Читать онлайн Сборник рассказов. Книга 4 бесплатно

Личный круг Ада

Вадим проснулся от настойчивого, но до боли знакомого звонка будильника. 6:30 утра.

Солнечный луч пробивался сквозь щель в шторах, золотя пылинки в воздухе. За окном пели птицы – их щебет был чересчур жизнерадостным, почти издевательским. Он протянул руку, чтобы выключить раздражающий звук, и его пальцы наткнулись на что-то тёплое и мягкое. Лена. Его жена. Она мирно спала рядом, её русые волосы разметались по подушке.

Вдохнув глубоко, Вадим почувствовал привычную тяжесть в груди. Это было не просто утреннее похмелье или усталость. Это было предчувствие. Зловещее, всепоглощающее знание того, что этот день, каждый его миг, был предопределён.

Он знал, что будет дальше.

Знал, потому что проживал это уже… Сколько раз? Сотни? Тысячи? Он давно сбился со счёта.

Когда точно это началось он не знал. Год, месяц, неделя или вчера? Время здесь было изменчивой, издевательской субстанцией. Он просыпался, переживал один и тот же ужасный день, и затем, в момент абсолютного кошмара, всё обрывалось, чтобы начаться снова с тем же звонком будильника.

Он был уверен, что это петля времени. Его личная, мучительная, безжалостная петля.

Вадим поднялся. Его тело реагировало на действия с отработанной, пугающей автоматикой. Душ, кофе, тост с джемом. На кухне уже хлопотала Лена, напевая какую-то незамысловатую мелодию. Её улыбка была такой же тёплой, как и всегда, её глаза – такими же любящими.

– Доброе утро, соня, задержался ты вчера с друзьями – сказала она, поворачиваясь к нему. – Настя уже проснулась и ждёт тебя на завтрак.

Настя. Его маленькая Настя. С её сияющими, любопытными глазами и копной непослушных каштановых волос. Она сидела за столом, усердно ковыряя ложкой в своей каше.

– Папа! – воскликнула она, завидев его. Её голос был чистым, звонким колокольчиком.

Вадим улыбнулся, но улыбка не достигла его глаз. Он знал, что через несколько часов этот голос замолкнет навсегда. И глаза потухнут.

Он сел за стол. Они говорили о планах на выходные, о школьных успехах Насти, о пустяках.

Вадим слушал, кивал, отвечал. Но его разум лихорадочно работал.

«Сегодня я не позволю этому случиться».

Он перепробовал всё.

В первый раз, когда он осознал, что застрял в петле, он просто пытался избежать поездки. Но что-то всегда мешало. Если машина не заводилась, приходилось брать такси. То внезапно звонил начальник с «экстренным поручением». То Лена настаивала на поездке, ссылаясь на давно обещанный пикник. Каждая попытка свернуть с пути приводила лишь к тому, что события, так или иначе, возвращались на свою колею.

Он пытался предупредить их.

– Нам нельзя ехать сегодня! Я чувствую, что что-то случится!

Но Лена лишь смеялась, думая, что он шутит. Настя хныкала, требуя обещанную поездку. Слова застревали у него в горле, казались нелепыми, неубедительными.

Он пытался саботировать машину, но она чудесным образом чинилась к моменту выезда. Он пытался убедить Лену поехать одной, но она отказывалась, говоря, что им нужно провести время вместе.

Сегодня он попробует по-другому.

Он будет внимательным.

Он будет контролировать каждую секунду.

Они выехали. Солнце стояло высоко, заливая дорогу ярким светом. Лена включила радио, и из динамиков полилась весёлая поп-музыка. Настя на заднем сиденье напевала в такт, теребя свою любимую плюшевую обезьянку.

– Пап, а мы скоро доедем до озера? А там будут утки? – спросила Настя.

– Скоро доедем, милая. И утки будут, – ответил Вадим, крепко сжимая руль. Его взгляд метался от дороги к зеркалу заднего вида, к приборной панели. Он был сосредоточен как никогда.

И тут зазвонил телефон. Его рабочий телефон. Звонок, который всегда предшествовал катастрофе.

Вадим проигнорировал его. Телефон зазвонил снова. И снова. Лена взглянула на него.

– Вадим, это срочно, наверное. Ответь, вдруг что-то важное?

– Ничего не может быть важнее нас, – резко ответил Вадим, его голос прозвучал жёстче, чем он хотел.

Лена нахмурилась.

– Не будь таким. Отключи его, если не хочешь говорить.

Телефон продолжал надрываться. Это был его начальник, Артем. Человек, который не любил, когда ему не отвечают.

Вадим почувствовал, как внутри него закипает раздражение. Он так устал от этой петли, от этого дня, от этого звонка. Он был на грани.

– Ладно! – рявкнул он, хватая телефон. Он провёл пальцем по экрану, поднося его к уху.

– Да, Артем, что тебе нужно?! – его голос был полон скрытого гнева.

На другом конце провода Артем начал что-то говорить, его голос был резким и требовательным. Вадим, пытаясь сосредоточиться на дороге и одновременно слушать, почувствовал, как его внимание рассеивается. Он отвлёкся всего на секунду. Всего на долю секунды. Но и этого было достаточно.

В этот момент из-за поворота вылетел грузовик. Он был слишком быстрым, слишком большим. Вадим увидел его, но было уже поздно. Он попытался вывернуть руль, но его реакция была замедленной, мысли – затуманенными похмельем, раздражением и телефонным разговором.

Удар. Оглушительный скрежет металла. Звон разбитого стекла. Крик Лены. Последний, душераздирающий писк Насти.

Машина завертелась. Вадим почувствовал, как его тело швыряет, как острый осколок вонзается в плечо. Мир перевернулся. Темнота.

А потом… звонок будильника.

Пробуждение. 6:30 утра. Солнечный луч. Пение птиц. Лена рядом.

Вадим вскочил с кровати.

– Я не могу! Я не хочу этого больше! – прошептал он, хватаясь за голову.

Он пытался рассказать Лене всё. О петле, о смерти, о том, что они обречены. Она слушала, её глаза наполнялись тревогой, но затем она, лишь прижимаясь к нему, шептала.

– Милый, тебе приснился кошмар. Всё хорошо.

Он пытался сбежать из дома, но невидимая сила притягивала его обратно. Он пытался сломать телефон, но он всегда оказывался целым и заряженным к моменту выезда.

Отчаяние росло. Он начал замечать странности. Не только в своём дне, но и в окружающем мире.

Люди на улице повторяли одни и те же движения, одни и те же фразы. Продавец в магазине всегда говорил одну и ту же шутку. Облака на небе всегда были в одной и той же форме. Мир вокруг него был декорацией, идеально воспроизведённой, но лишённой жизни.

Однажды он попытался покончить с собой, чтобы разорвать круг. Он выпрыгнул из окна. Боль была реальной, падение – стремительным.

А потом… звонок будильника.

И снова… 6:30 утра.

Он не мог умереть.

Он не мог сбежать.

Его рассудок медленно, но верно ломался. Он стал агрессивным, кричал на Лену, на Настю. Пытался заставить их понять, но они лишь смотрели на него с непониманием и страхом. Их лица, их голоса – они были такими живыми, такими настоящими, но он знал, что они были лишь эхом, иллюзией.

Он начал искать ответы в оккультной литературе, в древних гримуарах, что находил в старых библиотеках. Которые, всегда оказывались на тех же местах, с теми же пыльными книгами. Он читал о проклятиях, о вечном возвращении, о душах, запертых в Чистилище. Ничто не давало ему ответ.

Он стал видеть тени на периферии зрения, слышать шёпот, который, казалось, исходил из самых глубин его отчаяния.

«Ты не можешь убежать», «Ты заслужил это», «Повторяй, повторяй, повторяй».

Каждый раз, когда он садился за руль, он чувствовал, как невидимые нити тянут его к катастрофе. Он мог бороться, сопротивляться, но в итоге всегда оказывался там, на той самой дороге, с тем самым телефоном в руке, с тем самым грузовиком, вылетающим из-за поворота.

Иногда, в редкие моменты, он пытался не отвлекаться на звонок. Он бросал телефон на пассажирское сиденье. Но тогда Лена, беспокоясь, брала его, чтобы ответить. Или он сам, в приступе необъяснимого импульса, тянулся к нему, словно по чьей-то воле. Это было не его решение. Это было его наказание.

После очередного, тысячного, или десятитысячного, круга, Вадим не стал вставать с кровати. Он лежал, глядя в потолок, его глаза были пусты. Он больше не чувствовал гнева, страха или отчаяния. Только изнеможение. Он сдался.

Будильник продолжал звенеть. Лена попыталась разбудить его, но он не реагировал. Настя кричала из кухни.

– Папа, я голодная!

Он просто лежал.

Он знал, что день всё равно продолжится.

Он знал, что он всё равно будет там, на той дороге.

И в этот момент, когда он полностью отказался от борьбы, когда его воля сломалась окончательно, тишина в комнате стала густой, осязаемой. Пение птиц за окном затихло. Солнечный луч померк.

Из ниоткуда, из самого воздуха, раздался голос. Он был негромким, но проникал в самую суть его существа, обволакивая его разум, как ледяной туман. Это был не голос, а знание, вложенное прямо в его разум.

– Ты думал, это петля времени, Вадим? Как наивно.

Вадим вздрогнул. Он не мог пошевелиться.

– Это не петля. Это твой личный Ад. Твоё искупление, которое никогда не наступит.

Холодный ужас сковал его. Это было не просто знание, это была так долго скрытая от него истина.

– Твоя гордыня, твоя эгоистичная невнимательность, твоя неспособность признать вину, даже когда она стоила жизни тем, кто был тебе дорог. Ты провёл всю ночь перед поездкой с любовницей, напиваясь до бессознательного состояния. Пришёл под утро и не отказался от поездки. Ты знал, что был раздражён и зол. Но ты не признал этого, даже когда они лежали мёртвыми. Ты обвинял дорогу, грузовик, любовницу, судьбу. Но никогда – себя.

В его сознании вспыхнули картины. Не только авария, но и другие моменты его жизни. Моменты, когда он лгал, чтобы избежать серьёзного разговора. Моменты, когда он не обращал внимания на предупреждения. Когда его гордыня унижала и игнорировала близких людей. Моменты, когда его эго стояло выше всего.

– Ты застрял здесь не из-за аварии, Вадим. Из-за того, кто ты есть. Из-за грехов, которые ты не смог искупить при жизни. И теперь ты будешь переживать это наказание вечно.

Голос стал жёстче, пронзительнее.

– Каждое утро ты будешь просыпаться в этом идеальном кошмаре. Каждое утро ты будешь видеть их живыми. Каждое утро ты будешь знать, что произойдет. И каждый раз ты будешь бессилен это изменить. Потому что это не ошибка, которую можно исправить. Это приговор.

Мир вокруг него начал меняться. Лицо Лены, которую он видел краем глаза, стало бледным, почти прозрачным. Её улыбка застыла, глаза были пустыми. Настя, всё ещё звавшая его из кухни, голос дочери звучал отдалённо, как эхо из бездны.

– Ты можешь бороться. Ты можешь кричать. Ты можешь умолять. Ничто не изменится. Ты будешь снова и снова возвращаться к моменту, когда твой эгоизм, невнимательность и гордыня разрушили всё, что ты любил. И ты будешь чувствовать это снова и снова. Вечно.

Голос стих, но его слова эхом отдавались в каждой клетке Вадима. Он был не в петле времени. Он был в Аду. Его личный Ад, созданный его собственным грехом.

Он попытался закричать, но из его горла вырвался лишь хриплый, беззвучный стон. Слёзы текли по его щекам, но они были холодными, как лёд.

Он закрыл глаза. Когда он открыл их снова, солнечный луч снова пробивался сквозь щель в шторах. Пели птицы.

Будильник настойчиво звонил.

6:30 утра.

Лена мирно спала рядом.

Вадим знал. Теперь знал. И это знание было самым страшным из всех пыток. Он поднялся, его движения были медленными, механическими. Он пошёл в душ.

Его ждал кофе.

Его ждали Лена и Настя.

И его ждала дорога.

Вечный рассвет.

Кот Суетолог

В каждом кошачьем дворе или квартире есть свой философ, свой охотник или лежебока. А в нашем был Мася.

Не то чтобы он был каким-то особенным котом – обычный, в меру пушистый, полосатый, с глазами небесного цвета. Но была у него одна отличительная черта, за которую его и прозвали соседи – Мася Суетолог.

Суетился Мася всегда. И, что самое главное, не по делу.

Его утро начиналось не с ленивого потягивания или мурлыканья под боком у хозяев.

Нет.

Мася просыпался с ощущением, что на его хрупкие кошачьи плечи возложена миссия вселенского масштаба.

Первым делом, едва открыв глаза, он срывался с места и устраивал инспекцию пищевых ресурсов. Это означало, что он с громким «Мяу!» врывался на кухню, обнюхивал миску, даже если она была полна до краев, а затем с видом глубокомыслящего эксперта начинал методично обходить её по кругу, словно проверяя на наличие невидимых диверсантов или заговоров среди сухих гранул.

– Опять Мася свой корм исследует, – флегматично замечал старый Васька с соседнего двора, наблюдая за ним с забора.

Васька был котом-философом, он предпочитал размышлять о смысле бытия, а не гоняться за пылинками.

– Да он уже час кружит, как будто там клад зарыт, – шипела ехидная Мурка, которая всегда знала, как поддеть. – Ну что, Мася нашёл? Глобальный заговор?

Именно Мурка первой и придумала ему прозвище.

Однажды Мася, застигнутый врасплох солнечным зайчиком, который скакал по стене, устроил такую погоню с подпрыгиваниями, пируэтами и боевыми переворотами, что даже голуби на крыше приостановили своё воркование. Когда зайчик исчез, Мася, тяжело дыша, гордо выпятил грудь, словно только что спас мир от лазерной угрозы.

– Ну что, Мася, суетолог? Победил? – промурлыкала Мурка, и прозвище прилипло.

Масику было всё равно.

Он был занят.

Всегда.

Если хозяева забывали закрыть шкаф, Мася тут же начинал операцию Исследование «Terra incognito» – неизведанных территорий. Он нырял туда, переворачивал всё, что мог, вытаскивал носки, разматывал клубки ниток, а затем вылезал с видом героя, только что вернувшегося из опасной экспедиции.

– Что он там опять делает? – спрашивала хозяйка, улыбаясь.

– Опять в шкафу порядок наводит, – отвечал хозяин.

Они любили его суету, она приносила в дом жизнь.

Однажды на стол случайно упал пустой рулон от туалетной бумаги. Для обычного кота это просто рулон. Для Масика Суетолога – это был древний артефакт, требующий немедленного изучения. Он гонял его по всей квартире, подкидывал, ловил, рычал на него, а потом, загнав под диван, объявил его нейтрализованной угрозой. И так со всём. Листочек с дерева, залетевший в окно – агент вражеского дерева. Капля воды, упавшая с крана – протечка стратегической важности. И тут же ему нужно было расположиться в раковине, чтобы, не дай Бог, не затопило весь дом.

Особенно эпично выглядела его борьба с пылью. Когда солнечный луч проникал в комнату, освещая танцующие в воздухе пылинки, Мася впадал в боевой транс. Он начинал охоту. Прыгал, ловил лапами воздух, пытался поймать невидимые частицы, перекатывался по полу, выгибал спину, словно сражаясь с целой армией микроскопических врагов.

– Смотрите, Масик опять с пылью воюет! – хихикал маленький Рыжик, соседский котёнок, который искренне верил в важность Масиковских миссий.

– Да, Рыжик, он спасает нас от невидимого зла, – саркастически поддакивала Мурка.

Мася, конечно, не понимал их иронии. Он был слишком занят. Для него каждый день был полон опасностей и важных дел. Нужно было проверить, не изменилась ли гравитация под кроватью, не затаился ли в вазе коварный цветок, не собирается ли тапочек совершить побег.

К вечеру, когда все миссии были выполнены (по его мнению), Мася, совершенно вымотанный, падал на любимый диван. Он засыпал мгновенно, но даже во сне его лапы подергивались, а усы подрагивали, словно он продолжал свою неутомимую суету, только уже в мире снов.

И каждое утро, просыпаясь, Масик Суетолог открывал глаза, и в них загорался огонёк новой, невероятно важной, но совершенно бесполезной миссии. Ведь мир был полон неисследованных уголков, нераскрытых тайн и, что самое главное, потенциальных пылинок, которые так и ждали своего кошачьего героя.

Наследие

Виктор был последним из рода Кариган – древней линии магов, чья сила передавалась не только по крови, но и через особый ритуал рождения.

Ритуал этот был тёмным и требовал великой жертвы.

Мать ребёнка, носителя уникальных способностей, угасала с каждым днём беременности, передавая свою жизненную силу и часть души младенцу, чтобы тот родился с необходимой мощью. К моменту родов от матери оставалась лишь пустая оболочка.

Виктор знал это.

Его мать, его бабушка – все они приняли эту участь. Такова была цена великой силы Кариганов.

Его долг, его проклятие, заключался в поиске подходящей женщины.

Не просто любой женщины, а той, чья внутренняя энергия, чья искра жизни, была бы достаточно яркой и чистой, чтобы выдержать этот ритуал и дать ребёнку максимальный потенциал.

Годы поисков в мире обычных людей, скрываясь и наблюдая. И вот, он нашёл её.

Девушку звали Ангелина. Она работала в маленькой библиотеке, любила старые книги и смеялась так искренне, что, казалось, освещала тёмные уголки помещения.

В ней не было ни следа магии в привычном понимании, но Виктор чувствовал силу – нежную, но невероятно стойкую, как родник, пробивающийся сквозь камень. Она была идеальна.

Он вошёл в жизнь девушки медленно, осторожно. Очаровал своей загадочностью, знанием редких фактов, безграничным вниманием. Он был обходителен, умён, и в его глазах таилась какая-то древняя печаль, которая тронула её. Ангелина влюбилась – глубоко и безоглядно. Виктор играл свою роль безупречно. Он говорил о будущем, о доме, о детях. О том, как они будут счастливы. Он никогда не упоминал о последствиях.

Они поженились. Виктор привел молодую жену в свой старинный дом, полный теней и пыли веков.

Ангелине было немного не по себе в этом доме, но любовь к Виктору пересиливала лёгкое беспокойство.

Вскоре Ангелина забеременела. Виктор наблюдал за ней с двойственным чувством: предвкушением успеха своего рода и странной, неуместной нежностью к этой женщине, обречённой на гибель.

Сначала всё шло как обычно. Но через несколько месяцев Ангелина начала жаловаться на усталость. Бледнела. Виктор делал вид, что волнуется, водил её к лучшим обычным врачам, которые не находили ничего, кроме лёгкой анемии. Он знал, что это начало. Начало конца для неё и начало новой эры для его рода.

Проходили недели. Ангелина слабела на глазах. Её некогда сияющие глаза стали тусклыми, кожа – прозрачной. Она едва могла ходить. Лежала в постели, держась за округлившийся живот.

– Виктор… я чувствую, будто что-то вытягивает из меня силы, – шептала она, и в голосе звучал страх. – Этот ребёнок он такой сильный.

– Это нормально, любимая, – откровенно лгал Виктор, гладя девушку по волосам. – Беременность – тяжелое испытание. Скоро всё закончится, и ты увидишь нашего чудесного малыша.

Он проводил ночи, изучая древние фолианты, готовясь к рождению. К моменту, когда её жизненная сила иссякнет полностью. Он должен был быть готов принять ребёнка, защитить его в первые, самые уязвимые часы, когда вся сила матери перейдёт к нему.

Наступили роды. Тяжёлые, мучительные. Ангелина кричала от боли, но не от физической – от боли угасания. Виктор стоял рядом, наблюдая за магическими потоками энергии, которые текли из молодой матери в ребёнка. Он чувствовал, искра жизни тускнеет, как пламя свечи на ветру.

Почти погасло. Вот и всё, – подумал он с мрачным удовлетворением. – Жертва принесена. Кариганы продолжатся.

Раздался последний крик Ангелины, и вслед за ним – первый, громкий крик новорождённого. Акушерка – обычная женщина, нанятая Виктором и не понимающая, что происходит на самом деле, кроме того, что у роженицы критическое состояние, суетилась.

Виктор подошёл к кровати, готовый принять дитя и попрощаться с уходящей жизнью Ангелины. Но когда он взглянул на мать своего ребёнка, его застывшее сердце дрогнуло.

Ангелина не выглядела как умирающая. Она была измождена, покрыта потом, но в её глазах… в них снова появился свет.

Не тусклый, а яркий, пронзительный. И он был направлен не на ребёнка, а на Виктора.

– Он… не забрал, – прошептала она, и в её голосе не было слабости, а лишь странная сила и знание. – Он вернул.

Виктор почувствовал холод. Не от страха, а от чего-то более глубокого – от нарушения древнего порядка. Он посмотрел на младенца, которого держала акушерка. Малыш был здоров, розовощёк, но в нём не было той переполняющей, бушующей магической энергии, которую Виктор ожидал. Её не было совсем.

Зато Виктор почувствовал что-то другое. Что-то уходило из него самого. Не сила. Что-то более фундаментальное. Его связь с древней магией, с его родом, с этим домом – она истончалась.

Он взглянул на Ангелину снова. Глаза девушки сияли всё ярче.

Она протянула руку к ребёнку, и когда их пальцы соприкоснулись, по комнате прошла волна чистой, светлой энергии. Она не была похожа на магию Кариганов. Она была светлой, исцеляющей. Живой.

– Ты думал, что моя искра жизни – это просто топливо для твоей тьмы? – голос Ангелины окреп. – Ты ошибся, Виктор. Моя искра – это свет. А свет не может питать тьму. Он её рассеивает.

Виктор почувствовал, как силы покидают его. Не магические – их уже почти не осталось – а его собственная жизненная энергия.

Древний ритуал, нарушенный уникальной природой Ангелины и их ребёнка, обернулся против него.

Ребёнок не вытянул жизнь из матери. Он, будучи рождённым от её света, отменил сам принцип Ритуала вытягивания, нейтрализовал его, направив обратный поток.

Не к матери, а к источнику тьмы, вытягивающей магии – к Виктору, последнему, кто держался за этот тёмный дар.

– Ты… что ты такое? – прохрипел Виктор, чувствуя, как его тело слабеет, как вековая усталость накатывает на него.

Ангелина улыбнулась, и эта улыбка была полна неизведанной силы.

– Я – мать твоего ребёнка, – просто сказала она. – А он… он твой – конец.

Виктор Кариган, последний носитель древней тёмной магии, осел на пол, чувствуя, как его собственная искра жизни гаснет, вытянутая невидимой силой, порождённой его же ритуалом, светом Ангелины и их дитя.

Ангелина, живая и восстанавливающаяся на глазах, взяла на руки своего здорового, обычного на вид сына. В его глазах не было древней магии Кариганов. В них был чистый, ясный свет, унаследованный от матери.

Она выжила. Сын был здоров.

А Виктор, последний из рода, стал жертвой собственной, неправильно найденной жертвы в лице Ангелины.

Тёмное наследие обернулось против наследника. И в доме Кариганов впервые за много веков воцарился не сумрак древней магии, а тихий, спокойный свет.

Похищение

Приглушённый гул мегаполиса едва проникал сквозь бронированные стекла пентхауса в самом сердце Столицы, где обитала Анастасия Шнайдер, единственная наследница огромной финансовой империи.

Девушке двадцать пять, и её жизнь была сказкой, сотканной из роскоши, вечеринок, бриллиантов и беззаботного существования.

До этой ночи.

В клубе к Анастасии настойчиво и неприятно стал приставать парень. Она от него с трудом отделалась, ощущая неприятный осадок. Желание продолжать вечер пропало, и она собралась ехать домой.

Настя выходила из клуба с подругами, когда прохладный ночной воздух ударил в лицо, слегка рассеивая остатки эйфории от музыки и танцев.

Подруги решили остаться ещё на один коктейль, но она устала и чувствовала, что хочет поскорее оказаться дома. Попрощавшись и вызвав такси через приложение, Анастасия села на заднее сиденье и назвала адрес.

Поездка началась обычно, но вскоре девушка начала трезветь и заметила, что машина едет не по знакомому маршруту. Когда автомобиль выехал на пустую дорогу в сторону выезда из города, она спросила водителя, но в ответ услышала лишь невнятное бормотание. Тревога начала нарастать. Настя попыталась открыть дверь. Заблокирована.

– Остановите машину! – потребовала девушка, голос дрогнул.

Водитель молча ехал дальше.

В панике она достала телефон, чтобы позвонить в полицию, но водитель выхватил его и бросил на пол.

Дальше всё произошло слишком быстро, как в плохом кино. Машина резко свернула на просёлочную дорогу, затем остановилась. Двое мужчин в масках вытащили Анастасию наружу и затолкнули в фургон, который ждал неподалёку. Страх парализовал её, она не могла кричать. Последнее, что она увидела – это удаляющиеся огни города.

Вспышка боли. Темнота. Холод.

Именно так началось её новое существование.

Проснулась она на грязном бетонном полу, в помещении, где воздух был тяжёлым от запаха сырости, металла и страха.

Руки и ноги были связаны, рот заклеен. Она попыталась кричать, но из горла вырвался лишь приглушённый стон. Сердце бешено колотилось, в голове пульсировала лишь одна мысль: «Что будет дальше?».

Тусклая лампочка на потолке безжалостно выхватывала из мрака очертания старых станков и обшарпанных стен. Это был старый заброшенный завод на окраине города – идеальное место для тех, кто не хотел, чтобы их нашли.

Над ней возвышались три тени.

Виктор – высокий, жилистый, с глазами, холодными, как сталь.

Леша – гора мышц с бычьей шеей и пустым, жестоким взглядом.

И Сергей – самый молодой, нервный, с бегающими глазами, которые постоянно отводил в сторону.

– Ну что, принцесса, проснулась? – голос Виктора был ровным, безэмоциональным. Он держал в руке старый мобильный телефон. – Твой папочка уже знает, что ты у нас. И он готов платить. Очень много.

Анастасия попыталась что-то сказать, но тщетно, губы намертво заклеены скотчем. Паника сдавила горло.

Она – Анастасия Шнайдер, которую всегда оберегали, холили и лелеяли, теперь была беспомощной игрушкой в руках этих людей.

Дни слились в тягучую, липкую массу. Они были наполнены голодом, холодом и унижением. Виктор звонил её отцу, Леша рычал и угрожал, Сергей молча наблюдал, иногда принося чёрствый хлеб и воду.

Каждое утро, когда Виктор говорил по телефону, Анастасия слушала отрывки их разговоров, понимая, что переговоры затягиваются, а терпение похитителей иссякает.

На пятый день Леша сорвался.

– Папочка тянет время! Он, наверное, думает, что мы блефуем! – заорал он, пнув ногой пустую бочку. – Может, нам показать ему, что мы серьёзно?

– Что ты хочешь сделать? – перепуганно спросил Сергей.

– Может быть отрежем её тоненький маникюрный палец? – хладнокровно произнёс Виктор.

Леша резко дёрнулся, глянул бешеным взглядом на девушку и подошёл к ней, его глаза горели безумным огнём.

– Что, красавица? Хочешь, чтобы твой папочка получил сувенир?

Девушка быстро замотала головой, произнося нечленораздельные звуки.

– Думаю, что начнём с фото её прекрасного личика… Сейчас оно уже не будет таким прекрасным. – Что-то хищное блеснуло в глазах Леши.

Его кулак занёсся. И в этот миг что-то сломалось внутри Насти. Не просто страх, а что-то глубинное, древнее, дремавшее в ней с рождения, внезапно пробудилось. Волной чистой, испепеляющей ярости она ощутила, как по венам потекла ледяная река, а затем вспыхнула огнём.

Пластиковый хомут на её запястьях теперь казался ей просто ниткой. Девушка с лёгкостью порвала, путы только что крепко державшие её. Скотч на губах внезапно ослаб, и она рванула его.

– Не смей, – прошипела она, и собственный голос показался ей чужим – низким, скрежещущим, полным неестественной силы.

Леша замер, поражённый.

– Ты что-то сказала, сучка? – Он ухмыльнулся, но в его глазах появилось лёгкое замешательство.

Анастасия подняла на него взгляд. Её глаза, обычно серо-голубые, теперь казались чёрными провалами, из которых сочился неземной, пульсирующий свет. Помещение вдруг замерло. Лампочки на потолке замигали, затем одна лопнула с сухим треском, погрузив угол комнаты в кромешную тьму.

– Ты не знаешь, с кем связался, – голос звучал уже не из её горла, а, казалось, отовсюду, отражаясь от стен, проникая в самые кости.

Леша попятился.

– Что за чертовщина?

Виктор, до этого спокойно наблюдавший, нахмурился.

– Леша, хватит играть. Приведи её в чувство.

Но Леша уже не слышал. Тени заплясали по стенам, принимая жуткие, невозможные формы. Заброшенные станки заскрипели, словно в них вдохнули жизнь. Холод пронзил воздух, заставляя пар изо рта похитителей вырываться белыми облачками.

Сергей побледнел.

– Какого черта?! Виктор, что это?

Анастасия сосредоточилась на Леше. Он был первым. Источником её самого острого страха.

– Ты хотел боли? – прошептала она, и звук голоса, казалось, заполнил весь мир. – Получи.

Тело Леши задёргалось, словно пойманное в невидимые путы. Он начал задыхаться, хватая ртом воздух, но ничего не помогало. Его глаза выкатились из орбит, а лицо побагровело. Он упал на колени, пытаясь расцарапать себе горло, но его руки не слушались. Крик оборвался, когда нечто невидимое сдавило его горло с такой силой, что послышался хруст. Леша рухнул на пол, его тело обмякло.

Наступила мёртвая тишина, прерываемая лишь прерывистым дыханием Сергея и Виктора.

– Как ты? Ты что наделала? – прошептал Сергей, его голос дрожал.

Анастасия медленно поднялась. Верёвки, ещё секунду назад крепко державшие её, теперь лежали разорванными клочьями на полу. Она подошла к Сергею.

– Ты был напуган. Ты не хотел этого.

Сергей отшатнулся, его глаза были полны ужаса.

– Нет, я… я не хотел…

– Но ты ничего не сделал, – её глаза сузились. – Порой бездействие хуже поступка.

Её ладонь вспыхнула едва заметным голубоватым светом. Сергей вскрикнул, когда его разум захлестнула волна панического ужаса. Он начал биться в конвульсиях, его глаза остекленели, уставившись в пустоту, где, казалось, плясали его худшие кошмары. Тело парня обмякло, но глаза оставались широко раскрытыми, застывшими в вечном ужасе.

Остался только Виктор. Он смотрел на неё, и его стальные глаза впервые были полны не просто удивления, а чистого, животного страха. Он достал пистолет.

– Держись от меня подальше, тварь! – прорычал он, направив оружие на Анастасию.

Девушка лишь усмехнулась. Это была не прежняя, робкая усмешка, а хищный оскал.

– Тварь? Возможно. Но ты не справишься с этой тварью.

Она подняла руку, и воздух вокруг Виктора загудел, сгущаясь в нечто осязаемое. Металлические конструкции вокруг него заскрипели, стены задрожали. Пол под его ногами затрещал. Виктор выстрелил. Пуля пролетела сквозь Анастасию, словно сквозь призрак, и врезалась в стену позади неё, оставив лишь лёгкую дымку.

– Неужели ты думал, что обычная пуля остановит то, что вы, придурки, пробудили? – её голос звучал как хор тысяч шёпотов.

Виктор попытался бежать, но его ноги словно приросли к полу. Помещение, казалось, сомкнулось вокруг него, а затем разошлось, оставив лишь мокрое пятно на полу, где мгновение назад стоял человек. Ни крови, ни костей, ни следов. Просто влажное, тёмное пятно.

Тишина была оглушительной, нарушаемой лишь собственным прерывистым дыханием Анастасии. Она стояла посреди разрушенного склада, окруженная останками своих похитителей, и чувствовала, как сила пульсирует в каждой клетке. Это было ужасно, но и невероятно опьяняюще.

Она медленно подошла к выходу, который теперь был открыт.

Рассвет. Утренний воздух был прохладным и чистым. Она не знала, как долго пробыла здесь, но солнце уже вставало.

***

Полиция прибыла на место происшествия через несколько часов, вызванная случайным прохожим, который нашёл девушку.

Они обнаружили лишь хаос, не поддающийся логическому объяснению. Разбитые лампочки, искореженный металл, странные влажные пятна на полу. Тела двух мужчин были найдены – один с переломанной шеей, другой – с пустыми, широко раскрытыми глазами, полными невыразимого ужаса. Третьего тела не было вовсе, лишь то самое странное пятно. Никаких следов взлома снаружи, никаких отпечатков пальцев, кроме тех, что могли принадлежать погибшим. Дело быстро стало одним из самых загадочных и безнадёжных в истории отдела.

Анастасия вернулась домой. Её нашли в нескольких километрах от завода, идущей босиком по дороге, в шоке и с грязью на одежде.

Она ничего не помнила. Или так сказала.

Рассказала о том, как её похитили, как она очнулась, но не могла объяснить, как ей удалось сбежать, или что случилось с похитителями.

Её отец, убитый горем, был просто счастлив вернуть дочь. Но это только в присутствии камер и полиции.

Они вернулись домой.

– Папа…? Я….– голос Анастасии дрогнул.

Комната была обставленной с явной роскошью. Она сидела на краю кровати, закутавшись в одеяло, словно пытаясь спрятаться от всего, что произошло.

– Моя дорогая, – отец подошёл и присел рядом, его взгляд был полон какой-то странной, изучающей теплоты. – Как ты себя чувствуешь?

– Плохо, – честно ответила она. – Меня похитили, папа. Я… я боялась.

– Боялась, это естественно. Но скажи мне, Настя, ты что-нибудь почувствовала? Что-нибудь необычное?

Анастасия нахмурилась, пытаясь вспомнить. В голове мелькали обрывки хаотичных воспоминаний: страх, отчаяние, затем что-то ещё. Что-то, словно вспышка яркого света, пронзившая тьму.

– Мне кажется… я знаю о чём ты говоришь, – пробормотала она, виновато опустив глаза. – Было ощущение… как будто я могла их уничтожить. И я…

Настя замолчала.

В глазах отца вспыхнул огонёк.

– Дар Шнайдеров, – тихо произнёс он. – Он пробуждается в моменты наивысшего стресса. Ты унаследовала его, моя дорогая.

– Какой дар? О чём ты говоришь?

– Это долгая история, Настя. Но суть в том, что наша семья обладает способностями. И твои только начали проявляться.

– Ты… ты знал? – в голосе Анастасии звучало недоверие. – Ты знал, что это может случиться?

– Знал. И, признаюсь, немного затянул переговоры. Мне нужно было, чтобы твой дар проявился. Ты превзошла все мои ожидания, девочка моя. Ты использовала его просто блестяще.

– Но зачем, папа? Зачем ты подверг меня опасности? – слёзы навернулись на глаза Анастасии.

Она чувствовала себя преданной, использованной, словно пешкой в чужой игре.

Отец вздохнул и взял её руку в свою. Его прикосновение было тёплым, но в этот момент не приносило утешения.

– Я делал это ради тебя, Настя. Ради нашей семьи. Дар Шнайдеров – это огромное преимущество, но и огромная ответственность. Он может сделать тебя невероятно сильной, но может и уничтожить. Если не научиться им управлять.

– И ты решил, что лучший способ научиться – это похищение? – саркастически спросила Анастасия, отдергивая руку. – Спасибо, папочка, это был незабываемый опыт!

– Я не похищал тебя. Это совершенно не моя идея. Но я тянул с передачей денег. Я знал, что ты справишься.

Настя недоверчиво посмотрела на отца.

– Понимаю твой гнев, Настя, – спокойно ответил отец. – Поверь мне, это было необходимо. Теперь, когда твой дар проснулся, мы можем начать его тренировать. Мы можем научить тебя контролировать его. И тогда никто, слышишь, никто не сможет тебе навредить. Ты станешь сильнее, чем можешь себе представить. Ты станешь Шнайдер.

Он посмотрел на неё с такой уверенностью и гордостью, что на мгновение Анастасия заколебалась.

Может быть, он действительно хотел ей добра?

Может быть, всё это было частью какого-то большого плана, который она пока не понимала?

Но в глубине души она всё ещё чувствовала ту леденящую душу панику, тот страх, который испытала в плену.

Жизнь Анастасии постепенно вернулась в привычное русло. Она снова жила в пентхаусе, посещала светские мероприятия, управляла частью семейного бизнеса. Но она больше не была прежней.

По ночам, когда город засыпал, она подходила к огромному панорамному окну в своей спальне. Девушка смотрела на мерцающие огни мегаполиса, чувствуя, как внутри неё пульсирует нечто, невидимое для других. Иногда, когда она злилась или была напугана, лампочки в комнате начинали мерцать, а предметы двигались сами по себе.

В зеркале она видела не прежнюю Настю, а нечто иное. Глаза, ещё недавно полные ужаса, теперь мерцали странным, древним огнём. Улыбка, которую она дарила людям, теперь была чуть более хищной и загадочной.

Она была свободна. Но теперь она знала, что часть, гораздо большей тёмной истории. И иногда, когда она смотрела на тех, кто пытался ею манипулировать, или тех, кто причинял боль другим, в её груди разгоралось знакомое, жгучее чувство. Чувство, которое обещало, что Виктор, Леша и Сергей были лишь первыми. И что мир ещё не знал, что за сила пробудилась в наследнице финансовой империи.

Как Турки ведьму выселяли

Лес был её домом, её библиотекой, личным спа-салоном и, откровенно говоря, единственной причиной не прибить кого-нибудь палкой.

Ведьма Дарина жила в нём триста семьдесят три года, если быть точной, хотя паспорта у неё, конечно, не было. Да и зачем он, когда ты можешь превратить любую бюрократическую форму в стайку весело чирикающих воробьёв?

Её изба, уютно примостившаяся на мшистом пригорке, не была похожа на обычные лесные хижины. Брёвна, казалось, дышали в унисон с ветром, мох на крыше нежно мурлыкал по утрам, а чайник на печи кипятил не просто воду, а самые сокровенные мысли.

В один прекрасный, пахнущий росой и чабрецом, вторник, идиллия была нарушена. Нарушена она была не волком-оборотнем, не заблудившимся грибником и даже не назойливым лешим, а лакированными ботинками. Идеально отглаженными костюмами. И лицами, сияющими такой степенью уверенности в себе, что можно было бы вымостить ими Млечный Путь.

«Antolian Luxury Holdings», – гласил логотип на боку бронированного внедорожника, который нагло припарковался прямо у её порога, раздавив по пути особо ценный папоротник.

Из него вышли трое. Один – лысоватый, с портфелем, другой – высокий, с рацией, и третий – маленький, но с таким выражением лица, будто он лично изобрел понятие «недвижимость».

Это был мистер Алтан, исполнительный директор, а по совместительству – величайший Турецкий ценитель бетона и арматуры.

– Добрый день, гражданка! – начал лысый, разворачивая какую-то бумагу. – Мы из компании «Antolian Luxury Holdings». У нас для Вас весьма неприятные новости.

Дарина, прихлёбывая из кружки с дымящимся отваром из тумана и меланхолии, подняла бровь.

– Неужели? А я-то думала, вы приехали за рецептом моего малинового варенья. Оно, знаете ли, помогает от скуки и синдрома менеджера.

Мистер Алтан брезгливо поморщился.

– Мы здесь не за рецептами, бабушка. Этот участок земли, включая вашу… э-э… постройку, теперь принадлежат нам. Мы строим здесь элитный коттеджный поселок «Сосновый Рай». Для очень состоятельных людей.

Дарина медленно поставила кружку на пень.

– Сосновый Рай? Для состоятельных? Здесь? Где живут лоси, совы и я? Вы, кажется, перепутали лес с рекламным буклетом.

– Ничего мы не перепутали, – вмешался мистер Алтан, его голос был на полтона выше, чем голос его костюма. – У нас все документы. Разрешения. Выписки. Подписи. Мы предлагаем Вам… компенсацию. И переезд в более цивилизованное место. Например, в квартиру-студию в городе.

Дарина расхохоталась. Не злобно, а скорее с лёгкой, почти отеческой, снисходительностью.

– Квартиру-студию? Для ведьмы, которая помнит, как здесь ещё мамонты бродили? Вы, юноши, явно недооцениваете масштаб проблемы.

Лысый протянул ей толстую папку с надписью

«УВЕДОМЛЕНИЕ О ВЫСЕЛЕНИИ».

Дарина взяла её, повертела в руках, и папка начала шелестеть. Буквы на страницах заплясали, превращаясь в крошечные, ярко-зеленые листочки, которые улетели прочь, а сама папка обернулась в пушистый комок мха.

– Ой, – сказала Дарина, – кажется, у Вас документы зацвели. Бывает.

Мистер Алтан побледнел.

– Что это было?!

– Природа, – невозмутимо ответила Дарина. – Она не любит, когда её тревожат без веской причины. А коттеджный поселок, поверьте, совсем не она.

Это было только начало.

На следующий день прибыли бульдозеры. Они были огромны, рычали, как динозавры, и грозили стереть избу Дарины с лица земли. Рабочие, крепкие мужчины с решительными лицами, выгрузили оборудование.

– Ну что, бабка, – сказал один из них, сплюнув, – прощайся со своим домом.

Дарина сидела на крыльце, потягивая чай.

– Вы уверены, что хотите это делать? Этот бульдозер, он ведь такой музыкальный.

И действительно. Как только первый бульдозер попытался сдвинуться, его двигатель издал странный, вибрирующий звук, а затем начал играть классическую музыку.

Громко.

Очень громко.

Сначала это была «Лунная соната» Бетховена, потом – «Реквием» Моцарта, а затем – что-то из оперы, кажется, ария Тоски.

Водитель бульдозера, ошарашенный, попытался заглушить двигатель, но тот лишь перешёл на более драматическую ноту. Остальные бульдозеры подхватили, и вскоре весь лес наполнился какофонией оперных арий, исполняемых тяжелой техникой. Рабочие, сначала растерянные, затем начали пританцовывать, а один, самый чувствительный, даже пустил слезу, заявив, что это так прекрасно, что он больше не сможет разрушать.

Мистер Алтан, наблюдавший за этим из своего внедорожника, сжал кулаки.

– Это саботаж! – прохрипел он в рацию. – Уберите эту чертову музыку!

Но музыка не убиралась. Она продолжала звучать, пока не затихла сама по себе, оставив после себя лишь глубокую тишину и несколько рабочих, которые вдруг решили поступить в консерваторию. Техника же отказалась работать вовсе, а вместо солярки из баков потекла родниковая вода, пахнущая малиной.

Мистер Алтан был в бешенстве. Он вызвал юристов. Не просто юристов, а целую команду высокооплачиваемых «акул пера», способных вытащить душу из камня.

Они прибыли, вооружённые десятками томов законов, судебной практики и, конечно же, очередным «Уведомлением о выселении», на этот раз в твёрдом переплёте.

– Мы представляем интересы «Antolian Luxury Holdings», – начала главная юристка, дама с прической из бетона и голосом из стали. – Ваше проживание здесь незаконно. Мы готовы предоставить Вам альтернативное жилье и денежную компенсацию, но в случае отказа…

Дарина, которая в этот момент кормила белку орехами, повернулась к ним.

– Вы, кажется, забыли, что я здесь жила, когда ваш прапрапрадед ещё в пелёнках ползал. Какие законы могут быть выше законов леса?

Юристка усмехнулась.

– Законы Российской Федерации, гражданка. И они весьма суровы.

Дарина вздохнула.

– Ну хорошо. Давайте попробуем по-вашему. Только… можно я посмотрю Ваши ручки? Они у вас такие блестящие.

Она взяла одну из ручек юристки. Та мгновенно превратилась в пучок ароматных трав. Вторая ручка стала маленьким, очень злым ёжиком, который тут же укусил юриста за палец. Третья – в золотую рыбку, которая радостно запрыгала по столу.

Юристы, ошарашенные, пытались записать что-то, но их блокноты превращались в бабочек, а лаптопы – в кучи грибов. Сама юристка, пытаясь достать из портфеля новый бланк, обнаружила, что её портфель полон живых лягушек. Лягушки, к слову, были очень недовольны таким нахальным поведением.

Мистер Алтан, наблюдавший за этим из безопасного расстояния, осознал, что обычные методы не работают. Он решил прибегнуть к тяжелой артиллерии. Он нанял команду «паранормальных консультантов». Это были трое мужчин в чёрных костюмах, с очень серьёзными лицами и приборами, которые, по их словам, «измеряли аномальные энергетические поля».

– Мы обнаружили мощный источник аномальной энергии, – доложил главный консультант, указывая на избу Дарины. – Скорее всего, это остаточная психокинетическая активность, усиленная геомагнитными потоками. Мы можем это нейтрализовать.

Дарина, выглядывая из окна, лишь фыркнула.

– Психокинетическая активность? Это просто я, когда забываю, куда положила очки.

Консультанты расставили свои приборы: мигающие коробки, антенны, провода, которые светились зелёным. Они включили их. И тут же произошло нечто странное. Все приборы начали издавать звуки, которые были точь-в-точь, как звуки, издаваемые коровами на пастбище. Затем они замигали, затрещали и начали показывать мультфильмы.

Старые, советские мультфильмы.

«Ну, погоди!», «Крокодил Гена», «Ёжик в тумане».

Консультанты пытались их выключить, но приборы лишь увеличивали громкость, а их антенны начали ритмично подпрыгивать в такт мелодиям из мультфильмов. Один из приборов даже выдал голосом Волка: «Заяц, ну погоди!»

Мистер Алтан был на грани нервного срыва. Он потратил миллионы на эти попытки. Он пробовал предлагать Дарине деньги, угрожать, обещать золотые горы, даже пытался подкупить её, предложив построить для неё специальный ведьминский коттедж с видом на озеро.

– С видом на что?! – возмутилась Дарина. – На то самое озеро, которое вы собираетесь осушить для своих бассейнов? Нет уж, спасибо. Я предпочитаю свой вид на наглых индюков.

В отчаянии, мистер Алтан решил пойти на крайние меры. Он собрал всех своих рабочих, юристов, консультантов и даже уборщиков, вооружил их мегафонами и приказал им устроить «психологическую атаку».

– Кричите! – орал он, брызгая слюной. – Кричите, что она должна уйти! Кричите, что прогресс не остановить! Кричите, что коттеджи – это хорошо!

И они кричали.

Десятки людей, стоящих вокруг избы Дарины, скандировали: «Уходи! Уходи! Коттеджи! Коттеджи!»

Дарина, спокойно сидевшая на крыльце, слушала их. Она вздохнула.

– Ну вот, – пробормотала она своему ворону, который сидел на её плече, – опять придется использовать «Золотую Тишину». А ведь я её берегу для особых случаев.

Она подняла руку. Не было ни вспышки, ни грома, ни даже лёгкого ветерка. Просто тишина.

Глубокая, всеобъемлющая, абсолютная тишина.

Она была настолько плотной, что казалось, её можно потрогать. Люди, которые только что орали во весь голос, вдруг не смогли издать ни звука. Они открывали рты, пытались кричать, но из их глоток не вылетало ничего. Ни шёпота, ни стона, ни даже хрипа.

Они махали руками, пытались общаться, но их жесты были нелепыми и бессмысленными.

Мистер Алтан, который только что выдавал пламенную речь, вдруг обнаружил, что его голос исчез. Он запаниковал. Он пытался крикнуть, но лишь беззвучно открывал рот, как рыба на суше. Его глаза округлились от ужаса.

Дарина, с лёгкой улыбкой, кивнула.

– Вот так-то лучше. Иногда лучший способ донести мысль – это заставить людей заткнуться и подумать.

Тишина продолжалась целый час. Час, в течение которого все сотрудники «Antolian Luxury Holdings» пережили самый глубокий экзистенциальный кризис в своей жизни. Они осознали, насколько сильно зависят от звука, от возможности общаться, от шума города, который они так стремились воспроизвести здесь. Они поняли, что без этого шума, без постоянного гула машин и голосов, они никто.

Когда час истёк, тишина исчезла так же внезапно, как и появилась. И первое, что сделал мистер Алтан, это закричал. Громко, пронзительно, как раненый зверь.

– Уходим! Все уходим! Немедленно!

Через десять минут вся территория была пуста. Ни внедорожников, ни бульдозеров, ни юристов, ни даже паранормальных консультантов. Лес вновь погрузился в свою обычную, умиротворяющую тишину, нарушаемую лишь пением птиц и шелестом листьев.

Дарина отпила чай.

– Ну вот, – сказала она ворону. – Кажется, они поняли. Некоторым людям нужно просто дать возможность подумать в тишине. А некоторым – убедиться, что их инвестиции в тишину не окупятся.

Ворон хмыкнул.

– И никакой квартиры-студии?

– Никакой, – улыбнулась Дарина. – Тем более наглые индюки ушли. И остался прекрасный вид на спокойствие.

Мир, казалось, сделал глубокий вдох и выдохнул запахом сосновой хвои и победы. Ведьма Дарина осталась в своём лесу. А «Antolian Luxury Holdings» так и не построили свой Сосновый Рай. Они построили его в другом месте, подальше от лесных чащ, где бульдозеры не поют оперные арии, а документы не превращаются в листья и бабочек.

И, говорят, до сих пор, когда мистер Алтан сильно нервничает, он беззвучно открывает рот, а из его офисного кресла вдруг доносится лёгкий запах малины.

Наверное, это просто совпадение.

Или нет?

Чужой ребёнок

Татьяна жила обычной жизнью, полной маленьких радостей и крепких дружеских связей. Её лучшими друзьями была чета Воробьёвых – Сергей и Анна, люди невероятно светлые и добрые, подарившие миру маленького Матвея.

Татьяна обожала этого мальчугана, для неё он был почти родным, крестником, которого баловали и опекали. Их жизнь текла размеренно, пока однажды телефонный звонок не разорвал привычную тишину, принеся с собой ледяной ужас.

Авария. Лобовое столкновение. Сергей и Анна погибли на месте.

Мир Татьяны рухнул в одночасье. Холодная пустота окутала её, но сквозь пелену горя пробивался единственный луч – Матвей.

Мальчик, чудом уцелевший в той страшной катастрофе, остался сиротой. Родственников, способных или желающих взять на себя ответственность за ребёнка, у Воробьёвых не оказалось. И тогда Татьяна, несмотря на собственное горе и потрясение, приняла твёрдое решение.

Матвей будет жить с ней.

Процедура усыновления оказалась долгим, изнурительным марафоном по кабинетам чиновников, сбором бесчисленных справок и доказательством её состоятельности и пригодности. Каждый шаг давался с трудом, но образ Матвея, его испуганные, но доверчивые глаза, давали ей силы. После мучительных месяцев ожидания, стресса и бюрократической волокиты, Татьяна наконец-то держала в руках решение суда. Матвей официально стал её сыном.

Первые месяцы их совместной жизни были посвящены восстановлению. Матвей, пятилетний ребёнок, переживший тяжёлую травму, был замкнут, но постепенно оттаивал под лаской и заботой Татьяны. Она учила его снова смеяться, играть, радоваться простым вещам. Именно тогда она впервые заметила странности.

Сначала это были мелочи. Любимая игрушка Матвея, плюшевый медвежонок перемещались по квартире сами собой.

Татьяна списала на сквозняк или собственную невнимательность. Потом, когда она отчаянно искала потерянные ключи по всей квартире, они вдруг вылетели из-под диванной подушки прямо ей в руку.

«Странно», – подумала она, но отмахнулась, объясняя себе это усталостью. Предпочитая игнорировать странные случаи.

Но со временем явления становились всё более явными и необъяснимыми. Когда Матвей плакал от обиды или страха, лампочки в квартире начинали мигать, а иногда даже лопались. Предметы, которые он хотел достать, но не мог дотянуться, будто сами плыли к нему.

Однажды, когда Татьяна сильно расстроилась из-за проблем на работе, и слёзы текли по щекам, Матвей, сидевший рядом, протянул к ней маленькие ручки, и вокруг них возникло еле заметное, тёплое, мерцающее сияние, а все тревоги Татьяны на мгновение отступили, сменившись удивительным спокойствием.

В тот вечер Татьяна не спала. Она лежала, глядя в потолок, и пазл складывался.

Игрушки, ключи, мигающие лампочки, сияние… Матвей был не просто особенным ребёнком. Он был другим. Сверхъестественным.

Первая реакция была панической. Страх пронзил её до костей.

Что это? Как это возможно?

Неужели она усыновила ребёнка-колдуна?

Или что-то ещё более страшное? Мысли путались, сердце бешено колотилось. Она представила, как люди узнают, как они будут бояться Матвея, и его будут избегать. Её собственный мир, едва начавший восстанавливаться, снова грозил рухнуть.

Но затем, сквозь пелену страха, пробилась другая мысль.

Матвей. Её Матвей. Маленький, испуганный, потерянный мальчик, который прошёл через ад и доверял ей безоговорочно. Он не выбирал быть таким. Он был её сыном, и она любила его всем сердцем. Разве любовь зависит от того, обычен он или нет? Нет.

Страх начал отступать, сменяясь решимостью. Она не могла бросить его. Должна защитить его, научить и воспитать. Да, это будет сложно, возможно, опасно, но она справится. Татьяна поняла, что сможет воспитать мальчугана, что это её предназначение. Нужно научить ребёнка контролировать эти силы, жить с ними, не причиняя вреда ни себе, ни другим.

Годы шли. Матвей рос. Его способности развивались, становились сильнее и разнообразнее. Он мог перемещать предметы, чувствовать эмоции других людей, иногда даже влиять на них. Татьяна читала всё, что могла найти о паранормальных явлениях, мистике, эзотерике, но ответы были разрозненными и часто противоречивыми. Она чувствовала себя одинокой в этом странном мире, в который её ввел Матвей. Она старалась научить его скрывать свои способности, жить обычной жизнью, но понимала, что ей нужна помощь, наставник, кто-то, кто понимает, что происходит.

Однажды Матвей, которому тогда было уже восемь лет, стал особенно беспокойным. Он часто стоял у окна, глядя куда-то вдаль, его глаза светились необычным внутренним светом.

Он говорил о «зове», о «мерцании», о «связи».

Татьяна не понимала его, но чувствовала, что мальчик к чему-то стремится. Однажды утром он крепко взял её за руку и потянул за собой.

– Мама, пойдем! Он там! Он ждёт!

Татьяна, доверяя интуиции сына, последовала за ним.

Матвей вел её через несколько кварталов, мимо обычных домов и магазинов, пока не остановился перед неприметной дверью старого антикварного магазина, вывеска над которым была стёрта временем. Изнутри доносился тонкий аромат старой бумаги, воска и чего-то неуловимо-древнего.

– Здесь, – прошептал Матвей, его глаза сияли.

Татьяна нерешительно толкнула дверь. Внутри был тусклый свет, воздух насыщен пылью и тайнами. Среди нагромождения старинной мебели, книг, статуэток и диковинных артефактов, за прилавком стоял мужчина. Высокий, с проницательными серыми глазами и лёгкой сединой в тёмных волосах. От него исходила удивительная аура спокойствия и силы. Он смотрел на них так, будто ждал.

– Здравствуйте, – сказал мужчина низким, обволакивающим голосом. – Я Андрей. И я думаю, мы знакомы. По крайней мере, Ваш сын, кажется, меня давно знает.

Татьяна почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Она не знала, как он это понял. Но Матвей, к удивлению, отпустил её руку и подошёл к Андрею, словно к старому другу.

– Он такой же, мама, – прошептал Матвей. – такой же как я.

Андрей улыбнулся.

– Да, Матвей. Мы с тобой одной крови. И я думаю, что могу помочь тебе и твоей маме.

Татьяна была ошеломлена. Она рассказала Андрею всё – о смерти друзей, об усыновлении, о странных способностях Матвея, о своём страхе за жизнь сына.

Андрей слушал внимательно, не перебивая, его взгляд был полон понимания, а не осуждения. Он объяснил, что Матвей – индиго, ребёнок с врождённым даром, одной из форм колдовства, но не той, что показывают в фильмах. Это была тонкая связь с энергией мира, способность влиять на реальность силой мысли и воли. И Андрей сам был из этого мира. Колдун, который бережно хранил древние знания и помогал тем, кто, как Матвей, рождался с даром.

С этого дня жизнь Татьяны и Матвея изменилась. Андрей стал для Матвея наставником. Он учил мальчика контролировать свои силы, использовать их во благо, понимать их природу. Он объяснял, что дар – это не проклятие, а ответственность. Под его руководством Матвей стал спокойнее, увереннее в себе, его способности перестали быть хаотичными всплесками и превратились в управляемый поток.

Между Татьяной и Андреем возникла особая связь. Он не только помогал Матвею, но и поддерживал её. Он понимал её страхи, её одиночество и боль. Он видел в ней не просто опекуна одарённого ребёнка, а сильную, любящую женщину. Они проводили часы за разговорами, обсуждая не только магию, но и жизнь, интересы, мечты. Татьяна впервые за долгое время почувствовала себя не просто матерью, но и женщиной, любимой, понятой. Андрей стал якорем в этом новом, удивительном мире. Его спокойствие, мудрость и чувство юмора покорили сердце женщин.

Однажды вечером, после очередной тренировки Матвея, когда мальчик уже спал, Татьяна и Андрей сидели на кухне, пили чай. В воздухе витало невысказанное напряжение.

– Татьяна, – начал Андрей, его голос был необычно мягким. – Ты знаешь, я очень давно не чувствовал такой полноты жизни. Вы с Матвеем принесли в мой мир что-то невероятное.

Татьяна подняла глаза. В его взгляде она увидела нежность, которую так долго ждала.

– И ты, Андрей, – ответила она, голос дрогнул. – Ты показал мне, что не нужно бояться того, что отличается. Ты очень помог нам.

Андрей взял её руку, прикосновение было тёплым и уверенным.

– Я хочу быть частью вашей жизни, Таня. Не только наставником Матвея. Я хочу быть рядом с тобой.

Слёзы навернулись на глаза Татьяны. Она кивнула, не в силах произнести ни слова. Он был тем, кого она искала всю жизнь, и тем, кого ей подарил её необыкновенный сын.

Их отношения расцвели. Андрей переехал к ним, и их дом наполнился смехом, светом и магией. Матвей обожал Андрея, видя в нём не только учителя, но и отца, которого он так рано потерял. А Татьяна обрела любимого мужчину и родственную душу, человека, с которым она могла быть абсолютно откровенной, не боясь осуждения.

Их жизнь была необычной, наполненной тайнами и чудесами, но она была счастливой. Татьяна, обычная женщина, потерявшая любимых друзей, обрела новую семью, любовь и смысл благодаря маленькому мальчику, который был не таким, как все.

Матвей рос, учился, и его силы, направляемые мудрым Андреем, служили только добру. А Татьяна, глядя на своего сына и любимого мужчину, понимала, что иногда самые страшные трагедии могут привести к самым невероятным и прекрасным чудесам. Их история была доказательством того, что любовь и принятие могут преодолеть любые границы, даже границы между мирами.

Это не мой муж. Это не мой дом. Это не Я

Стерильный белый потолок медленно вращался, растворяясь в туманных ореолах света. Запах лекарств, хлорки, что-то едкое и незнакомое, щекотало ноздри.

Евгения попыталась пошевелиться, но тело не слушалось, словно чужое, тяжёлое и неповоротливое. Она попыталась вспомнить, как здесь оказалась, но в голове была лишь звенящая пустота.

– Девушка, Вы меня слышите? – Голос, мягкий, но настойчивый, донёсся откуда-то сверху.

Она сфокусировала взгляд. Над ней склонилась женщина в белом халате, с добрыми, но обеспокоенными глазами.

– Да, – прохрипела Евгения, и собственный голос показался ей чужим, слишком высоким. – Где я? Что со мной?

– Вы в больнице. Вы попали в аварию. К счастью, обошлось без серьёзных травм, но Вы были без сознания пару дней. Сейчас мы видим значительные улучшения. Ваш муж скоро приедет.

Муж?

Авария?

Евгения напряглась.

Муж? У неё не было мужа. Она была учителем русского языка и литературы в обычной средней школе. Её жизнь была размеренной и предсказуемой: уроки, проверка тетрадей, родительские собрания, редкие встречи с друзьями. Никаких аварий, никаких мужей.

– Я… я не понимаю. Я не замужем. Я Евгения Петрова, учительница.

Медсестра нахмурилась, переглянулась с подошедшим врачом.

– Евгения? Вы Екатерина Иванова. Пиар-менеджер в крупной компании. И Вы замужем. Дмитрий. Не помните? – Медсестра внимательно посмотрела на женщину. – Возможно, у Вас временная амнезия. Это бывает после травмы головы.

Евгения закрыла глаза.

Екатерина Иванова? Пиар-менеджер? Это какая-то чудовищная ошибка. Она чувствовала себя так, словно проснулась в чужом сне.

Вскоре в палату вошёл мужчина. Высокий, темноволосый, с обеспокоенным выражением лица. Он сразу бросился к ней, взял её руку.

– Катя! Наконец-то! Я так волновался!

Катя? Он назвал её Катей. Евгения отдёрнула руку, испуганная его прикосновением.

– Вы кто? – спросила она, сердце бешено заколотилось. – Я Вас не знаю.

Лицо мужчины вытянулось. Он посмотрел на врача, потом снова на жену, в его глазах читалась боль и недоумение.

– Катя, это я, Дима. Твой муж. Что с тобой?

Врачи успокаивали, говорили о временной амнезии, последствии тяжёлой аварии. Она кивала, соглашалась, но в глубине души знала – дело не только в потере памяти. Она не помнила мужа, человека, сидящего рядом с её кроватью и держащего за руку.

Последующие дни были кошмаром. Ей объясняли, кто она, показывали фотографии, на которых, как утверждали, была она, но она не узнавала себя.

Женщина на снимках была похожа, но не была ею. У неё были другие глаза, другой изгиб губ, даже другая энергетика.

Она смотрела на Дмитрия – любящего, заботливого, но совершенно чужого человека. Он рассказывал о их совместной жизни, о поездках, о друзьях, и каждое слово было для неё пустым звуком.

Евгению выписали, с рекомендациями больше отдыхать, посещать места, которые были особенно памятны и общаться с близкими людьми. Дмитрий привез её в огромную, стильную квартиру в центре города. Это не был её уютный, немного старомодный домик в пригороде. Здесь было слишком много стекла, металла, современного искусства. Её гардероб ломился от дизайнерских платьев и деловых костюмов, а не от привычных юбок в пол и уютных свитеров.

До аварии она точно жила другой жизнью.

Жизнью, о которой теперь она предпочла молчать.

Жизнью, не имеющей ничего общего с той реальностью, в которой оказалась сейчас.

Она чувствовала себя актрисой, играющей роль жены, которую ей навязали обстоятельства.

Евгения пыталась наладить свою новую жизнь, соответствовать ожиданиям окружающих. Она улыбалась мужу, готовила ужин, ходила с ним в кино. Но всё это было лишь маской, за которой скрывалась глубокая пропасть непонимания. Она чувствовала себя одинокой и потерянной в этом новом, чужом мире.

Девушка пыталась притворяться, что это её жизнь, что она просто забыла. Улыбалась Дмитрию, кивала, когда он рассказывал о работе. Но каждое утро, просыпаясь в этой чужой постели, рядом с чужим мужчиной, она чувствовала, как нарастает паника. Она была Евгенией Петровой, учителем, а не Катей Ивановой, пиарщиком.

Дни тянулись бесконечно. Евгения первое время ходила на работу, общалась с коллегами, старалась не выделяться. Но внутри неё росла пропасть, отчуждение от всего мира.

В итоге сославшись на недомогание после аварии, девушка ушла в отпуск за свой счёт.

Она мечтала сбежать, начать всё заново, где-нибудь в другом городе, под другим именем. Но страх сковывал её, приковывал к этому месту, к этому человеку, которого она не помнила и не любила.

Евгения смотрела в зеркало и видела перед собой чужую женщину. В отражении был кто-то похожий на неё, но взгляд – пустой, чужой, словно подселённый.

Авария забрала не только память о муже, но и часть её самой. Она помнила жизнь до, дети, мужчина, но не Дмитрий, жизнь полную амбиций и планов. А эта жизнь казалась сном, воспоминанием о ком-то другом. Она боялась говорить об этом, боялась, что сочтут сумасшедшей.

Она вновь и вновь пыталась играть роль жены Дмитрия, улыбалась, слушала рассказы мужа о прошлом. Его взгляд был полон любви и заботы. Он отчаянно старался возродить её воспоминания. Но каждое прикосновение, каждый взгляд вызывали в ней лишь растерянность и лёгкую брезгливость. Она чувствовала себя актрисой на чужой сцене, читающей чужой текст.

Иногда, ночью, просыпаясь в холодном поту, она видела обрывки снов, сцены из прошлой жизни.

Лица, голоса, запахи…

Всё это было так близко и одновременно так далеко, словно за стеклом. Она тянулась к этим воспоминаниям, пыталась ухватиться за них, но они ускользали, оставляя лишь пустоту и жгучую боль.

Женя поняла, что если не найдёт ответы, не вернёт себе свою жизнь, то так и останется жить в этом кошмаре, в чужой шкуре, до конца своих дней.

Просматривая старые фотографии на планшете, который Дмитрий дал ей, она наткнулась на снимок. На нём была она. Моложе, но она.

Её лицо.

Её улыбка.

Рядом с ней стоял мужчина. Высокий, русоволосый, с добрыми, немного грустными глазами.

Алексей. Её Алексей. Её любимый.

Сердце пропустило удар.

Но ведь Дмитрий – её муж?

Нет, этот мужчина – Алексей.

Он был её мужчиной. Она была с ним уже семь лет, планировали свадьбу. В одно мгновение всё стало так ясно и отчётливо!

Женя бросилась к Дмитрию, который сидел в гостиной, читая новости.

– Дима, кто это? – Она протянула ему планшет.

Он взглянул на экран, затем на неё.

– Это? Это Алексей, твой давний знакомый. Вы уже не общаетесь много лет. Почему ты спрашиваешь? Ты его вспомнила?

Женя замерла, затаив дыхание.

Знакомый? Не общаемся? Нет! Это неправда!

Алексей был её единственным. Они планировали свадьбу.

Евгения с трудом сдержала слёзы. Она не могла объяснить Дмитрию, что он ошибается, что это Алексей её любимый, а не он.

Вся жизнь была перевернута с ног на голову.

На следующий день, едва Дима ушёл на работу, Женя, дрожащими руками, набрала в поисковике «Алексей Сорокин». Результаты выдали их фотографии с геолокацией.

Тот самый адрес.

Её дом.

Она надела первое попавшееся платье Кати – слишком короткое, слишком яркое – и выскользнула из квартиры. Такси довезло до знакомой улицы. Сердце колотилось, когда она увидела знакомые ворота, почтовый ящик, клумбу с ромашками, которую они сажали вместе. Всё было на месте.

Она постучала. Дверь открыл Алексей. Он выглядел уставшим, похудевшим. Его глаза были полны глубокой печали.

– Извините, Вы… – начал он, и его взгляд скользнул по лицу девушки, задержавшись на несколько секунд.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание, но тут же погасло.

– Вы кого-то ищете?

– Алексей, это я, Женя! – выдохнула она, не в силах сдержать эмоции. – Я твоя Женечка!

Он отступил на шаг, его лицо стало непроницаемым.

– Простите, девушка, Вы обознались. Моя Женя сейчас в больнице. В коме.

Евгения застыла. В коме?

– Что ты говоришь? Я была в аварии, но я уже выписалась! Я здесь!

Алексей покачал головой, его глаза были полны боли.

– Вы очень похожи на неё. Но, пожалуйста, прекратите. Это ни разу не смешно.

Он резко закрыл дверь.

Евгения стояла на пороге своего дома, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она была здесь. Она была жива. Но Алексей утверждал, что Евгения в коме.

Девушка с трудом заставила покинуть себя свой дом. Она бродила по городу, размышляя, почему её тело в коме, а она в теле Кати.

Солнце припекало сквозь листву тополей, бросая причудливые тени на асфальт. Она чувствовала лёгкий ветерок на лице, но это не её лицо. Это лицо Кати. Чужое, но сейчас уже такое знакомое. Теперь это её лицо.

Вопросы роились в голове, как потревоженные пчёлы.

Как такое вообще возможно? Медицина, наука – всё, чему её учили, говорит, что это бред. Но вот она, Женя, смотрит на мир глазами Кати, ощущает Катино дыхание, Катины ноги несут её по улицам.

Она пыталась вспомнить момент аварии, точнее, момент, когда всё пошло не так.

Вспышка света, удар, темнота. А потом – эта новая реальность, в которой она – Катя.

Евгения остановилась у витрины магазина, рассматривая своё отражение. Не своё. Катино. Внутри всё сжимается от отчаяния. Она должна найти способ вернуться. Должна узнать, что случилось с её телом, с её жизнью

Но как? С чего начать?

Ей нужно было увидеть это своими глазами. Она вспомнила, что Алексей обмолвился про больницу. Недолго думая, она вызвала такси и поехала в ту же больницу, где лежала сама.

Она проскользнула мимо поста охраны, поднялась на нужный этаж.

Палата 307.

Сердце колотилось в горле и висках, заглушая посторонние звуки. Она осторожно заглянула внутрь.

И увидела себя.

На кровати лежала женщина.

Её лицо, её волосы, её тонкие запястья. Это была она, Евгения Петрова. Только бледная, неподвижная, с трубками, подключенными к аппаратам. Рядом с ней сидел Алексей, держа её руку, шепча что-то. Его глаза были полны слёз.

Евгения отпрянула от двери, задыхаясь.

– Милый мой, любимый, Леша. – Шептала она.

Это не могло быть правдой.

Она здесь!

Она стоит, дышит, думает!

Но её тело лежит там, в коме.

Голова раскалывалась от боли. Она села на ближайшую скамейку, пытаясь осмыслить происходящее.

Внезапно в коридоре раздались голоса. Две медсестры.

– Бедная Иванова, – сказала одна. – Повезло ей, что быстро очнулась. А вот её подруга по несчастью, Петрова, всё ещё в коме. Тяжёлый случай. Говорят, они обе были в реанимации, когда их привезли после аварии. Клиническая смерть у обеих. Чудо, что хоть одна выкарабкалась.

Евгения замерла. Катя Иванова. Евгения Петрова. Авария. Клиническая смерть.

Вспышка. Воспоминание. Не чёткое, скорее ощущение. Темнота. Холод.

И яркий, ослепляющий свет.

И ощущение, будто её вытягивают из тела, а рядом – ещё одна сущность, тоже рвущаяся к свету. Две нити, перепутавшиеся в хаосе.

Дыхание сбилось. Клиническая смерть. Обмен.

Её душа, душа Евгении Петровой, каким-то образом оказалась в теле Катерины Ивановой. А душа Катерины Ивановой, вероятно, сейчас находилась в теле Евгении Петровой, погруженном в кому.

Ужас охватил её. Она была заперта. Заперта в чужом теле, в чужой жизни, в чужом браке. И её собственное тело, её собственная жизнь… Алексей – всё было под угрозой.

«Что, если Катя очнется в моём теле?

Что, если я сама никогда не смогу вернуться?»

Евгения вернулась в квартиру к мужу, чувствуя себя ещё более чужой. Она смотрела на свои руки – красивые, ухоженные, но не её. На своё отражение в зеркале – знакомое, но не родное.

Она начала лихорадочно искать информацию. Клиническая смерть, душа, обмен телами, астральные проекции. Она читала научные статьи, мистические трактаты, древние легенды.

Всё сводилось к одному: это невероятно редкое явление, связанное с сильным стрессом, травмой, моментом между жизнью и смертью, когда границы между мирами истончаются.

Ей пришла в голову безумная мысль. Если они поменялись душами в момент клинической смерти, может быть, повторение этого состояния, или хотя бы максимальное приближение к нему, поможет им поменяться обратно?

Но как это сделать? И как убедиться, что они поменяются правильно?

Дни слились в один непрерывный поиск. Она стала отстранённой, нервной. Дмитрий заметил это, его беспокойство нарастало. Он предлагал посетить психолога, невролога. Евгения отмахивалась. Она не могла ему всё объяснить.

Чтобы вернуться в свою душу в своё тело Женя решила углубиться в медитацию. Она обратилась к специалистам, чтобы они помогли, научили входить в транс.

Первые попытки были похожи на барахтанье в густом тумане. Сознание цеплялось за обрывки мыслей, как утопающий за соломинку. Образы мелькали, не складываясь в единую картину, а тело бунтовало, требуя движения и внимания.

Но Женя была настойчива. День за днём, под руководством опытного наставника, она училась обуздывать свой беспокойный ум.

Дыхание становилось глубже и ровнее, а мысли, словно назойливые мухи, постепенно переставали жужжать вокруг. Погружение в себя становилось всё более глубоким и осознанным.

Она решила действовать. Единственный шанс – это её тело. Тело Евгении Петровой. Она должна быть рядом.

Женя уверенно двигалась к палате 307. Алексей был там, как всегда. Женя решилась. Она вошла.

– Алексей, – её голос дрожал. – Ты меня помнишь?

Он поднял голову, его глаза были красными от недосыпа.

– Да… Я Вас помню… – неуверенно произнёс он. – Это Вы недавно приходили. Говорили, что Вы Женя.

Женя виновато опустила голову.

– Извини, я была не в себе. Я тоже была после аварии. Это с твоей женой мы столкнулись на дороге. – Женя сделала пару шагов к нему. – Я тоже была пару дней без сознания. Алексей, мы с тобой давние знакомые, когда-то общались. Я Катя…

Мужчина задумался и перевёл взгляд в окно.

– Возможно… Я сейчас плохо соображаю.

Женя перевела тему, ведь она пришла не чай пить со старым знакомым.

– Я пришла навестить Евгению.

– Зачем?

– Я… я чувствую какую-то странную связь с ней. Мы ведь обе были в той аварии. Может быть, я могу чем-то помочь.

Евгения подошла к кровати. Алексей не стал возражать. Она смотрела на своё лицо. На свои закрытые веки, на привычный локон, выбившийся из-под бинтов. Сердце сжималось от тоски и отчаянной надежды.

Она взяла свою собственную руку.

– Женя, – прошептала она, обращаясь к себе, но затем поправилась. – Катя. Если ты меня слышишь, если ты там, в моём теле… мы должны вернуться. Это неправильно. Ты должна вернуться в своё тело. Я в своё.

Алексей смотрел на неё с недоумением, но не прерывал.

Евгения закрыла глаза, сосредоточившись на своём теле. Она представила нить, которая соединяла её душу с этим неподвижным телом. Представила, как эта нить натягивается, вибрирует. Девушка вспомнила тот свет, тот холод и ощущение вырывания.

Она приложила свою ладонь (ладонь Кати) к руке своего тела.

Затем закрыла глаза и начала следить за своим дыханием. Вдох… Выдох… Вдох… Выдох… С каждым выдохом она чувствовала, как напряжение покидает тело, как мысли становятся всё более спокойными и ясными.

Вскоре она ощутила, как сознание начинает отделяться от физической оболочки. Она парила в темноте, окруженная тишиной и покоем. Вдруг, вдалеке, сквозь туман она увидела свет. Он манил к себе, и Женя, повинуясь инстинкту, полетела навстречу.

Туман полностью рассеялся, и перед Женей открылось пространство, наполненное мягким, тёплым светом.

И в этот момент, как будто электрический разряд пронзил всё тело. Всё померкло. Она почувствовала головокружение, тошноту. Ощущение, что её тянет, выкручивает, разрывает на части. Тот же ослепительный свет, та же темнота, та же путаница нитей.

Внезапно всё прекратилось.

Евгения открыла глаза.

Первое, что она увидела – обеспокоенное лицо Алексея. Он держал её руку.

– Женя! Ты очнулась! – Его голос был полон ликования, слёзы текли по щекам.

Евгения медленно пошевелила пальцами. Это были её пальцы. Она посмотрела на свои руки – тонкие, длинные, с родинкой на запястье. Её руки.

Она подняла взгляд на Алексея. Его глаза, родные, любящие. Она узнавала каждую морщинку вокруг них.

– Леша… – прошептала она. – Я… я дома?

Он кивнул, сжимая её руку.

– Да, родная. Ты дома. Ты вернулась ко мне.

В палату вбежал врач, медсёстры. Суматоха. Радостные возгласы.

Евгения почувствовала прилив сил. Она была в своём теле. Она была собой.

Через несколько дней, когда её состояние стабилизировалось, она узнала новости. Войдя в глубокий транс Евгения (тело Кати) потеряла сознание. Врачи поместили её под наблюдение в соседнюю палату.

В тот самый момент, когда Женя очнулась, в больнице, в другой палате, пришла в себя Катерина Иванова. Она тоже была дезориентирована, но быстро вспомнила свою жизнь, своего мужа Дмитрия. Она рассказала, что ей снились странные сны, будто она была не в своём теле, но не придала этому значения.

Евгения никогда не рассказывала Алексею всю правду.

Как объяснить то, что не поддаётся объяснению?

Она просто сказала, что была в коме и видела странные сны. Он был счастлив.

Жизнь вернулась в привычное русло. Женя снова преподавала в школе, проверяла тетради, смеялась с Алексеем над их старыми шутками. Но что-то изменилось. Она стала ценить каждый момент, каждую мелочь. Каждый день, проведённый в своём теле, рядом со своим мужем, был для неё чудом.

Иногда, проходя мимо зеркала, она задерживалась, вглядываясь в своё отражение. В свои глаза. И видела в них не только учительницу Евгению Петрову, но и отблеск того невообразимого путешествия, которое она совершила. Путешествия между жизнями, между душами и телами. И глубокую благодарность за то, что ей удалось вернуться домой.

Она знала, что тайна обмена душами останется с ней навсегда. Это был её личный мистический опыт, который, к счастью, закончился хорошим концом. И она была живым доказательством того, что мир гораздо сложнее и удивительнее, чем мы можем себе представить.

Она привела родственников

Варлам был самым обычным человеком. Он любил свой уютный диван, предсказуемый распорядок дня и, конечно, свою молодую жену Ирму.

Ирма была необычайной красоты рыжеволосая девушка. Она очаровательна – немного загадочна, с необыкновенно блестящими глазами и странной привычкой бормотать что-то себе под нос, прежде чем чайник закипал сам по себе. Но Варлам списывал это на особую женскую интуицию и технический прогресс. Он и понятия не имел, что его Ирмочка – потомственная ведьма, скрывавшая свой дар от него в угоду «нормальной» жизни.

Свадьба прошла скромно, быстрая роспись в ЗАГСе и ужин с близкими друзьями в ресторане. Медовый месяц пролетел незаметно, и вот они уже возвращались в свою новенькую, только что отремонтированную квартиру. Ирма нервничала. Очень нервничала.

– Варламчик, дорогой, – начала она, теребя край платья, – ко мне тут… ну, родственники в гости приедут. На недельку-другую.

Варлам улыбнулся. – Отлично, любимая! Чем больше народу, тем веселее. Я всегда мечтал познакомиться с твоей семьей поближе. Очень странно, что ты почти никогда о них не говоришь.

Ирма закашлялась.

– Ну… они немного… своеобразные.

Первыми приехали Мама и Сестра – Злата и Василиса. Злата, величественная дама с копной огненно-рыжих волос, материализовалась прямо посреди гостиной, оставляя за собой лёгкий аромат хвои и жареных грибов. Василиса, хихикающая девчушка в платье из лепестков роз, появилась из-за шторы, которая до этого была просто шторой, а теперь слегка мерцала.

– Доченька! – воскликнула Злата, обнимая Ирму так крепко, что та взвизгнула. – А это, значит, наш Варламчик?

Варлам, ошарашенный, попытался выдавить улыбку.

– Здравствуйте… А Вы…? как вы…?

– Ой, милый, мы просто очень соскучились! – отмахнулась Злата, и из её сумочки, которая выглядела как обычная дамская сумочка, выпорхнул маленький, но очень громкий дракончик, который тут же начал обнюхивать Варлама.

– Это Пыхлик, он дружелюбный, – пояснила Василиса, поглаживая дракончика. – Только не давай ему свою зубную щётку, он любит их жевать, и может случайно её в уголёк превратить.

Варлам побледнел.

– Уголёк?

Пока Варлам пытался прийти в себя, Злата уже вовсю хозяйничала на кухне. Она взмахнула рукой, и на столе появились горы еды: блины, пироги, щи, которые пахли не совсем щами, а скорее сиренью.

– Попробуй, зятёк, – предложила Злата. – Это мои фирменные щи «от сглаза».

Варлам попробовал. Щи были вкусными, но после них у него на голове выросла маленькая фиолетовая ромашка. Ирма, заметив это, поспешно прихлопнула её ладонью.

– Аллергия, – пробормотала она Варламу. – На некоторые специи.

На следующий день явилась тётушка Глаша. Глаша была феей. Она не просто вошла, она впорхнула в квартиру, оставляя за собой шлейф из блесток и запаха карамели. Её крылышки переливались всеми цветами радуги, а платье было соткано из облаков.

– Мои дорогие! – пропела Глаша, обнимая Варлама. – Какой у вас милый домик! Правда, ему не хватает блеска.

Она взмахнула палочкой, и вся мебель в гостиной покрылась тонким слоем золотых блесток. Варлам закашлялся.

– Тётя Глаша, – прошептала Ирма, – Варлам не любит блестки.

– Глупости! – отмахнулась фея. – Все любят блестки! Они делают жизнь ярче!

Варлам попытался вытереть блестки с любимого кресла, но они, казалось, въелись в обивку.

Вечером прибыл племянник Антон. Антон был лепреконом, что означало, что он был маленьким, очень хитрым и одержимым поиском золота. Он тоже не затруднил себя стуком в дверь, он просто появился, вынырнув из-под дивана, где до этого Варлам хранил старые книги.

– Привет, Ирма! – пискнул Антон, у которого вместо волос была копна рыжих кудряшек, а глаза блестели, как два изумруда. – Я слышал, тут у вас золото!

Варлам вздрогнул.

– Какое золото?

Антон захихикал.

– Ну, не золото, так хоть что-то блестящее!

После его появления из дома начали пропадать мелкие предметы: Варламов портмоне, Ирмино обручальное кольцо (которое тут же нашлось в сахарнице), а потом и его любимые запонки. Варлам находил их в самых неожиданных местах: в холодильнике, за картиной, под подушкой. Каждый раз, когда он что-то находил, Антон загадочно хихикал.

И, наконец, Дедушка. Дедушка был старым и ворчливым колдуном по имени Кощей. Он не появлялся, не входил и не впорхивал. Он просто сидел на пороге, когда Варлам открыл дверь, и хмурился.

– Ну что, внучка, – прохрипел он, – совсем забыла старика? Никакого уважения к предкам. Дорога была утомительная. А где моя банька?

Кощей был лысым, с длинной седой бородой и глазами, которые, казалось, видели сквозь стены. Он опирался на посох, украшенный черепами мелких грызунов.

– Дедушка, – пролепетала Ирма, – это Варлам. Мой муж.

Кощей презрительно оглядел Варлама. – Хм. Тощий какой. И аура у него… скучная. Человеческая, одним словом.

Варлам попытался представиться, но Кощей уже начал ворчать.

– И что это за квартира? Маленькая, пыльная, ни одного приличного угла для медитации. И котёл где? Как я буду зелья варить?

Дом Варлама превратился в эпицентр магического абсурда.

На кухне Злата постоянно что-то колдовала, и из кастрюль то и дело вылетали светлячки или маленькие облачка дыма, пахнущие то лавандой, то жареной рыбой. Василиса практиковалась в магии превращений, и Варлам постоянно натыкался то на говорящую кошку, то на оживший чайник, то на цветочный горшок, который вдруг начинал петь оперные арии.

Тетушка Глаша непрерывно пыталась «улучшить» Варлама. Она пыталась придать его волосам «задорный розовый оттенок», превращала его тапочки в танцующие туфельки, то осыпала его блестками, пока он спал. Варлам просыпался, похожий на новогоднюю ёлку.

Антон продолжал свои проделки. Он мог сделать так, что пульт от телевизора оказывался в аквариуме, или что Варламов галстук превращался в змею. Однажды он даже заставил Варлама чихнуть золотыми монетами.

А Дедушка Кощей… Дедушка просто ворчал. О погоде, о молодости, о том, что раньше ведьмы были сильнее, а зелья – забористее. Но иногда, когда он особенно злился, из его посоха вылетали молнии, и на стене появлялись дырки, которые Ирме потом приходилось «заговаривать», чтобы они исчезли.

Ирма пыталась сохранять спокойствие и мир в семье. Пока Варлам был на работе, она объясняла родственникам, что нельзя превращать диван в лягушку (Василиса), что блёстки не являются необходимой частью интерьера (Глаша), и что его запонки не должны быть в сливной трубе (Антон). Но её слова тонули в общем хаосе.

Однажды утром Варлам проснулся и обнаружил, что его кровать парит в метре от пола, а из-под подушки доносится храп Дедушки Кощея. Спустившись на кухню, он увидел, как Злата пытается приготовить яичницу, используя вместо сковородки магический кристалл, а Василиса кормит говорящего кактуса, который требует «ещё ласковых слов». Тетушка Глаша сидела за столом и пыталась расчесать свои крылья, а Антон пытался вытащить что-то блестящее из тостера.

– Ирма! – взревел Варлам, который до сих пор считал, что это всё какой-то розыгрыш или коллективное помешательство. – Кто ты и кто твоя семья?! Ведьма, фея, колдунья? Кто?!

Ирма, которая до этого момента пыталась притворяться, что всё в порядке, наконец, сдалась. Она опустила голову.

– Варлам… я… я потомственная ведьма.

На кухне воцарилась тишина. Только кактус продолжал бормотать.

– Ещё! Ещё ласковых слов!

Все взгляды были прикованы к Варламу. Он стоял, растрёпанный, в пижаме, усыпанной золотыми блестками, и на его голове снова расцвела фиолетовая ромашка.

Он глубоко вздохнул.

– Ведьма? – переспросил он, медленно. – А Пыхлик – это настоящий дракон? А Антон – лепрекон? А тетя Глаша кто… фея?

Злата кивнула. Василиса улыбнулась. Глаша порхнула крыльями. Антон подмигнул. Дедушка Кощей хмыкнул.

Варлам посмотрел на Ирму, в её глазах стояли слёзы.

– Почему ты сразу мне не сказала?

– Я боялась, – прошептала она. – Боялась, что ты… ну, что ты не поймёшь. Что ты уйдёшь.

Варлам закрыл глаза. Он представил свою прежнюю жизнь: тихую, предсказуемую, без летающих кроватей и говорящих кактусов. И он представил Ирму, без которой эта жизнь была бы пуста.

Он снова открыл глаза. На его лице появилась странная, уставшая, но тёплая улыбка.

– Так, – сказал он, указывая на кактус, – этому парню нужны ласковые слова?

Ирма удивленно подняла брови.

Варлам подошел к кактусу.

– Какой ты у нас молодец, кактус! Какой зелёный, колючий, но очень милый!

Кактус довольно заурчал и выпустил маленький бутон.

– Вот, – сказал Варлам, поворачиваясь к семье. – Я Варлам. И я… кажется, к вам всем привыкну. Но, пожалуйста, никаких больше превращений моей зубной щетки в уголёк.

Злата рассмеялась. Василиса захлопала в ладоши. Глаша подлетела к Варламу и обсыпала его новым слоем блесток. Антон подбросил в воздух его ключи от машины, и они, поблёскивая, упали ему прямо в карман. Дедушка Кощей даже выдал нечто, похожее на усмешку.

Варлам так и не стал колдуном, но он научился жить в мире, где магия была такой же обыденностью, как утренний кофе.

Он привык к тому, что его тапочки иногда танцевали, что из холодильника могла вылететь сова с запиской от тёщи, и что в его карманах постоянно появлялись золотые монетки, которые Антон тщательно прятал. Он даже научился различать оттенки блесток, которые оставляла Глаша, и мог по ворчанию дедушки Кощея определить, что тот собирается наколдовать на этот раз.

Ирма больше не прятала свою сущность. Она была счастлива, что её муж принял такой, какая она есть, со всей её эксцентричной и волшебной семьей.

Их дом оставался самым обычным снаружи, но внутри, когда приезжали родственники, он был полон смеха, суматохи и магии.

Варлам, самый обычный человек, стал центром самого необычного семейства, и, к его собственному удивлению, ему это нравилось.

Ведь что может быть веселее, чем жизнь, полная волшебства, особенно когда она заканчивается хорошо?

И, конечно, с фиолетовой ромашкой на голове.

Адская Бюрократия

В Аду, как известно, черти водятся. Но помимо чертей, демонов, бесов и прочей нечисти, в Аду есть и другие сущности – куда более могущественные и вездесущие.

Это – Бюрократия.

Она была здесь задолго до падения Люцифера, и, по слухам, именно она, а не гордыня, стала истинной причиной его изгнания.

Адская Бюрократия не знала милосердия, сроков и, уж тем более, здравого смысла. Она была бесконечна, как само время, и всеобъемлюща, как тьма. И ни один демон, даже самый могущественный, не мог избежать её цепких лап.

Наш герой, Грызлик, был демоном некрупным, но амбициозным. Свежевылупившийся из нижних слоёв Ада, он мечтал о великих свершениях: вселиться в тело какого-нибудь зажиточного грешника, подтолкнуть пару душ к вечному проклятию, или хотя бы напугать до икоты заблудшую ведьму, вызвавшую его через доску Уиджи. Но чтобы получить задание, нужно было пройти через Баала.

Баал, Владыка Распределения Проклятий и Заданий, восседал в своём приёмном зале, который представлял собой безразмерное, душное пространство, наполненное скрипом шариковых ручек, шуршанием бесконечных документов и низким, непрерывным гулом демонического ропота. Стены, выложенные из чёрного обсидиана, терялись где-то в вышине, а потолок был скрыт клубами серного дыма, сквозь который пробивались отсветы адского пламени. Тысячи демонов, от мелких чертей до рогатых колоссов, томились в нескончаемой очереди, каждый со своей стопкой бумаг.

Грызлик, помяв в когтистых лапах свою единственную, но выстраданную «Заявку на Заявку», робко протолкался к Баалу. Владыка Распределения был величественен. Рога, изогнутые, как древние клинки, глаза, пылающие угольями, и кожа, цвета застывшей лавы. Но его лицо выражало не вселенскую злобу, а глубокую, вселенскую скуку. Перед ним лежала гора документов, а он, уперев подбородок в кулак, лениво рассматривал обломанный коготь на мизинце.

– Следующий! – рявкнул Баал, не поднимая головы.

Голос его был подобен грому, раскатывающемуся по залу.

Грызлик вздрогнул и подскочил к столу, который был вырезан из единого куска проклятого камня.

– Ваша Демоническое Сиятельство, великий Баал! Я, демон Грызлик, код регистрации 666-013-А, прибыл за заданием! – выпалил он, протягивая свой пергамент.

Баал взял «Заявку на Заявку», повертел её в когтистых пальцах, принюхался.

– Хм, Грызлик, говоришь? Вижу… Новенький? – он наконец поднял взгляд и усмехнулся, а Грызлик почувствовал, как его внутренности превращаются в жидкую магму. – Амбиции с собой взял?

– Да, Владыка! Готов к любым свершениям!

– Отлично, – Баал хмыкнул, достав из-под стола печать размером с голову чертёнка. – Для начала тебе потребуется «Разрешение на получение задания». Без него мы не можем даже рассмотреть твою «Заявку на Заявку».

И он с грохотом шлёпнул печать на пергамент. На месте печати проступил сложный узор из символов и мелкого текста, который тут же начал испускать едкий дымок.

– Но… это же «Заявка на Заявку» – опешил Грызлик.

– Теперь это «Разрешение на получение Заявки на Заявку», – поправил Баал. – Следуй инструкции на обороте. Там указано, какие справки тебе нужно собрать. Без них я не смогу выдать тебе «Предварительное одобрение на рассмотрение возможности получения задания».

Грызлик перевернул пергамент. Мелкий шрифт, написанный на древне-демоническом, гласил:

1.  Справка о Подтверждении Демонической Сущности (Отдел Идентификации, Сектор 7Б, уровень Агонии-3).

2.  Акт об Отсутствии Несанкционированных Добродетелей (Отдел Морального Соответствия, Сектор Искушения-9, уровень Порока-5).

3.  Выписка из Реестра Греховной Активности (Архивы Душ, Сектор Мучений-2, уровень Страдания-7).

4.  Сертификат о Прохождении Курса «Основы Порчеведения и Вредительства» (Академия Адских Искусств, Главный Корпус, аудитория 666).

5.  Документ о Ненападении на Сотрудников Ада в Процессе Получения Справок (Отдел Внутренней Безопасности, Сектор Цепи-1, уровень Отчаяния-10).

Грызлик почувствовал, как его рога начинают подёргиваться.

– Но… это же целый список! И на разных уровнях!

– Именно, – кивнул Баал. – И поторопись. Очередь не ждёт. Следующий!

Грызлик, сжимая в когтях драгоценный пергамент, отступил от стола, уступая место следующему, ещё более рогатому демону. Он огляделся. Тысячи таких же, как он, с глазами, полными отчаяния и нетерпения, бродили по залу или сидели на скамьях, сложенных из человеческих костей.

– Ну что, новенький? Понял, куда попал? – раздался рядом ехидный голос.

Грызлик обернулся. Перед ним стоял жилистый демон с длинным хвостом, заканчивающимся острым шипом, и глазами-щёлками. Его звали Шмыг. Он выглядел так, будто уже тысячу лет не спал и столько же не мылся.

– Я… я не понимаю. Это что, всегда так?

– Всегда, – Шмыг усмехнулся. – И это только начало. Я вот уже триста лет собираю справку о том, что моя справка о Подтверждении Демонической Сущности была выдана без ошибок.

– Триста лет?!

– Мелочи, – отмахнулся Шмыг. – Ну что, пошли? Могу показать пару лазеек, чтобы не стоять в очереди по тысяче лет. За небольшую плату, разумеется.

Грызлик, не раздумывая, согласился. Платой стала пара серебряных неразменных рублей, которые он бережно хранил в мешочке на поясе – его личные сбережения.

Первым пунктом был Отдел Идентификации, Сектор 7Б, уровень Агонии-3. Уровень Агонии-3 оказался райским уголком по сравнению с уровнем Порока-5, но всё равно был невыносим. Воздух здесь был насыщен запахом горелой плоти и криками тысяч душ, запертых в стеклянных колбах, которые служили освещением.

Очередь в Отдел Идентификации тянулась на несколько километров. Шмыг, ловко маневрируя между хвостами и рогами, провёл Грызлика к неприметной двери с надписью «Только для демонов, имеющих справку о срочности».

– У тебя есть справка о срочности? – спросил Грызлик.

– Конечно нет, – фыркнул Шмыг. – Но у меня есть это.

Он вытащил из-за пазухи небольшой, но очень вонючий комок серы. Шмыг бросил его прямо в вентиляционную шахту над дверью. Через мгновение из-за двери донёсся истошный визг, а затем кашель и ругань. Дверь распахнулась, и из неё выскочил маленький, зелёный демон-клерк, задыхаясь от едкого дыма.

– Кто это сделал?! Я требую… – начал он, но Шмыг уже проскользнул мимо него, таща за собой Грызлика.

– Простите, Ваша Милость! Мы просто очень торопимся! – крикнул Шмыг, заталкивая Грызлика в кабинет.