Читать онлайн Император Андроник Комнин в поэзии Вольфрама фон Эшенбаха. Очерки по истории Ренессанса XII века бесплатно

© Митрофанов А. Ю., 2022

© Издательство Санкт-Петербургской Духовной Академии, 2022

Образ правителя, справедливого к окружающим. Предисловие к книге

Когда за предисловия берутся маститые писатели, они обычно пишут в жанре «как эту книгу написал бы я, если бы эту книгу писал я». Пишущий эти строки – к сожалению, не можем отрицать – человек не безгрешный, но, надеемся, что в списке наших прегрешений mania grandiosa отсутствует. Что же! Будем следовать шаблонным пунктам стандартного предисловия, обращенного к молодому читателю.

Сразу скажем, что чтение еще в рукописи книги Андрея Юрьевича Митрофанова нас захватило. И здесь полагается высказать автору похвалу за своевременно созданную книгу, за выбор актуальной темы исследования. Беда, однако, в том, что для нашего поколения людей, сформировавшихся в брежневские времена, в этой похвале присутствует ложка дегтя. Всем памятны тогдашние требования актуализировать все и вся, всенепременно искать в каждой теме исследования «связь с современностью»…

Если говорить о 70-х – начале 80-х годов прошлого века, то в данном вопросе можно обнаружить много путаницы. С одной стороны, пресловутая «связь с современностью» была директивным требованием, обращенным к каждому советскому историку; с другой же стороны, большинство наивных людей полагали эту связь как проведение параллелей между событиями прошлого и настоящим, в чем «недреманное око» какого-нибудь неистового ревнителя устоев уже могло усмотреть крамолу. При этом в те доперестроечные времена ряд советских авторов приобрел статус властителей дум именно в силу безудержной актуализации прошлого. Рискуя – чаще и не очень сильно, – они буквально опрокидывали образ настоящего в прошлое. Выигрыш был очевиден – сразу приобретались морализаторский тон, особый профетический стиль и, конечно же, огромная аудитория почитателей.

Одним из благодеяний начавшейся Перестройки стало снятие требования актуализировать все и вся. Вопреки опасениям, читателя не захлестнул поток безадресных публикаций. В массе своей наделенные интеллектуальной и моральной ответственностью, отечественные историки писали свои труды не «из ниоткуда в никуда», а создавали исследования, сообразуясь с насущными проблемами науки и общества. Корпоративные представления о профессиональной честности многих уберегли от разного рода соблазнов. Вот почему уже в авторском введении к своей книге А. Ю. Митрофанов считает нужным подчеркнуть, что это не труд германиста. Разумеется, автора необходимо принять в той ипостаси, в которой он уже принят профессиональным сообществом как в своем Отечестве, так и (после успешной защиты докторской диссертации в Лувенском университете) за пределами Отечества – современный византинист. Именно современный исследователь истории Византии, что включает в себя не только весьма и весьма хорошее знание древних языков (древнегреческого, латинского, средневерхненемецкого, старофранцузского), современных германских языков (немецкого и английского), а также романских языков (французского, испанского, итальянского), кроме того, умение читать и толковать литературные произведения, написанные на этих языках. Здесь Андрей Юрьевич скромничает, так как сделанные им в несомненно эпическом по размаху рыцарском романе в стихах германского средневекового миннезингера Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль» (1200–1210 гг.) реминисценции старинных немецких преданий о становлении и доблести рыцарского сословия, старофранцузских поэм, например, неоконченной поэмы Кретьена де Труа, а самое главное, исторических эпизодов, связанных с жизнью и деятельностью византийского императора и авантюриста Андроника Комнина, – все это говорит и о широте и глубине литературных интересов автора, но и о тщательной проработке средневекового немецкого текста, которую мог сделать человек, знакомый с германской филологией и увлеченный ею. Скромность, объединенная с обширными знаниями, – качества, присущие настоящему русскому интеллигенту.

Читателям же постарше должно быть памятно, что в число властителей дум русского общества последней трети XX века прочно входил ведущий советский византинист Сергей Сергеевич Аверинцев (1937–2004). Это было отмечено сверхчутким ко всему современному поэтом Андреем Вознесенским в стихотворении «Есть русская интеллигенция»:

Сегодня список вызывает вопросы, ибо исчезла фигура властителя дум. В фельетоническую эпоху его сменила обезьянья пародия – блогер (типичный анонс: «Шестилетняя девочка-блогер обрела полмиллиона подписчиков!»). Морализировать по этому поводу не будем, ибо помним, какие бонусы ожидают нищих духом в ином мире.

С. С. Аверинцев вошел в отечественную науку в тот период, когда в ней в качестве языка русской научной прозы безраздельно господствовал (по выражению К. И. Чуковского) канцелярит. В публикациях же Аверинцева читателей покоряло невиданное богатство лексики, органическое использование давно ушедших синтаксических конструкций.

Источники своего стиля и, в целом, мировоззрения не скрывал и сам Аверинцев, когда в выступлении в 1982 году на торжественном заседании Московского Отделения Союза Художников, посвященном 100-летию П. А. Флоренского, Сергей Сергеевич указал на книгу, сформировавшую его личность на студенческой скамье – «Столп и утверждение истины». Ясно, что для исследователя не прошло бесследно и соприкосновение с наследием русского академического (т. е. связанного с Духовными Академиями) византиноведения.

Но не только из-за красот стиля к исследователю тянулись его современники. В творчестве византиниста человек позднесоветской эпохи находил ответы на волновавшие его вопросы. В статьях, книгах и редких публичных выступлениях Аверинцева, собиравших несметное число слушателей, люди той эпохи явственно слышали мысль о невозможности построить цельную личность на основе безверия и атеизма. Узнавали, как верующему жить и вести себя в условиях неправового государства, когда власти контролируют и мировоззрение, и вероисповедание личности.

Что же молодой читатель (и стоящий перед выбором истории как профессии, и студент-историк, еще не выбравший узкую специализацию, и просто интересующийся историей) может почерпнуть из общения с книгой современного византиниста?

Пример А. Ю. Митрофанова убеждает нас, что выбор глобальной, кажущейся порою непосильной темы (а в случае с Андреем Юрьевичем – это становление и развитие канонического права) приводит к формированию масштабного, высокопрофессионального историка. Именно эта высокопрофессиональная оснастка А. Ю. Митрофанова позволила ему, увлекшись побочной темой (творчеством Вольфрама фон Эшенбаха), выявить свой, неожиданный аспект исследования и успешно его выполнить. Результаты немалого труда, положенного на освоение древних языков (греческого и латыни), споспешествовали затем в плодотворном изучении новоевропейских языков, что помогло исследователю делать самые оригинальные сравнения фрагментов из произведений античных и средневековых авторов.

Выбор А. Ю. Митрофановым в качестве прототипа одного из героев романа «Парцифаль», Гамурета Анжуйского, византийского аристократа, кузена императора Мануила, императора восточной части Римского государства Андроника Комнина (правда, императором он стал в 63 года и управлял государством всего 2 года) был не только не случаен, но и закономерен.

Образ правителя, защитника, воина, справедливого по отношению к окружающим, но лишенного законной власти, на которую он мог претендовать как царский отпрыск, и вынужденного большую часть жизни скитаться по разным странам. Этот образ с определенными оговорками подходит и к Гамурету Анжуйскому, и к Андронику Комнину.

Вольфрам фон Эшенбах пишет о Гамурете:

Никита Хониат в «Истории» описывает Андроника Комнина: «Он был доступен для всех, кто приходил жаловаться на самоуправство и насилие, не разбирал лиц и не отнимал прав у справедливого… Он обуздал хищничество вельмож… помогал бедным подданным щедрыми подаяниями… год управлял делами без порфиры и царской диадемы».

Скромность, дружелюбие, чувство справедливости – личные качества, делающие честь и тому, и другому герою.

Единственная тень, падающая на светлый облик героев, это любвеобилие и постоянные измены прекрасным дамам, которые, по чести говоря, первыми признаются в любви к героям.

И Гамурет, и Андроник Комнин прекрасные воины, наделенные огромной силой:

О странствованиях Гамурета сказано:

Список стран Востока и Запада, по которым странствовал Андроник Комнин, включает: Месопотамию, Сирию, Иерусалимское королевство, Палестину, Антиохию, Киликию, Венгрию, Армению, Иверию (Грузию), Пафлагонию, города Бейрут, Дамаск, Багдад, Белград. Более того, он был гостем галицкого князя Ярослава Осмомысла, значит, ему была знакома Киевская Русь. Сочетание стран Запада и Востока, находившихся в длительном противостоянии, обусловленном несовместимостью христианства и ислама в вопросах веры, показывает большие дипломатические способности обоих героев, их политическую гибкость и умение в житейском смысле приноравливаться к разным обстоятельствам.

В этом смысле книга А. Ю. Митрофанова станет собеседником для тех, кто размышляет над проблемами взаимоотношений Запада и Востока. География новостных лент сейчас та же, что и в хрониках эпохи Крестовых походов (Сирия, Палестина). Невиданная волна ближневосточных мигрантов в страны Западной Европы к этой традиционной географии конфронтации добавили Елисейские Поля, Сен-Дени, улицы и площади старинных немецких городов…

А. Ю. Митрофанов касается проблемы взаимоотношений Запада и Востока в эпоху далеко не бесконфликтную, при этом указывая на те событийные островки, где происходила взаимообогащающая рецепция. Плодотворной нам представляется и мысль автора об исторически подвижном характере границы между Западом и Востоком.

В любом отношении произведение А. Ю. Митрофанова требует большого напряжения для пытливого ума и даст много полезных сведений не только молодому, но и зрелому читателю.

Андрей Владимирович Березкин,кандидат исторических наук,доцент кафедры церковной историиСанкт-Петербургской духовной академии.

Слово к завершению трилогии

Наша книга «Император Андроник I Комнин в поэзии Вольфрама фон Эшенбаха. Очерки по истории Ренессанса XII века» рассказывает о судьбе известного авантюриста, племянника талантливой писательницы Анны Комниной – Андроника Комнина, который более известен читателям как византийский император Андроник I (1183–1185).

В книге исследуются основные этапы биографии Андроника I и обнаруживаются параллели между этой биографией и литературной судьбой Гамурета Анжуйского, одного из главных персонажей рыцарского романа Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль». Сопоставление жизненного пути Андроника Комнина и приключений литературного героя Гамурета открывает новые возможности для реконструкции источников романа Вольфрама фон Эшенбаха.

Наше исследование позволяет сделать вывод о том, что Андроник Комнин, кровавое царствование которого во многом предопределило падение Константинополя в 1204 году, приобрел широкую известность в Западной Европе уже к концу XII столетия благодаря литературному творчеству такого крупнейшего представителя «Ренессанса XII века» как Вильгельм Тирский. Благодаря посредничеству Вильгельма Тирского Вольфрам фон Эшенбах заимствовал основные сюжеты для жизнеописания Гамурета.

Так, например, история неудачной египетской экспедиции византийского императора Мануила I Комнина (1143–1180) и иерусалимских крестоносцев стала сюжетной основой для описания Вольфрамом приключений Гамурета в Египте и Индии. Бегство Андроника Комнина и его возлюбленной, Иерусалимской королевы Феодоры Комниной, к сирийским сельджукам и на Кавказ было использовано Вольфрамом в рассказе о службе Гамурета арабскому халифу. Социально-политический строй киданьского государства Западное Ляо с его традициями женского правления стал источником для создания образа царицы Белаканы.

По всей видимости, Вольфрам был знаком с сочинением Вильгельма Тирского благодаря переложению этого сочинения на старофранцузский язык, который немецкий поэт хорошо знал. Об этом свидетельствует колоссальное количество галлицизмов в средневерхнемецком тексте его романа.

Как представляется, жизнеописание Гамурета было создано Вольфрамом фон Эшенбахом под влиянием различных культурных мотивов, которые свидетельствуют как о широкой исторической эрудиции немецкого миннезингера, так и о его знакомстве с международной политикой своего времени.

Книга «Император Андроник I Комнин в поэзии Вольфрама фон Эшенбаха. Очерки по истории Ренессанса XII века» завершает трилогию, посвященную истории Византии в эпоху династии Комнинов, подводя итог нашим научным изысканиям последних нескольких лет. Ранее в Издательстве Санкт-Петербургской духовной академии вышли наши монографии «Император Алексей I Комнин и его стратегия» (2020) и «Время Анны Комниной» (2021).

Среди читателей данной книги мы надеемся видеть самый широкий круг византинистов и медиевистов, а также всех, кто интересуется эпохой Крестовых походов и средневековой культурой.

А. Ю. Митрофанов

Вступление. Венец Константина

Вольфрам фон Эшенбах. Миниатюра из «Гейдельбергского песенника» (Манесского кодекса) Cod. Pal. Germ. 848, Fol. 44.

Никита Хониат (1155–1217), византийский историк комниновской эпохи, описывая переворот, совершенный Исааком Ангелом 12 сентября 1185 г., упоминает очень красноречивый эпизод. Когда жители Константинополя и вооруженные солдаты в доспехах собрались в соборе Святой Софии, где скрывался Исаак Ангел, они объявили императора Андроника I Комнина (1182–1185) низложенным и сразу же провозгласили новым императором римлян Исаака. Тогда некий юноша поднялся по лестнице над киворием, осенявшим престол, снял висевший над престолом венец императора Константина Великого (306–337) (τὸ τοῦ μεγάλου Κωνσταντίνου στέφος, ὅπερ ἄνωθεν ἀπῃώρητο τραπέζης τῆς μυστικῆς) и затем возложил его на голову Исаака Ангела[1]. Исаак сопротивлялся и не хотел принимать на себя императорский сан. Его дядя престарелый Иоанн Дука снял с себя шапку и умолял солдат возложить венец Константина на его лысину, но восставшие не желали, чтобы преемником престарелого Андроника стал еще один старик. Исаак был вынужден подчиниться толпе и почти что вопреки собственной воле принял тот самый венец, на который некогда кощунственно покусился император-иконоборец Лев IV Хазар (775–780). Согласно легенде, восходящей к придворной пропаганде времен царствования императрицы Ирины (780–802), венец Константина поразил тогда нечестивого императора смертельной язвой[2].

Традиция использовать венец или корону великих предшественников была заложена не Львом IV Хазаром, но имела давние истоки. Патриарх Никифор сообщает нам интересную деталь, сопровождавшую борьбу за власть между преемниками императора Ираклия (610–641). Когда после кончины Ираклия (11 февраля 641 г.) его сын от Фабии Ираклий Константин начал борьбу против мачехи, императрицы Мартины, среди прочего он похитил из Великой Церкви императорский венец отца. Украденный венец незадолго до этого был возложен на голову покойника во время погребения в церкви Святых Апостолов. После смерти Ираклия Константина 25 мая 641 г., венец Ираклия был посвящен Богу и отдан в Великую Церковь Ираклоном, сыном Ираклия и Мартины. Этот венец стоил 70 литр золота[3]. Этот венец был некогда изготовлен специально для Ираклия, который короновался им в Кизике вскоре после переворота в 610 г.[4] Не исключено, что как Лев IV Хазар, так и сторонники Исаака Ангела использовали именно драгоценный венец Ираклия, принимая его за венец Константина. Последующие события показали, что и Исааку венец не принес ни удачи, ни счастливого правления.

Венец Константина или же в действительности венец Ираклия, названный венцом Константина и хранившийся на протяжении веков в соборе Святой Софии, приобрел в комниновскую эпоху важное символическое значение. Обладание венцом или короной Константина стало в это время важным признаком легитимизации власти императора Восточной Римской Империи. Ибо при Комнинах противостояние византийских императоров и германских королей, претендовавших на корону римских императоров, вновь серьезно обострилось. Притязания германских королей на римскую корону освящались папами, которые некогда узурпировали право распоряжаться императорской короной, ссылаясь на подложный документ каролингского времени, известный под названием «Константинова дара». В 800 г. папа возложил императорскую корону на франкского короля Карла, который с точки зрения ромеев был самозванцем.

Пытаясь восстановить историческую справедливость, император Алексей I (1081–1118) в 1112 г. вел переговоры с папой Пасхалием II (1099–1118) о признании римским понтификом исключительных прав своего сына Иоанна на титул римского императора, обещая папе взамен церковную унию и военную помощь против германского короля Генриха V (1106–1125)[5]. Император Мануил I (1143–1180), внук Алексея I и двоюродный брат Андроника I, в 1166 г. включил в свой титул особое упоминание о том, что он является «наследником короны Константина»[6]. Вероятно, подобное добавление к императорскому титулу было связано с попыткой Мануила утвердиться в северной Италии после провала похода против сицилийских норманнов. Мануил пытался вырвать у папы Александра III (1159–1181) признание исключительных прав византийского императора на наследство Константина Великого, воспользовавшись борьбой папы с германским королем Фридрихом Барбароссой (1152–1190). Из латинских источников времен Третьего Крестового похода известно, что титул «наследника короны Константина» использовал Исаак Ангел, что находит объяснение в упомянутом рассказе Никиты Хониата. Подобное обстоятельство позволяет утверждать, что этот титул употреблялся также императорами, которые царствовали после Мануила и до Исаака, а именно Алексеем II (1180–1183) и Андроником I, который превратил борьбу с латинянами в главную цель своей политики.

Импровизированная коронация Исаака Ангела венцом Константина в изложении Никиты Хониата удивительным образом напоминает провозглашение императором самого Констанина, которое произошло почти за девять веков до этого. После смерти тетрарха Констанция Хлора во время похода против пиктов и скоттов 25 июля 306 г. Константин был поднят на щит и провозглашен августом солдатами своего отца и аламаннскими дружинниками короля Крока в Эбораке (Йорк)[7]. Языческие историки Аврелий Виктор и автор Эпитомы о цезарях, известный под именем Псевдо-Аврелия Виктора, единодушны в утверждении, что Константин узурпировал власть. Панегирист Евмений сообщает легенду о том, что Константин будто бы не хотел принимать верховную власть и даже пытался ускакать от собственных солдат на коне, вонзив в его бока шпоры[8]. Как бы там ни было, август Максимиан Галерий отказался признать Константина, своего бывшего подчиненного, равным себе, оставив ему лишь титул цезаря, а августом назначил своего друга и собутыльника Флавия Севера. Спустя два года, 11 ноября 308 г., на съезде тетрархов в Карнунте Диоклетиан и Максимиан Галерий вновь не признали Константина августом, назначив на место погибшего Флавия Севера сослуживца Галерия Лициниана Лициния. Константин и Максимин Даза получили на Карнунтском съезде титулы «сыновей августа», что означало окончательный распад второй тетрархии[9].

Коронация как Исаака Ангела, так и его кровавого предшественника Андроника Комнина т. н. венцом Константина выражала зримую историческую, правовую и политическую преемственность императорской власти Восточной Римской Империи. Политическая система Империи на исходе эпохи Комнинов удивительно напоминала период ее зарождения. Узурпатор Исаак Ангел, как до этого его предшественник узурпатор Андроник Комнин подобно Константину опирался на поддержку армии. Солдаты утверждали легитимность узурпаторов[10]. Император, коронованный венцом Константина, отождествлялся с Константином и воспринимался как продолжатель его дела. Репрезентация Константином собственной власти на монетах, относящихся к позднему периоду его правления, была хорошо известна в средневековой византийской литературе. Константин изображался в качестве кормчего или рулевого, который управляет кораблем, символизирующим христианскую ойкумену[11]. Главной задачей римского императора, по мнению Юстиниана I (527–565), высказанному им в 530 г. консулам Лампадию и Оресту, было управлять делами царственного города, т. е. Константинополя, и всей вселенной: «vel in hac regia civitate vel in orbe terrarum, qui nostris gubernaculis regitur»[12]. Подобная же мысль повторялась Константином VII Багрянородным (945–959) в биографии деда, императора Василия I Македонянина (862–886)[13]. Василий Македонянин в повествовании внука рассуждает о значении императора и собранного в 787 г. с целью умиротворения ненастья, обуревавшего Церковь в период иконоборчества, II Никейского Собора. Император представлялся, таким образом, штурманом государственного корабля, на борту которого нашла прибежище христианская Церковь.

Однако Андроник Комнин, по свидетельству Никиты Хониата, не удовлетворялся ролью кормчего и претендовал на большее. Когда в 1182 г. в лагерь пафлагонской армии Андроника Комнина, наступавшего на Константинополь, прибыл перешедший на его сторону Андроник Ангел, Андроник Комнин ничтоже сумняшеся процитировал ему евангельские слова: «Се, Аз посылаю Ангела Моего пред лицем Твоим, иже уготовит путь Твой пред Тобою» (Мк 1:2; Мал 3:1, парр.)[14]. События, сопровождавшие царствование Андроника Комнина и его свержение Исааком Ангелом, были хорошо известны современникам в Западной Европе. Об этих событиях, например, писал пикардийский рыцарь Робер де Клари – участник Четвертого Крестового похода и завоевания Константинополя в 1204 г.[15] Эти события подпитывали ностальгию по эпохе Константина Великого, которая сочеталась в рыцарской литературе с мечтами о новых Крестовых походах на Восток.

* * *

Как утверждал знаменитый миннезингер Вольфрам фон Эшенбах (1170/1175–1220) в прологе к своему роману «Парцифаль», рукопись романа была найдена в Анжуйском графстве провансальским трубадуром Киотом, однако сама рукопись представляла собой перевод с арабского подлинника, который хранился в Толедо и был написан арабом-астрологом по имени Флегетанис, потомком царя Соломона. Так, в главном романе Вольфрама были обозначены сразу же две главные темы: анжуйская тема, связанная с двором Иерусалимского короля Фулька (1131–1143), мужа знаменитой королевы Мелисенды (1131–1153) и арабская тема, связанная с Испанией и приключениями Гамурета Анжуйского на Востоке. Как полагала выдающийся немецкий и американский литературовед Хелен Адольф (1895–1998), Вольфрам использовал в своем творчестве некий утраченный восточный источник, связанный со средневековой Эфиопией[16]. Эфиопия же представляла собой далекое христианское царство, в XII в. отрезанное от остальной христианской цивилизации владениями Фатимидского халифата, но в эпоху императора Юстиниана I (527–565) вовлеченное в тесные отношения с Восточной Римской империей.

Как известно, задолго до крестоносцев арабскому миру и экспансии ислама на протяжении многих веков противостояла именно Византия. Поэтому неслучайно, что традиция романо-германского рыцарского романа началась с увлечения предшественников Вольфрама «греческой темой». Первым рыцарским романом, появление которого на свет было поэтической увертюрой новой культуры, стал роман об Александре. Роман был написан на старофранцузском языке, отличался большим объемом в 16 000 строф и своеобразным поэтическим размером – т. н. александрийским стихом. Ранняя франко-провансальская редакция романа об Александре была написана до Второго Крестового похода, приблизительно в 1130-х гг., когда в Византии царствовал император Иоанн II Комнин (1118–1143) – брат замечательного историка, принцессы Анны Комниной, а в Иерусалиме правили знаменитая королева Мелисенда (1131–1153) и Фульк Молодой, граф Анжуйский (1131–1143). Роман об Александре был создан на основе древнегреческого сочинения, посвященного истории Александра Македонского и приписанного Псевдо-Каллисфену. Приключения Александра Македонского, изложенные в романе – в частности, история покорения Александром державы Ахеменидов и Индии, – вероятно, были описаны в романе кем-то из труверов, побывавших в Святой Земле или в Византии в ходе Первого Крестового похода или вскоре после него. Тот факт, что героем первого рыцарского романа стал Александр Македонский, по-своему примечателен. Первый Крестовый поход пробудил интерес к истории Востока в Западной Европе, а крестоносцы, побывавшие в Византии и Сирии, искали себе пример для подражания как в истории Троянской войны, так и в истории завоевания македонянами самых отдаленных стран Востока[17]. Александр Македонский был обязан своей популярностью у крестоносцев многолетним культурным контактам норманнских и франкских рыцарей с Византийской империей в эпоху императора Алексея I Комнина и его преемника императора Иоанна II. Образованная византийская публика благодаря Плутарху и Георгию Синкеллу с полным основанием считала Александра Македонского частью своей истории периода эллинства, т. е. периода язычества. В то же время образованные франки также имели представление об Александре Македонском благодаря латинской исторической литературе, в частности, благодаря эпитомам Юстина к произведению галло-римского историка Помпея Трога, сочинению римского историка Квинта Курция Руфа, а также «Истории против язычников» Павла Орозия. Герои Троянской войны, персонажи древнегреческой мифологии и Александр Македонский стали общими героями ромеев и франков в период, когда завоевание Востока вновь стало и для тех, и для других актуальной исторической задачей[18].

Византии было суждено сыграть важнейшую – если не решающую – роль в истории Крестовых походов, когда народы Европы вновь предприняли широкомасштабное вторжение в Азию. В частности, Алексей I Комнин, с точки зрения Питера Франкопана, был главным организатором Первого Крестового похода[19]. И хотя аргументы Питера Франкопана могут вызвать целый ряд возражений, выдающаяся роль Алексея Комнина в истории Первого Крестового похода не вызывает никаких сомнений. Спустя век после Алексея Комнина Византия была разгромлена участниками Четвертого Крестового похода в ходе апрельской трагедии 1204 года. Современником этой трагедии был Вольфрам фон Эшенбах.

В эпоху Ренессанса XII в. образы героев ранневизантийской истории очень часто оживали в эпической литературе, появляясь в самом неожиданном контексте. Знаменитый англо-норманнский писатель и епископ Гальфрид Монмутский (ок. 1095–1155), собиравший легенды об Артуре, на страницах своей «Истории королей Британии» рассказывал читателям о матери императора Константина (306–337), августе Флавии Елене (ок. 250–328) и об императоре Магне Максиме (383–388), узурпаторе и противнике императора Феодосия I (379–395). Трувер Готье из Арраса (1135–1189) посвятил фантастический рыцарский роман императору Флавию Ираклию (610–641). Внимательное чтение романа Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль» побуждает сделать вывод о том, что автор этого романа был хорошо знаком не только с образом Александра Великого, который существовал в современных ему рыцарских романах, но также использовал историю Восточной Римской империи и современной ему Византии как источник поэтического вдохновения. В мировоззрении средневекового хрониста или миннезингера история представлялась в первую очередь цепью жизнеописаний императоров и великих мужей. Влияние Светония и Эйнхарда на средневековую историографию было многократно доказано. Вольфрам не был исключением. Он – человек эпохи Гогенштауфенов, при дворе которых, начиная с Оттона Фрейзингенского, культивировался миф о «translatio Imperii» – передаче прав Древнего Рима от римлян и византийцев современным германским императорам. Вольфрам черпал представления о жизни римских императоров из современных ему исторических произведений, среди которых важное место занимала «Хроника о двух градах» Оттона Фрейзингенского.

Вольфрам фон Эшенбах, возможно, был неграмотным и, скорее всего, не знал латинского языка. Однако исследователи его творчества подчеркивают, что в «Парцифале» явно прослеживается влияние «Хроники о двух градах» Оттона Фрейзингенского и «Хроники заморских земель» Вильгельма Тирского. Об отношении Вольфрама к сочинению Вильгельма Тирского[20] мы еще поговорим в соответствующих главах, посвященных его эпохе. Сейчас же мы должны остановиться на проблеме знакомства Вольфрама с «Хроникой» Оттона Фрейзингенского. Явные следы этого знакомства присутствуют в «Парцифале» как минимум в двух фрагментах. В первом случае Вольфрам упоминает папу Сильвестра и его чудеса, а во втором – использует образ пресвитера Иоанна, письмо которого было впервые предложено западноевропейскому читателю Оттоном Фрейзингенским[21]. Если легенду о папе Сильвестре Вольфрам мог почерпнуть из сочинения Оттона Фрейзингенского не напрямую, а через посредничество средневерхнемецкой рифмованной «Kaiserchronik», то появление фигуры пресвитера Иоанна в «Парцифале» скорее свидетельствует в пользу непосредственного знакомства Вольфрама фон Эшенбаха с повествованием Оттона Фрейзингенского.

Оттон, епископ Фрейзингена (1111/1114–1158), был образованнейшим человеком своего времени и придворным историографом германского короля (с 1155 г. императора) Фридриха I Барбароссы (1152–1190). По матери, Агнессе фон Вайблинген или Агнессе Салической (1072–1143), Оттон был внуком императора Генриха IV (1054–1105), знаменитого своей борьбой против папы Григория VII (1073–1085), стоянием в Каноссе и войной с собственным сыном Генрихом V (1106–1125). Оттон Фрейзингенский, много сделавший для развития политической идеологии германского императорского двора в эпоху Гогенштауфенов, интересовался историей Древнего Рима, особенно историей Позднеримской империи, и был в курсе политических дел современной ему Византии. В частности, сообщение Оттона об обручении наследника византийского престола Мануила Комнина, будущего императора Мануила I (1143–1180), и Берты Зульцбахской, сестры германской королевы Гертруды, запечатлело важный этап в становлении союза двух империй, направленного против Папства[22]. Это сообщение приведено в качестве эпиграфа к одной из глав нашей книги, ибо оно красноречиво свидетельствует о семейных узах, которые соединили дворы Комнинов и Гогенштауфенов и предопределили отношения двух империй в период Второго Крестового похода. Труд Оттона Фрейзингенского – вернее, пересказанные Оттоном источники, среди которых присутствуют «Хроника» Фрутольфа Михельсбергского, «История против язычников» Павла Орозия, «Церковная история» Евсевия Кесарийского в переводе Руфина, «Церковные истории» Сократа Схоластика, Созомена и Феодорита Кирского в латинской компиляции «Трехчастной истории» – снабдил Вольфрама фон Эшенбаха (или, что более вероятно, его информаторов и слушателей из числа капелланов ордена тамплиеров, знавших латинский язык) подробными сведениями о римских императорах, сыгравших ключевую роль в истории христианства. Имена этих римских императоров были уже хорошо известны при дворе Гогенштауфенов благодаря глоссаторам, которые занимались в XII в. комментированием римских императорских законов из Кодекса Юстиниана. Биографии этих римских императоров, с нашей точки зрения, повлияли на формирование некоторых сюжетных линий и образов «Парцифаля». Исследование истоков творчества Вольфрама побуждает также поразмышлять над проблемой присутствия в его творчестве некоторых персонажей ранневизантийской исторической литературы, сведения о которых он мог черпать из устной эпической и фольклорной традиции. Венец Константина, манивший Андроника Комнина, Исаака Ангела, а затем Балдуина Фландрского и других участников Четвертого Крестового похода в 1204 г., был удивительным образом связан с некоторыми героями Вольфрама фон Эшенбаха.

Оттон Фрейзингенский был современником выдающихся византийских императоров из династии Комнинов. Оттон родился, когда в далеком Константинополе правил Алексей I Комнин (1083–1118), а скончался в царствование его внука Мануила I Комнина (1143–1180), женатого на немецкой принцессе Берте Зульцбахской (1100–1159). Господствующее положение, которое занимала тогда Византийская империя в Восточной Европе и на Ближнем Востоке, активные отношения между Комнинами и Гогенштауфенами предопределили интерес Оттона Фрейзингенского к истории Восточной Римской империи. В центре размышлений Оттона над судьбами Византии находился прежде всего римский император Константин (306–337), основатель Константинополя, где в ходе Второго Крестового похода побывал современник Оттона, германский король Конрад III (1138–1152). Со времени появления легенды о Сильвестре и составления «Константинова Дара» император Константин воспринимался в западноевропейской исторической и канонической литературе как автократор, от которого Папство будто бы получило неограниченную власть над западным христианским миром. Оттон Фрейзингенский разделял этот миф и поэтому уделял эпохе Константина значительное место в своей «Хронике о двух градах», призванной стать историко-политическим манифестом Священной Римской империи. Рассказывая об эпохе Константина, Оттон Фрейзингенский опирался на сочинение Евсевия Кесарийского в латинском переводе Руфина, а также на ряд других источников, среди которых важное место занимала «Хроника» немецкого монаха Фрутольфа Михельсбергского. Фрутольф стал также источником для автора известной рифмованной «Kaiserchronik», написанной после 1146 г. на средневерхнемецком языке и способствовавшей популяризации исторических знаний в среде не владевшего латынью рыцарства. Благодаря этим сочинениям, ставшими важными памятниками немецкого Ренессанса XII в., некоторые эпизоды римско-византийской истории могли повлиять на творчество Вольфрама фон Эшенбаха.

Автор настоящей книги не является германистом, и его работа не претендует на то, чтобы считаться статусной работой по истории средневековой немецкой литературы. Мы хотели бы предложить читателю комментарий избранных фрагментов романа Вольфрама фон Эшенбаха, ставшего классикой средневековой немецкой литературы, в которых, по нашему мнению, отразились судьбы некоторых его современников. Предметом наших размышлений станет восприятие Вольфрамом фон Эшенбахом и его слушателями – немецкими рыцарями и знатными дамами – Востока и, в частности, Византии. Рассматривая творчество Вольфрама, нужно учитывать, что в его эпоху Византия по-прежнему оставалась ведущей державой Ближнего Востока несмотря на очевидное ослабление в период правления династии Ангелов (1185–1204). Этот статус Византия удерживала вплоть до трагических событий, произошедших в апреле 1204 г. Поэтому яркие описания восточных городов, предложенные Вольфрамом, несомненно подпитывались рассказами крестоносцев о Константинополе, Фессалониках, Трапезунде, Смирне, Антиохии и других мегаполисах павшей в 1204 г. империи. Мы упомянули здесь Антиохию далеко не случайно, ибо по условиям Девольского договора 1108 г., заключенного между императором Алексеем Комнином и предводителем норманнов Боэмундом Тарентским, Антиохия признавалась неотьемлемой часть Византийской империи, лишь переданной во временное владение норманнским князьям.

Эпоха Вольфрама была эпохой т. н. Ренессанса XII в. В это время интеллектуальные силы Западной Европы были уже достаточно развиты для того, чтобы осмыслять наследие античной, в первую очередь, римской цивилизации. Такие историки как Ордерик Виталий и Фрутольф Михельсбергский, Оттон Фрейзингенский и Вильгельм Тирский, поэты, такие как Роберт Вас и Кретьен де Труа, Генрих фон Вельдеке и Вольфрам фон Эшенбах искали истоки церковных и светских учреждений своего времени в сюжетах, связанных с историей и мифологией Древнего Рима. Ордерик Виталий, воспевая подвиги норманнского рыцарства, в своей «Церковной истории» продолжал труд Евсевия Кесарийского и пытался создать христианский идеал рыцарства посредством сближения образов современного ему рыцаря и первохристианского мученика. Оттон Фрейзингенский отстаивал теорию о «translatio Imperii», исходя из которой наследство Древнего Рима перешло от римлян к грекам, т. е. к византийцам, а от византийцев к германцам. Вильгельм Тирский утверждал, что современные ему крестоносцы продолжают борьбу византийского императора Ираклия (610–641), отбившего у персов Животворящее Древо Креста Христова, которое было некогда обретено императрицей Еленой, матерью Константина Великого. Роберт Вас и Генрих фон Вельдеке вдохновлялись творческим наследием Вергилия и Тита Ливия. Кретьен де Труа и Вольфрам фон Эшенбах были продолжателями артуровского цикла, происхождение которого восходит к позднеантичной эпохе.

Рыцарство, расцвет которого продолжался на протяжении всего XII столетия, стало важнейшим военным и социальным феноменом в жизни средневековой Европы. Рыцарство было связано своим происхождением не только с военными обычаями древних германцев и с интеллектуальным наследием римской армии. В значительной степени рыцарство было обязано своим возникновением тому мощному культурному влиянию, которое испытывали варварские королевства раннего Средневековья со стороны кочевников, в первую очередь гуннов, при известном посредничестве персидской и византийской военной элиты[23]. Споры об этническом происхождении и характере культуры гуннов не утихают до сих пор. Оставляя в стороне многочисленные дискуссии о языке гуннов и о формировании гуннского племенного союза[24], признаем вслед за такими специалистами в области гуннской археологии как И. П. Засецкая, В. П. Никоноров и Ю. С. Худяков, что погребальный обряд, распространение т. н. полихромного стиля и специфика военного искусства гуннов свидетельствуют об их протомонгольском происхождении и о связях с древним народом хунну[25].

Нет ничего удивительного во влиянии гуннов на развитие европейской военной культуры в раннее Средневековье. Гунны точно так же, как спустя много веков монголы, благодаря своим впечатляющим военно-политическим успехам оказали на военную культуру Европы широкое и разностороннее влияние. Гунны (хиониты), принявшие участие в осаде и взятии Амиды персами в 359 г.[26], а затем в разгроме римской армии под Адрианополем 9 августа 378 г., были обязаны своими успехами многовековым традициям всадничества и многовековому опыту войн с Китаем точно так же, как монгольские тумэны князей Чингизидов, разбившие польских и чешских рыцарей в битве при Легнице в 1241 г. Образ Аттилы нашел свое место в эпической традиции германцев, например, в «Песни о Нибелунгах» и в «Старшей Эдде». История меча короля Артура, изложенная автором старофранцузской «Вульгаты» и Томасом Мэлори, восходит к эпической истории Марсова меча Аттилы, известной благодаря готскому историку Иордану, пересказавшему сообщение римского дипломата и историка Приска Панийского[27]. Монгольская племенная номенклатура в XIII–XIV вв. полностью вытеснила тюркскую племенную номенклатуру[28] точно так же, как гунны истребили или ассимилировали в IV–V вв. сарматские племена южнорусских степей[29]. Мечи и доспехи, известные благодаря погребениям гуннской эпохи, повлияли на развитие европейского вооружения в раннее Средневековье подобно тому, как спустя много веков монгольское оружие предопределило направление развития латного рыцарского доспеха в позднее Средневековье. Однако носители рыцарской культуры, жившие в эпоху культурного Ренессанса XII в., например, упомянутые Ордерик Виталий, Оттон Фрейзингенский, Роберт Вас, Кретьен де Труа, Вольфрам фон Эшенбах, по существу, уже мало что знали о гуннах и еще не стали свидетелями нашествия монголов. Они стремились обнаружить истоки и смысл рыцарской идеологии в сюжетах, связанных с римской историей или мифологией. В начале XIII в. анонимный глоссатор «Хроники» Оттона Фрейзингенского писал: «Заметь, те, кого мы сейчас называем турками, в древности именовались гуннами, первоначально вышедшими из Каспийских ворот. А западные гунны – это те, кого мы называем венграми и аварами»[30]. В сознании немецкого образованного клирика, являвшегося современником Вольфрама, древние гунны и авары ассоциировались с сельджуками и мадьярами, которые еще сохраняли в начале XIII в. определенные пережитки кочевого образа жизни. Влияние гуннов на развитие раннесредневековых германских королевств, которое выразилось в распространении традиций всадничества, полихромного стиля в прикладном искусстве и в эпическом предании, было предано забвению.

Важнейшим фактором, определявшим характер европейского рыцарства как социального и культурного явления, без сомнения оставалось то высокое общественное положение, которое традиционно занимала в раннем германском обществе свободная женщина. Высокое общественное положение свободной женщины в германском племени было зафиксировано еще Цезарем и Тацитом[31], т. е. в эпоху, когда германцы переживали стадию разложения родового строя, а племя превращалось из аморфной этнической общности в военную структуру[32]. В более позднее время знаменитый конфликт византийской императрицы Элии Евдоксии с Константинопольским епископом Иоанном Златоустом демонстрирует нам два абсолютно различных типа понимания роли и места знатной женщины в позднеримском обществе и в Церкви[33]. Этот конфликт можно понять только в том случае, если мы вспомним, какое место отводилось женщине в традиционном эллинистическом мире (1 Кор 14:34–35) и какое место свободная женщина, т. е. не рабыня, занимала у древних германцев. Элия Евдоксия была не «беснующейся Иродиадой», как будто бы восклицал Иоанн Златоуст[34], а дочерью франкского военачальника на римской службе Флавия Баутона. Именно этим обстоятельством объяснялись ее смелость и независимость как от мужа, императора Аркадия (395–408), так и от церковной иерархии. Вместе с тем, несмотря на конфликт Элии Евдоксии и Иоанна Златоуста, образы христианских мучениц и праведных императриц – в первую очередь императрицы Елены, матери Константина, – созданные Евсевием и канонизированные церковной традицией, способствовали известной эмансипации знатной женщины в ранневизантийском обществе. Благодаря Прокопию Кесарийскому символом подобной эмансипации стала византийская императрица Феодора, жена Юстиниана I (527–565)[35].

В эпоху Ренессанса XII в. многовековая трансформация обычаев древней германской знати под влиянием христианства была завершена и привела к рождению куртуазного культа прекрасной дамы во Франции, Нормандии, на Сицилии и в южной Германии. Куртуазный культ расцвел и особенно активно пропагандировался при дворах кастильской королевы доньи Урраки, англо-норманнской королевы Матильды, иерусалимской королевы Мелисенды, английской королевы Элеоноры Аквитанской и византийской императрицы Марии Антиохийской. Роман «Парцифаль» является прекрасной иллюстрацией ключевого положения знатной женщины в рыцарском социуме романо-германского Средневековья. В силу данного обстоятельства роман Вольфрама является фундаментальным литературным произведением с точки зрения развития современной цивилизации. Поэтому одной из целей настоящей книги является исследование того, как повлияли на поэзию Вольфрама сюжеты и образы, связанные своим происхождением с культурным наследием Позднеримской (Ранневизантийской) империи.

Мы глубоко убеждены в том, что история европейской средневековой литературы неразрывно связана с византинистикой. Во второй половине XIX в. благодаря Карлу Бургхардту, Гастону Буассье, Карлу Крумбахеру, Густаву Шлюмбергеру византинистика заняла достойное место среди исторических дисциплин, без которых в современном мире немыслимо и невозможно существование ни теологии, ни философии, ни литературоведения. Впрочем, сам по себе термин «гуманитарная» наука применительно к византинистике, в сущности, ущербен, ибо византинист, изучающий биографии и поступки своих героев, не может ограничиваться лишь рассмотрением материальной сферы их деятельности, но прежде всего должен искать их духовные побуждения. Немецкий термин «Geisteswissenschaft» («духовная наука») гораздо более точно соответствует подлинному призванию византинистики, высшим проявлением которой является осмысление истории Восточной Римской цивилизации, породившее, в частности, опыт философии истории сэра Арнольда Тойнби. Поэтому наш комментарий является опытом византиноведческого исследования. Цитаты из романа Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль» даны в работе на средневерхнемецком языке, снабжены переводом на современный немецкий язык в примечаниях, а также русским переводом в скобках. Ссылки на античных и ранневизантийских авторов даны по классической системе цитирования древних авторов в принятых сокращениях непосредственно в сносках. Ссылки на авторов средневизантийского периода, а также на романо-германских средневековых авторов даны в соответствии с обычными требованиями, предъявляемыми к научной литературе. Иллюстрации в книге подобраны с учетом того, насколько они отражают исследуемую в книге проблематику. Перечень источников и историографии в конце книги представляет собой избранный список работ, наиболее важных в контексте изучаемой проблематики, и не претендует на исчерпывающий характер.

Роман Вольфрама фон Эшенбаха стал своеобразным отражением в рыцарской литературе эпохи Крестовых походов, которые были глобальным столкновением Запада и Востока, и во многом предопределили последущее развитие европейской цивилизации. Важнейшее место в этом столкновении занимала Византия, и поэтому было бы весьма странно, если бы Вольфрам, много писавший об арабах, никак не упомянул в своем романе Византию. Биография Гамурета Анжуйского, изложенная в «Парцифале», представляет собой литературный синтез, написанный на реальном историческом фоне. Возможно, Гамурет Анжуйский был создан Вольфрамом под влиянием различных исторических персонажей – норманнских рыцарей и авантюристов, воевавших на Востоке, таких, например, как Эвре, Роберт Криспин и Руссель де Байоль, или же под влиянием современных Вольфраму европейских монархов – короля Ричарда I Львиное Сердце и императора Оттона IV. Однако, с нашей точки зрения, одним из исторических прототипов Гамурета Анжуйского стал современник Вольфрама, который был хорошо известен в Западной Европе уже в начале XIII в., но который, к сожалению, обойден вниманием исследователей-германистов. Имя этого человека – византийский император Андроник I Комнин (1183–1185), бурная жизнь и трагическое царствование которого потрясли многих современников. Но для того, чтобы разговор о творчестве Вольфрама фон Эшенбаха и об использованных им византийских мотивах был более обстоятельным, необходимо начать наш путь издалека…

В заключение мы хотели бы высказать благодарность и глубокую признательность нашему учителю, ведущему специалисту по истории Византийской империи в Санкт-Петербургском Государственном Университете, доктору исторических наук, профессору Галине Евгеньевне Лебедевой (1935–2021), многолетнее научное руководство и помощь которой привили нам любовь не только к византийской истории, но и к немецкой рыцарской культуре.

Император Андроник Комнин и Вольфрам фон Эшенбах

Kaloiohannes Constantinopolitanus Imperator

qui filio suo Manuel sororem reginae Gerdrudis desponsando

cum Romano rege Conrado amiciciae fedus Inierat

Otto von Freisingen, Chronica VII, 28

do Kriechen so

stuont daz man hort dar Inne vant,

da vergultez niht des keisers hant

Wolfram von Eschenbach, Parzival 563, 5–11

Вольфрам фон Эшенбах был знаком с хроникой Вильгельма Тирского, что подтверждается исследованиями специалистов и упоминанием в «Парцифале» под видом службы Гамурета Арабскому (т. е. Фатимидскому) халифу египетской экспедиции Мануила I Комнина, предпринятой в 1169 г. Если Вольфрам знал хронику Вильгельма Тирского и черпал из нее для своего романа византийские сюжеты, почему бы в таком случае не предположить, что наш миннезингер мог быть прекрасно осведомлен об истории выдающегося авантюриста и искателя романтических приключений Андроника I Комнина, реальная биография которого в некоторых эпизодах сильно напоминает литературную биографию Гамурета Анжуйского? История Андроника Комнина была хорошо известна многим современникам Вольфрама в Западной Европе, в частности, французскому рыцарю Роберу де Клари, принимавшему непосредственное участие в Четвертом Крестовом походе и во взятии Константинополя в 1204 г. Как известно, Вольфрам о завоевании Константинополя крестоносцами помнил хорошо. Рассмотрим биографию императора Андроника более внимательно и попытаемся отыскать параллели между исторической биографией Андроника Комнина и литературной биографией Гамурета.

Император Андроник I Комнин перед Христом. Византийский аспрон, реверс.

Император Андроник Комнин (1182–1185) по сравнению со многими своими предшественниками обладал поистине выдающимся и знатным происхождением. Он был внуком Алексея I Комнина (1081–1118), племянником как Иоанна II (1118–1143), так и знаменитой писательницы Анны Комниной. Романтические приключения Андроника Комнина и его зловещая судьба вдохновляли многих западноевропейских писателей и служителей Клио – от рыцаря Робера де Клари до профессора Шарля Диля[36]. Могла ли бурная жизнь Андроника оставить след в творчестве Вольфрама, который был его младшим современником?

Отец Андроника севастократор Исаак (1093 – после 1152) был вторым сыном императора Алексея Комнина и императрицы Ирины Дукены[37]. Он родился 16 января 1093 г., почти десять лет спустя после рождения своей старшей сестры Анны Комниной, ставшей впоследствии выдающимся историком. Как известно, до появления на свет младшего брата Иоанна Анна Комнина была официальной наследницей престола. Она была обручена с кесарем Константином Дукой, сыном императора Михаила VII Дуки Парапинака (1071–1078) и императрицы Марии Аланской[38]. После рождения Иоанна в 1087 г., по словам Фердинанда Шаландона, произошел государственный переворот[39]. Исследователи много писали об этом перевороте, который, по существу, сломал жизнь старшей дочери императора Алексея I.

Как отмечала впоследствии сама Анна Комнина на страницах «Алексиады», ее кортеж, в котором она ехала вместе с женихом, «белокурым Менелаем», сопровождали аккламации жителей Константинополя, подобающие императорским особам. В Византии церковное обручение рассматривалось в описываемую эпоху как состояние, равносильное браку, поэтому и титул наследника престола автоматически перешел Анне Комниной, воспитывавшейся при дворе будущей свекрови императрицы Марии Аланской. Злые языки придворных судачили о том, что мать императора Алексея всесильная Анна Далассина собирается развести сына с женой Ириной и организовать его брак с Марией Аланской[40], которая мечтала уподобиться своим предшественницам – Феофано (941 – после 976) и Зое Порфирородной (978–1050). Однако рождение у Алексея и Ирины в 1087 г. сына Иоанна, а в 1093 г. сына Исаака рассеяло подобные слухи и разочаровало красавицу Марию Аланскую, которая некогда усыновила Алексея Комнина и содействовала перевороту. (Во многом благодаря Марии Аланской Алексей смог свергнуть Никифора III Вотаниата (1078–1081) и захватил престол весной 1081 г.) Вскоре после рождения первого сына Алексей запретил Константину Дуке носить пурпурные сапоги, выдворил Марию Аланскую из дворца и отправил ее в Манганский монастырь, а маленького Иоанна провозгласил наследником. Константин Дука, живший теперь в постоянном страхе перед перспективой скорого ослепления или оскопления, скончался в 1095 г., а два года спустя Анну Комнину выдали замуж за кесаря Никифора Вриенния. И хотя их брак можно было бы назвать счастливым – у пары появилось четверо детей, – однако Анна затаила против брата Иоанна чувство непримиримой ненависти. Именно Иоанн самим фактом своего появления на свет отнял у нее престол, принадлежавший ей по праву первородства, разрушил ее уютный мир детства, в котором она была так счастлива. Анна готовилась мстить, а между тем братья Иоанн и Исаак росли в атмосфере отцовского обожания. В возрасте шестнадцати или семнадцати лет Иоанн был обручен, а вскоре и заключил брак с Пирошкой Арпад, дочерью венгерского короля Ласло I Святого, которая в 1118 г. стала императрицей Ириной Венгерской. Стройная рыжеволосая красавица родила Иоанну четверых сыновей, младшим из которых был будущий император Мануил I, родившийся 28 ноября 1118 г. В 1108 г. имя Иоанна как соправителя отца было включено в текст Девольского договора, заключенного императором Алексеем с побежденным Боэмундом Тарентским. В 1112 г. Алексей вел переговоры с Римским папой Пасхалием II (1099–1118) о провозглашении своего старшего сына в Риме императором Западной Римской империи в обмен на военную помощь папе против германского короля Генриха V и церковную унию. Алексей оставил сыну Иоанну своеобразное завещание, известное под названием «Музы», в котором начертал образ идеального василевса, василевса-рыцаря.

Тем временем брат Иоанна Исаак также не оставался без отцовского попечения. В 1104 г., после смерти своего дяди по матери Никифора Мелиссина Исаак получил титул кесаря. Вскоре, вероятно, последовал брак Исаака с иностранной принцессой, о происхождении которой будет сказано ниже. Возможно, оба брата, постоянно пребывавшие вместе с отцом в военных кампаниях и на охоте, в какой-то момент сильно отдалились от матери, императрицы Ирины, которая в большей степени благоволила дочери Анне и ее мужу Никифору и желала, чтобы после смерти мужа престол достался бы именно им.

Еще в июне 1094 г. против императора Алексея созрел заговор, во главе которого стоял сын императора Романа IV (1067–1071) Никифор Диоген. Во время очередного похода против сельджуков в Малой Азии Никифор пробрался в палатку императора с мечом в руках, намереваясь умертвить Алексея, но увидел служанку, отгонявшую комаров от спящего императора, и предпочел ретироваться. Позднее Никифор проник с мечом в руках в императорскую баню, преследуя прежнюю цель, где и был схвачен. О заговоре Никифора Диогена знала жившая в то время в Манганском монастыре Мария Аланская, которая, впрочем, выступала против убийства Никифором своего приемного сына и бывшего возлюбленного. Император Алексей приказал ослепить Никифора, желая произвести акцию устрашения и запугать сочуствующих заговору, каковых было немало в военной среде. При этом Алексей любил Никифора как сына, воспитал его при своем дворе, а потому задумал повторить старый трюк с мнимым ослеплением, который был проделан им в Амасии с мятежным норманнским рыцарем Русселем де Байолем, и отдал тайное распоряжение о том, чтобы инсценировать ослепление. Не исключено, что он прибегал к мнимому ослеплению своих врагов под влиянием старинного предания о Льве Фоке, брате императора Никифора II (963–969), ослепить которого приказал узурпатор Иоанн Цимисхий (969–976). Как рассказывает Лев Диакон, опиравшийся на утраченную историю клана Фок, солдаты Цимисхия отказались лишать зрения столь доблестного военачальника, каким был Лев Фока, и лишь слегка обожгли ему веки раскаленным железом. К сожалению, тайное распоряжение Алексея Комнина об инсценировке ослепления Никифора Диогена было доставлено гонцом слишком поздно. Заплечных дел мастера так торопились исполнить официальный приказ императора, что несчастный Никифор был ослеплен быстро и жестоко. Двор воспринял это известие как свидетельство решимости Алексея во что бы то ни стало обеспечить престол за своим маленьким наследником. Двадцать с лишним лет спустя умирающий Алексей счел, что его сын Иоанн достаточно подготовлен для передачи власти. Однако старшая дочь Алексея Анна была по-прежнему иного мнения.

В ночь на 15 августа 1118 г., в канун праздника Успения Пресвятой Богородицы, императрица Ирина и Анна Комнина умоляли умирающего императора вспомнить об изначальном порядке престолонаследия и передать власть Анне и ее мужу Никифору. По понятным причинам сама Анна ничего об этом не пишет, упиваясь скорбью по отцу тридцать лет спустя после его кончины. Однако Никита Хониат оставил нам подробный рассказ, проливающий свет на события той грустной ночи. Алексей тайно послал за сыном Иоанном, и когда он явился, незаметно передал ему императорский перстень. Это перстень позволил Иоанну, не дожидаясь кончины отца, занять Большой дворец, где он и был провозглашен василевсом ромеев при молчаливом попустительстве солдат варяжской гвардии. На следующий день Иоанн остался в Большом дворце вместе со своими сторонниками, среди которых, вероятно, был и его младший брат Исаак, и не явился на похороны императора, опасаясь за свою жизнь. Попытка Анны Комниной овладеть престолом не удалась, и после передачи перстня Иоанну императрица Ирина гневно упрекала умирающего мужа, говоря о том, что он и так постоянно врал ей на протяжении всей жизни и даже перед смертью не собирается переменить свой двуличный нрав. Возможно, Ирина Дукена вспомнила тогда многочисленные измены Алексея, в частности, его многолетнюю связь с красавицей Марией Аланской или планы Анны Далассины развести с ней сына и устроить его брак с Марией. Анна Комнина намекает на то, что слухи о подобных планах витали в воздухе при дворе несмотря на строгое показное благочестие, насаждавшееся во дворце матерью императора. Однако план Алексея удался, и его сын Иоанн сумел перехватить инициативу у сестры и овладеть престолом. Умирая, император, вероятно, сознавал, что ему – по крайней мере, на этом этапе передачи власти – удалось не допустить гражданскую войну.

Но зловещие тени Анны Исаврийской и Артавазда (742–743) не покидали стены Влахернского дворца, возбуждая в душе Анны Комниной необоримую решимость бороться за власть. Несколько месяцев спустя Анна подготовила заговор против брата. План этого заговора, как сообщает нам Никита Хониат, сводился к следующему. Анна собрала группу преданных сторонников, которые должны были вместе с ее мужем Никифором поздно вечером ворваться в покои новоиспеченного императора в филопатийском цирке, арестовать его – если понадобиться, то и убить, – дабы затем провозгласить императором и императрицей Никифора и Анну. Заговорщики собрались в назначенный час, все развивалось весьма удачно, оставалось только дождаться мужа претендентки. Однако новый Артавазд так и не появился. Заговорщики растерялись и разошлись, эффект внепности был утрачен, наутро заговор был раскрыт, и все его участники арестованы. Тщетно Анна скрежетала зубами и обвиняла природу в том, что она создала мужчиной Никифора, а не ее саму. Императрица Ирина, узнав о случившемся, посетовала, что Анна, которая не смогла захватить власть в последние часы земной жизни Алексея, ввязалась теперь в гиблое предприятие и пытается свергнуть нового императора, уже взошедшего на престол. Ирина вполне искренне пришла в ужас от того, что ее дочь планировала убийство младшего брата и заставила мать пережить муки более страшные, чем те, которые она испытывала, рождая своих детей на свет Божий. Император Иоанн II конфисковал имущество всех участников заговора, в том числе и родной сестры, но затем, как рассказывает Никита Хониат, возвратил Анне ее поместья и даже примирился с ней под влиянием великого доместика Иоанна Аксуха – сельджука, воспитанного при дворе императора Алексея. Возможно, Аксух был близок к Татикию, крещеному сельджуку, придворному Алексея, который был активным информатором Анны при написании ею «Алексиады». Не исключено, что это обстоятельство побудило Аксуха ходатайствовать за принцессу перед ее братом. Как бы там ни было, Анна была отправлена в почетную ссылку в монастырь Богородицы Благодатной, где жила по-царски вместе с матерью под строгим надзором. (Некогда императрица Ирина написала для этого монастыря специальный устав.) Никифор Вриенний был осыпан почестями и приближен ко двору нового василевса. Под сводами монастырской обители Анна Комнина коротала свой век в окружении узкого круга почитателей ее литературного таланта и собирала материалы для «Алексиады», написать которую, впрочем, опальная принцесса смогла лишь тридцать лет спустя, в конце 1140-х гг. В итоге «Алексиада» стала не только прославлением Алексея Комнина, но и политическим памфлетом, направленным против латинофильской политики племянника Анны императора Мануила I.