Читать онлайн Отец подруги. Я подарю тебе новую жизнь бесплатно

Глава 1. Полина

Стрелки часов только подкрадываются к пяти утра – времени, когда город пока ещё спит, притворяясь мёртвым, а зимний воздух до того холодный и трескучий, пропитанный запахом ночи и снега, что от него пробирает до самых костей. Я стою на крыльце нашего – нет, их – дома, сжимая в кулаке потёртую ручку старого рюкзака, набитого всем, что успела схватить. Внутри разверзлась самая настоящая война – бессмысленная и беспощадная.

Позади, за неплотно прикрытой дверью, остались приглушенный, хриплый голос отчима, сдавленный плач матери, грохот опрокинутого стула. И этот запах – проклятый, тошнотворный запах дешёвого пойла, смешанный с застарелым сигаретным смрадом и устойчивым запахом перегара. Он, кажется, намертво въелся в стены, в мебель, в одежду и даже в мою кожу. Я больше не могу дышать этим спёртым воздухом. И не могу слышать эту гадскую какофонию нескончаемых потоков ругани, слёз, криков, оров, битья посуды, крушения мебели и стен.

Сердце колотится где-то в горле, гулко отдаваясь барабанной дробью в висках. Я даже не оглянулась. Просто выскользнула из своей комнаты, пока они орали на кухне, на цыпочках прошла мимо приоткрытой двери – мелькнул силуэт отчима, размахивающего бутылкой, и матери, всхлипывающей у раковины. И выскочила на улицу, тихо прикрыв за собой дверь. Захлопнуть не решилась, побоялась привлечь внимание.

Ярлык “предательницы” уже жжёт лоб, но ноги сами несут меня прочь. Прочь от этого унижения, от постоянного страха, от вечного ощущения, что я здесь лишняя, ненужная обуза, причина всех бед.

“Куда мне идти?” – эта мысль крутится в голове настойчивой птичкой-мозгоклюйкой. У меня не было плана, просто… так сложились обстоятельства. Последняя капля моего терпения лопнула, и я решила сбежать. Сегодня, совсем незадолго до Нового года, посреди ночи, прямо сейчас. Но куда мне идти, придумать не успела.

К друзьям? К кому я могу обратиться? Те, с кем общаюсь в универе, живут с родителями или в общежитиях, куда просто так не приведешь переночевать знакомую. Мимо коменданта и мышь не проскочит, у родителей друзей наверняка возникнут вопросы, придётся что-то выдумывать, врать. А рассказать правду… “Здравствуйте, меня мать с отчимом-алкоголиком довели, можно у вас перекантоваться?” Стыд сжимает горло. Нет, не могу.

С неба начинает сыпаться противный, мелкий снег. Как крупа. Я кутаюсь в тонкое осеннее пальто – единственное приличное, которое у меня есть, но оно не спасает. Холод пробирает до костей, заставляя тело дрожать. Или это дрожь от адреналина, беснующегося в крови?

Улицы ещё пустынны. Только редкие фары такси прорезают колкую мглу зародившейся метели. Я иду, не зная куда, просто чтобы двигаться, чтобы не замерзнуть насмерть. Рюкзак давит на плечи, набитый книгами, ноутбуком, парой джинсов и всем нехитрым скарбом, который показался ценным в панике.

И вдруг, словно само по себе, в памяти всплывает одно имя. Лиля. Лилиана Пронская. Моя однокурсница. Не самая близкая подруга, если быть точной, но мы сидели за одной партой весь семестр, вместе делали проект. Она из тех, кого называют “золотой молодежью”. Идеальная прическа, дорогие, но не кричащие вещи именитых брендов, уверенность, льющаяся из каждого жеста. Живёт одна в огромной квартире где-то в центре, пока родители… Родители! Вот же! Лиля как-то обмолвилась, что родители уехали в длительную командировку куда-то в Европу, а сама она летит на Мальту, в языковую школу до конца новогодних каникул.

Сердце замирает, а потом начинает колотиться с новой силой. Что, если это и есть мой шанс? Призрачный, безумный шанс, настолько маловероятный, что верить в него не стоит, но лучшего у меня всё равно сейчас нет.

Я останавливаюсь под каким-то подъездом, дрожащими руками извлекаю из кармана джинсов телефон. Батареи осталось всего 15%. Ладно. Нахожу контакт. “Лилия П.” Палец зависает над экраном. Звонить? В пять утра? Она точно убьёт меня. Но куда деваться? Альтернатива – провести несколько часов на вокзале или возвращение в мой личный ад.

Нажимаю на зелёную кнопку вызова. Слушаю гудки. Долгие, мучительные. Два гудка. Три. Пять. Я уже собираюсь повесить трубку, когда по ту сторону звонка раздаётся сонный, хрипловатый голос:

– Алло? Полина? Что-то случилось? Который час?

– Лиль… – голос срывается. Я сжимаю телефон так, что костяшки пальцев белеют. – Извини, что так рано… Я… Мне очень жаль. У меня… проблема.

– Что случилось? – голос Лилии становится чуть бодрее, но всё ещё сонный. – Рассказывай.

Я закрываю глаза. Стыд, страх, отчаяние – эта горькая смесь чувств образует ком в горле.

– Я… я сбежала из дома. Мать… отчим… они… – я не могу заставить себя произнести “пьяные”, “дебош”. – Очень плохо там. Я не могу вернуться. Не знаю, куда идти. Лиль, прости, умоляю… можно… можно я приду к тебе? Хотя бы ненадолго? Обещаю, я придумаю что-нибудь и сразу же уйду, просто… просто сейчас мне некуда…

На том конце повисает долгое молчание. Я слышу собственное сердцебиение в ушах и предчувствую её отказ. Вежливый, но твердый. “Полина, мне жаль, но…”

– Где ты сейчас? – вдруг спрашивает Лиля. Голос становится окончательно чётким, деловым.

– На улице, недалеко от метро “Бабушкинская” мёрзну.

– Боже мой, Полина… – тяжёлый вздох. – Слушай, садись в такси. Запоминай адрес: Пречистенская набережная, дом 15, корпус 3. Код подъезда скину смской. Поднимайся на 9-й этаж, квартира направо. Я буду ждать тебя. Только постарайся побыстрее.

– Лиль… Спасибо! – вырывается у меня, и слёзы облегчения, наконец, катятся по щекам. – Я приеду! Очень быстро!

– Жду. И ещё… Не болтай водителю, куда едешь, ладно? Береги себя.

Она отключается. Я стою, прижимая телефон к груди, и плачу. Плачу тихо, но истерично, кусая губы, старательно удерживая рвущиеся рыдания и всхлипы. Потом резко вытираю лицо рукавом и бегу к дороге, останавливая взмахом руки первую же машину с жёлтыми шашками.

Дорога кажется вечностью. Я сижу на краешке сиденья, сжимая рюкзак, словно он может меня защитить от всех бед. Город проносится за окном, в праздничном убранстве, но крайне недружелюбный, где, по большому счёту, никому до меня нет дела. В голове – калейдоскоп воспоминаний: злобное лицо отчима, заплаканные глаза матери, её никчёмные попытки его успокоить… И страх. Постоянный, подспудный страх, что дверь моей комнаты откроется ночью… Я трясу головой, пытаясь прогнать образы. Сейчас главное – добраться до Лили. До моей временной безопасной гавани.

Код подъезда, присланный подругой, мгновенно пропускает меня в роскошный подъездный холл, чистый и светлый. Я осматриваюсь и вижу уголок из живых зелёных растений возле лифтов. Следую туда.

Лифт – ну кто бы сомневался! – с зеркальными стенами, без единого развода или пылинки; в отражении я вижу своё перекошенное от стресса лицо, мокрые от растаявшего снега волосы, прилипшие ко лбу, синяки под глазами.

Тихий звоночек оповещает, что я прибыла на девятый этаж. Я сворачиваю сразу направо. Там – массивная дубовая дверь, которая уже приоткрыта. И я осторожно толкаю её.

– Полина, ты? Заходи! – Лиля появляется в проёме. Она в шёлковом бирюзовом халате, волосы слегка растрёпаны, но лицо свежее, вполне бодрое. И доброе. Она мгновенно оценивает моё состояние, и её глаза широко раскрываются. – Боже мой, да ты вся продрогла! Заходи быстрее!

Она затягивает меня внутрь квартиры. Здесь тепло. И пахнет… пахнет чистотой, дорогими духами и чем-то вкусным, вроде свежей выпечки. Я замираю на пороге, ошеломленная. Прихожая огромная, пол покрыт натёртым до блеска паркетом. Большая напольная ваза с живыми цветами. Словно шёлковые обои на стенах. Лестница на второй этаж.

Я чувствую себя грязной, нелепой мышью, забравшейся во дворец.

– Не стой столбом, проходи! – Лиля берёт меня за руку, её пальцы аккуратно сжимают мои. – Раздевайся скорее. Вот тапки. Пойдем на кухню, я тебе чаю сделаю.

Она ведёт меня через гостиную. Мой мозг отказывается обрабатывать масштабы её жилища. Высокие потолки с лепниной, огромные окна, за которыми виднеется Москва-река и пробуждающийся город, дизайнерская мебель, картины на стенах… Всё кричит о деньгах, о другом мире, в котором я – случайный, чужеродный элемент. О том, что мне здесь не место.

Кухня – отдельная песня. Просторная, светлая, вся в белом мраморе и блестящей стали. Остров посередине. Кофемашина, которая выглядит совсем как прибор с космического корабля. Я такое только на картинках видела!

Лилия суетится, ставит чайник, достаёт кружки.

– Садись, – указывает она на барный стул у острова. – Рассказывай, что случилось? Ты же не просто так посреди ночи сбежала.

Я сажусь, обхватывая себя руками. Стыд накрывает с новой силой. Как рассказывать ей, этой принцессе, о свинарнике, откуда я родом?

– Они пили… – начинаю я тихо, глядя на свои застиранные, выцветшие носки на фоне идеального пола. – Как всегда, впрочем. Отчим… он стал задирать меня, приставать, мать пыталась его оттащить… Он её толкнул, она упала… Они орали… Всю ночь орали за стенкой. Я… я не могла больше. Просто не могла там находиться. Убежала. Без денег, без какого-либо плана…

Лилия молчит, наливая кипяток в заварочный чайник. Её лицо серьезное.

– Он… приставал к тебе? В плане – руки распускал? Или что? И часто?

Щёки обжигает пожаром смущения, но я нахожу в себе силы ответить:

– Раньше просто задирал. А теперь его, видимо, бесит, что я взрослая, но продолжаю сидеть на их с матерью шеях. Учиться пошла, а не работать. – тяжело сглатываю. – Сегодня вот заявил, что я могла бы отработать… Мать, конечно, пока старается защищать, но насколько хватит её терпения, я не знаю. Как и не уверена, что однажды он попросту не придёт ко мне в комнату…

– Понятно, – сочувственно вздыхает Лиля. – И он бьёт твою мать? Она часто позволяет ему так с собой обращаться?

Я пожимаю плечами, сжимаясь внутри.

– Она его любит. Или боится. Или и то, и другое. А он… он просто алкаш. Я всегда была всего лишь помехой в их отношениях. Вечным напоминанием о её прошлом, которое он ненавидит. – Голос срывается. – Прости, Лиль, что впутала тебя в это… Я днём что-нибудь придумаю и уйду, честно. Просто… дай мне несколько часов.

Лилия ставит передо мной чашку ароматного чая. Сама садится напротив.

– Куда уйдешь? Обратно? В общежитие? Там же мест нет, девчонки только вот говорили.

– Не знаю… – признаюсь я. – Может, договорюсь с кем-то из наших, у кого можно перекантоваться хотя бы несколько дней… Найду подработку, любую. Подыщу недорогое жильё… Что-нибудь придумаю. Но туда точно не вернусь.

Лиля смотрит на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом вздыхает.

– Слушай, Полин… У меня тут как раз ситуация. – Она делает глоток чая. – Родители в отъезде ещё на несколько недель минимум. А я… – она улыбается чуть виновато, – я улетаю. Завтра вечером. На Мальту. В эту языковую школу, о которой говорила. До конца праздников.

Я смотрю на неё, не понимая.

– То есть… Ты хочешь сказать?.. – медленно произношу я.

– Квартира пару недель будет совершенно свободна, – словно своим мыслям кивает Лиля. – И знаешь что? Живи тут, пока я в отъезде. Бесплатно. Охрана в жк имеется, соседи не беспокоят. Еды в холодильнике под завязку – ешь, что хочешь. Интернет оплачен на несколько месяцев вперёд, смотри, что хочешь. Главное правило – не устраивай вечеринок и не сожги квартиру. – Она улыбается своей лёгкой, обаятельной улыбкой.

Я открываю рот, но не могу выдавить ни слова. Это… слишком хорошо. Слишком нереально. Я жду подвоха.

– Лиль… я… ты серьезно? – наконец выдавливаю я. – Но… почему? Мы же не так близки…

– Потому что ты в беде, а я могу помочь, – пожимает плечами Лилия. – И потому что мне будет спокойнее знать, что тут кто-то есть, свет горит, квартира не пустует. Родители будут только за. Ну, мама точно. Папа… он человек строгих правил, но он не узнает. Он в командировке вечной. – Она отмахивается. – Так что, решено? Остаёшься?

Слёзы снова подступают. Но теперь это слёзы невероятного, оглушительного облегчения. Спасение. Настоящее спасение. Драгоценное время, чтобы прийти в себя и решить, как быть дальше. Найти выход.

– Лиля… – я встаю, не зная, как выразить благодарность. – Я не знаю, что сказать… Спасибо! Огромное спасибо! Я… я буду как мышка сидеть, тихо-тихо! И буду прибираться, и всё! Обещаю!

– Да ладно тебе, – смеётся Лиля, вставая и обнимая меня. Её халат мягкий, гладкий, пахнет дорогим кремом и парфюмом. – Расслабься, всякое в жизни случается. Отогревайся. Прими душ. Вот, – она открывает огромный холодильник, – ешь, что хочешь. А я пойду досыпать, а то ещё вещи собирать, а я как зомби. Твоя комната – вон та, – она указывает на дверь в конце коридора на первом этаже. – Гостевая. Там всё необходимое есть. Чистое белье и полотенца в шкафу. Чувствуй себя как дома.

Она зевает и направляется к лестнице.

– Лиля, – окликаю я её. – Спасибо. Правда. Ты… ты ангел.

– Ангел с билетом на Мальту, – усмехается она, уже поднимаясь. – Спокойной ночи. Вернее, доброго утра. Отдыхай.

Дверь в её комнату на втором этаже закрывается. Я остаюсь одна посреди этой огромной, сияющей чистотой и богатством кухни. Тишина. Только тикают какие-то стильные часы на стене. Я подхожу к окну. Москва пробуждается. Первые лучи солнца пробиваются сквозь тяжёлые снежные тучи, золотя купола Храма Христа Спасителя. Красота нереальная.

Я прижимаю ладонь к холодному стеклу. Дрожь наконец-то отпускает. Я в безопасности. Я спасена. Как минимум целых две недели мне не придётся дрожать от страха, прислушиваясь к происходящему за стеной. Это как подарок судьбы. Короткая передышка, в которой я отчаянно нуждаюсь. Я глубоко вдыхаю. Воздух здесь пахнет свободой.

“Чувствуй себя как дома”, – сказала Лиля. Я оглядываюсь на эту роскошь. Нет, это не мой дом. Но это моё убежище. Моя временная крепость.

Я наливаю себе ещё чаю, беру печенье из красивой банки. Оно хрустит нереально вкусно. Впервые за долгие месяцы я чувствую не страх, а усталость. Глубокую какую-то усталость. Пытаюсь вспомнить, когда спала нормально в последний раз, и не могу. А ещё я чувствую надежду. Хрупкую, тонкую, едва ощутимую, но надежду, что дальше будет лучше. Главный шаг я сделала и назад уже не вернусь.

Завтра Лиля улетает. И квартира будет в моём распоряжении. Совсем в моём. Мысль одновременно пугает и окрыляет. Страшна такая ответственность, но некая свобода и возможность не смущаться от собственного неуместного присутствия в жизни подруги радует.

Я пью чай, смотрю на просыпающийся город за окном и думаю только об одном: “Я спасена”.

Глава 2. Глеб

Час ночи. Мой “Бентли” плавно скользит по почти пустой Ленинградке. Я смотрю на мелькающие фонари, но не замечаю их. В голове – какофония сегодняшнего дня. Голос Софии, резкий, как удар хлыста: “Ты даже не мужчина, ты – функция! Функция в дорогом костюме!” Стекло бокала с многолетним виски, разбитое о каминную полку в нашем лондонском отеле и разлетевшееся во все стороны. Её лицо, искаженное ненавистью и… обидой? Обидой, которую я давно уже не в силах разглядеть за привычной маской светской львицы.

“Кризис отношений” – это слишком мягкое определение. Между нами давно уже происходит война. Война без правил и без победителей. Мы измотали друг друга дотла. Последняя капля – мой отказ сорвать сделку на сотни миллионов из-за её внезапного желания провести “романтические выходные” в Париже. И вот уже несколько дней моя жизнь напоминает настоящий ад.

Романтика. Ро-ман-ти-ка – только вслушайтесь. Теперь это слово звучит как насмешка, плевок. Мы забыли, что это такое лет десять назад, если не больше. И вот надо же! Теперь меня ежедневно попрекают в её отсутствии!

Лондон стал невыносим. Отель превратился в клетку. Я сбежал как нашкодивший мальчишка. Сказал секретарю: “летим в Москву, срочные дела”.

“Дела”… Да одно дело – лишь бы не видеть Софию. Не слышать её. Не чувствовать больше этот ледяной вакуум между нами в постели. Страсти ведь тоже давно нет. Она исчезла примерно следом за романтикой.

Поэтому мой план прост: Москва, квартира, пустота и тишина. Хотя бы на пару дней, пока не решу, как жить дальше. И главное – пока Лиля ничего не знает. Наша дочь… Она обожает свою мать, идеализирует наш брак. Разрушать это сейчас, перед праздниками, когда она так счастлива на этой своей Мальте… Нет. Нельзя. Пусть пока верит в сказку.

Машина останавливается у знакомого подъезда. Водитель, Сергей, открывает мне дверцу и почтительно кивает, бросая быстрый, оценивающий взгляд. Наверное, я выгляжу как дерьмо – не сплю вторые сутки, в костюме, который помялся за время перелета. Тень щетины на лице. Пустота за глазами.

– Доброй ночи, Глеб Викторович. Какие будут распоряжения? Во сколько подать завтра машину?

– Отбой пока, Сергей. Если понадобитесь, вызову. А так – в планах хорошенько отдохнуть. Никому не сообщайте о моём приезде. Особенно Лилиане – на случай, если она станет искать. Понятно?

– Так точно, – кивает он понимающе. Хороший, толковый парень, умеет держать язык за зубами. За это я его очень ценю.

Киваю, прощаясь. Он дожидается, пока я не введу код от двери и не войду в подъезд, и только потом снова садится за руль.

За спиной тихо закрывается дверь, и я пересекаю холл.

Лифт бесшумно поднимается. Тишина вокруг. Какая же благословенная тишина! Я мечтаю только о джакузи, бутылке хорошего скотча и забытьи. Хотя бы на пару часов. А потом – завалиться спать и не просыпаться, желательно, до послезавтра.

Дверь квартиры. Вставляю и прокручиваю ключ. Слышу тихий щелчок замка. Вхожу. Вешаю пальто на вешалку. В прихожей горит ночник. Всё как всегда: безупречно чисто, пахнет полиролью и… чем-то ещё. Слабым, едва уловимым запахом… Это незнакомый аромат. Не привычный парфюм Лили, не сладкие духи Софии, не моя туалетная вода. Что-то другое. Лёгкое, цветочное. Странно.

Иду на кухню. Хочется глотнуть простой воды. Включаю свет и замираю.

За кухонным островом сидит… девушка. Молодая. Очень молодая. Блондинка. В огромной, явно не её футболке – Бербери, из прошлогодней коллекции, которую Лиля прихватизировала из моего шкафа, – с мокрыми, слегка вьющимися волосами. В её руках – кружка. Глаза – голубые, огромные, испуганные, как у загнанного зверька, – смотрят на меня в ужасе. Она вскакивает, отпрянув назад, чуть не опрокидывая стул.

– Кто вы? – мой голос звучит хрипло, резко, как скрежет металла. Гораздо резче, чем я планировал. Но черт возьми, кто это и что она делает в моём доме посреди ночи?!

Она открывает рот, но звука нет. Только слышно, как с шипящим свистом вылетает воздух. Она прижимает кружку к груди, словно рассчитывая спрятаться таким образом.

– Я… я Полина, – наконец выдавливает она. Голос тихий, дрожащий. – Я… подруга Лили. Она… она разрешила мне пожить тут немного. Пока… пока её нет.

“Подруга Лили? Разрешила пожить?”

Мозг отказывается воспринимать эту информацию. Лиля, моя дочь, впустила в дом, в нашу крепость, какую-то… постороннюю девку? Без спроса? Без предупреждения?! Гнев, горячий и мгновенный, подкатывает к горлу. Я и так на взводе, а тут ещё это.

– Где Лилиана? – спрашиваю я, делая шаг вперёд. Девушка – Полина – инстинктивно отступает ещё на шаг, упираясь спиной в кухонный шкафчик.

Смотрю на неё в ожидании ответа, всё ещё надеясь, что это – какой-то глупый фарс.

– Она… она улетела. Сегодня вечером. На Мальту. В языковую школу. На все новогодние выходные. И разрешила мне остаться здесь. Сказала, никого не будет.

Ладно, допустим. Она знает, что Лиля улетела, знает, куда и на сколько. В этом она не врёт. Но как она попала в мой дом? Неужели дочка действительно умудрилась перед отъездом подбросить мне “сюрприз”.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как нарастает ярость. Безответственность! Легкомыслие! Она вообще думала головой?!

– И вы… живете здесь? Одна? – звучит как обвинение. И это именно оно и есть.

Она кивает, судорожно сглатывая. Глаза не отрываются от меня, полные животного страха. Видит мою реакцию. Понимает прекрасно, что попала.

– Лиля… она сказала, что родителей не будет… что можно… – она запинается. – Я… я не знала, что вы… вернетесь. Простите. Я… я уйду. Сейчас. Прямо сейчас.

Она делает движение, чтобы пройти мимо меня к выходу, но я машинально преграждаю ей путь. Она замирает, снова вжимаясь в шкафчик. Маленькая, мокрая, перепуганная. В этой нелепо большой футболке она выглядит потерянным ребёнком. Но дети не ошиваются по чужим людям. Что с ней? Почему Лиля позволила ей остаться?

– Почему вы здесь? – спрашиваю я уже чуть тише, но не менее жёстко. – Настоящая причина. Не надо заливать про “просто к подружке зашла и осталась пожить”.

Она опускает глаза. Щёки покрываются краской стыда. Видно, как она борется с собой, сжимая кружку до побеления костяшек.

– Я… сбежала из дома. – Голос опускается до едва различимого шёпота. – Мать… отчим… Они… пили. Дрались. Мне некуда было идти. Лиля… она пожалела. Разрешила приехать к ней, а потом… предложила пожить, пока она в отъезде. Я… я не хотела проблем. Я тихая. Я уберусь, я ничего не трону… – она поднимает на меня взгляд, и в нем – непритворная, отчаянная мольба. Такая, от которой сжимается где-то в районе сердца. – Пожалуйста. Я уйду утром. Просто… позвольте переночевать. Холодно…

“Пили. Дрались. Сбежала.” Картинка складывается. Неблагополучная семья. Родители пьют, дебоширят. И эта… Полина, заложница ситуации. Лиля, дура добрая, повелась на слёзы. Гнев немного отступает, сменяясь раздраженной усталостью. Чёртов день. Чёртовы обстоятельства. Чёртово милосердие моей дочери.

Я смотрю на неё. На эту Полину. Лицо миловидное, но изможденное, с синяками под глазами. Пальцы худые, нервно дрожащие. Весь вид – воплощение незащищенности. Выгнать её сейчас на улицу? В ночь, в мороз? После того, что она рассказала о себе? Я не монстр. Хотя сейчас чувствую себя именно так – усталым, злым монстром в собственном доме.

Отворачиваюсь, иду к раковине, наливаю себе стакан воды. Пью залпом. Холодная вода немного проясняет голову. Надо решать. Сейчас.

– Вы никуда не уйдете, – говорю я резко, поворачиваясь к ней. Она вздрагивает. – Сейчас ночь. И вы здесь – из-за глупости моей дочери, но всё же по её приглашению. А я не тот, кто вышвыривает людей на улицу посреди ночи.

Я вижу, как волна облегчения смывает часть страха с её лица. Губы дрожат, пытаясь сложиться в благодарную улыбку.

– Но, – мой голос становится стальным, – у меня будет одно условие. Обязательное. Лиля не должна знать, что я здесь. Ни слова. Ни намека. Ни в переписке, ни в разговоре. Вы меня поняли?

Она быстро, испуганно кивает.

– Поняла. Абсолютно. Я не скажу. Никогда. Клянусь.

– Хорошо, – я ставлю стакан в раковину с чуть большим усилием, чем нужно. – Вы остаётесь в гостевой комнате. Живете там тихо. Не попадайтесь мне на глаза без необходимости. Не трогайте мои вещи. Не шумите. Ведите себя как привидение. И… – я бросаю взгляд на её футболку, – переоденьтесь во что-то своё. Это не гардеробная общественного пользования.

Она снова кивает, сжимаясь до крохотных размеров.

– Да. Конечно. Спасибо… – она вопросительно смотрит на меня.

– Глеб Викторович, – нехотя представляюсь незванной гостье.

– Спасибо, Глеб Викторович, – моё имя на её устах звучит странно, неуверенно.

– И еще, – добавляю я, уже направляясь к выходу из кухни. Остановка. Поворот. – Чайник выключили?

Она смотрит на чайник, потом на меня, растерянно.

– Я… я только воду кипятила… для чая… Он… он уже выключился…

– Убедитесь, – говорю я сухо. – Это основы противопожарной безопасности. Не моя прихоть.

Я не жду ответа. Разворачиваюсь и иду к своей спальне на втором этаже. Спиной чувствую её взгляд – растерянный, благодарный и всё ещё напуганный.

В своей комнате я закрываю дверь. Прислоняюсь к ней. Закрываю глаза. В квартире стоит тишина. Но она уже не та. Квартира не пуста. Там, внизу, есть кто-то чужой. Девчонка с проблемами. Лилькин благотворительный проект.

Снимаю галстук, расстегиваю воротник рубашки. Иду в ванную. Включаю душ. Горячий пар наполняет пространство. Я стою под почти кипящими струями, пытаясь смыть с себя Лондон, Софию, скандал, усталость, гнев. И эту… неловкость. Это ощущение вторжения в мой мир. Ощущение нарушенного порядка.

“Лиля не должна знать.” – думаю я.

Это главное. Пока она не знает о моём возвращении, она не узнает и о нашем с Софией… статусе. Не узнает, что мы на грани. Что её идеальный мир рушится. Пусть пока будет счастлива в своей языковой школе. А я… я разберусь. С Софией. С бизнесом. И с этой неожиданной квартиранткой.

Я представляю её испуганное лицо. “Полина”. Школота с проблемами. Какие у неё могут быть проблемы по сравнению с моими? Развод, который потянет за собой финансовый хаос, репутационные потери, боль дочери… А у неё – пьяный отчим. Ну и что? Жизнь жестока. Привыкай.

Но почему-то этот образ – девушки, сжимающей кружку как последний оплот надежды – не выходит из головы. Она выглядела… разбитой. Как я себя чувствую внутри. Только у неё нет дорогого костюма и брони из цинизма, чтобы это скрыть.

Выключаю воду. Наспех вытираюсь и натягиваю халат. Ложусь на огромную, холодную кровать. В доме тихо. Абсолютно тихо. Как будто той девушки и нет вовсе. Словно она просто призрак и привиделась мне.

“Живите тихо. Как привидение.”

Я это сказал. И, кажется, она не посмеет ослушаться.

Но почему-то эта тишина теперь кажется громче любого шума. В ней слышится чужое дыхание. Чужая боль. Чужая жизнь, ворвавшаяся в мой разрушенный мир без спроса.

Я закрываю глаза. Скотч подождет. Слишком устал даже для него. Одно ясно: мой план уединения и передышки пошёл прахом. И вместо желанного покоя меня ждут дни неловкого соседства с испуганной блондинкой, которую пожалела моя слишком добрая дочь.

И вечное ожидание: а вдруг Лиля всё же узнает? Вдруг этот хрупкий запрет будет нарушен? Тогда рухнет всё. Мир Лили. Мои последние надежды на хоть какое-то контролируемое падение.

Темнота за окном кажется менее враждебной, чем темнота в моей голове. И где-то там, в гостевой спальне на первом уровне, не спит девушка, для которой мое присутствие – такая же катастрофа, как для меня – её. Ирония судьбы? Или просто ещё один плевок в мою и без того паршивую жизнь?

Засыпаю с одной мыслью: “Только бы Лиля не узнала”.

Глава 3. Полина

Солнечный луч, тёплый и наглый, тычется мне в лицо, просочившись сквозь неплотно прикрытые занавески. Я открываю глаза. Потолок гостевой комнаты в квартире Лили – идеально белый, с лепниной. Совсем не такой, как мой – потрескавшийся от старости да закопченный от постоянного дыма сигарет. Тишина – не та напряженная, взрывоопасная тишина, как дома, где каждое движение может спровоцировать бурю, а… чистая, глубокая. Безопасная.

И тут память бьёт молотком. Ночь. Кухня. Он. Отец Лили. Глеб Викторович. Его ледяной взгляд. Голос, режущий как лезвие: “Лиля не должна знать. Живите тихо. Ведите себя как привидение.”

Весь уют, вся эйфория от моего спасения испаряются. Снова всё шатко, неясно. Вместо свободы – новая тюрьма. Роскошная, чистая, светлая, но тюрьма. И надзиратель – этот невероятно мощный, пугающий человек, чьё недовольство витает в воздухе, как запах озона перед грозой.

Я зарываюсь лицом в подушку. Белоснежное бельё. Чистый, дорогой шёлк. А я чувствую себя грязной, неуместной, опять чьей-то обузой.

Лиля – ангел. А я втянула её в свои проблемы, и теперь её отец… Что он обо мне думает? Нахлебница. Дочь алкашей. Беспризорница, которую впустили сюда по глупости. По сути, он прав.

“Живите тихо. Ведите себя как привидение.” – снова вспоминаются его слова.

Хорошо. Я умею быть невидимкой. Дома я годами практиковалась. Только здесь ставки выше. Намного. Мне всё ещё нужно время, чтобы что-то предпринять.

Я вылезаю из кровати, как преступник, боясь малейшего скрипа. Одеваюсь в свои старые джинсы и свитер – ничего лишнего, ничего одолженного из Лилиного гардероба. Беру зубную щетку. Прислушиваюсь – тихо. Наверное, он ещё спит? Или уже ушёл? Бизнесмены, наверное, рано встают.

Кухня пуста, сверкает стерильной чистотой. Я на цыпочках пробираюсь к кофемашине, похожей на артефакт будущего. Как ей пользоваться? Вчера Лиля показала, но я была в шоке и ничего не запомнила. Не буду рисковать. Включаю обычный чайник. Звук кипящей воды кажется оглушительным в этой тишине. Я замираю, впиваясь взглядом в потолок – не раздадутся ли шаги? Ничего. Выдыхаю.

Завтрак? Желудок сводит от голода – вчера почти не ела от нервов. Но открывать огромный холодильник страшно. Вдруг он выйдет и увидит? Сочтет наглостью. Беру яблоко из вазы на столе. Оно хрустит громко, как раскат грома прямо в моей голове. Я жую, прислушиваясь к каждому шороху в доме.

И вот он – звуки шагов сверху. Твёрдые, уверенные. Сердце ухает в самые пятки. Я замираю с половинкой яблока во рту. Шаги спускаются по лестнице. Медленно. Бескомпромиссно. Вот он в дверном проёме.

Глеб Викторович. В тёмных брюках и белой рубашке, ещё не застегнутой до конца. Без галстука. Со щетиной. Он выглядит измотанным. Глубокая складка пролегла между бровями. Глаза запавшие, с тёмными кругами. Но взгляд – всё тот же острый, сканирующий. Он останавливается на мне.

– Доброе утро, – произносит он нейтрально, проходя к кофемашине. Его движения точные, автоматические. Он не смотрит на меня.

– Д-доброе утро, Глеб Викторович, – выдавливаю я, пряча яблоко за спину.

Он молча готовит кофе. Аромат горький, насыщенный, заполняет кухню. Я стою, как истукан, не зная, уйти или остаться. Боясь сделать лишнее движение.

– Вы позавтракали? – его вопрос застает меня врасплох. Он всё ещё не смотрит на меня, наливая кофе в большую черную чашку.

– Я… яблоко, – показываю недоеденную половинку, как улику.

Он бросает короткий, ничего не выражающий взгляд на яблоко, потом на меня. Его взгляд скользит по моей фигуре – худой, угловатой в старом свитере.

– Яблоко – не завтрак, – констатирует он сухо. – В холодильнике есть йогурты, творог, ветчина, сыр и многое другое. Хлеб в хлебнице. Ешьте что-нибудь. Не надо геройствовать.

Он берёт чашку и направляется к большому окну, выходящему на набережную. Встаёт спиной ко мне, смотрит на реку. Его фигура – мощная, но какая-то… ссутулившаяся. Как будто он несёт невидимый груз.

“Ешьте что-нибудь.”

Это никакая не забота. Это констатация факта. Как инструкция по эксплуатации вещи, которая может сломаться. Но всё равно. Это больше, чем я ожидала.

Я робко подхожу к холодильнику. Он огромный, бесшумный. Внутри – изобилие, от которого захватывает дух. Аккуратные контейнеры, красивые упаковки, фрукты, сыры. Я беру маленький йогурт и кусок хлеба. Сажусь на самый краешек стула у острова, спиной к нему. Ем быстро, тихо, стараясь не чавкать.

Тишина. Только его тихое дыхание у окна и мои осторожные глотки. Напряжение висит в воздухе, как густой туман. Я чувствую каждое движение его мышц, каждую мысль, которые, кажется, кричат: “Почему ты здесь? Уйди!”

Внезапно в тишине разрывается телефонная трель. Резкий, требовательный гудок. Он вздрагивает, почти невидимо, но я, резко обернувшаяся на него, успеваю заметить это движение. Он достает телефон из кармана. Смотрит на экран. Лицо каменеет ещё больше. Губы сжимаются в тонкую белую нитку.

– Да, – его голос низкий, контролируемый, но в нём – сталь. – Я слушаю.

Пауза. Я стараюсь раствориться на стуле, делая вид, что не слушаю, но не могу не слышать. Тишина на том конце кажется зловещей.

– Софи, я не буду обсуждать это снова, – его голос чуть громче, жёстче. – Ты прекрасно знаешь мою позицию. Твои ультиматумы не работают.

Ещё пауза. Длиннее. Его пальцы сжимают телефон так, что костяшки белеют.

– Не надо истерик, – его голос становится ледяным. – И не угрожай. Особенно Лилей. Это низко. Даже для тебя. Это, всё же, и твоя дочь.

Моё сердце колотится. Софи. Его жена. Мама Лили. Они ссорятся. Громко. Очень громко. И он… он выглядит не гневным тираном, каким казался ночью, а… измученным. Загнанным в угол. И в его голосе, когда он сказал “Лилей”, мелькнуло что-то… ранимое.

– Я улетел по делам, – говорит он резко. – Мне некогда. Решай свои проблемы сама. И перестань названивать каждые пять минут. Ты не ребенок.

Он бросает телефон на столешницу острова с таким грохотом, что я вздрагиваю. Поворачивается. Его лицо – маска гнева и усталости. Он видит меня. Замечает мой испуганный взгляд, мою позу – съежившуюся, готовую к бегству. Что-то в его взгляде меняется. Не смягчается, нет. Но появляется тень… стыда? Раздражения на себя?

– Извините, – бормочу я, опуская глаза. – Я… я не специально…

Он молчит пару секунд. Потом тяжело вздыхает.

– Это не ваше дело, – отрезает он. Берёт чашку с недопитым кофе и выливает в раковину. – Займитесь своими делами. И помните условия.

Он уходит из кухни. Его шаги гулко отдаются на лестнице. Где-то наверху закрывается дверь с мягким, но твёрдым щелчком.

Я сижу, обхватив руками себя. Дрожу. Не от страха перед ним. А от чего-то другого. От осознания, что этот каменный великан, этот повелитель стекла и стали, тоже… страдает. У него свои сражения. Свои демоны. И они, кажется, куда страшнее моего пьяного отчима. По крайней мере, мой демон примитивен. А его… его демон – это его жена. Мать его дочери.

Я вспоминаю отчима. Его тупую злобу, животную агрессию. Глеб Викторович – полная противоположность. Он контролирует каждый жест, каждое слово. Его гнев холодный, расчетливый, смертоносный. Но под этой броней… я увидела трещину. Боль. И это меня пугает ещё больше. Потому что боль – это что-то человеческое. А быть рядом с монстром проще.

Я убираю за собой. Мою чашку, ложку. Вытираю начисто стол. Потом решаюсь на подвиг – тихонько пылесошу гостиную. Стараюсь бесшумно. “Как привидение.” Может, если я буду полезной, он не выгонит меня сразу? Хотя после этой сцены с телефоном он, кажется, вообще забыл о моём существовании.

День тянется мучительно медленно. Я сижу в гостевой, пытаюсь читать конспекты на ноутбуке, но мысли путаются. Прислушиваюсь к звукам со второго этажа. Иногда – шаги. Иногда – приглушенный голос, когда он говорит по телефону уже деловым тоном. Твёрдым, уверенным. Совсем другим.

Около трех дня я слышу, как он выходит и спускается. Идёт на кухню. Я замираю. Через несколько минут – тихий стук в дверь гостевой.

– Да? – пискляво вырывается у меня.

Дверь приоткрывается. Он стоит на пороге. В руках – тарелка. С бутербродами. Аккуратными, с ветчиной, сыром и зеленью.

– Вы не ели с утра нормально, не обедали, – говорит он без предисловий, глядя куда-то поверх моей головы. – Это вам. Не морите себя голодом. Вам же хуже будет.

Он ставит тарелку на комод у двери. Не заходит.

– Спасибо… – шепчу я, ошеломленная.

Он коротко кивает.

– И не сидите тут в темноте, – добавляет он, бросая взгляд на задернутые мной шторы. – Включайте свет. Электричество экономить не нужно.

Он уходит. Так же резко, как появился. Я подхожу к тарелке. Бутерброды. Простые, но такие… человеческие. Не “ешьте что-нибудь”, а вот – конкретно. Сделано. Принесено.

Я беру один. Откусываю. Вкусно. Невероятно вкусно. И слёзы вдруг наворачиваются на глаза. Не знаю почему. От неожиданной, ненужной, бессмысленной доброты? От того, что он увидел во мне хоть что-то, а не пустое место? От разительного контраста между его ледяной маской и этим жестом?

Он не монстр. Он человек. Сильный, закрытый, несущий какой-то страшный груз, но человек. И его боль, которую я случайно подглядела утром, делает его… ближе. Опаснее? Да. Но и… интереснее. Как тёмная, глубокая вода, в которой можно утонуть, но так хочется разгадать её тайну.

Я доедаю бутерброды, глядя в одну точку. Страх не ушёл. Он здесь, сидит плотным комом в горле. Но к нему добавилось что-то новое. Любопытство. И капелька… жалости. К нему? К этому владельцу империи, который не может справиться с собственной женой и вынужден прятаться в своем же доме от дочери?

До самого вечера он снова торчал наверху, решая свои вопросы, а я не высовывалась из комнаты.

Но сейчас я слышу, как он спускается, проходит на кухню. Потом – звук открывающейся бутылки. Вино? Виски? Я представляю его у окна, в темноте, с бокалом. Одинокого. Как и я.

Я сижу в темноте гостевой, не включая свет. Не потому что боюсь тратить электричество. А потому что в темноте легче. Легче быть привидением. Легче прятать свои мысли. О нём. О его боли. О странном, необъяснимом желании… подойти? Сказать что-то? Что? “Я понимаю”? Самой смешно. Я ничего не понимаю в его мире.

“Лиля не должна знать.” Его главный страх. И мой теперь. Потому что если она узнает, что он здесь, и что я видела его… таким, он выгонит меня. Или того хуже. А куда мне идти?

Но больше всего я боюсь не этого. Я боюсь той искры, что мелькнула сегодня. Не страха, не жалости. Чего-то другого. Того, что заставляет моё сердце биться чаще, когда я слышу его шаги. Того, что заставляет меня прислушиваться к звукам наверху, ловить обрывки фраз. Того, что заставляет меня думать о нём, когда я должна думать только о том, как бы выжить и не мешать.

Эта золотая клетка стала ещё сложнее. И опаснее. Потому что самый страшный зверь в ней – не он. А мои собственные, сбившиеся с пути мысли. Недопустимые. О хозяине этой клетки.

Глава 4. Глеб

Я сижу в кабинете, уставившись в экран ноутбука. Цифры сливаются в серую массу. Отчёты, прогнозы, стратегии – всё, что обычно приносило удовлетворение, а то и азарт, сегодня кажется бессмысленной бумажной вознёй. В голове – эхо утреннего звонка Софии. Её голос, визгливый от ярости и… страха? Страха потерять контроль? Потерять меня? Или просто статус и деньги? Чертовски сложно отличить одно от другого после стольких лет.

“И не угрожай. Особенно Лилей. Это низко. Даже для тебя. Это, всё же, и твоя дочь.” – Мои собственные слова отдаются в висках.

Низко. Да. Но София всегда играла грязно, когда чувствовала слабину. А Лиля… наша единственная дочь, наш последний общий оплот, наша самая болезненная точка. Оружие, которым мы оба научились пользоваться с убийственной точностью. И я только что сам его применил. Как гиена.

От раздумий меня отвлекает тихий гул пылесоса. Ну и дела!

Она хочет быть полезной. Эта маленькая мышь. “Услужливая мышка”, – мысленно усмехаюсь я, но беззлобно. Она ведь действительно старается не отсвечивать. И решила навести порядок, хотя уборка не её забота. Есть клининг. Неужели Лиля не предупредила? Или предупредила, но Полина всё равно решила прибраться из банальной благодарности?

Пока не знаю, к каким выводам я должен прийти.

За завтраком она выглядела смешно и… немного жалко. Бледное, с огромными глазами лицо. В старом сером свитере, который висит на ней мешком. Лиля бы такой дрянью и ноги не вытерла. А потом этот звонок… Разговор. Страх, затаившийся в глубине голубых глаз.

Зажмуриваюсь и сижу так, пока пылесос не отключается. Вот теперь можно сосредоточиться на работе, но в голове – вакуум. Я никак не могу найти решение, хотя оно давно уже есть. Оно на поверхности. Но я малодушно пытался все эти годы переложить ответственность за него на Софию.

Телефонный звонок из офиса делает меня собранным, и я возвращаюсь в деловое русло. Ненадолго забываю обо всём, включая Полину, незаконно вторгнувшуюся в моё личное пространство.

Поймав нужную волну, сосредотачиваюсь на отчётах, пока в желудке не появляется отголосок боли от голода. Автоматически бросаю взгляд на часы. Три. Спускаюсь на кухню. И первое, что бросается в глаза – идеальная чистота и порядок. Отсутствие каких-либо намёков на чужое присутствие. Но я то знаю: она там. За закрытой дверью гостевой спальни. И не могу игнорировать это знание.

Сооружаю незамысловатые бутерброды. Это дурацкий импульс, да. Вспоминаю её утром, жующую яблоко, словно голодный воробышек, вспоминаю её слова: “пили”, “дрались”, “сбежала”… И мозг, переключаясь с собственных проблем с Софией, выдаёт команду: “Накормить”. Не из доброты. Из… практичности. Чтобы не упала в голодный обморок посреди моего паркета. Чтобы не пришлось вызывать скорую и объяснять, кто она и почему находится здесь. Да. Именно так. Мной руководит только практичность.

Беру тарелку и тихо стучу в дверь гостевой комнаты.

Она сидит там в темноте, не создавая ни малейшего звука. Тихо, словно мышка. “Как привидение”. Она действительно старается. Слишком старается. Эта её старательность, эта виноватая скромность… Она действует на нервы. Напоминает мне… кого? Не Софию, точно. София никогда не извинялась и не благодарила. Считала само собой разумеющимся. А Лиля… Лиля благодарила, но с детской непосредственностью, без этой вечной тени страха в глазах.

Полина же… смотрит так, словно сейчас расплачется. Словно я делаю что-то особенное, когда я не делаю ровным счётом ничего. И я тороплюсь скрыться от этого чувства собственной гадливости. Потому что неожиданно хочется сделать куда больше, лишь бы не видеть страха и затравленности, плещущихся в глубине этих бездонных голубых глаз.

К вечеру тишина в доме, наконец, становится привычной, но от этого не менее гнетущей. Теперь это не тишина пустых комнат и одиночества. Это тишина её присутствия. Призрачного, но ощутимого. Как лёгкий, едва уловимый запах чего-то чужого – шампуня, дезодоранта, незнакомых духов. Даже если приятный, менее чужим и посторонним он от этого не становится.

Я встаю, подхожу к окну. За стеклом – вечерняя Москва, тысячи разноцветных огней гирлянд, бьющая ключом жизнь. Моя жизнь – в этом кабинете, в этих бумагах, в этом доме-крепости, где теперь поселилась посторонняя, незнакомка. Привидение с голодными испуганными глазами. И там, за горизонтом – бой, который я проигрываю.

Спускаюсь на кухню. Автоматически открываю винный шкаф. Выбираю бутылку бордо – крепкого, терпкого. То, что нужно сегодня. Наливаю бокал. Иду в гостиную, сажусь в кресло у окна. Гашу верхний свет. Остается только свет от города за окном и маленькая лампа на столике. Пью. Алкоголь обжигает горло, растекается теплом. Ненадолго притупляет острые углы.

Мысли возвращаются к Полине. К её “проблемам”. Пьяный отчим. Пьяная мать. Драки. Побег. По меркам моего мира – детские страшилки. Примитив. Грязь. Но почему-то именно эта примитивная грязь кажется… настоящей. В отличие от моей изысканной, дорогостоящей грязи – измен (Софии, моих – неважно), финансовых махинаций (все так делают), циничных сделок под маской брака, словесных дуэлей, где ранят не кулаками, а холодным расчётом и угрозами. Её боль – физическая, осязаемая. Моя – как ржавчина, разъедающая душу изнутри, незаметно, но неумолимо.

Бокал кончается, и я обновляю его.

Я представляю её в том дурацком свитере. Худую. Слишком худую. Как она сжималась, когда я повысил голос утром. Как она чуть не прыгнула к потолку от раздавшегося звонка телефона. Это не был страх передо мной. Это был рефлекс. Привычка к агрессии. Как у загнанного зверя. И это… это вызывает не раздражение. Это вызывает… что? Неловкость? Чувство вины? Нет. Не вины. Скорее… досаду. Досаду на то, что мир так устроен. Что есть вот такие Полины, которых ломают в их же домах. И есть я, который ломает всё вокруг себя, пытаясь построить что-то нерушимое, но терпит крах.

Делаю ещё глоток вина. Оно уже не обжигает. Тепло разливается по телу. Расслабляет. Мысли становятся менее острыми, более плавучими.

“Она не должна страдать”.

Мысль приходит неожиданно. О ком? О Полине? Да. Она уже достаточно настрадалась. Здесь, в моем доме, она должна чувствовать себя… в безопасности. Хотя бы на время. Это минимум, что я могу сделать. Не ради неё. Ради… приличия. Ради того дурацкого чувства ответственности, которое не дает мне вышвырнуть её на улицу. Или… или потому что в её страхе и попытках быть невидимкой я вижу что-то… знакомое? Отголосок собственной изоляции?

Чёрт. Вино. Оно размягчает мозг. Надо закругляться.

Встаю. Немного покачиваюсь. Да, перебрал. Усталость даёт знать. Усталость и голод.

Иду на кухню, чтобы помыть бокал. Прохожу мимо гостевой комнаты. Дверь закрыта. Под дверью – узкая полоска света. Она не спит. Что она делает? Читает? Плачет? Дрожит от страха, боясь, что я сейчас ворвусь? Абсурд.

Мою бокал. Холодная вода немного бодрит меня. Но неожиданно бокал выскальзывает из рук и разбивается о раковину с громким звоном. Я тщательно собираю осколки. Протираю раковину. Вытираю руки. Поворачиваюсь… и замираю.

Она стоит в дверях кухни. Всё в том же свитере, джинсах. Босиком. Волосы растрёпаны, лицо бледное, в освещении тусклой подсветки холодной светодиодной лампы над плитой. Глаза огромные, перепуганные.

– Глеб Викторович? – шепчет она. – Я… я слышала шум. Вы… всё в порядке?

Она слышала шум. Как я, пьяный хозяин, брожу по своему дому. Бью посуду. И вышла проверить. Эта маленькая худая мышка рискнула высунуться из своей норы. Потому что… испугалась за меня? Или что я что-то разбил и могу пораниться? Или что могу причинить ей… что-то? Неважно. Факт: она здесь. Стоит. Смотрит на меня с этой смесью страха и… заботы. Нелепо.

Я смотрю на неё. На её босые ноги на холодном полу. На этот дурацкий свитер. На её лицо – молодое, испуганное, но в тусклом свете кухни кажущееся… нежным, хрупким, с изящными чертами. Настоящим. В отличие от выверенных до миллиметра образов Софии, от напускной уверенности Лили. Здесь, сейчас, передо мной – просто человек. Уязвимый. Как и я.

И вдруг, на волне усталости, выпитого вина и этого нелепого момента, слова вырываются сами, прежде чем мозг успевает их отфильтровать:

– Не спится? – спрашиваю я. Голос звучит хрипло, но без привычной резкости. – Вы голодны? Я… – я делаю паузу, глоток воздуха, – я тоже не могу уснуть. Не люблю есть один. Может… поужинаем? Что-нибудь простое. Я сейчас приготовлю.

Она замирает. Глаза становятся ещё больше, если это возможно. В них – полное непонимание, шок. Как будто я предложил ей полететь на Луну.

Я жду. Мозг трезвеет мгновенно. “Что ты наделал, идиот?” – кричит внутренний голос. Но отступать поздно. Слово ведь не воробей. И почему-то… я не жалею. Может, потому что вижу в её глазах не страх, а чистое, детское изумление. Или потому что сам устал от этой тишины, от одиночества в собственном доме, от вечных перебранок и невозможности довести решение до конца в сжатые сроки.

Она молчит. Секунду. Две. Потом медленно, очень медленно кивает.

– Я… я помогу, – шепчет она.

И в этот момент, глядя на её растерянное лицо, освещенное тусклым светом ночника, я понимаю, что только что открыл ящик Пандоры. Переступил невидимую черту. И что бы ни было дальше – назад пути нет.

Глава 5. Полина

Его предложение “Поужинаем?” повисает в напряженном воздухе между нами, тяжелое, нереальное, как галлюцинация от голода или страха. Я стою в дверях кухни, ощущая холод паркета под босыми ногами, и не верю своим ушам. Он только что… предложил мне ужин? Он? Глеб Викторович Пронский, который вчера смотрел на меня как на пятно на своем безупречном паркете, который требовал вести себя как приведение? Который только что пил вино в темноте, казалось, растворяясь в собственной тоске?

Мой мозг лихорадочно ищет подвох. Ловушка? Проверка наглости? Или… или он действительно просто не хочет есть один? Устал от одиночества? Как я. Всегда.

– Я… я помогу, – срывается с моих губ шепотом, прежде чем я успеваю подумать. Страх кричит: “Откажись! Беги!”, но что-то другое, новое и опасное, тянет меня вперёд. Любопытство? Жажда хоть капли нормальности в этом сумасшедшем калейдоскопе событий? Или… тот самый взгляд, который он бросил на меня минуту назад? Не ледяной, а… усталый. Человеческий.

– Отлично, – он кидает короткий кивок, уже поворачиваясь к огромному холодильнику. Его движения чуть менее уверенные, чем обычно. Причина в выпитом вине? Возможно. – Что любите? Омлет? Пасту? Или просто яичницу?

Яичница. Простая, добрая, старая, как мир, яичница. Самая “домашняя” еда. То, что мама иногда делала мне в свои редкие “трезвые” утра, до того, как всё окончательно пошло под откос.

– Яичница… – говорю я, подкрадываясь к нему осторожно, совсем как к спящему льву. – Яичница – это… это здорово.

– Яичница так яичница, – он достает коробку с яйцами, пакет ветчины, сыр, пучок зеленого лука. Кладёт всё на остров. – Вы умеете разбивать яйца?

Вопрос такой простой, бытовой, что он сбивает меня с толку. Разбивать яйца? Конечно, умею! Это же…

– Да, – киваю я, чувствуя, как жар разливается по щекам. Беру яйцо. Оно прохладное, гладкое. Концентрируюсь, стучу им о край миски. Аккуратно разламываю. Желток падает целым. – Вот.

– Виртуоз, – в его голосе мелькает что-то тёплое. Ирония? Не могу разобрать. Он ставит сковороду на плиту, включает конфорку. – Я займусь жаркой. Вы – нарежьте ветчину и лук. Мелко. И сыр потрите. Тёрка там, в ящике.

Он указывает жестом. Я киваю, рада иметь задание. Найти нож, доску, тёрку. Простые действия успокаивают. Отвлекают от безумия ситуации: я, Полина из дома с вечными пьяными скандалами, стою на кухне миллионера и режу ветчину, пока он готовит нам ужин. Сюрреализм какой-то!

Тишина наполняется звуками: шипение масла на сковороде, стук ножа по доске, скрежет тёрки, когда я провожу по ней сыр. И наше дыхание. Его – ровное, чуть тяжеловатое. Моё – всё ещё сбивчивое.

– Лиля… – начинаю я, не поднимая глаз от лука, – она… она часто готовит? С вами?

Вопрос вылетает сам. Мне вдруг дико интересно. Какая она, Лиля, здесь? Не та уверенная принцесса из универа, а дочь в этом огромном, холодноватом доме.

Он мешает яйца на сковороде вилкой.

– Редко, – нейтрально отвечает он после паузы. – Училась за границей. Потом – свои интересы, друзья. А София… – он замолкает, резко добавляя нарезанную мной ветчину в сковороду. Запах становится божественным. – София не любит готовить. У нас есть повар. Но иногда… иногда Лиля баловалась. Блины, например. Кошмарные вышли, но мы хвалили.

В его голосе, когда он говорит “мы хвалили”, мелькает тень теплых чувств. Привязанности. Настоящей. Отцовской. Я вижу в нём впервые не бизнесмена, не разгневанного хозяина, а обычного папу. И это странно трогает.

– А вы? – спрашиваю я смелее. – Готовите часто? Для себя?

Он усмехается коротко, беззвучно.

– Нет. Некогда. Да и незачем. Обычно бизнес-ланчи, ужины вне дома. Дома, как правило, я питаюсь редко, обычно всё уже приготовлено. Или… – он делает жест рукой, как бы отмахиваясь. – Как сейчас. Что-то простое. Сэндвичи на скорую руку. Или вот яичница, например, когда совсем невмоготу есть в одиночестве.

“Совсем невмоготу есть в одиночестве.”

Эти слова падают прямо мне в сердце. Я знаю это чувство. Знаю до дрожи. Одиночество за едой в своей комнате, под аккомпанемент скандалов на кухне. Когда каждый кусок встает комом. Он… он тоже так чувствует? Здесь, в этом дворце?