернуться в Павловск. И я не вижу причин препятствовать ей в этом желании, – я слегка отодвинул Екатерину и заставил её посмотреть на меня. – Я уже сказал матушке, что вы с Анной остаётесь здесь со мной. Не вижу причин, почему это моё решение должно внезапно измениться. Иди с Павлом Дмитриевичем, а я пойду напомню матушке, что пока в этом доме именно я принимаю подобные решения.

Она кивнула, всхлипнула в последний раз и решительно направилась к смущённому парню, кладя пальчики на его подставленную руку. Я же направился к холлу, чтобы дать возможность Марии Фёдоровне поскандалить напоследок.

Где-то посредине дороги между моим кабинетом и холлом я столкнулся со спешащими в мою сторону Строгановым и государственным казначеем, который вот-вот должен был стать первым министром финансов.

– Так, и что у нас снова плохого, Алексей Иванович? – спросил я у Васильева, не глядя пока на Строганова.

– Почему же сразу плохого, ваше величество? – спросил Васильев и слабо улыбнулся. – Князь Куракин прислал все положенные документы, говорящие о том, что сделка заключена и Французская Луизиана перешла во владение Российской империи. Общая сумма составила двадцать три миллиона франков. Деньги переданы в полном объёме, французские чиновники и французские войска, судя по донесению князя, начали покидать Луизиану. Часть из них переправляется в Канаду, часть возвращается на родину.

– Чтобы усилить армию, которая рано или поздно ринется на нас. Нужно же Наполеону получить компенсацию от потери такой огромной территории. Потому что не в деньгах счастье, – я жёстко усмехнулся. – Ну ничего, прорвёмся. Паша, – я повернулся к Строганову. – Можете со всеми теми купцами, которые вместе с тобой сильно помогли нам приобрести эти земли, готовиться их осваивать. Условия прежние: с вас школы и храмы. С меня освобождение от налогов на десять лет.

– Да, ваше величество. С вашего разрешения я с императорской канцелярией подготовлю соответствующие документы, – глаза Строганова блестели от предвкушения. М-да, сколько бы они породу ни улучшали, а купеческие корни никуда не делись. Но это, с другой стороны, хорошо, уж кто-кто, а Павел Строганов своей выгоды не упустит. Главное, нужно строго контролировать, чтобы его выгода совпадала с выгодой государства.

– Алексей Иванович, – я снова обратился к Васильеву. – Я понимаю, это не ваше дело, но помогите имперской канцелярии отобрать толковых чиновников, которые отправятся в эти новые земли. С Архаровым и Макаровым я отдельно поговорю, – и я поёжился, только представив вопли, которые поднимутся. Людей и так не хватает, а ещё кого-то нужно будет выделять для наведения и удержания порядка на новых землях, потому что его силой одних штыков не удержишь. А когда ещё из местных кадры пойдут?

Хорошо ещё попов наших сильно уговаривать не нужно будет. Хотят они или не хотят, это уже никого волновать не будет. Они там нужны, и Синод это прекрасно понимает.

Строганов с Васильевым синхронно поклонились, а я заметил, как ко мне подбежал Скворцов.

– Илья, готовь приказ о назначении Ушакова временным генерал-губернатором Луизианы и прилегающих к ней земель, – я ненадолго задумался, а потом продолжил. – Пусть готовится к тому, что караван пойдёт большой. К нему присоединятся купцы и все остальные назначенные на новое место службы господа, – Илья наклонил голову и умчался выполнять приказ, я же снова направился к холлу, отметив, что Строганов и Васильев свернули в другой коридор. Видимо, решив выйти через другой выход.

Что касается моего распоряжения. Как мне кажется, так даже лучше будет, на большую эскадру хрен кто нападёт. Даже по дурости не сунутся. Особенно сейчас, когда в Лондоне разгорается скандал с разводом адмирала Нельсона. А вот не надо было так откровенно унижать жену, Гораций. Потому что хоть я не приемлю дух этого времени, но это не значит, что не смогу этой вакханалией воспользоваться.

С этими мыслями я вошёл в холл и сразу же наткнулся на Марию Фёдоровну, раздающую последние указания. На улице перед дворцом и уже за его пределами растянулся сформированный поезд, и небольшая кучка оставшихся придворных занимала свои места в санях. Всё-таки зимой на большие расстояния лучше ездить в санях и возках. Благо почтовые станции часто расположены, есть где выйти и погреться.

– Я не ожидала, что вы настроите мою дочь против меня, Александр, – произнесла Мария Фёдоровна, прежде чем я открыл рот. – И будьте уверены, так же как она отказалась сегодня от меня, Екатерина откажется, в конце концов, и от вас. Вы не сможете даже выдать её замуж так, как сочтёте нужным. Помяните моё слово.

– Возможно, – медленно ответил я ей. – Но что-то мне подсказывает, матушка, что без вашей неустанной заботы и добрых советов мне удастся сделать это всё-таки лучше и безболезненней.

– Время покажет, – она поджала губы и направилась к выходу, на ходу натягивая перчатки.

Следом за ней пошла её статс-дама, и я не мог не заметить злорадной улыбки, промелькнувшей на лице Гагариной. Ну, милейшая Анна Петровна та ещё штучка. Надеюсь, им с Марией Фёдоровной не будет скучно в Павловске. Я поклонился остановившейся на пороге матери. Она наклонила голову и быстро вышла.

Мне на плечи легла шинель. Я покосился на Зимина. Он в который уже раз стащил шинель с себя, чтобы накинуть её мне на плечи, спасая от холода.

– Я выделил её величеству роту своих гвардейцев, – тихо проговорил он в ответ на мой вопросительный взгляд. – Челищев назначен командиром. Он организует безопасность её величества и вернётся сюда.

– Хорошо, – я скинул шинель и протянул её Зимину. – Спасибо, Василий Иванович, но я уже ухожу, а тебе она больше понадобится. Не дело будет, если ты заболеешь.

И, развернувшись, я быстро пошёл в кабинет. Нужно уже разобраться с прусским королём и его странным желанием непременно со мной встретиться.

Глава 5

Князь Роман Багратион вместе с Карамзиным прошли в сопровождении янычар до следующих ворот Топкапы, оказавшихся уже третьими по счёту. Их визит два раза откладывали, и Багратион, положа руку на сердце, устал от Константинополя и мечтал вернуться в Москву. Сегодня наконец Италинский сообщил, что весьма своеобразный аналог аудиенции наконец-то состоится.

Возле ворот их встречал главный евнух, сложивший руки на груди и смотревший на гостей неодобрительно.

– Вы одни из очень немногих иностранцев, которым позволили пройти через Баб-ус-Саадет, или Ворота Блаженства, – проговорил он по-французски. Багратион посмотрел на Карамзина, в этот момент старающегося не пропустить ни слова и не стесняющегося вертеть головой, чтобы всё осмотреть. – Михришах-султан и шехзаде Махмуд ждут вас.

Он первым вошёл на территорию, где располагался гарем, а сопровождающие иностранцев янычары остались возле ворот. Им путь дальше был закрыт.

Багратион молча шёл за евнухом, всё время думая о том, что же он скажет матери султана. Его даже не волновало, что они были первыми иностранцами, удостоенными такой чести. Роман плохо понимал, чего хочет добиться Александр этим визитом, и совсем не понимал, как можно добиться расположения женщины, если он её даже не увидит.

– Здесь действительно растут самшиты, – Багратион вздрогнул и посмотрел на Карамзина, бормотавшего себе под нос. Почувствовав взгляд князя, Николай Михайлович улыбнулся и кивнул на строение, расположенное неподалёку. – Судя по рассказам Италинского, вот это Кафес, тюрьма для шехзаде с особо комфортными условиями. Лично я считаю всё это очень странным. Не нужно тебе столько наследников и потенциальных наследников, сократи количество женщин вокруг себя, это же простейшая логика.

– Нам не понять их, а им не понять нас, – тихо ответил ему Багратион. – Не думаю, что нашего провожатого обрадовал бы настрой его величества, неодобрительно относящегося к неверности. И это учитывая, что жена у него всего одна.

Он замолчал, потому что они приблизились в это время к полностью закрытой беседке, в которой угадывался лишь силуэт находящейся там женщины. Евнух подошёл ближе, чуть отодвинул шёлковую занавеску, что-то сказал, и, услышав ответ, кивнул и отпустил занавеску, повернувшись к гостям.

– Михришах-султан приветствует вас и просит князя Багратиона рассказать, как происходит организация образования в Российской империи. Валиде-султан занимается улучшением образования в Османской империи, и ей хотелось бы сравнить методы и, возможно, что-то взять на вооружение, – произнёс он торжественно, покосившись на подошедшего к ним юношу.

Багратион задумался, проклиная себя в этот момент за то, что никогда особо не интересовался реформами, начатыми его величеством. Но об открытии школ, училищ, а также гимназий для девочек, идущих отдельным пунктом, он был наслышан от Петра, которому, кроме всего прочего, было поручено проследить, чтобы приказы его величества исполнялись, а также выявить возникшие проблемы и по возвращении доложить о них императору. Точнее, это было поручено его жене, но Пётр сомневался, что княгиня будет в состоянии всё исполнить как надо.

Валиде-султан слушала его молча. Лишь иногда занавеска немного отодвигалась, и она через евнуха просила кое-что уточнить.

Когда Багратион закончил говорить, заговорил шехзаде. Что поразило и Романа, и Николая Михайловича, он сначала спросил позволения у Михришах-султан и лишь потом начал выпытывать у Карамзина подробности того, как развивается журналистика в России.

Они пробыли в Шимширлыке около часа, и, когда Карамзин замолчал, Багратион решил, что это всё, такая странная аудиенция закончена. А она была на самом деле очень странной, потому что Роман не был уверен на все сто процентов, что разговаривал, если это можно было так назвать, именно с матерью султана, а не с какой-нибудь служанкой или вообще с самим султаном, решившим развлечься.

Молчание затягивалось, и, переглянувшись с Карамзиным, Багратион уже хотел попрощаться, как вдруг занавеска дрогнула. Евнух наклонился и вдруг отпрянул, а на его лице застыла едва сдерживаемая ярость. Но он молча поклонился и сделал шаг в сторону, а из беседки послышался красивый женский голос.

– Реваз, – князь вздрогнул, услышав своё грузинское имя, и рефлекторно сделал шаг к беседке. – Расскажи мне про горы Кавказа. Я их почти не помню, и мне было бы приятно услышать о них от сына грузинского народа.

Она говорила по-грузински. Очень медленно, словно вспоминала слова, начавшие стираться из её памяти, так долго она не слышала речь своей давно потерянной родины. Князь сначала растерялся, а потом начал рассказывать. Говорил он по-грузински, прекрасно понимая, что сидящей в беседке женщине очень важно, чтобы он говорил с ней именно на этом языке. Когда он закончил описывать то, что невозможно было описать словами, вновь воцарилось молчание. И лишь через минуту раздался голос валиде-султан. На этот раз она говорила по-французски, чтобы больше не было недопонимания с остальными присутствующими на этой странной встрече.

– Благодарю вас, князь Багратион, за то, что навестили меня. Передайте вашему императору, что мне пришёлся по душе его подарок, и я буду помнить о нём до конца моей жизни.

На этот раз её слова точно означали конец аудиенции, и Багратион с Карамзиным поспешили откланяться. Когда они вышли из третьих ворот и могли уже вздохнуть спокойно, Николай Михайлович задумчиво посмотрел на князя и тихо произнёс:

– Сдаётся мне, Роман Иванович, что валиде-султан вовсе не драгоценности, присланные его величеством Александром Павловичем, имела в виду, когда говорила про подарок.

– Не говорите глупостей, Николай Михайлович, – Багратион почувствовал, как его лицо заливает краска, и, наверное, впервые порадовался тому, что кожа у него довольно смуглая и этот румянец не слишком заметен.

– Ну что вы, Роман Иванович, какие же это глу…

Он резко замолчал, не договорив, потому что в этот момент дверь одного из зданий, мимо которого они шли, распахнулась, и оттуда вышел молодой человек. Это был офицер армии Наполеона, на что весьма красноречиво указывал его мундир. Увидев иностранцев, он широко улыбнулся и направился прямо к ним.

– Орас Франсуа Бастьен Себастьяни де Ла Порта к вашим услугам, господа, – он поклонился, насмешливо глядя на опешивших иностранцев.

– Князь Багратион, – опомнившись, ответил Роман.

– Николай Карамзин, – процедил Николай Михайлович, неприязненно глядя на француза.

– Вам позволили прогуляться по Топкапы? – спросил Себастьяни, довольно нагло разглядывая Багратиона. На Карамзина он вообще не смотрел, словно его здесь не было. – Или вы ожидаете аудиенции султана Селима? Можете не ждать, – он махнул рукой. – Вряд ли султан кого-то сегодня примет. Заседание дивана затянулось, и не известно, когда оно закончится. А ведь вопрос там только один – модернизация армии. Меня пригласили помочь, и я с радостью согласился.

– Я рад за вас, месье, – процедил Багратион. В голове лихорадочно метались мысли, и ни одна из них не была радостной. Похоже, Александр Павлович очень зря сделал ставку на него и это странное свидание. Вон, Наполеон не страдает излишним романтизмом, и его генерал уже вовсю «помогает» султану армию переделывать. – Прошу нас простить, но дела не ждут.

Они вышли из дворцового комплекса и направились в посольство, сообщить Италинскому, что они уезжают. А Багратион одновременно с этим думал, как именно он расскажет императору, что провалил миссию, не добившись у матери султана ни слова поддержки.

***

Сперанский отложил перо и потёр глаза. Время ещё только приближалось к обеду, а он уже начал уставать, скрупулёзно один за одним разбирая законы, приказы и указы, иной раз ужасаясь, насколько они противоречат друг другу. Например, закон о правовом статусе удельных крестьян, которые, согласно этому закону, частновладельческими не являлись. В то время как в поземельном отношении их приравняли к помещичьим. И вот как это понимать?

– А никак, – пробормотал Сперанский, откладывая оба уложения в отдельную стопку, в которую шли законы, подлежащие или полной переработке, или уничтожению, на усмотрение его величества. – Прав Александр Павлович, наши людишки, начиная с чиновников, выходят из этих противоречий очень просто – они вовсе не соблюдают никаких указов и законов и прекрасно с этим живут.

Он снова потёр глаза и взялся за перо. Да что с ним такое происходит? Никогда он не уставал от подобной работы. Да, масштаб сейчас совершенно иной, но ему радоваться нужно, что именно ему, Михаилу Сперанскому, поручили такое большое дело. Только почему-то не радуется, а накатывает усталость из-за такого количества вполне разумных указов, которые попросту не выполнялись. Сперанский вообще сомневался, что эти законы доходили до большинства чиновников, а не шли прямиком на растопку ещё на уровне секретарей губернаторов.

В дверь постучали, и Михаил встрепенулся, глядя на вошедшего слугу. В последнее время он предпочитал работать дома. Его присутствие в пустой приёмной императора не требовалось, а так он был рядом с дочерью и мог уделить ей немного больше времени. Да и с подобранным пареньком – Митькой, можно было чаще заниматься, готовя его к поступлению в лицей, что он и делал, когда от разнообразия всевозможных законов начинала болеть голова.

– Чего тебе, Архип? – спросил Сперанский, когда в кабинет заглянул слуга.

– Так там, барин, князь к тебе пришёл. Говорит, что дело у него к тебе, – пробасил Архип, а Сперанский удивлённо приподнял брови.

– Князь? Какой князь? О чём ты вообще говоришь? – переспросил он, прикидывая, кто из князей сейчас находится в Петербурге и почему не в Москве.

– Этот, как его, Барятинский, – выпалил Архип, не ошибившись в фамилии.

– Надо же, неужели вам Митька тайком учить чему-то стал, – пробормотал Михаил, глядя на слугу.

– Так звать князя, али сказать, что занят ты, барин, дюже? – спросил Архип, и Сперанский тряхнул головой, прогоняя оцепенение от долгой монотонной работы.

– Конечно, зови, негоже заставлять князя ждать. Да и мне не помешает перерыв сделать, – Михаил встал, потянулся, чтобы немного размять затёкшие мышцы, и остался стоять, не спуская напряжённого взгляда с двери. Что Барятинскому от него понадобилось?

Князь вошёл в кабинет и сразу же направился к столу, за которым расположился Сперанский. Они синхронно коротко поклонились друг другу и почти синхронно опустились на стулья. Михаил разглядывал лощёного офицера, тот же, в свою очередь, изучал его самого.

– Итак, Пётр Николаевич, чем обязан такому внезапному визиту? – наконец спросил Сперанский. Он не предлагал гостю чаю, справедливо считая, что деловой визит должен быть ограждён от светской болтовни.

– О том, что вы совершенно не хлебосольный хозяин, Михаил Михайлович, уже даже слухи не ходят, – Барятинский покачал головой. – Я всего лишь пришёл спросить вас, как секретаря его величества, когда Александр Павлович собирается вернуться в Петербург?

Сперанскому очень хотелось ответить: «Никогда». Но он сдержался, и с задумчивым видом посмотрел на заваленный бумагами стол, и на огромные стопки бумаг, лежащие прямо на полу, и только после этого снова поднял взгляд на князя, ответив:

– Я не знаю. Его величество не называл мне дату своего возвращения.

– Михаил Михайлович, – Барятинский чуть подался вперёд. – Вы же знаете, что на государя в Москве было совершено покушение.

– Конечно, Александр Семёнович Макаров сразу же поделился со мной этой ужасной новостью, как только получил сообщение. А потом в газетах писали, что поручик, посмевший совершить такое кощунство, осознал всю глубину своего грехопадения и удавился в камере на Лубянке, – быстро ответил Сперанский и прикусил язык. Что он несёт от избытка чувств? Интересно, а Барятинский заметит эту несуразицу: преступник, осознавший тяжесть содеянного, взял на душу ещё больший грех, лишив себя жизни. Как-то не вяжется одно с другим, ну никак не вяжется. Но, с другой стороны, он же не виноват, что именно так газетчики представили смерть Маркова.

– Да, это всё просто чудовищно, – Барятинский покачал головой. – И самое поганое, Михаил Михайлович, что этот несчастный поручик не позволил Макарову провести полное дознание, дабы выяснить, кто его надоумил взять в руки пистолет и выстрелить.

Сперанский вздрогнул и посмотрел на князя ещё внимательнее. К чему он всё это говорит? Макаров перед отъездом намекнул ему, что князь этот входит в один офицерский кружок, и чтобы Михаил был с ним осторожен. Да сколько этих офицерских кружков постоянно собирается? Господам офицерам, видимо, заняться нечем, раз в разные кружки постоянно собираются. С другой стороны, кружков действительно немеряно, а Александр Семёнович заинтересовался конкретно этим. Что в нём особенного?

Все эти мысли промелькнули в голове Сперанского с ужасающей скоростью. Барятинский даже и не сообразил, наверное, что его собеседник всё обдумал и пришёл к таким странным выводам.

– Я не вникаю в дела Макарова, – медленно ответил Михаил, контролируя каждое слово. – У меня своих забот хватает. Вот, законы перебираю, чтобы совсем уж старые сжечь к такой-то матери. Представляете, здесь ещё указ Михаила Фёдоровича о наказаниях за бесчестье имеется и не потерял своей силы. Согласно этому указу, нельзя запросто бить и обзывать всякими непотребными словами людей, без весомой для оного причины, – Сперанский вытащил древний свиток и сунул его почти под нос Барятинскому. – И ведь указ-то неплохой, и его вполне можно в свод судебных законов ввести, но ответь мне, как на духу, Пётр Николаевич, кто-то из нас его соблюдает?

– Михаил Михайлович, за что же его величество вас в такую жуткую опалу загнал? – Барятинский отодвинул свиток с указом и посмотрел на Сперанского не скрывая жалости.

– За взятки, – шёпотом ответил Сперанский, наклонившись к нему. – Вы же видите, я живу предельно скромно, а мне ещё дочь поднимать, да приданым обеспечить надобно.

– За вз… – Барятинский так растерялся, что даже не договорил того, что собирался сказать. – Господи, Михаил Михайлович, да как же вас угораздило-то?

– Слишком велико было искушение, слишком, – ответил Сперанский с совершенно несчастным видом. – Придворные так и норовили сунуть, чтобы я за них похлопотал перед его величеством, чтобы при своих придворных должностях остаться, разумеется.

– И его величество, когда узнал…

– Пришёл в ярость, естественно, – Михаил развёл руками. – Велел ехать сюда и на эти деньги открывать лицей в Царском селе. Да ещё и наказал, что если лицей не будет настолько хорошим, что он Великих Князей сможет отдать туда на обучение, мне придётся очень сильно страдать. Ну и вот, все эти указы и приказы разобрать велел.

В глазах Барятинского промелькнуло самое настоящее сочувствие, но было в его взгляде и кое-что ещё, чего Сперанский никак не мог понять, какая-то расчётливость, что ли.

– Мне очень жаль вас, Михаил Михайлович, – произнёс Барятинский, когда пауза начала затягиваться. – С вами чудовищно несправедливо поступили. И тем не менее, я от имени многих славных офицеров, хочу передать его величеству настоятельную просьбу вернуться в Петербург. В Москве небезопасно, вон какие страсти творятся. А здесь он всегда может рассчитывать на преданных людей, которые грудью встанут на защиту государя.

– Я обязательно передам ему эти слова. Возможно, вы правы, и, вернувшись в столицу, его величество окажется не только в безопасности, но и смягчится ко мне, вернув в приёмную, – Михаил слабо улыбнулся, а Барятинский практически сразу поднялся и начал прощаться. Как только князь вышел, Сперанский подвинул к себе чистый лист, заточил перо и действительно принялся писать письмо. Но писал он не Александру Павловичу, а Макарову, как можно подробно описывая сегодняшнюю встречу, которая показалась даже ему, неискушённому в заговорах человеку, излишне подозрительной.

***

Я смотрел на Макарова, прибывшего в Москву со всей возможной скоростью, и отмечал, что его лицо посерело от усталости и недосыпа. Никак не могу отделаться от мысли, что это покушение всё-таки совершил не сошедший с ума поручик. Что всё, от пожара в доме Васильевой до этого выстрела – результат тщательно продуманного заговора. Знать бы ещё, чего заговорщики пытаются всеми этими попытками добиться? Простое убийство императора? Это пошло и не произведёт должного эффекта. Вот, Павел Петрович ещё не до конца остыл в своей могиле, чтобы пытаться провернуть нечто подобное.

Так, ладно, пускай этим Макаров занимается. Я ни черта не оперативник и раскрывать преступления не умею. У меня своих проблем хватает.