Читать онлайн Тот, кто рисует тишину бесплатно

Глава 1: Оглушительная Тишина

Карандаш в руке не выдержал первым.

Тонкий треск утонул в бесконечном визге цикад, который проникал в раскалённый воздух и царапал мир изнутри. Осколки грифеля осыпались на пустую страницу блокнота, чёрный пепел на снегу. Бесполезно.

Просто напиши хоть что-нибудь, – приказала она себе, но рука, сведённая судорогой, не подчинялась.

Бумажная дверь-ширма за спиной скользнула в сторону с мягким шуршанием. На веранду вышел дед. Он нёс небольшой поднос из тёмного дерева, на котором стоял полный набор для чайной церемонии: глиняный чайник, тонкие пиалы, бамбуковая ложечка. Двигался плавно, без единого лишнего движения, его спокойствие было почти оскорбительным на фоне бури, бушевавшей внутри Киры.

Опустился напротив, не нарушая её личного пространства, и принялся за дело. Залил кипятком чайник, чтобы согреть его, тут же вылил воду. Засыпал тёмные, скрученные листья чая. Снова залил водой и снова слил, промыл чайный лист, пробуждая его дух. Каждое действие было точным, выверенным, осмысленным.

– Самый громкий шум не снаружи, дитя, – произнёс он наконец, голос тихий и ровный, без труда пробился сквозь стрекот цикад. – Он всегда внутри.

Он знает. Он всегда всё знает, – пронеслось в голове у Киры. Чувствовала себя прозрачной под его спокойным, всевидящим взглядом.

Дед наполнил две пиалы. Густой, тёмный настой пах влажной землёй, дымом и чем-то ещё, неуловимо древним. Пододвинул одну чашку к ней.

– Пей. Успокой хаос.

Её рука дрогнула, когда потянулась к пиале. Она так хотела этого покоя, хотела впитать его в себя с этим чаем. Пальцы коснулись горячего фарфора, и чашка качнулась. Тёмная жидкость плеснула на светлое, отполированное дерево веранды, мгновенно впитываясь уродливым, расползающимся шрамом.

Замерла, ожидая упрёка, вздоха, любого знака раздражения.

– Терпение, Кира, – ровным голосом произнёс дед, делая глоток из чашки. – Даже у хаоса есть свой ритм. Нужно лишь научиться его слушать.

Это было хуже любого крика. Его непробиваемое спокойствие, мудрость, которая казалась ей сейчас изощрённой пыткой. Он не злился. Он её анализировал. Препарировал её боль своими философскими истинами.

Пружина внутри лопнула.

Кира вскочила, опрокинув низенький столик. Пиалы покатились по полу с глухим стуком, разливая остатки чая. Не оглядываясь, бросилась прочь из этой удушающей, правильной тишины, бежать навстречу городскому рёву, в любую другую пытку, лишь бы она не была её собственной.

Хаос ударил в неё, едва ступила с пыльной дороги на мощёную набережную. Город Соридо был не просто шумным. Он был живым, кричащим, дурно пахнущим и ослепительно ярким организмом, и Кира оказалась в самом его желудке. Воздух, густой и солёный, соткан из тысячи звуков и запахов: пронзительных криков чаек, рвущие рыбьи потроха. Низких, утробных гудков паромов, отходящих от причала. Звонкого смеха и резкой, почти музыкальной перебранки женщин торговок. Их голоса, закалённые годами торговли, взлетали над прилавками, перекрывая даже глухие удары тесаков, разделывающих серебристую рыбу на мокрых деревянных досках.

Пахло морем, йодом и кровью, и сквозь эту завесу пробивался пряный, сладковатый аромат ттокпокки, кипящих в алых соусах на уличных лотках.

Кира шла, втянув голову в плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее. Люди обтекали её, как вода камень, не замечая застывшего ужаса. Она чувствовала себя призраком, запертым в чужом, слишком живом теле. Во рту пересохло до горечи. Простая, элементарная задача купить бутылку воды в этом ревущем мире превратилась в восхождение на Эверест.

Просто вода. Купи чёртову бутылку воды и убирайся отсюда.

Заставила себя остановиться у прилавка, заваленного инопланетного вида морскими гадами. Осьминоги щупальцами переплетались в пластиковых тазах, крабы скребли по стенкам, а над горой сверкающей скумбрии вился рой наглых мух. За всем этим великолепием царила аджумма, женщина неопределённого возраста с тугой химической завивкой и голосом командира полка. Её смех гремел, как артиллерийская канонада.

Кира неловко ткнула пальцем в маленький холодильник с напитками, стоявший рядом с прилавком. Аджумма, не прерывая оживлённого спора с соседкой, неопределённо махнула ей рукой. Разрешение получено. Кира достала из холодильника запотевшую бутылку, холод немного привел в чувство. Затем достала кошелёк. Пальцы, влажные от волнения, не слушались. Монеты, которые она пыталась отсчитать, посыпались на прилавок с жалким, почти неслышным в общем гуле звоном.

Лицо вспыхнуло огнём. Бросила попытку отсчитать мелочь, судорожно достала свой блокнот и начала царапать карандашом единственное слово: «Сколько?».

Аджумма наконец удостоила её вниманием. Громкий разговор оборвался на полуслове. Сощурившись, посмотрела на нелепую иностранку, потом перевела взгляд на блокнот. Секундное любопытство на лице сменилось плохо скрываемым раздражением.

– Айгу, – цокнула она языком, – не видишь, я занята? Тысяча вон.

Кира не разобрала слов, но идеально поняла тон. Тон, которым говорят с досадной помехой. Протянула купюру. Аджумма молча выхватила её, бросила сдачу на мокрый прилавок и тут же отвернулась, продолжая свой прерванный спор.

И в этот момент, в этой точке абсолютного унижения, когда она была никем, пустым местом, досадной помехой, внутренний мир не выдержал. Отчаянное, беззвучное желание, чтобы весь этот шум, люди, её собственная ничтожность просто исчезло, вырвалось наружу.

Мир моргнул.

На один бесконечный удар сердца звук не просто исчез, он свернулся, как прокисшее молоко. Крик чайки застыл в воздухе оборванной нотой. Смех аджуммы превратился в глухое эхо и утонул в вате. Гул толпы схлопнулся в точку. Вакуум всосал в себя не только звук, но и цвет, яркие краски рынка на мгновение стали серым пеплом. Воздух тонким и холодным, будто из него откачали жизнь.

Люди вокруг замерли. Кто-то озадаченно тряхнул головой. Кто-то потёр виски, жалуясь на внезапную мигрень. Мгновение и всё вернулось. Звук и цвет ворвались обратно с удвоенной, болезненной силой.

Но Кира застыла, не в силах пошевелиться, сжимая в руке холодную бутылку. По спине катился ледяной пот. Узнала эту тишину, знала её вкус, запах, цвет.

Это была её тишина. Та, что жила внутри, как спящий монстр. И она только что выпустила его на волю.

Паника не мысль. Это холодная, скользкая тварь, которая рождается где-то в солнечном сплетении, взлетает по пищеводу и хватает тебя за горло ледяными лапами, командуя телом в обход разума. Ноги Киры превратились в вату, воздух застрял в лёгких. Видела, как люди вокруг недоумённо оглядываются, женщина за прилавком хмурится, потирая затылок. Но никто ни чего не понял. Никто, кроме неё.

Уходить. Сейчас же.

Блокнот, её голос, выпал из ослабевших пальцев и шлёпнулся в лужицу от талой рыбы. Бутылка с водой последовала за ним. Кира развернулась, готовая броситься в толпу и раствориться в ней.

Бежать.

Сорвавшись с места, неуклюже врезаясь в чьи-то плечи, не извиняясь, не оглядываясь. Один шаг, второй. На третьем врезалась в стену. Не в каменную. В тёплую, податливую, пахнущую морем, табачным дымом и чем-то ещё, неуловимо знакомым, как старая, забытая песня.

Сильные руки крепко, но не грубо, схватили за плечи, не давая упасть.

– Осторожней, – произнёс низкий, с приятной хрипотцой голос. Голос, который, казалось, мог успокоить даже шторм.

Кира подняла голову.

Парень. Высокий, одетый в простую чёрную толстовку и потёртые джинсы. Растрёпанные, выбеленные до платины волосы разительно контрастировали с тёмными, отросшими у корней прядями и смуглой кожей. За спиной гитара в старом, поцарапанном чехле. Он был похож на сотни других уличных музыкантов, пытающих счастья в портовых городах. Но не это заставило сердце Киры пропустить удар и ухнуть куда-то в пятки.

Его глаза.

Тёмные, почти чёрные, бездонные, в них плескалась такая вселенская, застарелая усталость, будто он прожил не двадцать с небольшим, а пару сотен мучительных лет.

Он не смотрел на неё.

Его взгляд, чуть прищуренный, был прикован к тому месту у прилавка, где только что моргнул мир. Он слегка наклонил голову, словно пытался расслышать что-то на недоступной для других частоте. Он не видел паники на её лице. Не замечал дрожи. Слушал тишину, которую она оставила после себя.

А затем, всё ещё не глядя на Киру, тихо произнёс, скорее для себя, чем для неё, слова, которые стали для неё приговором:

– Странное место… иногда, кажется, что затыкает уши.

Он. Заметил. Почувствовал. Он знал.

Эта мысль была страшнее любого обвинения. Словно один монстр узнал другого. Животный, первобытный ужас затопил остатки разума. Она не просто нарушила, а встретила того, кто знает правила этой игры.

Кира вырвалась из его хватки с такой силой, что он отшатнулся, удивлённо вскинув брови. Теперь наконец посмотрел на неё, но она уже не видела его лица. Не оглядываясь на потерянный блокнот, на свой единственный голос, валяющийся в грязи у рыбного прилавка, бросилась бежать. Прочь. Куда угодно. Подальше от этого места, подальше от этого парня с древними глазами, который слышал её тишину.

Лиам остался стоять посреди оживлённого рынка, провожая взглядом панически убегающую фигурку. Странная. Очень странная. Хмыкнул, покачал головой. Собирался уже было пойти своей дорогой, но что-то заставило обернуться. Посмотрел на прилавок, где только что стояла девушка. И увидел маленький, потрёпанный блокнот, лежащий в луже рядом с брошенной бутылкой воды.

Движимый внезапным любопытством, подошёл и поднял его. Мокрый блокнот, пахнущий рыбой. Брезгливо отряхнул его. На обложке не было имени. Лишь одинокий, нарисованный от руки рыжий кот с невероятно самодовольной мордой. Лиам усмехнулся. Открыл первую, почти сухую страницу. И увидел всего два нацарапанных неровным, дрожащим почерком слова.

Пожалуйста, замолчите.

Перечитал их. Ещё раз. И ещё.

И вдруг понял.

Девушка не была странной.

Она была в ужасе.

И та тишина, которую почувствовал несколько минут назад, была не просто странностью. Это было эхо её беззвучного крика. Закрыл блокнот, и внезапное, необъяснимое чувство ответственности за эту незнакомую, сбежавшую девушку накрыло его с головой. Должен её найти. Хотя бы для того, чтобы вернуть ей её голос.

Глава 2: Мелодия на краю света

Она не помнила, как добралась до дома. Память выжгло паникой, оставив лишь вырванные картинки: растерянные лица в толпе, скрип гравия под ногами на дороге, уходящей в холмы, отчаянный, рваный хрип собственного дыхания. Влетела в тихий двор, как загнанный зверь, пронеслась мимо деда, застывшего с медной лейкой в руке над кустом гортензии, и задвинула за собой дверь, отгородившись от всего мира.

Теперь эта комната стала её клеткой.

Каждый шорох заставлял сердце ухать в пятки. Тонкая бумага ханчжи, натянутая на дверную раму, превращала реальность во дворе в театр теней, и воображение, подогретое страхом, дорисовывало остальное. Вот искажённый силуэт старой, узловатой сосны, костлявая лапа готовая схватить. Трепещущая тень птицы, севшей на черепичную крышу, шпион, наблюдающий за ней. Вжалась в самый тёмный угол комнаты, обняв колени, и прислушивалась. Она ждала. Не зная чего, стука в ворота, гневного голоса, сирены полицейской машины. Любого звука, который ознаменует конец хрупкого, фальшивого покоя.

Вместо звука пришло ощущение.

Сначала едва заметный гул, который вибрировал не в ушах, а где-то глубоко в грудной клетке. Словно кто-то очень далеко дёрнул невидимую струну, настроенную на ту же частоту, что и её собственная душа. В голове мгновенно, непрошено вспыхнул образ: высокая фигура. Гитара за спиной.

Он.

Паранойя обрела лицо. Она подползла к окну, выходящему на улицу, чувствуя себя преступницей в собственном доме. Осторожно, миллиметр за миллиметром, отодвинула край бамбуковой шторы.

Он стоял там, у самых ворот. Точно как в её видении. Платиновые волосы казались почти белыми под ярким солнцем. Он не пытался войти. Просто стоял и смотрел на их дом, на старую черепичную крышу, на сосну во дворе. В руке был зажат блокнот.

Кира перестала дышать. Ждала, что он нажмёт кнопку звонка, постучит в ворота, сделает хоть что-то. Но он просто стоял, словно решая какую-то сложную задачу. Эта неподвижность, молчаливое наблюдение пугали её.

Прошла, казалось, вечность. А потом он медленно развернулся и пошёл прочь по улице, унося с собой её покой.

Облегчения не было. Наоборот, ледяные тиски страха сжались ещё сильнее. Неопределённость была ядом, который теперь будет отравлять каждую секунду её существования.

Следующие два дня превратились в один длинный, размытый кошмар. Солнце ползло по небу, и длинная тень от сосны медленно пересекала комнату, как стрелка на гигантских, безмолвных часах, отмеряющих время.

Утром у её двери раздался тихий шорох. Она замерла.

– Кира, – голос деда, приглушённый бумажной стеной, был спокоен. – Я оставлю завтрак на веранде. Рис остынет, но суп будет ждать тебя в термосе.

Тишина. Она не отвечала.

– Страх это тоже шум, – продолжил он так, словно разговаривал сам с собой. – Просто он звучит внутри, а не снаружи. Не дай ему стать громче, чем весь остальной мир.

Послышались удаляющиеся шаги. Вкус пепла во рту перебивал любой голод.

На второй день он снова пришёл.

– Норан отказывается есть, пока не поешь ты, – голос был таким же ровным, но в нём слышалась тень упрёка. – Этот кот умнее нас обоих. Он знает, что голод не лечит душевные раны. Он их только углубляет, создавая новые дыры, которые потом придётся латать.

Кира посмотрела на тень рыжего кота, который действительно сидел у двери с видом оскорблённого монарха и сверлил бумажную преграду своими зелёными глазами. Она чувствовала себя предательницей. Но комната держала её крепче любых цепей.

На утро третьего дня дед не принёс еду. Просто сел по ту сторону бумажной двери. Она видела его тёмный силуэт, сидящий в позе для медитации. Он ничего не говорил, просто был там. Его молчаливое присутствие было громче любых слов. Это была тихая осада. Он не стучал, не требовал, не уговаривал, ждал.

И поняла, что больше не может. Не может прятаться не только от парня с гитарой, но и от этого упрямого, мудрого старика. Лучше выйти и встретить свою судьбу лицом к лицу, чем медленно сходить с ума в этой клетке из страха и чужого терпения.

Стена терпения её деда оказалась прочнее любой тюремной решётки. Кира сломалась первой. Когда тень сосны во дворе вытянулась, почернев, и коснулась противоположной стены дома, она поняла, что задохнётся, если останется в этой комнате ещё хотя бы на час. Медленно, как старая женщина, поднялась на ноги, подошла к двери и отодвинула ширму.

Дед сидел и смотрел в окно. Он не читал, не медитировал. Просто смотрел на сад, и в его неподвижности было что-то вечное, как у скалы, созерцающей море. Услышал шаги, но не обернулся.

– Воздух посвежел, – ровным голосом заметил он, обращаясь скорее к саду, чем к ней. – Скоро вечер.

Это было разрешение. Отпущение грехов. Он не стал её допрашивать. Просто дал ей повод уйти. Кира молча поклонилась его спине, жест, который она видела в дорамах и сейчас показался единственно правильным. Затем накинула толстовку и выскользнула за ворота, в сумерки.

Шла, не разбирая дороги, инстинктивно двигаясь туда, где пространство не имело стен. Подальше от узких улочек, от любопытных окон. Воздух становился прохладнее, он нёс в себе влажный, солёный запах моря и подсыхающих на камнях водорослей. Агрессивные звуки города уступили место более мягкому шёпоту: далёкому смеху, приглушённой музыке из проезжающей машины, шелесту листьев в прибрежном парке.

Вышла к дикому пляжу на самой окраине Соридо. Здесь не было туристов, не было ярких зонтиков и назойливых продавцов. Лишь широкая полоса тёмного, влажного песка, усеянного гладкими, обкатанными волнами камнями и выброшенными на берег корягами, похожими на выбеленные кости доисторических чудовищ. Море не было злым. Оно дышало. Медленный, тяжёлый, вечный ритм, долгий, глубокий вздох, когда волна накатывала на берег, и протяжный, шипящий выдох, когда отступала, утаскивая за собой мелкую, шуршащую гальку.

Кира разулась, чувствуя, как прохладный, упругий песок под ногами словно вытягивает из неё накопленное за три дня напряжение. Прошла к самой кромке воды, села на большой плоский валун, ещё тёплый от дневного солнца, и обняла колени. Смотрела, как солнце тонет в горизонте, окрашивая облака в немыслимые, нежные оттенки оранжевого, розового и фиолетового. Здесь, наедине с этой равнодушной красотой, её личная трагедия казалась маленькой, глупой и незначительной. Закрыла глаза, пытаясь раствориться в этом мерном дыхании океана, стать частью пейзажа, песчинкой, которую никто не заметит.

И именно в этот момент, когда почти достигла желанного покоя, внутренний компас, настроенный на страх, дёрнулся. Открыла глаза.

Взгляд зацепился за фигуру.

Силуэт на фоне догорающего заката, у самого мыса, там, где скалы начинали теснить песок. Слишком неподвижный, чтобы быть камнем. Слишком одинокий, чтобы быть случайным прохожим.

Дыхание замерло в лёгких. Он.

Паника ударила, как разряд тока. Вскочить. Бежать. Спрятаться. Это ловушка. Он выследил. Он ждал её здесь. Тысяча мыслей пронеслась в голове за секунду. Но ноги словно приросли к камню. Что-то удерживало. Он не прятался, не смотрел в её сторону. Его поза была расслабленной, обращённой к морю. Он не был охотником, выслеживающим добычу, был таким же беглецом. И эта мысль, догадка, заставила остаться.

Смотрела, не в силах отвести взгляд, как он медленно, без суеты, расстегнул старый чехол и достал гитару. Инструмент в его руках казался не модным аксессуаром, а продолжением его тела. Провёл рукой по струнам, и даже на таком расстоянии ей показалось, что она почувствовала слабую вибрацию в воздухе, прошедшую по песку и камню, на котором сидела.

И начал играть.

Началось с одной, неуверенной ноты, которая повисла в солёном воздухе, словно пробуя его на вкус. Потом ещё одна. И ещё. А затем из этих отдельных, как капли дождя, звуков начала медленно сплетаться мелодия. Это не была песня с радио. Не была музыка для танцев или для продажи. Это был разговор. И Кира, сама того не осознавая, начала переводить его на единственный язык, который у неё остался, на язык безмолвных слов, рождающихся в голове.

Его пальцы бегали по струнам, а в её сознании рождались строки:

Я пришёл говорить с волной

О своей молчаливой боли.

Мелодия сменила тональность, стала глубже, сложнее. Говорила о пустых комнатах, о вкусе остывшего кофе в три часа ночи, о том, как смотришь на огни большого города из окна высокого здания и чувствуешь себя самым одиноким человеком на свете.

В шуме тысяч чужих имён,

Где улыбка всего лишь краска,

Я оставил свой давний сон

В этой яркой, но мёртвой сказке.

В музыке не было ни одного упрёка. Но в ней было бесконечное количество вопросов. Она чувствовала их в каждом аккорде, в каждой вибрации струны.

Эта рваная тишина,

Что звенит у меня под кожей…

Может, тоже тебе слышна?

Может, мы с тобой так похожи?

Кира сидела, не шевелясь. Музыка была убежищем. Не требовала ответа, просто делилась своей собственной болью, и в этом было странное, горькое утешение. Узлы паники и страха, которые так туго стягивали грудь последние три дня, начали медленно, один за другим, развязываться. Почувствовала, как опускаются плечи, которые, как оказалось, всё это время были напряжены до каменного состояния. Дыхание стало глубже, ровнее, впервые за долгое время совпадая с ритмом моря.

Он не знал, что она здесь. Играл для себя, для моря, для заката. Играл свою тишину. И Кира поняла, тишина бывает разной. Её собственная была криком в вакууме, сжатой пружиной ужаса. Его грустной, но красивой песней, полной невысказанных слов.

Медленно, осторожно, чтобы не издать ни звука, сползла с камня на песок, чувствуя его прохладу сквозь джинсы.

Последний аккорд задрожал в воздухе, тонкий и хрустальный, как первый лёд на воде, и растворился в шипящем выдохе набежавшей волны.

И тишина, что пришла ей на смену, была чудом.

Она не давила. Не кричала. Она дышала. Была соткана из мерного рокота океана, далёкого крика ночной птицы и едва уловимого тепла, оставшегося в воздухе от только что отзвучавшей музыки.

Силуэт на фоне звёздного неба выпрямился. Встал.

Мышцы её спины мгновенно окаменели, превратившись в струны. Покой рассыпался, как песочный замок. Вот оно, сейчас, беги. Прямо сейчас. Вставай и беги.

Инстинкт завопил, но тело не подчинилось. Сидела, как мышь под взглядом совы, не в силах оторвать взгляд от его тёмной фигуры.

Но его путь лежал не к ней.

Что он делает? Почему не ко мне?

Музыкант двигался медленно, почти ритуально, словно ступал по тонкому льду, боясь спугнуть её своим приближением. Его шаги были направлены не к ней, а к невидимой точке на песке ровно посередине между ними. Он остановился там, на этой нейтральной территории. Не вторгался, а предлагал перемирие.

Силуэт опустился на одно колено. В этом движении было что-то рыцарское. Бережно, словно оставляя подношение божеству этого пляжа, положил блокнот на тёмный, влажный песок.

Выпрямившись, посмотрел прямо на Киру.

Расстояние было большим, чтобы разглядеть черты лица, но она чувствовала его взгляд всем своим существом, как физическое прикосновение.

Она не отвела взгляд. Впервые не захотела спрятаться. Они смотрели друг на друга сквозь сгущающийся мрак, два незнакомца, случайно встретившиеся на краю света и узнавшие друг в друге нечто большее, чем просто отражение.

Едва заметный кивок. Один короткий, незаметный жест. А затем незнакомец развернулся и пошёл прочь, в темноту, его фигура медленно растворялась, пока не стала неотличима от теней скал. Ушёл так же тихо, как и появился. Оставил ей выбор.

Кира долго сидела неподвижно. Море дышало. Ветер играл прядями волос. Сердце в груди постепенно замедляло свой бешеный ритм. Убедилась, что он действительно ушёл. Затем медленно поднялась.

Ноги вязли в холодном, упругом песке, песчинки забивались между пальцами. Слышала, как шипит волна, откатываясь от берега. Видела, как в тёмной воде отражаются первые, самые яркие звёзды.

Опустилась на колени перед блокнотом. Страницы немного отсырели от влажного воздуха, на обложке прилипло несколько песчинок. Подняла его, как реликвию. Смахнула песок, провела пальцами по нарисованному коту.

Крепко прижала блокнот к груди, к тому месту, где совсем недавно ледяной комок страха сменился хрупким теплом. Посмотрела в сторону, где исчез его силуэт, потом на тёмное, дышащее море.

Глава 3: Чернила из дождя

Кира проснулась от ощущения покоя, настолько непривычного, что оно показалось ей сном. Лежала неподвижно, прислушиваясь. Впервые за долгое время визг цикад не проникал ей в мозг, а существовал где-то там, снаружи, как далёкий, монотонный фон. Звуки мира больше не были атакой. Они стали просто… шумом.

Села на футоне, и первое, что увидела свой блокнот, лежащий на низеньком столике. Он больше не казался ей ни спасением, ни проклятием, был просто вещью. А рядом с ним спал Норан, свернувшись в идеальный рыжий клубок. Кот приоткрыл один зелёный глаз, лениво моргнул, словно говоря: «А, это ты. Ну, раз проснулась, будь добра не шуметь», и снова уснул.

Что-то изменилось, – подумала Кира, осторожно касаясь кончиками пальцев своих губ, словно проверяя, на месте ли они. – Во мне. Что-то сдвинулось.

Вчерашний вечер на пляже. Музыка, которая говорила. И взгляд, тяжёлый, понимающий. Он не исцелил, но пробил крошечную трещину в стене её одиночества, и сквозь эту трещину сегодня утром просочился свет. Напряжение, которое годами жило в плечах, немного спало. Внутри вместо звенящей пустоты появилось что-то новое, хрупкое, как крыло бабочки.

Оделась и вышла на веранду. Утренний воздух был свежим и пах мокрой от росы травой. Дед уже был там. Он подрезал ветки миниатюрного клёна в большом керамическом горшке, его движения были точны и сосредоточены. Он не обернулся, но она знала, что дед почувствовал её присутствие.

– Хорошо спала, – это был не вопрос, а утверждение.

Кира кивнула, хотя он и не видел. Села на своё обычное место, подтянув колени к груди.

– Шторм внутри тебя немного утих, – продолжил он, отрезая сухой листок. – Но затишье после бури – самое обманчивое время. Именно тогда на берег выбрасывает то, что всё это время скрывалось на дне.

Он всегда говорил так, загадками, притчами. Раньше это раздражало. Сегодня заинтриговало.

О чём он? О том парне? Он знает? Что-то видел?

Достала блокнот. Рука двигалась легче, чем вчера.

Я просто гуляла, – написала она.

Дед закончил с деревом, поставил ножницы на поднос и только потом повернулся к ней. Посмотрел не на блокнот, а в глаза. Его взгляд был острым, как лезвие его ножниц.

– Прогулки бывают разными, дитя. Иногда мы идём, чтобы найти что-то. А иногда – чтобы убедиться, что мы всё ещё способны идти. Какая была у тебя?

Вопрос повис в воздухе. Он видел её насквозь. Видел перемену в ней, эту трещину в её скорлупе. Не ругал за то, что она три дня пряталась. Не спрашивал, где была. Он хотел узнать, что с ней произошло.

Кира не знала, что ответить. Не могла написать: «Я встретила парня, чья музыка рассказала мне мою собственную историю, и он вернул мне мой блокнот, не сказав ни слова».

Она просто пожала плечами. Дед вздохнул. Не тяжело, а скорее с какой-то мудрой печалью.

– Хорошо. Раз ты не хочешь говорить, я заварю чай. Чай всегда говорит правду, если его правильно слушать.

Он ушёл в дом и вернулся с подносом для чайной церемонии. Сегодня всё было иначе. Обычно они сидели в полном молчании. Сейчас воздух был наполнен невысказанными вопросами. Кира наблюдала, как он омывает кипятком глиняный чайник, засыпает тёмные, скрученные листья, как первый, самый ароматный настой он выливает на стол, «угощая» чайных духов.

– Наше искусство, Инхва, похоже на этот чай, – сказал он, наполняя пиалы. – Можно просто залить листья кипятком и выпить горькую бурду, чтобы утолить жажду. А можно разбудить дух листа, раскрыть его суть, и тогда он расскажет тебе историю гор, где он вырос, и тумана, который его питал.

Пододвинул чашку к ней.

– Всё зависит от намерения, Кира. И от того, готов ли ты услышать ответ.

Она взяла пиалу. Сделала маленький глоток. Чай был крепким, горьковатым, с долгим, сладким послевкусием. Он согревал, прояснял мысли, намерение…

Посмотрела на деда. В его глазах не было осуждения. Только ожидание. Ждал, когда она будет готова.

Может, я готова? Может, этот парень, его музыка… это был знак?

Впервые за много лет страх перед её даром уступил место другому чувству. Желанию понять. Разобраться. Что это за сила живёт в ней и которую она так отчаянно пыталась похоронить?

Допила чай и поставила пиалу на столик.

Дед молча наблюдал за ней. Он тоже допил свой чай. Церемония была окончена. Обычно после этого он уходил в свою мастерскую, а она оставалась одна со своими мыслями.

Поднялся на ноги. Подошёл к двери, ведущей во двор. Но не пошёл дальше. Остановился в проёме, его тёмный силуэт чётко выделялся на фоне яркого утреннего солнца. Обернулся и посмотрел на неё. Во взгляде был вызов. И приглашение.

Затем сделал едва заметный жест головой в сторону двора. В сторону всегда запертого строения в дальнем углу сада.

Сердце Киры замерло, а потом забилось быстро, гулко, отбивая барабанную дробь в ушах.

Мастерская.

Место, куда ей было запрещено входить с самого детства. Запретная территория. Святилище её деда. Тайна, покрытая пылью и паутиной. Сколько раз она, будучи ребёнком, пыталась заглянуть в щели, подсмотреть, что он там делает? Сколько раз представляла себе, что скрывается за этой тяжёлой, окованной железом дверью?

Это было нарушение всех правил. Нарушение их негласного договора. Он приглашал её пересечь границу.

Почему? Почему сейчас?

Ответ был очевиден. Потому что что-то изменилось. Он почувствовал это так же ясно, как и она. Решил, что она готова.

Страх ледяной змеёй скользнул по позвоночнику. Страх перед неизвестностью, перед силой, что дремала в ней. Но любопытство оказалось сильнее. Желание получить ответы, узнать, кто она такая.

Медленно поднялась на ноги. Взгляд встретился с взглядом деда. В нём не было ни тепла, ни строгости. Только серьёзная, тяжёлая решимость.

Сделала первый шаг. Потом второй. Прошла мимо него, выйдя из тени веранды на залитый солнцем двор. Воздух тут же окутал жаром. Шла за ним по каменной дорожке, мимо его идеальных деревьев бонсай, мимо кустов гортензии с их огромными синими и фиолетовыми шапками.

Слышала скрип гравия под своими кедами, как поют птицы. Мир был полон звуков.

Они остановились перед дверью, она была старой, из тёмного, потрескавшегося дерева, скреплённого коваными железными полосами. На ней не было ручки. Только большой замок. Он достал ключ, который всегда носил на поясе, тяжёлый, ржавый и вставил в скважину.

Звук поворачивающегося ключа был громким, скрипучим, протестующим.

Дверь со стоном приоткрылась, выдыхая в лицо Кире прохладный, спертый воздух, пахнущий чем-то странным, смесью озона, как после грозы, старого металла и пыли веков.

Дед отступил в сторону, пропуская её вперёд.

– Добро пожаловать дитя, – тихо сказал он.

И она шагнула во тьму. Яркий, шумный мир остался за спиной. Единственным источником света был одинокий луч солнца, пробивавшийся сквозь щель под крышей. В этом луче, словно мириады крошечных звёзд, танцевали в водовороте пылинки.

Пока глаза привыкали к сумраку, дед прошёл мимо, его шаги были бесшумны даже здесь. Зажёг единственную лампу под низким потолком. Тёплый, желтоватый свет выхватил из темноты пространство, которое было одновременно и святилищем, и лабораторией, и складом забытых снов.

Это была не мастерская художника. Здесь не пахло скипидаром и льняным маслом. Вдоль стен тянулись высокие стеллажи, заставленные сотнями туго свёрнутых холстов, каждый из которых был аккуратно перевязан бечёвкой с прикреплённой к ней маленькой деревянной биркой. Некоторые свитки казались древними, их края истёрлись и потемнели от времени. Другие совсем новыми.

Это всё… звуки? – подумала Кира, чувствуя, как по спине пробежал холодок благоговейного ужаса. – Целая библиотека молчащих голосов.

Медленно пошла вдоль стеллажей, не решаясь ничего трогать. Взгляд упал на один из свитков, выбивавшийся из общего ряда. Он был небрежно связан, и его край немного развернулся. На перламутровой, чуть светящейся поверхности виднелась уродливая серая клякса, похожая на шрам. Движимая любопытством, Кира осторожно, кончиком пальца, коснулась её.

В тот же миг в голове раздался отвратительный, резкий скрежет. Звук статического разряда, шипение помех, словно кто-то пытался настроить радио на несуществующую волну. Отдёрнула руку, как от огня. Сердце заколотилось.

– Неудачная попытка, – раздался за её спиной голос деда. Он стоял у большого рабочего стола в центре комнаты. – Пытался запечатлеть звук тишины между ударами сердца. Слишком сложно. Тишина не любит, когда её пытаются поймать. Она сама ловит.

Кира перевела взгляд на рабочий стол, и её изумление стало ещё глубже. На нём не было ни палитры, ни баночек с красками. Вместо них в идеальном порядке, словно хирургические инструменты, лежали десятки странных предметов. Длинные, изящные стилусы из полированного серебра. Более тяжёлые, массивные резонаторы из тёплой, красноватой меди. Наборы крошечных камертонов всех размеров. Гладкие, отполированные жезлы из тёмного дерева. А в центре стола стояло несколько керамических сосудов, наполненных густой, переливающейся жидкостью, похожей на жидкий жемчуг.

Так вот чем он рисует… Не красками. Инструментами.

– Разные материалы – для разных звуков, – дед проследил за взглядом, легко читая её мысли. – Серебро – для высоких, чистых частот. Капли дождя, шёпот, звон колокольчика. Медь – для тёплых, средних тонов. Человеческий голос, музыка струнных инструментов. Дерево – для природных, живых звуков. Шелест листьев, треск огня, мурлыканье кота. – Он усмехнулся в усы. – Норан – очень сложный объект. Слишком много оттенков в его урчании.

Подошёл к столу.

– Но слова это лишь тень. Смотри.

Он не стал брать большой холст. Взял маленький, размером с ладонь, квадрат из натянутого на раму шёлка. Затем взял самый тонкий серебряный стилус и окунул его кончик в сосуд с перламутровым гелем. Гель послушно повис на кончике инструмента светящейся каплей.

Дед закрыл глаза. Его лицо стало абсолютно отрешённым, словно он покинул эту комнату и перенёсся куда-то далеко. Сделал глубокий вдох, а затем издал тихий, гортанный, почти неслышный напев, больше похожий на вибрацию. Прикоснулся стилусом к холсту.

И Кира увидела чудо.

Серебристые линии начали прорастать на перламутровой поверхности, как иней на холодном стекле. Они изгибались, сплетались, образуя идеальный, до мельчайших прожилок, листок бамбука с одной-единственной каплей росы на кончике. Всё это заняло не больше пяти секунд.

Открыл глаза, и протянул холст ей.

– Прикоснись.

Кира колебалась. Воспоминание о скрежете статики было ещё слишком свежим. Но любопытство пересилило. Протянула руку и осторожно, кончиком указательного пальца, дотронулась до нарисованной капли.

И мир взорвался звуком.

Услышала не просто падение капли, а натяжение воды, которое предшествовало падению. Как капля отрывается от листа, её свист в воздухе. Лопнувший пузырёк воздуха в момент удара о невидимую поверхность пруда, тихий, чистый плеск. Круги, расходящиеся по невидимой глади. Звук был настолько реальным, объёмным и живым, что она инстинктивно отдёрнула руку, оглядываясь в поисках источника. Но в мастерской была всё та же тишина.

Ты… – мысли пронеслись у неё в голове. – Ты записал его.

– Нет, – мягко сказал дед, забирая у неё холст, он услышал её мысли. – Записать значит скопировать. Мы не копируем. Мы переводим. С языка реальности на язык вечности. В этом и есть суть Инхва. Мы не художники, Кира. Мы библиотекари. Библиотекари звуков.

Поставил холст на полку.

– Чтобы это сделать, недостаточно просто помнить звук. Этого мало. Воспоминание это эхо, мёртвый слепок. Ты должна стать этим звуком. В тот момент, когда я касаюсь холста, я не старик. Я капля. Чувствую её вес, прохладу, короткий полёт и радость от слияния с водой.

Посмотрел на неё, и взгляд стал серьёзным.

– Внутри тебя не просто шум. Внутри тебя целый океан необузданных звуков. Твой страх, боль, вина. Они рвутся наружу, как тот ураган, что ты создала, когда была маленькой и случайно сломала мою любимую чайную чашку. Ты помнишь?

Кира вздрогнула. Она помнила. Ей было лет шесть. Разбила чашку, испугалась, что её накажут, и так отчаянно захотела, чтобы дед не заметил, что… Что из ниоткуда налетел порыв ветра, который распахнул окно и сбросил со стола свиток, отвлекая его внимание. Тогда это показалось ей чудом. Теперь понимала, это было первым проявлением её дара.

– Ты всю жизнь пыталась заткнуть этот океан, построить плотину из молчания, – продолжал он. – Но океан нельзя заткнуть. Чем крепче плотина, тем сильнее будет напор. Однажды она рухнет, сметая всё на своём пути. Есть лишь один способ. Не строить плотины. А научиться управлять течениями.

Он видел, как в её глазах борются страх и надежда. Она вспомнила вчерашний вечер. Музыку. Взгляд парня. Он не испугался её тишины. Он услышал в ней что-то своё.

Может, я смогу? Может, это не проклятие? Может, это просто… язык, на котором я ещё не умею говорить?

– Теперь твоя очередь, – сказал дед, словно услышав её мысли.

Подошёл к стеллажу и снял с него чистый, нетронутый холст, размером побольше, чем его собственный. Поставил на мольберт прямо перед ней. Затем вернулся к столу, но взял не изящный серебряный стилус, а простой, тяжёлый медный резонатор с рукояткой из гладкого тёмного дерева. Протянул его Кире.

– Медь для начинающих, – пояснил он. – Более стабильна. Прощает некоторые ошибки.

Инструмент был тяжелее, чем она ожидала. Тёплый, живой. Словно внутри него спал свой собственный, приглушённый звук.

Дед взял старую деревянную дощечку и кусок угля. Одним уверенным, каллиграфическим движением начертал на ней большой, красивый иероглиф:

雨

– Дождь, – произнёс он. – Начни с простого. Вчера шёл дождь. Вспомни его. Нет. Не вспоминай. Стань им.

Отошёл в сторону, оставляя её одну перед этим ослепительно белым, пустым холстом.

Пустота. Чистый лист. Это всегда пугало её больше всего. Но сейчас к страху примешивалось что-то ещё. Азарт. Вызов. Крошечная, безумная надежда, что, возможно, впервые в жизни она сможет выплеснуть то, что творится у неё внутри, не разрушая, а созидая.

Сделала глубокий вдох, чувствуя, как пахнет сыростью и пылью. Подняла тяжёлый медный резонатор.

И приготовилась рисовать.

Дождь.

Кира закрыла глаза, пытаясь отогнать гул тревоги в ушах и сосредоточиться. Вчерашний дождь. Он был тихим, почти успокаивающим. Она сидела на веранде и смотрела, как тяжёлые, ленивые капли падают на большие листья камелии, как они собираются и срываются вниз, оставляя тёмные, влажные следы на сухой земле. Шум был мягким, убаюкивающим. Шуршание по черепичной крыше, глухие удары по деревянному настилу, редкие всплески в лужах.

Я это дождь, – приказала себе, пытаясь следовать совету деда. – Я прохлада. Покой. Я очищение.

Окунула кончик медного резонатора в перламутровый гель. Он повис на нём тяжёлой, переливающейся каплей. Сделала глубокий вдох, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Поднесла инструмент к холсту.

И в этот самый миг, в долю секунды до прикосновения, её подсознание взбунтовалось.

Тихий дождь? Покой? Очищение? Какая ложь! – прокричал голос у неё в голове. – Ты не покой. Ты хаос. Разрушение. Вспомни! Вспомни, что ты сделала!

Перед внутренним взором пронеслись не капли дождя, а осколки прошлого. Лицо Лены, искажённое ужасом. Мёртвый взгляд её родителей в разбитой машине. Все ошибки, вся её вина, ярость на саму себя за свою слабость и беспомощность. Всё это, что она так отчаянно пыталась похоронить под молчанием, прорвало плотину хрупкого самоконтроля. Рука дёрнулась. Резонатор с силой ткнулся в холст.

Она не рисовала. Кромсала. Не переводила звук. Изрыгала свою боль на эту нетронутую, чистую поверхность. Медный стержень метался по холсту, оставляя за собой не изящные линии, а рваные, гневные кляксы. Гель не ложился ровным слоем, а вздувался, темнел, чернел, превращаясь в уродливые, хаотичные сгустки, похожие на запекшуюся кровь. Не слышала ничего, кроме рёва в своей голове. Вкладывала в этот холст всё: свой беззвучный крик, непролитые слёзы, свой стыд, ненависть к миру, который сделал её такой.

Пришла в себя, когда рука онемела от напряжения. Резонатор выпал из пальцев и со звоном покатился по полу. Тяжело дышала, грудь вздымалась так, словно пробежала марафон. Перед глазами плясали тёмные пятна. Отшатнулась от мольберта, и спиной ударилась о холодный стеллаж.

Посмотрела на своё творение.

На холсте не было дождя. На нём был шрам. Уродливый, чёрный, пульсирующий шрам, рассекающий перламутровую поверхность от одного края до другого. Он выглядел как рана, нанесённая самой реальности.

– Что… что я наделала? – прошептала она, и впервые за много лет её губы сложились в слова, пусть почти и беззвучные.

Дед всё это время стоял в углу, молча наблюдая. Медленно подошёл. Его лицо было непроницаемым, как у древнего изваяния. Остановился перед картиной-шрамом. Он не выглядел рассерженным или разочарованным. В его глазах читалось что-то другое. Что-то похожее на… фатальное смирение. Словно ожидал именно этого.

– Ты сделала то, что должна была, – тихо сказал он. – Ты перестала лгать.

Он протянул руку к холсту.

Нет!– беззвучно крикнула Кира, инстинктивно пытаясь его остановить. – Не трогай!

Но он не послушал. Коснулся чёрной кляксы своими чуткими, сухими пальцами.

И мастерскую затопил рёв.

Это был вой урагана, запертого в маленькой комнате. Грохот грома, от которого задрожали стены. Оглушительный треск ломающихся вековых деревьев. И сквозь этот хаос, отчаянный, почти человеческий вой ветра, полный боли и ярости. Звуковая волна ударила по комнате с физической силой. Со стеллажей с дребезгом посыпались маленькие камертоны и инструменты. Одна из полок не выдержала и с грохотом рухнула, погребая под собой десятки бесценных свитков. Старая лампа под потолком дико раскачивалась, бросая по комнате мечущиеся, безумные тени.

Дед отдёрнул руку от холста, словно обжёгшись. Смотрел на своё дрожащее отражение в хаотичной, вибрирующей поверхности картины. Потом медленно, очень медленно, повернул голову и посмотрел на свою бледную, испуганную внучку, забившуюся в угол.

И в его глазах, впервые за всё время, Кира увидела не строгость, не мудрость и не печаль.

Она увидела первобытный, неподдельный страх.

Он боялся не картины. Он боялся её.

Глава 4: Отголоски шторма

Дед Чхве стоял посреди этого акустического пепелища. Его лицо было непроницаемым, как камень, но Кира видела, как дрожит кончик его седой бороды. Он смотрел не на неё, а на её творение, и в его взгляде не было ни гнева, ни разочарования. Только суеверный ужас, который она увидела в самом конце. Словно он смотрел на ядовитую змею, готовую к броску.

Скажи что-нибудь. Кричи. Ругай. Накажи меня. – беззвучно молила Кира. – Что угодно, только не молчи.

Она ждала приговора. Ждала слов, что она чудовище, ошибка природы. Ждала, что он выгонит, отречётся от неё. Любой удар был бы лучше этой мёртвой, звенящей тишины.

Дед медленно, как старик, которым он никогда не казался, обошёл опрокинутый стеллаж, поднял с пола несколько уцелевших инструментов. Затем подошёл к двери. Не смотря в её сторону, вышел из мастерской, оставив дверь открытой.

Кира, повинуясь инстинкту, поднялась на ватные ноги и пошла за ним. Вышла на залитый солнцем двор, который после мёртвой тишины мастерской показался оглушительно громким, птицы пели, ветер шелестел в листьях. Жизнь продолжалась.

Дед закрыл тяжёлую деревянную дверь. Вставил ключ в замок. Провернул.

Щелчок.

Как удар судейского молотка. Он не просто запер дверь, запечатал её дар. Он замуровал часть её души в этой тёмной, пахнущей страхом комнате.

Вынул ключ, и не оборачиваясь, прошёл мимо неё в дом. Ни слова. Ни взгляда. Ни единого жеста.

Это молчаливое, холодное отречение ранило сильнее, чем любой физический удар. Она не просто совершила ошибку. Осквернила его святилище.

Осталась одна посреди двора, под ярким, безразличным солнцем. За спиной запечатанная гробница её силы. Впереди дом, в котором ждёт стена молчаливого осуждения. Ей нужен был воздух, нужно бежать.

Лиам сидел на краю своей узкой, жёсткой кровати и смотрел в окно. Его съёмная комната над продуктовой лавкой аджуммы Ким была верхом аскетизма. Обшарпанные стены, скрипучий пол, одинокая лампочка под потолком. Единственным пятном роскоши, чужеродным артефактом из другой жизни, была гитара, стоявшая в углу. Gibson Hummingbird. Инструмент стоимостью в несколько тысяч долларов, который смотрелся в этой убогой конуре так же нелепо, как породистый скакун в крестьянской конюшне.

Он не думал о музыке.

Думал о ней. О той странной, молчаливой девушке. Вспоминал встречу на пляже. Как она сидела, заворожённая, и слушала его музыку. Вспоминал её взгляд, когда вернул блокнот, испуганный, но не сломленный. В нём было что-то ещё. Упрямство. И какая-то глубина, которая не вязалась с её образом потерянного ребёнка. И ещё вспоминал то странное ощущение на рынке. Провал. Словно на долю секунды из мира выключили звук.

Кто она такая? И почему рядом с ней мир кажется немного… неправильным?

Поддавшись внезапному, сиюминутному импульсу, открыл свой старый, побитый ноутбук. Он не включал его уже несколько недель. Избегал его как чумы. Потому что этот ноутбук был порталом в ад. В его прошлое.

Открыл браузер. Пальцы сами, на автомате, набрали в поисковой строке одно слово.

ASTRUM

На экране взорвалась вселенная глянца и фальши. Миллионы просмотров на YouTube. Клипы, где его собственное, до смешного юное лицо улыбалось выверенной, пустой улыбкой. Танцевальные движения, отточенные до бездушного автоматизма. Песни, которые он когда-то любил, а теперь ненавидел всей душой, потому что их аранжировки были выхолощены и отполированы до стерильного блеска бездушными продюсерами.

Он прокручивал страницу. Фан-сайты. Статьи. И бесконечные, ядовитые потоки комментариев.

«Мин-Джун, оппа, мы любим тебя! Возвращайся!»

«Он просто ленивый ублюдок, который не выдержал конкуренции».

«Надеюсь, он сдохнет. ASTRUM лучше без него».

«Я слышала, у него проблемы с наркотиками…»

Читал это с холодным, отстранённым любопытством, словно про покойника. Этот мальчик на экране, Кан Мин-Джун, был для него мёртв. Он похоронил его в тот день, когда ушёл, оставив на столе контракт, который стоил ему души.

Взгляд зацепился за заголовок статьи в одном из ведущих развлекательных порталов: «Эксклюзив: Чон Юн впервые о скандальном уходе Кан Мин-Джуна из ASTRUM».

Сердце пропустило удар. Нажал на ссылку.

На фотографии улыбался Юн. Его лучший друг. Его брат. Человек, с которым они вместе спали на полу в репетиционном зале, делили одну порцию рамёна на двоих и клялись, что всегда будут стоять друг за друга горой.

Лиам начал читать.

«…мы все были шокированы, – говорил Юн в интервью, и Лиам почти слышал его сочувствующий, бархатный голос. – Мин-Джун – невероятно талантливый парень, но… давление оказалось слишком сильным. Он просто… выгорел. Он начал отдаляться, пропускать репетиции. Мы пытались ему помочь, правда. Но он никого не слушал. Его уход был для нас ударом, но мы уважаем его решение. Я просто надеюсь, что он найдёт свой покой».

Лицемерие. Каждое слово было ложью, искусно завёрнутой в обёртку сочувствия. Не было никакого «выгорания». Был саботаж. Были «случайно» пропущенные звонки от продюсеров. Были «потерянные» демо-записи его новых песен. Слухи, которые Юн распускал за его спиной. Было предательство. Холодное, расчётливое, безжалостное.

Ты надеешься, я найду свой покой? – подумал Лиам, глядя в улыбающееся лицо на экране. – Ты ведь надеешься, что я сгнию в этой дыре и никогда больше не появлюсь на твоём горизонте, ублюдок.

Гнев поднялся в нём горячей, мутной волной. Он с такой силой захлопнул крышку ноутбука, что пластик жалобно треснул.

Этот мир. Этот глянцевый, лживый, пожирающий души мир. Яд.

Ему нужен был воздух, нужен звук. Настоящий. Честный. Звук, который смоет эту грязь.

Схватил гитару, перекинул через плечо. Ноги сами несли его туда, где можно было кричать, не раскрывая рта.

К морю.

Лиам шёл по пыльным улицам Соридо, не видя ничего вокруг. В ушах всё ещё звучал лживый, бархатный голос Чон Юна. Каждое слово, каждая фальшивая нотка сочувствия была как соль, которую сыпали на открытую рану. Сжал лямку гитарного чехла так, что костяшки пальцев побелели. Ярость, которую так долго и тщательно хоронил под слоем апатии и цинизма, прорывалась наружу, как лава из спящего вулкана.

Прошёл мимо кафе аджуммы Пак. Через открытую дверь доносился аромат свежесваренного кофе и её громкий, жизнерадостный смех. На мгновение остановился, поддавшись искушению зайти, взять стакан ледяного американо и позволить её бессмысленной, но такой искренней болтовне заглушить голоса в голове.

– Мин-Джун-а! – тут же раздался её оклик. Она заметила его, стоящего на пороге. – Заходи, заходи! Чего стоишь как неродной? Я как раз испекла медовые пирожные якква, ещё тёплые! Попробуешь?

Внутри, за столиком у окна, сидели двое стариков, играющих в го. Они подняли на него глаза, кивнули. На другом конце зала молодая парочка туристов, склонившись над телефонами, хихикала. Обычная жизнь. Но для Лиама сейчас это было невыносимо. Их простое, незамутнённое счастье казалось насмешкой.

– В другой раз, – выдавил он из себя, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Спешу.

– Вечно ты спешишь, – проворчала она беззлобно, вытирая руки о фартук. – Бежишь от чего-то? Смотри, не убеги от самого себя. От этого парня ещё никто не уходил.

Если бы ты только знала, насколько ты права, – горько подумал Лиам. Кивнул ей и быстро пошёл дальше.

Он не хотел говорить. Не хотел видеть людей.

Вышел на набережную. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в драматические оттенки багрового и оранжевого. Несколько рыбаков чинили сети на своих лодках, их тихие, гортанные голоса смешивались с криками чаек. Прошёл мимо них, направляясь к дикому пляжу, к «своему» месту. Надеялся, что там никого не будет.

Но она была там.

Сидела на песке, обняв колени, и смотрела на море. Та самая девушка. Немая. С глазами испуганного оленёнка и какой-то скрытой, упрямой силой. Она тоже сбежала. От чего-то своего.

Первым его импульсом было развернуться и уйти. Он пришёл сюда не для того, чтобы устраивать сеанс молчаливой психотерапии. Пришёл, чтобы кричать. Но что-то его остановило. Её поза. Она не выглядела испуганной, как на рынке. Не выглядела заворожённой, как в прошлый раз на этом же пляже. Она выглядела… потерянной. Словно её вынули из привычного мира и бросили здесь, а она не знает, как вернуться обратно. Между ними было метров пятьдесят тяжёлого, неловкого молчания, полного невысказанных вопросов.

Чёрт, – подумал он. – И что теперь? Подойти? Сказать что-то? Что? «Привет, меня только что публично унизил мой бывший лучший друг, а у тебя как дела?»

Понимал, слова сейчас самое худшее, что можно придумать. Слова были тем, от чего они оба бежали. Вздохнул. Ладно. Он не будет уходить. Это и его пляж тоже. Просто сядет и будет делать то, за чем пришёл.

Отошёл немного в сторону, чтобы не вторгаться в её пространство, сел на песок и расстегнул чехол. Его Gibson Hummingbird блеснул в лучах заходящего солнца. Провёл пальцами по струнам. Они были холодными.

Не стал настраивать гитару и искать мелодию. Просто ударил по струнам.

Резкий, злой, рваный звук, полный боли и ярости. Ударил снова. И снова. Выплёскивал в эту музыку всё: унижение, предательство Юна, фальшивые улыбки продюсеров, пустые глаза фанатов, свою собственную ненависть к тому мальчику с экрана, которым он когда-то был.

Это была уродливая музыка. В ней не было гармонии. В ней были осколки разбитых надежд, осколки дружбы, осколки его собственной души. Играл жёстко, агрессивно, пальцы грубо скребли по струнам, извлекая почти металлический скрежет. Это был его крик.

Играл, закрыв глаза, полностью погрузившись в этот хаос. Не знал, сколько времени прошло. Может, пять минут. Может, полчаса. Когда наконец выдохся, пальцы горели, а плечи болели от напряжения. Открыл глаза.

Она всё ещё была там. Не ушла. Сидела в той же позе, но её голова была повернута в его сторону. Смотрела на него. И во взгляде не было ни страха, ни осуждения. Глубокое, почти пугающее понимание. Словно слышала не просто злой, хаотичный набор нот, а каждое слово, которое он вложил в этот шум.

Музыка стихла. Диссонанс растворился в мерном шуме прибоя. Он смотрел на неё. Она смотрела на него.

Медленно, не отрывая от него взгляда, достала свой блокнот.

Ну вот, сейчас начнётся, – подумал он. – Сейчас она напишет что-то вроде «У тебя всё в порядке?». Или «Может, тебе нужна помощь?». Всегда одни и те же дурацкие, бесполезные слова.

На мгновение она замерла, словно сомневаясь. А затем решительно подняла блокнот так, чтобы он мог видеть.

Буквы были крупными, написанными с нажимом.

ASTRUM?

Лиам застыл. Воздух, казалось, перестал поступать в лёгкие. Это был не вопрос. Это был удар под дых. Она не спрашивала, в порядке ли он, не предлагала помощь. Просто назвала имя его боли. Показала, что видит не просто парня с гитарой на пляже, не его прошлое. Она видит его демонов.

Слово, написанное в её блокноте, повисло в воздухе между ними, видимое и почти осязаемое в густеющих сумерках. ASTRUM. Пять букв. Имя его славы, его падения, его тюрьмы.

Первой реакцией был гнев. Холодный, колючий, как зимний ветер. Кто она такая? Какое она имеет право? Он почувствовал себя как животное в зоопарке, на которое показывают пальцем. Захотелось вскочить, вырвать у неё этот дурацкий блокнот, разорвать его на мелкие клочки.

Уже напряг мышцы, готовясь подняться, но что-то его остановило.

Её глаза.

Во взгляде не было ни злорадства, ни фанатского обожания. Там было спокойное, усталое узнавание боли. Она не нападала. Протягивала ему руку.

Где-то вдалеке, на набережной, зажглись первые фонари. Пробежала бездомная собака, остановилась, посмотрела на них своими умными глазами, а потом трусцой побежала дальше.

И тогда она сделала то, чего он ожидал меньше всего.

Медленно, очень медленно, опустила блокнот. Затем так же медленно поднялась на ноги. И пошла. Прямо к нему.

Каждый её шаг отзывался гулким ударом в его груди. Он замер, не зная, чего ждать. Она двигалась с какой-то отчаянной, почти ритуальной решимостью. Подошла почти вплотную, так, что он мог видеть песчинки, запутавшиеся в её волосах, и солёные кристаллики на ресницах. Она пахла морем и ветром.

Остановилась в шаге от него, склонила голову в традиционном корейском поклоне, неглубоком, но полном уважения. А затем, выпрямившись, протянула свой телефон. Экран был разблокирован, на нём был открыт QR-код для добавления в друзья в мессенджере KakaoTalk. Рука, державшая телефон, слегка дрожала.

Посмотрел на экран, на светящийся код, потом на лицо. На её серьёзные, напряжённые глаза. Это был самый смелый, самый отчаянный и странный жест, который он когда-либо видел. Немая девушка, которая боится всего на свете, первая подходит к нему и молча требует его контакт.

Что я делаю? – пронеслось у неё в голове, пока она стояла с протянутой рукой, чувствуя себя полной идиоткой. – Сейчас он просто рассмеётся и уйдёт. Или пошлёт меня. Зачем я это делаю?

Но он не рассмеялся. Смотрел на неё, долгую, бесконечную секунду. А потом медленно, словно не веря в происходящее, полез в карман своей толстовки. Достал побитый телефон. Несколько неуверенных движений пальцами и камера его телефона отсканировала код. На экране высветился профиль. Имя пользователя – «Кира». На аватарке – до смешного самодовольный рыжий кот, нарисованный карандашом. Нажал кнопку «Добавить».

Она не убрала телефон. Дождалась, пока у него в кармане не раздастся короткая вибрация, подтверждающая, что они теперь в контакте. Лишь тогда опустила руку, снова поклонилась и так же молча пошла назад.

И вот тогда, когда она снова села на песок и уткнулась в свой телефон, он усмехнулся. Впервые за этот бесконечный, отвратительный день.

Посмотрел на свой экран. Новый контакт. «Кира». И тут же пришло первое сообщение.

«Так ты звезда. Я теперь должна попросить у тебя автограф?»

Она шутила. После всего этого напряжения. Она видела его боль, ярость, и выбрала не жалость, а иронию. Это было настолько неожиданно, настолько… смело, что он растерялся. Посмотрел на неё. Она всё так же сидела, но теперь в её глазах, он видел пляшущие искорки.

Его пальцы, которые несколько минут назад грубо терзали струны, теперь неуверенно зависли над клавиатурой. Что написать?

«Автографы не даю. Говорят, они приносят несчастье.»

Нажал «отправить» и поднял на неё глаза. Увидел, как она посмотрела в свой телефон, плечи едва заметно вздрогнули от беззвучного смеха.

И лёд тронулся.

Их пальцы летали над экранами, и в этом холодном, бездушном цифровом пространстве между ними рождался диалог, который был невозможен в реальности…

Кира: «Например, толпы визжащих фанаток?»

Лиам: «Например, толпы визжащих стилистов, которые пытаются натянуть на тебя розовый пиджак со стразами».

Кира: «Сочувствую. Розовый тебе точно не пойдёт. Слишком оптимистично».

Лиам: «Вот и я о том же. А ты откуда знаешь про ASTRUM? Тоже была одной из них? С плакатом и светящейся палочкой?»

Отправил это сообщение и тут же пожалел. Слишком прямо. Слишком грубо. Но ответ пришёл почти мгновенно.

Кира: «Нет. У меня был только один плакат в жизни. С котёнком. И то его съел мой хомяк. Про тебя я узнала случайно. Интернет – страшная сила. Он помнит всё, даже то, что ты сам хочешь забыть».

Последняя фраза ударила его, как наотмашь. Она снова это сделала. Снова показала, что понимает…

Когда совсем стемнело, и на небе высыпали первые, самые яркие звёзды, он отправил ей последнее сообщение.

Лиам: «Спасибо».

Её ответ пришёл через минуту.

«Ты сегодня играл очень громко. Весь пляж слышал. Но музыка была честная. Мне понравилась».

Посмотрел на эти слова. «Музыка была честная». Никто и никогда не говорил ему такого. Ему говорили, что его музыка модная, коммерческая, хитовая. Но не «честная».

Поднял на неё глаза. Она вставала, отряхивая песок. Кивнула ему, тот же короткий, едва заметный жест, что и в прошлый раз. И пошла прочь, в сторону города.

Лиам остался один на пустом пляже. Ярость ушла. На её месте была гулкая, звенящая пустота. Но на этот раз она не была такой страшной. Потому что знал, в этой пустоте он больше не один.

Глава 5: Шёпот в лунном свете

Дорога от пляжа до дома пролетела как во сне. Кира шла, не чувствуя под ногами гравия, не замечая тёплого, пахнущего ночными цветами воздуха. Весь мир сузился до маленького светящегося прямоугольника в руке и до ощущения хрупкого, звенящего чуда, которое поселилось в груди. Несколько раз перечитала их короткий диалог, и каждый раз на губах появлялась слабая, неуверенная улыбка. «Музыка была честная». Она и не подозревала, что эти простые слова могут обладать такой силой.

Проскользнула во двор и в дом так тихо, как только могла. Дед уже спал, или делал вид, что спит. Его комната была тёмной и безмолвной. Рыжий кот Норан встретил на веранде, потёрся о ноги, издавая глубокое, вибрирующее мурлыканье, и проводил до самой двери.

Комната была залита холодным, серебристым лунным светом, который проникал сквозь большое окно, превращая привычные вещи в таинственные, незнакомые силуэты. Воздух был прохладным. Задвинула за собой ширму, отрезая себя от остального дома, и осталась одна. Но на этот раз одиночество не было удушающим. Оно было… желанным. Ей нужно было это пространство, эта тишина, чтобы понять, что, чёрт возьми, с ней только что произошло.

Подошла к старому, потемневшему от времени зеркалу, висевшему на стене. Отражение в тусклом лунном свете было бледным, почти призрачным. Огромные, тёмные глаза на худом лице. Вечно спутанные волосы. Мешковатая толстовка, которая скрывала фигуру, превращая её в бесформенную тень.

Так вот кого он видел. Просто странная, молчаливая девчонка.

Медленно, словно совершая какой-то ритуал, стянула через голову толстовку. Потом футболку. Прохладный воздух коснулся кожи, и по телу пробежала дрожь. Не от холода. От ощущения. Впервые за годы она почувствовала своё тело не как обузу, а просто как… своё.

Расстегнула джинсы, позволила им упасть на пол глухим, мягким комом. Осталась стоять только в чёрных трусиках.

Лунный свет был безжалостным и честным, как его музыка. Он не скрывал ничего. Он очертил контуры её тела, превращая его в произведение искусства из света и тени. Худые, но сильные плечи. Едва заметные ключицы, в ямочках над которыми, казалось, скопилась ночная тьма. Небольшая, но упругая грудь, соски которой затвердели от прохлады. Тонкая талия. Плавный, женственный изгиб бёдер, переходящий в длинные, стройные ноги.

Это я? – подумала глядя на своё отражение так, словно видела его впервые.

Привыкла думать о своём теле как о клетке. Клетке, в которой заперт её голос. Она не заботилась о нём. Прятала его под мешковатой одеждой. Наказывала его, забывая поесть, игнорируя его потребности.

Но сегодня… сегодня что-то изменилось. Этот парень с грустной гитарой, смотрел не на её молчание. Смотрел на неё. Он не отвёл взгляд. И в его взгляде не было жалости. Было… что-то другое. Что-то, что заставило её сейчас, в этой тихой комнате, посмотреть на себя его глазами.

Медленно подняла руку и коснулась кончиками пальцев своей шеи. Кожа была прохладной, гладкой. Провела рукой ниже, по ключице, чувствуя, как под кожей бьётся тоненькая, испуганная жилка. Это тело. Оно живое, дышит, чувствует. Это тело слышало его музыку. Кожа ощущала его взгляд.

Пальцы скользнули ниже, очерчивая нижнюю линию груди, затем ложбинку между ними. Сердце забилось чаще. Вспомнила его руки. Длинные, сильные пальцы, которые так уверенно и в то же время нежно касались струн. Представила, как эти пальцы…

Нет. Стой. Что ты делаешь? – одёрнула она себя. – Он просто поговорил. Не придумывай.

Но тело не хотело слушать разум. Оно проснулось, хотело чувствовать. Провела ладонью по своему плоскому животу, вниз, к кромке трусиков. Почувствовала тепло собственной кожи под ладонью. Это было странно. Волнующе. Пугающе. Впервые за много лет она не чувствовала к себе отвращения. Только… любопытство.

Закрыла глаза, снова вызывая в памяти его музыку. И лицо в лучах заката. Усталое. Красивое. Такое одинокое. Представила, как он сидит сейчас в своей комнате. О чём думает? Вспоминает ли о ней? Или она была лишь странным эпизодом в его…

Бзззт-бзззт.

Звук был настолько резким, настолько чужеродным в этой лунной тишине, что Кира вздрогнула всем телом и едва не вскрикнула. Сердце рухнуло куда-то в желудок. Распахнула глаза, дико оглядываясь.

Телефон.

Он лежал на полу, рядом с брошенной одеждой, и вибрировал, настойчиво и требовательно. Экран светился в полумраке.

Он. Сейчас. Из всех моментов на свете написал именно сейчас.

Щёки вспыхнули огнём, словно он мог видеть её сквозь стены, сквозь расстояние. Словно знал, о чём она только что думала. На ватных ногах подскочила к телефону, чувствуя себя полной идиоткой, застигнутой врасплох.

Схватила его. На экране светилось имя. «Парень с гитарой». Так она, недолго думая, записала его.

«Ты дома?»

Просто. Прямо. И от этой простоты неловкость стала ещё сильнее. Она стояла посреди комнаты, абсолютно голая, в лунном свете, и смотрела на эти два слова. Что ответить? «Да, стою тут, думаю о тебе»?

Пальцы, всё ещё дрожащие, начали печатать.

«Дома. И в отличие от некоторых, не пугаю по ночам бездомных собак своей игрой на гитаре».

Отправила и тут же закусила губу. Слишком дерзко? Слишком фамильярно?

Ответ пришёл почти мгновенно.

«Собакам понравилось. Одна даже подпевала. А чайки аплодировали».

Кира не смогла сдержать беззвучного смеха. Опустилась на пол, подобрав под себя ноги и кутаясь в собственное тело, словно в одеяло.

«Чайки в это время спят. Ты разбудил их своим творческим порывом. Теперь они подадут на тебя в суд за нарушение общественного порядка».

«Я найму хорошего адвоката. Слушай. Я тут подумал…»

Пауза. Он печатал. Кира затаила дыхание.

«Этот пляж… отличное место для музыки. Но не очень – для разговоров. Может, завтра попробуем что-то более цивилизованное? Я знаю одно место. Там варят ужасный кофе, но у хозяйки доброе сердце и самые вкусные в городе пирожные».

Он приглашал её на свидание.

Нет. Не на свидание. Просто… встретиться. В кафе. Днём. На людях.

Это было нормально. Почти. И от этой нормальности было ещё страшнее и волнительнее, чем от их тайных встреч на пляже.

«Ты приглашаешь меня на ужасный кофе? Очень романтично».

«Я приглашаю тебя на лучшие пирожные. Это тактический ход. Соглашайся».

Кира улыбнулась. Посмотрела на своё отражение в зеркале. Бледная девушка в лунном свете. Но в глазах больше не было того вселенского ужаса. В них плясали озорные, живые искорки.

Она напечатала ответ.

«Ладно. Но если кофе будет действительно ужасным, ты мне должен новую песню».

«Договорились. Завтра. В полдень. Кафе «Утренний прибой». Не опаздывай».

Отложила телефон, экран тут же погас, погрузив комнату в серебристый полумрак. Подошла к окну и посмотрела на луну, на далёкие, холодные звёзды, которые, казалось, подмигивали ей в ответ.

А потом внезапно осознала, что всё ещё стоит посреди комнаты абсолютно нагая. Холод, которого не замечала раньше, вдруг пробрал её до костей. Щёки снова вспыхнули. Метнулась к кровати и нырнула под прохладное одеяло, кутаясь в него до самого подбородка.

Хоть в комнате и было тепло, голое тело пробрала мелкая, нервная дрожь. Она лежала под одеялом, чувствуя, как грубая ткань касается её внезапно ставшей чувствительной кожи, и смотрела в потолок, на котором плясали лунные блики.

Утро началось с войны.

Война развернулась не в тихом дворике и не в голове у Киры, а перед её шкафом. Это была битва, которую она не вела уже много лет, битва под названием «Что надеть?». Вчера, в лунном свете, тело казалось ей чем-то новым и волнующим. Сегодня, в резком утреннем свете, оно снова стало проблемой.

Вытащила из шкафа привычную униформу: мешковатые джинсы и бесформенную серую толстовку. Уже почти натянула их, но остановилась, поймав своё отражение в зеркале. Бледная, испуганная тень.

Ты хочешь, чтобы он снова увидел это? Чтобы видел не тебя, а твой страх?

Со вздохом бросила одежду на футон. Нет. Не сегодня.

Начался второй раунд. Достала единственное платье, которое у неё было, простое, тёмно-синее, купленное мамой для какого-то школьного праздника, на который она так и не пошла. Надела его. Платье сидело хорошо, подчёркивало тонкую талию и открывало худые, но стройные ноги. Повертелась перед зеркалом.

Слишком… нарядно, – тут же решил её внутренний критик. – Он подумает, что ты старалась и для тебя это… свидание.

Слово «свидание» вызвало новую волну паники. Сорвала с себя платье, словно оно было охвачено огнём.

Третий раунд. Четвёртый. Пятый. К одиннадцати часам вся комната была завалена одеждой, а она сидела на полу в одном белье, на грани слёз.

Да какая разница, в чём ты придёшь? – зло спросила она саму себя. – Ты всё равно не сможешь сказать ни слова.

И эта мысль, как ни странно, отрезвила. Да. Она не сможет говорить. Значит, за неё будет говорить всё остальное. Её вид, жесты, глаза.

Встала, спокойно подобрала с пола простые, но хорошо сидящие чёрные джинсы и белую футболку. Ничего особенного. Не слишком мешковато, не слишком нарядно. Просто. Чисто. Как пустой холст. Пусть он сам решает, что на нём рисовать.

Вышла из дома ровно в половине двенадцатого, чувствуя себя так, словно идёт на эшафот. Дед сидел на веранде и чистил свои инструменты для Инхва, раскладывая их на шёлковой ткани.

– Хороший день для кофе, – заметил он, не поднимая глаз.

Кира замерла.

Он знает? Откуда он может знать?

– Аджумма Пак сегодня утром присылала свою племянницу за травами, – продолжил он, полируя серебряный стилус. – У неё очень громкий голос. Она рассказала всему нашему двору, что «тот красивый мальчик из Сеула снова придёт к ней в кафе».

Он поднял на неё глаза, и в них плясали лукавые искорки.

– Надень панаму. Солнце сегодня злое.

Кира вспыхнула до корней волос, схватила с вешалки старую соломенную панаму и пулей вылетела за ворота под тихий смешок деда.

Дорога до кафе заняла десять минут, но для неё они растянулись в вечность. Каждый звук, каждый взгляд прохожего казался ей направленным на неё. Вот двое рыбаков, чинивших сеть, посмотрели в её сторону и что-то сказали друг другу. Они говорят обо мне? Вот школьницы, евшие мороженое, захихикали, когда она проходила мимо. Они смеются надо мной? Она ниже натянула панаму, пытаясь спрятаться. Мир, который вчера казался обновлённым и полным надежды, снова стал враждебным.

Колокольчик над дверью кафе «Утренний прибой» издал весёлый, мелодичный звон, анонсируя её прибытие. Внутри пахло кофе, корицей и чем-то сладким, сдобным. Аджумма Пак, стоявшая за стойкой, тут же просияла.

– О! Кира-я! Заходи, заходи!

Кира неловко поклонилась. В кафе было почти пусто. За столиком у окна сидели двое стариков, игравших в го. Из динамиков лилась тихая, ненавязчивая джазовая музыка.

Я пришла слишком рано. Какая идиотка.

Выбрала самый дальний и тёмный столик в углу, надеясь, что там её никто не заметит.

– Чего ты спряталась как мышка? – тут же прогремел голос аджуммы у неё над ухом. – Садись у окна, там вид красивый!

Кира вздрогнула и отрицательно замотала головой. Аджумма Пак вздохнула, но спорить не стала.

– Ладно, сиди, партизан. Тебе как обычно? Латте с карамелью?

Кира кивнула. Аджумма ушла, а она осталась одна со своей нервозностью. Достала телефон. Экран был тёмным. Никаких сообщений. Положила его на стол, потом спрятала под стол. Потом снова достала.

А что, если не придёт? Что, если передумал? Что, если это была просто шутка?

Ровно в двенадцать, колокольчик над дверью звякнул снова.

Она не посмела поднять головы. Но почувствовала. Тот самый резонанс. Он был здесь.

– О, Мин-Джун-а! – радостно воскликнула аджумма Пак. – А мы тебя уже ждём!

Кира медленно подняла глаза.

Он стоял у входа, щурясь от полумрака после яркого уличного света. Сегодня он выглядел иначе. Не как мифическое существо с пляжа. А как обычный, немного уставший и чертовски красивый парень. На нём были простые серые брюки и чёрная футболка, которая подчёркивала широкие плечи. Платиновые волосы были влажными после душа, и он выглядел моложе, уязвимее.

Увидел её. На долю секунды на лице промелькнуло что-то похожее на облегчение, которое тут же сменилось растерянностью.

Взгляды встретились. И вся лёгкость ночной переписки мгновенно испарилась. Осталась только неловкость реального мира. Что делать? Помахать? Улыбнуться? Кира просто застыла, как статуя.

Лиам, казалось, тоже был в замешательстве. Кивнул аджумме, а затем, вместо того чтобы пойти к её столику, сделал немыслимое. Подошёл к соседнему столику, пустому, и сел за него. Спиной к ней.

Мир Киры рухнул.

Он не хочет сидеть со мной. Передумал. Это была ошибка. Какая же я идиотка.

Холодное, липкое отчаяние начало затапливать её. Она уже готова была вскочить и убежать, когда её телефон завибрировал.

«Прости. Я идиот. Я не знаю, как это делается».

Она перечитала сообщение. Ещё раз. Он не передумал. Он боялся. Так же, как и она. От этой мысли по телу разлилось неожиданное тепло. Она быстро напечатала ответ.

«Что именно? Сидеть в кафе? Или разговаривать с девушками, у которых есть плакаты с котятами?»

«И то, и другое. И третье. Я не хочу тебя напугать».

«Чтобы меня напугать, нужно что-то посерьёзнее, чем ты. Например, таракан».

Он не ответил, но она заметила, как его плечи затряслись от беззвучного смеха. Они сидели за соседними столиками, в метре друг от друга, спиной к спине, и яростно переписывались, пряча телефоны под столом. Это было абсурдно.

Всё это время за ними с неодобрением наблюдала аджумма Пак. Она вытирала чашки, принимала заказ у зашедшей парочки, но её взгляд постоянно возвращался к этой странной паре. Наконец, её терпение лопнуло.

– Айгу, эта молодёжь! – прогремела она на всё кафе, заставив стариков-игроков вздрогнуть. – С ума можно сойти!

С грохотом поставила на стойку огромный поднос. На нём была гора белоснежного, как первый снег, молочного льда, щедро политая реками сладкого красного бобового соуса и сиропа, увенчанная шапкой из взбитых сливок, кусочков фруктов и разноцветных рисовых пирожных тток. Гигантская, рассчитанная на четверых, порция патбинсу.

Аджумма Пак с видом триумфатора водрузила это ледяное чудовище на столик Киры.

– Вы пришли друг к другу, – заявила она, уперев руки в бока. – Значит, и сидеть будете вместе! И есть будете вместе! Это, – она ткнула пальцем в десерт, – за счёт заведения. Для укрепления зарождающихся отношений!

Протянула им две длинные ложки.

– Ешьте. И разговаривайте. А не с этими вашими шайтан-машинами.

Кира и Лиам застыли, как два провинившихся школьника, пойманных директором. Лицо Киры пылало. Лиам выглядел так, словно хотел провалиться сквозь землю. Старики за соседним столиком откровенно посмеивались.

Аджумма Пак, довольная произведённым эффектом, победоносно удалилась за стойку.

Лиам медленно, очень медленно, поднялся. Взял свой стакан с водой. И с видом человека, идущего на казнь, пересел за её столик.

Он сел напротив. И мир сузился до размеров их маленького столика.

Внезапно всё стало слишком реальным. Слишком близким. Она могла видеть крошечные капельки воды на его ещё влажных волосах, маленькую родинку у уголка его губ. Увидела усталость в тёмных глазах, которую не скрывал ни один фильтр в телефоне. Он пах свежестью, чем-то вроде мяты и дождя, и этот запах смешивался с ароматом кофе и корицы, царившим в кафе.

Что делать? Что теперь делать? – панически думала Кира. – Надо что-то написать. Сделать. Он же ждёт!

Она потянулась за телефоном, но рука замерла на полпути. Это казалось глупым. Сидеть в метре друг от друга и переписываться? Аджумма Пак их просто убьёт.

Лиам, казалось, переживал ту же внутреннюю борьбу. Взял ложку, повертел её в пальцах, положил. Взял стакан с водой, сделал глоток, поставил. Его движения были дёргаными, неуверенными. От того расслабленного парня с гитарой, который говорил с океаном, не осталось и следа. Перед ней сидел обычный, до смерти напуганный парень. И эта его уязвимость почему-то успокоила её. Он боится не меньше, чем она.

Он потянулся к телефону, но, поймав её взгляд, тоже остановился. Криво усмехнулся.

– Кажется, мы в ловушке, – сказал тихо, и его голос вблизи, без ветра и шума волн, оказался ещё глубже и бархатнее.

Кира кивнула, чувствуя, как щёки снова начинают гореть.

– И что теперь? – спросил, глядя на неё так, словно она знала ответ.

Она пожала плечами.

– Ладно, – вздохнул он. – Правило номер один в безвыходной ситуации: если не знаешь, что делать, ешь.

Решительно зачерпнул ложкой ледяную гору. Кира, поддавшись его примеру, сделала то же самое. Первые несколько минут они ели в полном молчании. Холодный, сладкий лёд приятно холодил горло и, казалось, замораживал панику. Это было неловко. И в то же время… уютно. Просто сидеть напротив кого-то в тишине, но не в гнетущей, а в общей, разделённой.

Старики за соседним столиком закончили свою партию в го. Один из них, кряхтя, поднялся, поклонился своему оппоненту и побрёл к выходу. Проходя мимо их столика, он остановился.

– Внучка, – сказал он, обращаясь к Кире. Кира вздрогнула от неожиданности. – Твой дед, мастер Чхве, – великий человек. Но слишком серьёзный. А этот парень, – он кивнул на Лиама, – выглядит так, будто несёт на плечах весь мир. Заставь его улыбнуться. Улыбка – лучшее лекарство.

Подмигнул ей и вышел.

Лиам уставился на старика, потом на Киру.

– Он со всеми тут разговаривает?

Кира снова кивнула и едва заметно улыбнулась.

– Понятно, – протянул Лиам. – Кажется, в этом городе уединение – платная услуга.

Они снова замолчали. Но тишина стала легче. Она достала телефон.

«Он прав. Ты выглядишь так, будто не улыбался со времён династии Чосон».

Лиам прочитал сообщение, и по его губам скользнула слабая, но настоящая улыбка. Та, что достигла его уставших глаз.

– Это неправда, – возразил он вслух. – Я улыбался. Вчера. Когда ты написала про хомяка.

От этого простого признания у неё внутри всё перевернулось. Он помнил.

И снова начала печатать.

«Это была улыбка из вежливости. Я имею в виду настоящую. Такую, от которой появляются морщинки в уголках глаз».

– Это уже опция класса люкс. За неё нужно доплачивать.

«Чем? Ужасным кофе?»

– Как минимум. И ещё одним пирожным».

Их странный диалог, наполовину вслух, наполовину в мессенджере, продолжался. Он рассказывал ей смешные истории о жизни стажёра в агентстве, о нелепых костюмах, которые их заставляли носить, о дурацких правилах, вроде запрета на кока-колу. Она слушала, и её беззвучный смех отражался в сияющих глазах, писала ему о забавных привычках своего деда, о характере кота Норана, который считал себя истинным хозяином дома.

Они не говорили о важном. Не говорили о музыке, о молчании, о боли. Говорили о всякой ерунде. В этом лёгком, ни к чему не обязывающем общении, они строили свой хрупкий мост друг к другу. Неловкость уходила, сменяясь чем-то тёплым и уютным.

Когда гигантская гора патбинсу была почти побеждена, а в чашках давно остыл тот самый «ужасный» кофе, который на самом деле оказался вполне сносным, Лиам вдруг стал серьёзным.

– Знаешь, – сказал он, глядя на свои руки, лежащие на столе, – вчера, когда я играл… я был зол. Очень зол. Я хотел просто… сломать что-нибудь. Гитару. Или себя.

Он поднял на неё глаза.

– Но потом ты написала, что музыка была честной. И злость ушла. Я не знаю, как это объяснить.

Он замолчал, подбирая слова.

– Просто… спасибо.

Кира смотрела на него, и сердце сжалось от нежности. Взяла телефон и начала печатать, тщательно подбирая каждую букву. Затем развернула экран и показала ему.

«Честность – единственный язык, который понимают все. Даже те, кто не может говорить».

Прочитал. Один раз. Второй. Затем медленно поднял руку и, преодолевая какое-то невидимое сопротивление, осторожно, почти невесомо, коснулся кончиками пальцев её руки, лежавшей на столе.

Его пальцы были тёплыми.

Кожа под его прикосновением вспыхнула огнём.

Это было не просто прикосновение. Это был ответ.

И в этот момент они оба поняли, что их странный, безмолвный разговор только начинается.

Он убрал руку, но ощущение тепла осталось, пульсируя на коже, как эхо отзвучавшей струны. Смотрели друг на друга, и Кира впервые не захотела спрятаться или убежать. Хотела остаться в этом моменте навсегда.

Идиллию разрушил громкий звон колокольчика над дверью. В кафе ввалилась шумная компания старшеклассниц в школьной форме, их смех и щебет наполнили тихое помещение энергией и хаосом. Они тут же заметили Лиама. Одна из девушек замерла, глаза расширились, она толкнула подругу локтем. Начался возбуждённый шёпот.

Магия момента лопнула. Лиам напрягся, его лицо снова стало непроницаемой маской. Он инстинктивно ниже натянул бейсболку, которую принёс с собой. Стена, которую они только что с таким трудом преодолели, снова начала расти между ними. Он больше не был «парнем с грустной гитарой». Он снова стал Кан Мин-Джуном из ASTRUM, добычей, на которую могут начать охоту.

– Кажется, наше время вышло, – сказал он тихо, и в его голосе снова появились стальные нотки.

Встал, бросив на стол несколько купюр, которых с лихвой хватило бы и на кофе, и на десерт. Кира тоже поднялась, чувствуя укол разочарования.

– Мин-Джун-а! Кира-я! Уже уходите? – прокричала из-за стойки аджумма Пак, явно недовольная вторжением, нарушившим её идеальный план.

– Спасибо за всё, аджумма, было очень вкусно, – вежливо, но холодно ответил Лиам, слегка поклонившись. Он уже был в образе айдола, непроницаемом и далёком.

Направился к выходу. Кира поспешила за ним, бросив на прощание аджумме виноватую улыбку.

Они вышли на залитую солнцем улицу. Шум города снова обрушился на них.

– Я… – начал Лиам, но осёкся, когда одна из школьниц, самая смелая, выскочила из кафе следом.

– Простите! Вы ведь… вы ведь Кан Мин-Джун? – пролепетала она, краснея и пряча лицо за телефоном.

Лиам замер. Кира видела, как напряглась его спина. Он мог проигнорировать её. Мог рявкнуть. Просто уйти. Но вместо этого медленно повернулся.

– Да, – сказал он устало.

– Можно… можно с вами сфотографироваться? Пожалуйста!

Посмотрел на Киру, и в его взгляде она прочла извинение. Затем повернулся к девушке и выдавил из себя тень своей былой профессиональной улыбки.

– Конечно.

Пока девушка, дрожа от счастья, делала селфи, Кира отошла в сторону. Смотрела на эту сцену, и сердце сжималось от странной, непонятной боли. Она видела не его. Видела маску, которую он надел. Идеальную, красивую, пустую. Она поняла, что тот парень, с которым только что сидела за одним столом, снова спрятался.

– Спасибо! Огромное спасибо! – девушка рассыпалась в благодарностях и убежала обратно в кафе, чтобы похвастаться подругам.

Лиам проводил её взглядом, и улыбка тут же растаяла. Повернулся к Кире.

– Прости за это, – сказал глухо. – Старые привычки.

Он не предложил её проводить.

– Мне в ту сторону, – кивнул он в сторону своей съёмной комнаты.

Кира кивнула в противоположную.

Они постояли ещё секунду в неловком молчании.

Спасибо… за пирожные, – написала она быстро в телефоне и показала ему.

Он криво усмехнулся.

– Спасибо… за компанию.

И, не говоря больше ни слова, развернулся и пошёл прочь, засунув руки в карманы. Кира смотрела ему вслед, на его одинокую, напряжённую фигуру, и чувствовала, как хрупкое тепло внутри неё снова сменяется привычной меланхолией.

Она вернулась домой опустошённая и сбитая с толку. Дед был во дворе, возился со своими бонсаями. Он не стал её расспрашивать. Просто посмотрел на неё поверх своих очков, и в его взгляде было всё: любопытство, понимание и молчаливое сочувствие. Он всё понял без слов.

Вечер тянулся бесконечно. Кира пыталась читать, рисовать, но ничего не получалось. Все мысли возвращались туда, в кафе. К его улыбке, к теплу пальцев. И к той стене, которая снова выросла между ними в самом конце.

Может, это была ошибка? Может, нам не стоило выходить из тени пляжа? Может, мы можем существовать только там, в сумерках, где нас никто не видит?

Она лежала на футоне в своей комнате, глядя в потолок, и чувствовала себя так, словно её подняли на огромную высоту, а потом просто отпустили.

Телефон, лежавший на груди, завибрировал. Сердце подпрыгнуло.

«Иногда мне кажется, что вся моя прошлая жизнь была просто шумом. Громким, ярким, но пустым. Здесь хотя бы честная тишина».

Кира смотрела на эти слова, дыхание перехватило. Он думал о том же. Тоже почувствовал эту стену. Он тоже вернулся в свою клетку. Говорит о тишине, но на самом деле об одиночестве.

Что можно написать на такое? «Да, я понимаю»? Это было бы ложью. Она не понимала. Не до конца. Её тишина была другой.

Она начала печатать.

«Тишина не всегда честная. Иногда она лжёт громче любого крика».

Это было самое откровенное, что она когда-либо писала кому-либо. Это был крошечный кусочек её правды. Отправила и затаила дыхание, ожидая реакции.

Его ответ пришёл через несколько минут.

«Тогда давай будем слушать то, что между строк. Завтра. На пляже. Я сыграю тебе что-то новое».

Она перечитала сообщение. Ещё раз. Улыбнулась в темноту своей комнаты.

«Я буду слушать».

Глава 6: Призраки Сеула

В сонном, пыльном Соридо, где самой большой новостью за неделю была необычайно крупная скумбрия, пойманная старым рыбаком, появление чёрного, блестящего, как панцирь жука, седана Genesis G90 произвело эффект разорвавшейся бомбы. Машина не ехала. Она плыла по главной улице, разрезая воздух своим хищным капотом, и её тонированные стёкла отражали искажённые, испуганные лица местных жителей. Она двигалась медленно, с высокомерием акулы, забравшейся в пруд с карпами.

Старики, игравшие в го под навесом, замерли. Торговки на рынке прекратили кричать и проводили машину настороженными взглядами. Даже бездомные собаки, казалось, поджали хвосты. Эта машина была символом другого мира – мира денег, власти и проблем, от которых все в Соридо бежали.

Машина остановилась прямо у кафе «Утренний прибой». Из неё вышел водитель в строгом костюме, открыл заднюю дверь, и на улицу ступила лакированная туфля стоимостью в годовую зарплату местного рыбака.

Высокий, подтянутый, с идеальной причёской и загаром, который можно получить только на элитных гольф-курортах. Он был одет в безупречно сшитый костюм, а на лице играла холодная, хищная улыбка.

Оглядел сонную улицу с выражением брезгливого любопытства, словно энтомолог, изучающий жизнь насекомых. Затем уверенно направился к двери кафе, над которой весело звякнул колокольчик.

Аджумма Пак встретила его с преувеличенной, почти подобострастной вежливостью, которая была её главной защитной реакцией на опасность.

– Добро пожаловать, господин! Чем могу помочь?

– Кофе, – бросил он, выбирая столик у окна, с которого открывался лучший обзор на улицу. – Американо. Без сахара.

Аджумма Пак поклонилась, её лицо было непроницаемым.

Она не знала, кто этот человек. Но она знала одно. Когда в тихий пруд приплывает акула, карпам лучше спрятаться.

День обещал быть идеальным.

Кира проснулась от мягкого солнечного света, пробивавшегося сквозь бумажную ширму, и впервые за много лет её первой мыслью была не тревога, а предвкушение. «Я сыграю тебе что-то новое». Эти слова эхом звучали у неё в голове, обещая не просто музыку, а откровение. Чувствовала себя так, словно ей предстояло не просто пойти на пляж, а отправиться в путешествие к центру новой, неизведанной вселенной.

Она провела утро, помогая деду в саду. Они молчали, но это было уже другое молчание. Не стена, а пространство, наполненное пониманием. Училась у него искусству бонсай, не просто подрезать ветки, а видеть в маленьком дереве душу большого, чувствовать, куда оно хочет расти, и лишь мягко направлять его.

– У каждого листа, у каждой ветки есть своя песня, – сказал дед, аккуратно обрезая крошечный побег на старой сосне. – Задача не в том, чтобы заставить их петь по-твоему. А в том, чтобы услышать их собственную мелодию и помочь ей зазвучать чище.

Кира слушала, и его слова о деревьях казались ей словами о ней самой. Помочь зазвучать чище. Может, в этом и был ключ?

После обеда вернулась в свою комнату, чтобы собраться. Надела простые шорты и ту же белую футболку, что и вчера. Больше не хотела прятаться. Хотела быть просто собой. Взяла с полки книгу, чтобы почитать на пляже, но знала, что не откроет её. Сегодня она будет только слушать.

Уже была готова выйти, когда её телефон завибрировал. Сердце подпрыгнуло в радостном предвкушении. Может, он уже ждёт её?

Посмотрела на экран. Сообщение было не от него. От аджуммы Пак.

«Кира-я, твой друг-музыкант сегодня зайдёт ко мне?»

Кира нахмурилась. Странный вопрос.

«Не знаю. А что?» – напечатала в ответ.

Ответ пришёл почти мгновенно, и он был полон тревоги.

«Тут к нему гости. Из Сеула. На очень дорогой и очень чёрной машине. С такими лицами, будто приехали не кофе пить, а покупать нашу деревню со всеми потрохами. Один из них сейчас в моём кафе. Ждёт».

Холодок пробежал по спине Киры, смывая всё тепло утреннего солнца. Гости. Из Сеула. Его прошлое, от которого он бежал, нашло его.

Лиам насвистывал.

Сам не заметил, как это произошло. Просто шёл по улице в сторону пляжа, чувствуя, как солнце греет плечи, и вдруг поймал себя на том, что его губы сами собой сложились в мелодию. Она рождалась прямо сейчас, из этого солнца, из солёного воздуха, из предвкушения встречи с девушкой. Впервые за месяц чувствовал не пустоту и не ярость, а лёгкость. Чувствовал, как внутри него снова начинает прорастать музыка. Что-то новое. Ведь он обещал ей.

Проходил мимо начальной школы, откуда доносился весёлый гвалт детских голосов. На школьном дворе несколько мальчишек гоняли футбольный мяч. Один из них, совсем маленький, неуклюже ударил по мячу, и тот, вместо того чтобы полететь в ворота, вылетел за ограду и покатился прямо под ноги Лиаму.

Мальчишка замер, глядя на него.

Лиам улыбнулся. Остановил мяч, подбросил его лёгким движением, поймал на колено, потом на грудь, и мягким, точным пасом отправил обратно на поле.

– Лови.

Мальчишки на поле замерли, глядя на него с открытыми ртами.

– Уау! – выдохнул один из них. – Вы как Сон Хын Мин!

Лиам рассмеялся.

– Почти. Только он забивает голы, а я просто… бью по мячу.

Подмигнул им и пошёл дальше, чувствуя на себе их восхищённые взгляды. Это было приятно. Не обожание фанатов, а простое, честное мальчишеское уважение.

Уже почти дошёл до поворота, ведущего к пляжу, когда телефон завибрировал. Достал его, ожидая увидеть сообщение от Киры. Но это была аджумма Пак.

«К тебе гости. Не самые приятные».

Лёгкость мгновенно испарилась, сменившись ледяным предчувствием беды.

«Кто?» – коротко напечатал он.

«Не знаю имени. Но лицо знакомое. Из тех, что показывают по телевизору в новостях про бизнес. В очень дорогом костюме. Ждёт тебя в моём кафе. Сказал, что это касается твоего контракта».

Контракт.

Одно это слово – и весь мир вокруг Лиама потерял краски. Призраки, которых он так долго пытался игнорировать, материализовались. Они были здесь, в его убежище. И ждали его в самом безопасном, самом уютном месте этого города.

Остановился, чувствуя, как сердце забилось тяжело и гулко. Посмотрел в сторону пляжа, где его ждала она, его новая музыка. А потом в сторону города, где ждало прошлое.

Быстро напечатал сообщение Кире.

«Планы меняются. Прости. Появились дела. Я напишу позже».

Развернулся и медленно, с тяжёлым сердцем, пошёл обратно в город. К человеку, которого он надеялся больше никогда в жизни не увидеть.

Лиам толкнул дверь кафе, и весёлый звон колокольчика прозвучал как удар гонга, возвещающий о начале поединка. Сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках, и вошёл.

Директор Квон сидел за столиком у окна, идеально прямой, как манекен в витрине дорогого бутика. Перед ним стояла чашка с американо, к которой так и не притронулся. Он не смотрел на улицу. Смотрел на своё отражение в тёмном стекле, и его лицо было абсолютно непроницаемым. Аджумма Пак за стойкой бросила на Лиама взгляд, полный тревоги и сочувствия, и демонстративно начала с грохотом переставлять чашки, создавая шумовую завесу.

Лиам медленно подошёл к столику. Он не стал садиться. Остался стоять, возвышаясь над Квоном, пытаясь сохранить хотя бы иллюзию контроля.

– Директор Квон, – произнёс ровным, холодным голосом, в котором не было и тени его былого подобострастия.

– Мин-Джун-а, – Квон наконец оторвался от своего отражения и поднял на него глаза. Его улыбка была такой же безупречной и фальшивой, как автотюн в попсовой песне. – Присаживайся. Выглядишь… отдохнувшим. Деревенский воздух пошёл тебе на пользу.

Отдохнувшим? – мысленно усмехнулся Лиам. – Я выгляжу как бомж, сбежавший из цирка, а ты говоришь, что я отдохнувший. Лжец. Ты всегда был лжецом.

Он не сел.

– Что вам нужно? – спросил прямо.

– Как нелюбезно, – вздохнул Квон, делая вид, что обижен. – Никакого уважения к старшим. Я проделал весь этот путь из Сеула, чтобы проведать тебя, а ты даже не хочешь выпить со мной кофе? Аджумма! – крикнул он, не поворачивая головы. – Ещё один американо!

– Я не буду кофе, – отрезал Лиам.

– Ну как знаешь, – Квон пожал плечами. – Тогда перейдём к делу. Я здесь, чтобы сделать тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

Говорил он мягко, почти отеческим тоном, который Лиам так хорошо знал. Этим тоном ему сообщали, что его песню нужно «немного доработать», убрав из неё всю душу. Этим тоном ему объясняли, почему ему нужно сняться в рекламе отвратительного газированного напитка. Этим тоном его кормили ложью, пока он не начал в неё верить.

– Я уже отказался от всех ваших предложений, – сказал Лиам.

– Ты отказался от предложений моих ассистентов, – поправил его Квон. – А теперь с тобой говорю я. Агентство готово простить тебе твой… маленький отпуск. Мы готовы предложить тебе сольный контракт.

Он сделал паузу, оценивая эффект.

– Представь, Мин-Джун. Никакой группы. Только ты. Твоя музыка. Мы дадим тебе лучших продюсеров, лучших авторов. Альбом, мировой тур. Всё, о чём ты мечтал.

Это был удар ниже пояса. Сольная карьера была той самой морковкой, которую вешали перед носом Лиама все эти годы.

Твоя музыка? – снова усмехнулся про себя Лиам. – Вы заберёте мои демо-записи, отдадите их своим «лучшим продюсерам», они вывернут их наизнанку, добавят модный бит, заставят меня спеть под фонограмму, и от «моей музыки» останется только моё имя на обложке.

– Я не заинтересован, – сказал Лиам.

– Не торопись, – улыбка Квона стала шире, хищнее. – Я ещё не закончил. Мы понимаем, что в прошлом были… некоторые трения. В частности, с Чон Юном.

При имени Юна у Лиама что-то похолодело внутри.

– Так вот, – продолжил Квон, наслаждаясь моментом. – Юн очень сожалеет о случившемся. Он был молод, амбициозен… совершал ошибки. Он готов принести тебе публичные извинения. Мы можем организовать пресс-конференцию. Он скажет, что был неправ, что ты настоящий гений группы, и что он будет счастлив, если ты вернёшься.

Это было уже не просто предложение. Это был искусный, жестокий театр. Он предлагал Лиаму не просто карьеру. Он предлагал ему реванш. Публичное унижение его врага.

Квон полез во внутренний карман своего пиджака и достал оттуда не контракт. Достал веер. Изящный, дорогой веер из сандалового дерева с нарисованной на нём тушью веткой сакуры. Раскрыл его с лёгким щелчком и принялся обмахиваться, хотя в кафе было прохладно. Это был жест. Жест власти. Символ статуса, способ скрыть свои истинные эмоции, создать дистанцию. Сейчас Квон, обмахиваясь этим веером, словно говорил: «Я аристократ, а ты простолюдин. Я играю, а ты фигура на моей доске».

– Подумай, Мин-Джун, – глаза хитро блестели. – Весь мир увидит, как он извиняется. Твоё полное и безоговорочное возвращение. Триумф.

Лиам смотрел на веер, на самодовольную улыбку, и его тошнило. Вспомнил, как Юн, плача у него на плече, клялся, что никогда его не предаст. Вспомнил, как Квон, по-отечески обнимая его, говорил, что видит в нём будущее корейской музыки.

Театр. Всё это грёбаный театр. И вы оба первоклассные актёры.

– Нет, – сказал Лиам. Голос был твёрдым, как сталь.

Улыбка Квона застыла. Медленно закрыл веер. Щелчок прозвучал в тишине кафе, как выстрел.

– Что, прости? – переспросил он, и в голосе больше не было и тени дружелюбия.

– Я сказал: нет. Я не вернусь. Ни на каких условиях.

– Ты, кажется, не понял, в каком ты положении, мальчик, – прошипел Квон, наклоняясь вперёд. – Ты нарушил контракт. Ты принадлежишь нам. Я могу уничтожить тебя. Я могу подать на тебя в суд на такую неустойку, что ты до конца жизни будешь расплачиваться, выступая в дешёвых барах для пьяных рыбаков.

Лиам молчал. Он ожидал этого.

– Я вижу, тебя это не пугает, – Квон откинулся на спинку стула. – Упрямый. Всегда был упрямым. Что ж. Значит, придётся зайти с другой стороны.

Полез за своим планшетом. Несколько быстрых движений пальцами – и развернул экран к Лиаму.

На экране было видео. Зернистая запись с камеры наружного наблюдения. Лиам сразу узнал место, ворота дома деда Чхве. Увидел на записи… её. Киру. Как она выходит из дома. Видео было без звука, но всё было предельно ясно.

– Милая девушка, – протянул Квон. – Немного странная, правда? Я навёл справки. Волкова Кира. Русская. Приехала недавно. И… – он сделал драматическую паузу, – не разговаривает. Совсем. Очень трагичная история. Какая-то травма в прошлом.

Холод, который Лиам почувствовал в начале разговора, вернулся, но на этот раз он был ледяным, сковывающим. Понял, куда клонит Квон.

– Знаешь, как пресса любит такие истории? – вкрадчиво продолжал директор. – Я уже вижу заголовки. «Сломленный айдол Кан Мин-Джун нашёл утешение в объятиях немой деревенской девушки». Звучит, а? Романтично. Трагично. Публика будет в восторге. Конечно, им захочется узнать подробности. О её прошлом. О том, что с ней случилось в России. Журналисты – такие любопытные ребята. Они раскопают всё. Каждый грязный секрет. Каждую старую рану.

Он выключил планшет.

– Мы можем контролировать этот нарратив, Мин-Джун. Мы можем представить её как твою музу, твою спасительницу. Создать красивую историю для публики. Или… – он снова улыбнулся своей хищной улыбкой, – мы можем просто пустить всё на самотёк. И посмотреть, как стая гиен разорвёт эту бедную, беззащитную девочку на куски.

Это был мат.

Он не угрожал ему. Не угрожал его карьере, его деньгам.

Он угрожал ей.

Взял в заложники единственное чистое, настоящее, что появилось в его жизни за последний год.

Лиам смотрел на него, и в голове не было ни одной мысли. Только белый, раскалённый шум ярости. Сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Ещё секунда и перевернёт этот стол, и вобьёт самодовольное, холёное лицо в пол. Но не мог.

Посмотрел в окно. И увидел на другой стороне улицы её.

Кира.

Она стояла там, прячась за углом здания, и смотрела на них. И в её глазах увидел не страх. Он увидел сомнение.

Кира не могла сидеть на одном месте и ждать.

Выскользнула из дома, стараясь не попадаться на глаза деду. Она не знала, куда идёт, просто ноги сами несли её к кафе аджуммы Пак. Она держалась на расстоянии, прячась за углами зданий, за торговыми палатками. Увидела чёрный, хищный седан, припаркованный у входа. Видела водителя в строгом костюме, который курил у машины, оглядываясь по сторонам, как тюремный надзиратель.

А потом увидела их. Через большое, чистое окно кафе.

Лиам. И другой мужчина. Холёный, в дорогом костюме. Даже на расстоянии от него веяло властью и опасностью. Лиам стоял напряжённо, прямой, как натянутая струна. Мужчина, напротив, выглядел расслабленным. Он лениво обмахивался веером, его губы были растянуты в улыбке.

Кира не слышала слов. Но умела читать тишину. Умела читать язык тела.

И то, что она видела, пугало её.

Видела напряжённые плечи Лиама. Видела, как он сжимает и разжимает кулаки. Снисходительную, самодовольную позу мужчины. А потом увидела, как тот достал планшет и повернул экран к Лиаму. Лиам посмотрел на экран, и его лицо… оно изменилось. Оно стало бледным, почти серым. Он застыл, словно увидел призрака.

Что он ему показывает? – панически думала Кира. – Что такого может быть на этом экране?

Мужчина что-то говорил, его улыбка стала шире, хищнее. Лиам молчал. Просто сидел, глядя в одну точку, и выглядел так, словно из него выпустили весь воздух. Он ни спорил, не кричал. Выглядел… сломленным. Побеждённым.

А потом мужчина отложил планшет, сказал ещё что-то и снова раскрыл свой веер. Жест триумфатора.

Для Киры картина была ясной и ужасной. Его прошлое пришло за ним. Не чтобы наказать. Чтобы забрать обратно. Ему сделали предложение. Положили на стол контракт, власть, деньги, всё то, от чего он бежал. И он… он колеблется. Его молчание, бледность, неподвижность, для неё всё это было знаками не борьбы, а капитуляции.

Её главный, глубинный страх быть оставленной и брошенной, который она носила в себе с самого детства, обрёл реальные, осязаемые черты. Она была лишь временным убежищем. Пришло время возвращаться на настоящую сцену.

Сердце сжалось в ледяной, колючий комок. Надежда, которая только вчера расцвела в ней таким ярким, тёплым цветком, начала увядать, чернеть по краям.

Дверь кафе открылась. Лиам вышел на улицу. Он был бледен, как полотно, на его лбу выступила испарина. Сделал несколько шагов и остановился, тяжело дыша. И посмотрел на неё.

Их взгляды встретились через улицу.

Она увидела в его глазах бесконечную, чёрную усталость. И что-то ещё. Что-то похожее на… вину. Словно он извинялся. Извинялся за то, что сейчас сделает. За то, что сейчас разобьёт ей сердце.

Он сделал шаг в её сторону.

– Кира…

Он хотел объяснить. Хотел рассказать про шантаж, про угрозу, про то, что он сейчас в ловушке. Но, глядя в её огромные, полные молчаливого вопроса и уже зарождающейся боли глаза, он понял, что не может. Не мог втянуть её в эту грязь. Самое безопасное для неё сейчас это чтобы она думала, что он просто сдался. Чтобы она разочаровалась в нём, возненавидела его и держалась от него подальше.

Слова застряли у него в горле. Он просто покачал головой.

– Мне нужно подумать, – выдавил он из себя. Это была самая жалкая, самая банальная и самая лживая фраза, которую мог придумать.

Не посмел посмотреть на неё ещё раз. Развернулся и пошёл прочь. Не в сторону своего дома. Не в сторону пляжа, где он обещал ей новую музыку. А в противоположную. В никуда. Просто, чтобы уйти. Чтобы не видеть разочарования в её глазах.

Кира осталась одна посреди улицы. Чёрный седан бесшумно отъехал от кафе и проплыл мимо, увозя в своём чреве человека, который только что разрушил её мир. Она смотрела вслед удаляющейся фигуре Лиама, пока он не превратился в маленькую, тёмную точку.

«Мне нужно подумать».

Для неё эти слова прозвучали как начало конца. Как вежливый, трусливый способ сказать: «Прощай».

Надежда, которая только что родилась, треснула, рассыпалась на тысячи мелких, острых осколков, и каждый из них впился ей в сердце.

Глава 7: Картина, написанная криком

Ночь пришла, но сон нет.

Кира сидела на кровати, обняв колени, и смотрела на тёмный прямоугольник телефона, лежавший на полу. Он молчал. Уже много часов. Каждый шорох за стеной, крик ночной птицы, далёкий гудок парома из порта заставлял её вздрагивать. Она ждала. Ждала вибрации, вспышки экрана, любого знака, что он ещё здесь, что он не исчез, не растворился вместе с чёрным седаном, увёзшим его прошлое.

Но телефон молчал. И это молчание было оглушительным.

Снова и снова прокручивала в голове сцену у кафе. Его лицо. Бледное, измученное. глаза, полные вины. И слова. «Мне нужно подумать».

Подумать о чём? – спрашивала саму себя. – О том, как вежливо меня бросить? О том, сколько нулей в контракте, который предложил тот человек в костюме? О том, как вернуться в свой блестящий мир, оставив здесь, в пыли, глупую, немую девчонку?

Воображение, подстёгнутое страхом и ревностью, работало без устали. Оно дорисовывало то, чего она не видела. Вот Лиам садится в тот чёрный седан. Улыбается своей профессиональной, пустой улыбкой. Подписывает контракт, и вспышки камер ослепляют его. Он снова становится звездой. А она… она остаётся здесь. Странное летнее приключение, о котором он, может быть, когда-нибудь напишет грустную, меланхоличную песню.

Боль была почти физической. Острой, колючей. Она не была готова к этому. Только-только позволила себе поверить, почувствовать хрупкое тепло надежды. И вот теперь эту надежду вырывали из неё с корнем, оставляя кровоточащую рану.

Пальцы сами потянулись к телефону. Взяла его, холодный и гладкий, как речной камень. Открыла их чат. Начала печатать.

«Ты где?»

Слишком требовательно. Стёрла.

«У тебя всё в порядке?»

Слишком жалко. Стёрла.

«Я волнуюсь».

Слишком откровенно. Стёрла.

Каждое слово, которое пыталась набрать, казалось ей жалким, неуместным, выставляющим напоказ её отчаяние. Она не хотела быть такой. Не хотела быть одной из тех плачущих фанаток, которые заваливали его сообщениями. Но не могла и молчать.

Снова и снова смотрела на его последнее сообщение со вчерашнего вечера. «Тогда давай будем слушать то, что между строк. Завтра. На пляже. Я сыграю тебе что-то новое».

Обещание. Нарушенное обещание.

Отбросила телефон. Он со стуком ударился о деревянный пол. Какой смысл? Он сделал свой выбор. Он ушёл. И даже не попрощался.

Встала и подошла к окну. Луна была полной и яркой, она заливала тихий двор холодным, мертвенным светом. Всё было таким же, как и вчера. Та же сосна. Те же кусты гортензии. Но вчера этот свет казался ей волшебным. Сегодня – был как свет в операционной. Безжалостный и стерильный.

Посмотрела на запертую дверь мастерской. Замок тускло блестел в лунном свете. Там, за этой дверью, была её сила и проклятие. То, что делало её другой.

Ночь тянулась. Она не ложилась. Просто сидела у окна, глядя на пустую дорогу, и ждала.

Где-то далеко прокричал петух, возвещая о приближении рассвета. Небо на востоке начало медленно светлеть, меняя свой чернильный цвет на пепельно-серый. И вместе с этим первым, неуверенным светом пришло отчаяние. Холодное, трезвое, окончательное.