Читать онлайн Дорога в море бесплатно

Начало пути

"Не мысля гордый свет забавить,

Я сочинил сей лёгкий бред".

Тимур Шаов

Как говорил незабвенный дед Щукарь: "Перво-наперво: родился я, и бабка-повитуха моей покойной мамаше доразу сказала: "Твой сын, как в лета войдет, генералом будет. Всеми статьями шибается на генерала: и лобик у него, мол, узенький, и головка тыквой, и пузцо сытенькое, и голосок басовитый. Радуйся, Матрена!" Родился я на Покров, то есть 14 октября 1949 года в г. Свердловске. И это был именно Покров – все было покрыто первым снегом, из чего моя бабушка Лина сделала вывод, что у внука в жизни все будет хорошо.

Начав рано ходить (уже в восемь месяцев) и будучи выпущен гулять на лужайку у дома под присмотром деда, я от него сбежал, когда дед зачитался газетой и был разыскан и отловлен благодаря надетой на меня тельняшке, перешитой мамой из старой отцовской.

Так что к флоту был приобщен с самого раннего возраста. Отец воевал сначала в морской пехоте под Ленинградом, а после снятия блокады и деблокирования флота, переведен в корабельный состав.

Младший брат отца, дядя Юра, тоже был на Балтфлоте юнгой на торпедных катерах, а мамин брат дядя Миша служил в морской авиации на Черном море.

Да и мама рассказывала, что для того чтобы занять ребенка во время стирки или уборки, она брала большой таз с подсиненной водой и делала с пяток корабликов из газеты. Все – я был занят полностью и ни на что не отвлекался.

В школу я пошел в 1957 году, почти восьми лет от роду, ибо в 1956 году мой отец забыл записать сына в школу, а мама была в отпуске на курорте в Крыму, а когда вернулась в середине августа домой, было уже поздно.

Так что я еще год «доучивался» в заводском детском садике, а поскольку все мы были друг другу знакомы, то сия отсидка в саду была для меня весьма трагична – все школьники, а я нет.

Но, как говорится, нет худа без добра – на следующий год я был сдан в "Специальную Политехническую школу с преподаванием ряда предметов на английском языке" № 13.

И началось – на русском языке учили писать с нажимом, на английском без нажима.

Английская цифра 3 никак не произносилась, как положено в Англии.

Все предметы давали в более полном объёме и более высоком темпе, чем в обычных школах, так что потеть приходилось изрядно. И как результат, по воспоминаниям всех одноклассников, в 5-м классе мы уже все не переводили вопрос с английского на русский, а ответ с русского на английский – мы заговорили на новом языке.

У нас по факту, после пятого класса, было по 2 урока английского ежедневно и, кроме того – англо-американская литература, технический перевод, история, физика…

По выпуску из школы мы все имели сертификаты технических переводчиков и гарантированное место в бюро перевода в НИИ Тяжмаш на УЗТМ (Уральский завод тяжелого машиностроения).

Уровень поступления в ВУЗы у нас составил 95 % и знания техперевода пригодились лишь технарям и одному моряку.

А вот первую попытку поступления в мореходное училище я предпринял после восьмого класса, поехав в Ригу. Об этом училище я узнал от нашей учительницы русского языка и литературы Марии Львовны Мамаевой. Прекрасный педагог. Оканчивала еще царскую гимназию. Была награждена орденами Ленина и Трудового Красного Знамени. Её брат учился в этом училище на радиста, но к 1965 году там готовили только штурманов и механиков. Недобрал я тогда одного балла и вернулся домой.

И после девятого поехал, но подрался с курсантом латышом и был изгнан по решению начальника училища Акита (латыша).

И вот пришел он, 1967 год, год окончания средней школы и поступления в ОВИМУ – Одесское Высшее Инженерное Морское Училище.

Правда, наученный горьким опытом предыдущих поступлений, решил подстраховаться и подал документы за восьмой класс в среднюю мореходку.

Поступил в обе и долго не выбирал, куда пойти учится.

Эти два месяца поступления жил в Одессе сначала у друзей, потом в экипаже средней мореходки, где у меня обнаружился знакомый парень, с которым в 1965 году поступал в рижскую мореходку. Он к тому времени перевелся в Одессу и был уже на третьем курсе.

Чуть не завалился на устной математике в «вышке». Был не сложный билет, и первым вопросом было "свойства логарифмов". Что-то из тригонометрии и геометрии. Уже не помню. Подошел экзаменатор и я бодро начал излагать эти пресловутые «свойства», когда вдруг последовал простой вопрос – " а что такое логарифм?". И я завис. Просто впал в ступор. Это сейчас разбуди меня и отбарабаню, что «Логарифмом положительного числа b по основанию называется показатель степени с, в которую надо возвести число а, чтобы получить число b».

Задумался экзаменатор.

– Что за письменную?

– 4.

– Откуда приехал?

– Из Свердловска.

– Ух, ты!!! Ну-ка, что у тебя с тригонометрией? Все верно. Стой! А откуда у тебя этот вывод?

– Ну, вот сейчас написал.

– Все правильно!!! Ладно, вижу не дурак ты. Ставлю тебе трёшку.

В итоге баллов хватило.

И стал я курсантом ОВИМУ в 11-А роте. Тогда роты наименовывались по курсу – штурмана от 11 до 16, механики от 21 до 25 и т. д. Это уже со второго курса сменили кодировку на год поступления и стали мы 17-ой Асобой.

А в средней мореходке, когда пришел забирать документы, была такая дискуссия с ребятами 5-го курса, которые помогали комиссии:

– Завалился?

– Нет.

– Баллов не добрал?

– 15.

– Медкомиссию не прошел?

– Здоров.

– На мандатной засыпали?

– Прошел.

– Так какого ж ты дурака валяешь! Оставайся и учись. Это ж…

Дальше эмоции – яркие и не переводимые.

Но у меня в кармане лежала справка о зачислении в ОВИМУ для выписки по месту жительства и военкомата. Так что я скромно остался при своем и, забрав документы, ушел.

Старый приятель, конечно, все знал и очень за меня радовался.

На следующий год в ОВИМУ поступил мой друг, с которым в 1965 поступали в Риге, Хатин Олег, тоже из Свердловска. Он-то поступил тогда, но в 1966 году был исключен из училища за дисциплинарные проступки. Так что нас собралось трое бывших «рижан» в Одессе.

Одесса – «жемчужина у моря»! Я знал этот город только по описаниям Бабеля, Ильфа и Петрова, своих друзей и кое-каких исторических очерков, так что знакомиться с этим городом было очень интересно. Мне сразу же предложили начать с чтения и запоминания названий магазинов, вывесок, указателей и плакатов. Как оказалось «Панчохи та шкарпетки» (русское начертание украинских слов) это не абракадабра, а название магазина «Чулки и носки». Магазин обуви именовался «Взуття». Сильно поразила меня вывеска «Перукарня», которую я прочёл сначала, как «Перекурня». Во, думаю сам себе, у людей забота о некурящих! Ан, оказалось, нет – это была всего лишь парикмахерская. Ребята с ул. Варненская ездили специально в центр города, чтобы погулять и посидеть на Приморском бульваре. На знаменитом Привозе я чуть не оглох от неумолчного гомона торговок, которые неустанно, виртуозно и доброжелательно зазывали приближающихся посетителей, а потом, также виртуозно провожали прошедших мимо, ярко и энергично повествуя всему миру пороки, присущие вот именно этому или этой особе, совершенно недостойной именно её товара. Народу на улицах было много, но вот, проходя мимо филармонии на ул. Пушкинской (быв. Малой Арнаутской), я был опять же поражён каким-то жутким птичьим гомоном. Это была огромная стая воробьёв, оккупировавшая пару платанов. Эта улица так и оставалась мощёной камнем. Камень этот привозили все суда, приходившие в Одесский порт, имея его в качестве балласта. В Одессе они выгружали этот камень, принимая свой груз. Это было правило порта, установленное, по преданию, знаменитым Дюком – герцогом де Ришелье. Его скульптура установлена на «Примбуле» и у его ног начинается знаменитая Потемкинская лестница. Сам Дюк держит в левой руке свиток, а правой рукой делает приглашающий жест. Мне тут же расшифровали эту композицию – «Вот вам виза! Вот вам море!» Трактовка сугубо современная и прагматичная в городе моряков. Ну и, естественно, был я представлен знаменитой улице Дерибасовской и, не менее знаменитому, району Пале Рояль. На Дерибасовской все гуляли «постепенно». Особенно в районе пивного бара Гамбринус и Летнего сада. А вот жемчужина Пале Рояля, театр оперы и балета, был на реставрации. Этот театр был точной копией миланской Ла Скала и театра в бразильском Манаусе. Однако, несколько войн и вторжение соцреализма в быт советских людей, значительно сказались на состоянии этого храма культуры. Как пояснили мне друзья, профессиональные музыканты с консерваторским образованием, театр, в значительной степени, утратил свои качества. Звук не шёл, высидеть три акта на галерке было невозможно из-за жары и духоты, механика сцены была сильно устаревшая, и внешний вид вызывал массу нареканий. В это время как раз заканчивалась реставрация театра. Решительно избавились от всех и всяческих нововведений в архитектуре – сбили всю лепнину, прославляющую советскую действительность, и воспроизвели изначальные украшения. Люстры и подсвечники так же заменили на копии первоначальных. Восстановили оригинальную расстановку кресел в партере, а так же заказали в Австралии бархат для обивки кресел, по своим свойствам идентичный бархату оригинальной обивки. Разблокировали и восстановили каналы вентиляции. В архивах театра были обнаружены копии договоров, по которым каждый вечер старый еврей привозил и сваливал в определенный подвал телегу колотого льда. Этого хватало на всё время спектакля, чтобы сохранить свежую атмосферу в помещениях театра. Конечно, была установлена современная системы кондиционирования, для нужд которой справа от театра был создан большой фонтан. Потом нас, курсантов, иногда водили в оперный театр, но, почему-то на спектакли, типа «Загiбель ескадри» на украинском языке. На классический репертуар свободных билетов не было. Потом, во время экзаменов я стал жить в экипаже средней мореходки на ул. Свердлова, в бывших армейских казармах. Тут был рядом парк Шевченко, порт и Комендантский пляж. Так я потихоньку осваивался с Одессой.

После распределения по ротам, взводам и обмундирования, назначения старшин взводов и роты, под командованием командира роты капитана 3 ранга Матвеева Александра Ивановича и какого-то препода, в качестве замполита, началась наша «учеба» на полях славного совхоза Татарбунарский по сбору урожая винограда – сорт 1001 винный.

Два взвода – 3-й и 4-й, оставили собственно в Тарабарах, а нас – 1-й и 2-й вывезли на полевой стан километрах в 7-и от центральной усадьбы.

После заселения и всяких оргмероприятий через день – два раненько утром, часов в 6, повезли нас на то поле, которое мы должны были убирать.

Когда я очнулся от дрёмы и взглянул на бескрайние дали сплошь занятые рядами кустов винограда, я тихо обалдел. Я в жизни не видел ничего подобного и виноградную лозу представлял себе только по картине " Девушка с виноградом" Брюллова. Сел я у первого же куста у дороги (самого пыльного) и все с него съел.

Разбили нас по парам, выдали корзины, очень коротко проинформировали, как и что, и начали мы свой трудовой подвиг – 200 кг в день на пару.

Ребята из украинских сел делали эту работу привычно, а вот лично мне пришлось сильно потеть. Первые гроны никак не хотели от куста отрываться и просто давились в кулаке, пока не подошел дед с подводой и лошадью по кличке Феня, который и вразумил: " Хлопче, там же ж бубочка е. Ты на неё надави, тай и усе!" И враз весь куст обобрал. На вопрос "иде ж та бубочка?", раздвинул листву и показал бугорок на ветке, где грона к ветке крепилась. Ну, тут-то дело пошло более споро, но все равно, первую неделю мы с Костей Коробковым план не могли выполнить. А деда потом все так и звали, Феня, когда подзывали собрать полные корзины.

Юра Балакин (тоже уралец, родом из Уфы) наелся того винограда до того, что уже в кубрике, как-то после работы, расчихался, и у него из носа вылетела приличного размера виноградина. Хохоту было, аж до слез. Потом, по прошествии времени, разобравшись в сортах винограда, мы уже не ели этот 1001 виноград, а пройдясь по рядам перед обедом, который привозили с полевого стана на машине, находили куст "дамского пальчика" и, взяв хорошую грону и раздавив её, мыли руки перед едой, а после обеда, в растяжку, съедали большую гронку на десерт. Кайф!

Потом образовалась еще одна забава на поле – ловля зайцев. Их оказалось в виноградниках много. Первого травили всей оравой и скопом же накинувшись, повязали, сломав при этом лапу зверю.

Возник сразу же вопрос, что с ним, увечным, делать?

Сдать на камбуз – навар маловат.

Отпустить – зачем тогда ловили и калечили.

А тут глядь, бегут к нам селяне с криком: " Хлопцы, зайца́ продайть!" Сговорились за 5 литров вина, и чтобы все последующие зайцы тоже шли по этой цене. Опять же, городские ничего не поняли, и возник вопрос – зачем? Тут нам и пояснили, неразумным, что, скрестив этого зайца с крольчихой, получишь более крепкое потомство. Ну, мы, ясно дело, только ЗА, ради улучшения показателей животноводства. Сколько зайцев переловили, уже не помню, но тот первый в памяти засел крепко.

Но не только виноград нам доверяли. Однажды вывезли на кукурузное поле. Саму кукурузу на этом поле уже убрали, а нас привезли собрать оставшиеся на поле початки. Рядом было еще не убранное поле, и оно поразило меня опять же сверх меры. У нас на Урале тоже сажали кукурузу, но была она ростом в полметра – метр, не более. А тут стоит лес в три метра ростом как минимум.

Тот выезд на кукурузу ознаменовался еще одним эпизодом – был найден ржавый корпус мины калибра 50 мм. Я говорю корпус, потому что в руки эту штуку никто брать не стал, а почтительно разошлись метров на 5 во все стороны. Тут была война, и её отголоски всё ещё давали о себе знать. Правда препод, старик, который читал нам потом курс введения в теорию корабля, просто взял этот раритет за хвостовик и куда-то унес.

А еще, после нашего бунта по поводу паршивых арбузов, что привозили нам на полевой стан (мелкие, переспелые), в одно воскресение повезли нас на совхозную бахчу, что бы мы набрали себе арбузов. Вот там были «поросята» килограммов по 40 и более!

Накатали мы их в кузов, и уж потом не было проблем. Одного вполне хватало на целый взвод.

Не часто, но возили нас и в сами Татарбунары в баню и на танцы. Кто-то даже бегал в самоволку туда, но это 7 км в один конец, а потом на поле корячиться на виду у всех на солнцепеке и не посачкуешь.

Старшина наш ротный, Гена Лобода, бывший старшина танковой роты, был гораздо старше нас всех, и чего его понесло в училище, никто толком не мог понять, был преисполнен начальственного пыла и совместно с другими старшинами взводов проводил с нами строевые занятия и некое знакомство со Строевым Уставом.

Так что жизнь была тяжела, но разнообразна.

Естественно, произошло плотное знакомство друг с другом. Выявились общие симпатии и интересы. В общем, жизнь потихоньку стала складываться и коллектив слаживаться.

В это время сошлись на музыке Вадик Гримов и Володя Старов, оба играли на гитарах. Тогда у нас был один фетиш – Beetles forever, но и свою эстраду не обходили стороной.

По окончании наших работ всем нам были вручены электробритвы (я брился безопасной бритвой с холодной водой и мылом, ибо помазок куда-то пропал), а на роту был выдан новый цветной телевизор «Горизонт», если мне память не изменяет.

Учеба на первом курсе

Засим, нас вернули в училище, и уже обмундировали в сукно – брюки, фланельки, бушлаты, хромачи и т. п. После нескольких строевых занятий в составе рот всех первокурсников строем, под оркестр (в котором играл и наш Иван Волковский – кларнет), повели в порт и на рейдовых катерах привезли на стоящий на рейде т/х «Горизонт», для посвящения в курсанты с торжественным произнесением клятвы и выдачей курсантских билетов.

Замполит училища Бокарев пожелал нам тогда успешного окончания училища в полном составе. Увы, сие пожелание не было исполнено, ибо набрали нас 240 человек в две роты судоводительского факультета, а через 5 лет и 8 месяцев выпустили 150.

И началась наша жизнь и учеба в ОВИМУ

Поселили нас во втором экипаже на втором этаже над ОРСО (организационно-строевой отдел – штаб). Начальником ОРСО был тогда капитан 2-го ранг Данилов, а его замом майор Пономаренко – Рыжий клоун или Ванька ржавый. Сей майор отличался редким сволочизмом и редкой же памятью, ибо стоило только раз попасться ему на чем-нибудь и все, он запоминал тебя намертво и на всю жизнь. Данилов же был отличным человеком, и было у него маленькое хобби – вынимать из-за отворота за воротником фланки авторучки у курсантов. В ящике его стола в кабинете было полно этих ручек и можно было, зайдя к нему по всей форме, испросить ручку, на что он открывал ящик и предлагал выбрать. Собственноручно заходил после того, как парень пятого курса (тогда на пятых-шестых курсах были мужики лет за тридцать) зам. дежурного по экипажу надоумил, видя, что я без пера маюсь.

Правда при нем мы жили недолго – весной 1968 года был прислан в Одессу с Дальнего Востока из ДВИМУ полковник Королев, который и сменил Данилова, ушедшего в отставку.

На разводе суточного наряда оба они вышли на крыльцо экипажа, и Данилов попрощался с курсантами, и представил нового начальника ОРСО. Под крики " На кого ж ты нас оставляешь, отец родной?!", смахнув украдкой слезу, Данилов ушел. Кричали, конечно, старшекурсники, мы, салаги, почтительно помалкивали.

Королеву почему-то сразу же была дана кличка «Фантомас», был тогда популярен этот фильм Луи де Фюнеса, а на Курсантском спуске на стенке лестницы стали появляться стихи, посвященные полковнику:

Кто сказал, что он покойник?

Он теперь живет у нас.

Пришибеев стал полковник. И зовется Фантомас.

Стих хозвзвод замазал известкой, но, на следующий – же день, появился следующий перл:

Были и еще разные письмена, их замазывали и тут же на свежем поле появлялись новые перлы.

Полковник и вправду взялся за дисциплину жестко, так что даже офицеры тихо ворчали.

Жизнь складывалась из занятий, суточных нарядов по роте, камбузу, рассыльной службе при дежурном по экипажу, работ в хозвзводе и пр. и др.

Строевая подготовка проводилась регулярно, т. к. выход на учебу в учебные корпуса под оркестр с отданием чести в строю начальнику ОРСО и его заму, стало обязательным ритуалом, и возвращаться в экипаж можно было только в строю. Так что топали много.

Поначалу масса терзаний была в столовой, так как почти все мы были домашними, кроме тех, кто отслужил в армии. И даже не то было стрёмно, что команды: " Приступить к приему пищи!" и особенно – "Закончить прием пищи! Встать! Выходи строиться!" были против шерсти, а то, что меню было, мягко говоря, не домашнее, не мамино.

Мудрую мысль высказал тогда Вадик Гримов – "Училищный борщ здорового человека сделает язвенником, а язвенника сведет в гроб!"

Этот тезис самым печальным образом подтвердился весьма скоро – в нашем взводе был парень Валера (фамилию не помню), который запомнился тем, что очень хорошо чертил и был любимцем преподавателей черчения и начерталки. Были мы с ним на разводе суточного наряда по роте, как вдруг он потерял сознание и упал. Подхватили мы его и в санчасть, благо близко. Там его привели в чувство и решили отправить на обследование в больницу водников на Пятой станции Черноморской дороги. Ну а там у него нашли язву желудка и комиссовали.

Еда была горячая, не очень вкусная и непривычная, и есть надо было быстро, так как ротный старшина Лобода, по своей армейской привычке, быстро поев, давал еще минут 5 всем остальным, а потом командовал сакральное: "Прекратить прием пищи! Рота встать! Выходи строиться!"

Через полчаса после обеда жрать хотелось еще больше, и единственным спасением был буфет в пятом экипаже с миниатюрной тетей Зоей за прилавком. Булочка со стаканом сметаны спасала тела и души.

Мой старый друг по Риге, Олежка Хатин, рассказал мне как-то, что, приехав домой после зимней сессии в Риге, застал маму этим врасплох и та, засуетившись и хлопоча вокруг младшенького, запричитала: " Ой, Олежек. У меня только гороховый супчик, а ты ж его не любишь!" На что Олег успокоил маму: " Я теперь все люблю, мам!"

Вот такая же притирка происходила и у нас. Жванецкий М.М. говорил, что "все что есть – можно есть", а у нас выходило, что все что есть – нужно есть. И были молодые, тонкие и звонкие. Я весил тогда 67 кг и когда приехал зимой в отпуск, мама тихо плакала и уверяла знакомых, что сын вот-вот переломится. Но все ж не переломился, и постепенно все привыкли, а на третьем курсе уже и оставалось кое-что на столах, и первокурсники подметали все, как мы когда-то.

Вот тогда и родился афоризм – "Килограмм колбасы на два не делится".

Еще были три наряда – рабочими по камбузу, дневальными по прачечной и дневальными по яхт-клубу.

Яхт-клуб был в Ильичевске, возле переправы, и туда отправлялись выделенные в этот наряд в 14:00, получив на камбузе сухой паек на троих на сутки. Обычно, прибывших встречал один оставшийся. Двое других уже были в пути в Одессу где-то с полудня, если начальника клуба не было на месте. Можно было до ужина показенить. Шикарный был наряд. И на яхтах удавалось походить, и женский пол присутствовал.

Ну а камбузный наряд заступал тоже в 16:00 без развода, и это была каторга – мальчики туда, мальчики сюда, везите харч из склада, мойте посуду, поднесите, отнесите и так до 02:00.

Правда был шикарный бонус – когда, около полуночи, заканчивалась варка костного бульона для завтрашнего супа, и бульон был слит, кости вынимались, и это был пир для камбузного наряда. Выстукивали костный мозг и с хлебом и луком все это поедалось.

Лукулл нервно курил за углом. Но в 06:00 подъём и на камбуз до 16:00. Труд облагородил человека, но не этот.

Там же я однажды встретился со своими одногодками – свиной полутушей и шинелью. Все мы были 1949 года рождения.

Учеба как таковая

Учеба у нас проходила в основном в корпусе «Буки» на ул. Пастера. Топали туда строем, проходя мимо общежитий мединститута, и словесная пикировка со студентами и особенно студентками, взбадривала личный состав от дрёмы. Не нами было установлено, но нами проверено и подтверждено, что " курсант шагает в корпус «Буки», забивши… на все науки".

В «Буках» нам читали математику, физику, химию, историю партии, введение в ТУК…

Там же были лаборатории химии, материаловедения, физики – все в подвале, а на втором этаже были классы для занятия английскими языками. Английский кочевал по разным корпусам и даже иногда в третьем экипаже на первом этаже.

В корпусе «Аз» у нас была военка, морская практика, черчение и начерталка. В главном корпусе и корпусе «Веди» занятий на первом курсе почти не было.

Преподаватели были люди своеобразные в большинстве своем. Математику в нашей роте читал Иван Яковлевич Марталого, о чем он заявил на первой же лекции следующим образом: " Меня зовут дядя Ваня! Я буду читать вам высшую математику! А фамилия у меня М А Р Т А Л О Г О. Пишу на доске в первый и последний раз. Кто не запомнил – я не виноват!!!"

Запомнили все. Хотя шок от этой тирады был всеобщим.

Практику по математике у нас вели Крапивянский и Боярская. У 17-й роты математику читал Коровин. Физику нам читал Пушек, а практику вел, кажется, Пионтковский – вечно заспанный и язвительный. Так вот, тандем Марталого – Коровин – Пушек был очень спаянный и крепко споенный. Как-то раз вечером, в экипаже, проводил дядя Ваня коллоквиум в нашем взводе. Розданы задания, все усердно, в меру знаний, работают, а Иван Яковлевич прохаживается меж рядов и бдит. Вдруг в класс влетает Коровин с воплем: "Ваня! Ты что тут делаешь? Нас ведь Саша (Пушек) ждет!!!" Дядя Ваня начинает оправдываться, что, мол, у него коллоквиум, и уже почти все готовы отвечать, он не может вот так все бросить.

Коровин молвил: "Я тебе сейчас помогу!", и пока Марталого принял ответы у троих, поставив пару четверок и трояк, Коровин обошел всех остальных, всем поставив двойки, и радостно уволок Ивана Яковлевича к истомленному ожиданием Пушеку.

Английский на первом курсе у нас во взводе вела молоденькая миниатюрная преподавательница, которую нарекли Дюймовочкой. Под откровенными взглядами мужской аудитории она смущалась и нервничала. После первых же занятий стало ясно, кто какой язык учил в школе и в основном преобладал немецкий, был и французский, ну и английский в объеме обычной школы, что было весьма посредственно. Увы, такую тенденцию описывал еще Станюкович в своем романе "Вокруг света на «Коршуне»", а дело он знал точно – сам оканчивал Кадетский корпус – “Дело с преподаванием языков в Корпусе было поставлено плохо".

Так и у нас это дело было не ахти как поставлено – то ли одна, то ли две пары в неделю.

И вошло в обычай у Дюймовочки изгонять меня из класса во время написания контрольных работ. Чтобы не подсказывал. Но перед этим был случай, когда она передала через кого-то в роту текст для выступления на вечере кружка любителей английского языка, вечера которого проходили в актовом зале корпуса «Веди», с указанием – вручить его Михееву. Текст сей вручили Михееву, но Владимиру Александровичу, а не Сергею Александровичу. Володя Михеев и я были однофамильцами. На тот момент Володя был зам. старшины роты, ведь он был старше нас, после армии и двух-трех курсов мехмата. В одно из занятий мадам Винникова (Дюймовочка) скромно поинтересовалась, готов ли я выступить на английском вечере с темой, которую она мне передала. Я, естественно, дико удивился и забожился жуткой клятвой, что никто мне ничего не передавал. На что она тоже заявила, что её уверили, будь-то, текст был вручен адресату. Тут до меня дошло, что бумаги у Володи. Я обрисовал даме истинное положение дел и обещал все сделать в срок.

Когда я подошел к Володе и спросил, у него ли английский текст, он сразу все понял, просиял и тут же сдал мне эти бумаги, присовокупив, что уже всю голову сломал, пытаясь перевести эту абракадабру и понять, откуда на него свалилась эта жуткая напасть.

С данной темой, что-то о героизме Красной Армии, я и выступил там в первый и в последний раз. Скучно было.

По весне и летом занятия по английскому проходили в третьем экипаже на первом этаже.

Изгнанный из класса во время контрольных, я садился в скверике под окнами класса и в открытое окно вылетали записки с вопросами, а я писал ответы, и забрасывал их обратно.

В это время мы уже были переселены в третий экипаж на пятый этаж.

Второй экипаж был теплым, его защищали от ветра четвертый, третий и пятый экипажи и полы там были паркетные. Правда, с циклевкой и вощением этого паркета было много возни и дневальные должны были возить ежедневно большой ящик с кирпичами и прибитыми к днищу щетками, впрягшись в постромки, как бурлаки на Волге. Да еще дежурный усаживался сверху для лучшего сцепления с поверхностью паркета.

В третьем экипаже этого не было. Обычный дощатый пол. Крашеный. Его надо было мыть.

А в кубриках, что выходили на улицу в сторону залива, зимой было откровенно холодно, не смотря на все наши усилия по утеплению окон.

На койках у окон спали Саша Дьяченко и Вадим Гримов (сами выбрали), так во время особенно сильного ветра с моря на шинелях, что прикрывали тела сверху, утром выступал иней.

А вот с шинелью у Вадика вышел весьма серьезный казус. В училище был общепризнанный портной, спец по подгонке обмундирования, Сеня Гун. Было ему лет под шестьдесят, и заведовал он вещевым складом в подвале третьего экипажа. Шил он и курсовые лычки из нормального шеврона, потому что пришивать казенные пластиковые было жутким моветоном в ОВИМУ. Даже из других мореходок приходили ребята за Сениными лычками. Но все это мы узнали не сразу. В роте был свой портной (и даже машинку где-то достали) – Гарик Путилин, но обслуживал не всех.

С наступлением холодов, по приказу по Одесскому гарнизону, все перешли на форму № 5, то есть оделись в шинели. Нам тоже были выданы шинели и шапки. Шапки ещё ничего, а вот шинели были не всегда по размеру, и даже если по размеру, то сидели колом и длинны были, как у кавалеристов. Сеня Гун все это исправлял, за "долю малую".

Но вот Вадик решил сам справиться с этой задачей. Он надел шинель, наклонился, наметил место у своих коленей и отрезал ножницами полы шинели. Когда же он выпрямился, то оказался в бушлате, только чуть более длинном. Кубрик лег от хохота, а Вадим потащился к старшине Лободе испрашивать себе другую шинель. Ору было много, но как-то дело уладилось.

И надо сказать, что Одесская зима оказала на меня очень негативное воздействие. Глянешь на градусник – всего-то – 5 градусов, для Урала сущая ерунда, но ветер и влажность делали свое дело, и привязался ко мне жуткий фурункулез, с которым я мучился всю зиму. В Свердловске же зимой при морозах за 25 градусов всегда сухо и дышится нормально, и живется весело, если тепло одет.

Но время шло и зима вместе с ним, а там уже и весна нагрянула. Потеплело, зацвела белая акация и голуби на каштанах у корпуса «Аз» мычали страстно и призывно. Самые отчаянные уже в апреле начали загорать. Особенно одесситы. У них считалось позором выйти на пляж белым, как молоко, после долгой зимы. Потом, правда, и мы переняли этот обычай. Приезжий народ на пляже сразу же опознавался по своей белизне, тогда как одесситы все были смуглыми от загара. Шик!

Но по весне начались и другие заботы. Подходило время весеннего призыва и вся шелупонь со Слободки, Молдованки и Пересыпи активизировалась в плане разбойных нападений и избиений одиночных курсантов. Эти случаи копились долго, и, в конце концов, набралась некоторая критическая масса, которая прорвала барьер терпения курсантского состава училища. А "спусковым крючком" всех последующих событий послужил наш первый взвод и, конкретно, наш кубрик. Воскресный вечер. Уже начали отходить ко сну, как вдруг в кубрик влетел запыхавшийся и растрепанный Сашка Шемонаев и выпали сакраментальное: "Наших бьют!".

Ни по какой тревоге мы так не собирались – в момент все были на ногах и одеты. Поднят был и соседний кубрик, жители которого, в основном, и подверглись нападению.

Мы рванулись вниз и вся наша рота, взбудораженная нашими действиями и криком, рванулась за нами. Все роты, что жили ниже, естественно всполошились, полагая сначала, что объявлена тревога – "Большой сбор", но крик "наших бьют!", сорвал весь наш 3-й экипаж, а уж за тем и все остальные экипажи.

Мы-то рванули к поселку ЗОР (Завод им. Октябрьской революции) вслед за Рыжим, а вот вся остальная курсантская масса растеклась по округе, молотя всех подряд без разбору. Ну, женщины, дети и пожилые люди не в счет.

На ЗОРе мы конечно уже ни кого не застали, но, двигаясь назад к училищу, тоже не отказали себе в удовольствии помахать кулаками. Но вот когда мы по ж/д ветке подошли к училищу, то обнаружили, что у КПП собралась огромная толпа курсантов и значительная группировка ментов, причем страсти бушевали не шуточные. И была услышана команда – окружить экипаж по периметру. Тут мы рванули в обход через Слободку и в последний момент перескочили через забор в районе склада МТО, за первым экипажем.

Конечно мы тут же дружно влились в толпу у КПП. Менты не решались подходить слишком близко, грозясь издалека и обещая кары небесные всем и каждому, но один, дюже ярый сержантик, неосторожно подскочил на расстояние вытянутой руки, и тут же был втянут в толпу. Через пару минут изрядно отмутузенного сержантика выпихнули на руки дежурного офицера (каптри Зильберштейн), который и утащил это в медсанчасть. Каптри Попов построил свою 12-ю роту по "Большому сбору" на плацу и никуда не отпускал. Всех остальных офицеров срочно высвистали из квартир и они, бродя в толпе, разыскивали своих, пытаясь загнать в расположение рот. Конечно, ничего из этого не получалось.

А тут еще произошел инцидент, который взорвал всю ситуацию. Подошел 15-й трамвай (из последних) и из него вышли 4 курсанта 4-го курса – «домушники», приехали в роту ночевать, чтобы утром с ротой идти на занятия. Менты их тут же грубо схватили и запихали в "луноход".

Вот тут толпа взорвалась и в едином порыве, без команды, рванулась вперед, сметя с пути всех ментов. «Луноход» захватили, окружили и попытались извлечь ребят из машины, но открыть дверь не смогли. «Луноход» сгоряча перевернули, но толку это никакого не дало, а тут еще и менты опомнились и стали наседать. Толпа организованно отступила к КПП и заняла оборону на прежних позициях.

Вот тут то и прибыло высокое начальство – замполит училища Бокарев и комиссар милиции города Одессы.

Были сказаны громкие слова о дисциплине, патриотизме, долге перед Родиной и когда комиссар сказал, что курсанты всегда были надежной опорой для милиции в поддержания порядка, толпа взорвалась. Были высказаны все претензии к начальству и по поводу всех случаев нападений на курсантов, как со стороны шпаны, так и со стороны ментов. Вообще, претензий было много. После того как было обещано, что в причинах восстания разберутся, а задержанных курсантов отпустят, народ мало-помалу успокоился и все разошлись по ротам.

Но на утро, после завтрака, прошла команда (очевидно от ребят старших курсов) ротам построится на плацу перед 3-м экипажем, но на учебу не выходить. От начальника ОРСО, как старшего по команде на данный момент, потребовали привезти и показать задержанных курсантов, и все училище стояло в строю пока этих четверых не привезли. К ним подошли старшекурсники и, расспросив, объявили, что все в порядке. Только после этого все роты выдвинулись в учебные корпуса.

А ВВС в тот же день вещало, как всегда клеветнически, что кадеты ОВИМУ восстали против Советской власти.

Ну а нападения на курсантов мигом прекратились. Шоковая терапия.

Начались занятия на пруду Дюковского парка. Там было два 12-ти весельных баркаса, и мы осваивали на них искусство гребли. А еще там были две вышки для прыжков в воду – 3-х и 10-ти метров. Прыгали спадом. Однажды, прыгнув с 10 метров, я почувствовал, что очень быстро иду ко дну и инстинктивно попытался вывернуться прогибом назад. В общем, меня сложило пополам, и всплыл я как баластина. Еле выбрался на помост с помощью ребят. Спина болела. Меня разложили на досках настила и потоптались по мне босыми ногами.

Потом встали в строй, и на другой день я забыл об этом случае. Вспомнил в 30 лет, когда заклинило спину в первый раз на судне. Дома пошел на рентген и мне указали на темную полосу на позвоночнике. На вопрос о травмах ответил – нет, но потом вспомнил этот прыжок, и все стало ясно. 120 уколов. Горячие парафиновые ванны. Полегчало.

После зимней сессии наши ряды поредели малость. Вылетел с треском мой земляк Виктор (Джон) Очков (попал в морпехи на ТОФ) и еще несколько парней.

Был такой парень из Львова – Володька Алексеев, к которому почему-то приклеилась кличка Зэк. Был он силен в плавании баттерфляем, а вот во всем остальном «плавал». А тут зачет надо сдавать по плаванию, а у меня фурункулез опять обострился. Ходил с трудом, а тут плыть надо, да еще на время. Тут-то ко мне Зэк и подкатился. "Серый!" – говорит, – "Давай я за тебя проплыву, а ты за меня сдай зачет по эвольвентным зубьям?" На мой вопрос уверил меня, что и записка, и чертеж у него есть. Ну, глянул я в его бумаги и согласился.

В бассейне взобрался я на тумбу, а Володька рядом встал. Бухнул стартер, Зэк прыгнул в воду, я сел на тумбу и потом тихонечко ушел в сторону. Володька не спеша доплыл, буркнул «Михеев», не поднимая головы, и унырнул в сторону. Зачет ЕСТЬ.

Теперь дело за мной. А надо сказать, что основная масса народа уже сдала этот зачет по черчению, и Зэк числился в должниках. Вошел я в назначенное время в кабинет, предъявил преподу Володькину зачетку, переселенную к моим корочкам, и подал бумаги на суд правый.

Ну, препод был калач тертый, сразу же уткнулся в чертеж: «Что-й то у тебя, голубь, угол построения меньше заданного?» Я, было, возразил, но он тут же замерил катеты, и высчитал угол по тангенсу – меньше нужного. Тут я принялся истово врать, что замерял углы с помощью штурманского транспортира, но видать инструмент давно не проходил поверку, так что, ошибки возможны. Тот выслушал этот бред и заявил, что это все шелуха, а вот беседа по сути записки прояснит положение вещей. Ну, тут мне враз полегчало, ибо свою записку я считал сам и что отвечать знал твердо. В итоге 4 балла. Правда, Зэку, что сидел под дверью, я ярко и образно поведал, что я о нем думаю в плане черчения и стеклографии, не забыв помянуть его ближайших родственников – бабуинов. Зэк был счастлив и поэтому не обиделся.

Потом я еще раз принял участие в таком же фарсе, но уже с английским языком и для Коли Василенко. Был такой золотой медалист, сын председателя колхоза, который все же вылетел после второго курса за полную неуспешность в науках. Но это было потом, а тут, никак не мог он сдать зачет по English, хоте ты тресни. Ну, взялся я за сей фокус и поперся на кафедру. Дело было поздним летом, большинство преподавателей было в отпусках и на практиках, так что я не сильно опасался нарваться на знакомых принимающих, которые могли меня расколоть.

Принял меня какой-то неизвестный мне мужик. Взял я билет и, чтобы не портить картину, малость посидел над ним и, решив, что для Коли этого должно быть достаточно по времени, стал держать ответ. Мужик меня выслушал и спокойно так ответил: "Ты сам, конечно, хорошо владеешь языком, хоть и старался делать ошибки, а вот Василенко ничерта не знает. Так ему и передай!"

Оказалось, что Коля уже настолько примелькался на кафедре всем, что мое появление под его личиной живо заинтересовало всю кафедру и они все, кто там был, следили за процессом. Дробь. Квадрат был подтвержден. Как Коля выпутался, я не знаю.

Мы учились все лето, а так как большинство рот, сдав весеннюю сессию, разъехались на практику, в отпуска и на стажировки, то в стенах альма-матер остались только роты первого курса. Мы, судоводители, учились, а механики, электрики и автоматчики проходили практику в училищных мастерских и на судоремонтных заводах Одессы и Ильичевска. Так что основную нагрузку по несению дежурно-вахтенной службы по училищу несли мы – 2 роты судоводов. Развод суточного наряда был хоть и очень жиденьким по составу, но на лекции ходило мало народу, да и лекции читали второстепенные.

Но вот пришла пора и нашей сессии. Жара стояла сильная. Математику мы сдавали в «Буках» и решили засифонить баллон вина для дяди Вани. Ассистировали ему Боярская и Крапивянский. Боярская за что-то сильно невзлюбила меня и постоянно гоняла больше всех. На экзамене надо было сначала решить пару задач, сдать знание табличных интегралов и только потом взять билет у дяди Вани. А дядя Ваня, где-то через минут 15 после начала экзамена, решил попить водички из сифона. Отхлебнул и тут же сунул сифон себе под стол. Крапивянский было рыпнулся тоже попить, мол, где-то тут был сифон, но дядя Ваня сказал, что вода дерьмо и посоветовал тому пить из-под крана. К концу экзамена дядя Ваня изрядно насифонился. Я сидел со своими решенными задачами до тех пор, пока Боярская куда-то не отлучилась и все ребята, зная мое положение, тут же дали мне дорогу. Крапивянский, глянув на задачи, послал меня к Марталоге, а тот, погоняв малость по интегралам, разрешил взять билет и идти готовиться. Когда Боярская вошла в аудиторию и увидела меня уже с билетом, то аж побелела от злости, но сделать уже ничего не могла. Так я проскочил.

За ту сессию я получил две тройки – по истории партии (Сторчило топал на меня ножкой и вопил, что я оппортунист) и по начерталке. Эпюры то я чертил враз, а вот внятно рассказать правила не получалось, и наш колченогий препод гонял меня дольше всех и наградил трояком. Матвеев бурчал, что я снижаю общий балл успеваемости, но в отпуск всеже отпустил.

Первая парусная практика

Отпуск был невелик по времени, всего две недели, так что к концу августа мы все были опять в «бурсе» и ждали прихода УПС «Товарищ» для выхода на нашу первую практику и первый выход за кордон. На «Товарищ» было расписано 132 человека из, более чем, 200, т. к. кое-кто не имел виз на этот момент (армейская служба и прочие ограничения). Они пошли в каботаж на пароход "Экватор", пассажиры «Крымско-Кавказсской» линии и портофлот.

Пароход «Экватор» ходил на твердом топливе и в свое время хаживал и в Англию, и в западную Африку. У одного моего друга, Адика Шпараги, отец служил кочегаром на «Экваторе» в те времена, и много рассказывал о тех плаваниях и взаимоотношениях в экипаже, где подавляющее большинство были кочегары.

А на «Товарищ» расписали 132 человека, по количеству снастей бегучего такелажа – 130 веревок на трех мачтах и плюс 2 человека на штурвал по общему авралу.

"Товарищ" – два легендарных парусника. Наш был построен в Германии в 1933-34 году в серии из нескольких однотипных судов т. к. до сих пор систершипы работают учебными судами в Румынии, Португалии, Аргентине. А наш родной, вернув себе родовое имя "Горх Фок", вернулся в Германию и работал музеем пока немцы его не отремонтировали, и снова не запустили в плавание, как учебное судно.

"Товарищ" пришел в Одессу где-то в конце августа и встал кормой к центральному волнолому Одесского порта. Капитаном был Ванденко. Нашим вахтенным помощником и командиром фок мачты был 2-й пом Костя Трепалин. Старшим боцманом был Эделев Сергей Сергеевич, а нашим вахтенным боцманом Ардаш (фамилии не помню).

Получили мы свои вахтенные номера, то есть роспись снастей и обязанностей по тревогам и началось обучение. Изучали устройство судна в натуре, так как на занятиях по ТУК ознакомление было теоретическое, а тут с конкретной привязкой к снастям, парусам и мачтам. Каждый день было по три парусных учения, которые сначала заключались в бегании по вантам. Сначала до марса{Марс – площадка на топе составной мачты, прикрепленная к лонга-салингам{Салинг (нидерл. zaling) – часть рангоута, деревянная или металлическая рамная конструкция, состоящая из продольных (лонга-салингов) и поперечных (краспиц) брусьев, служащая для соединения частей вертикального рангоута (мачты и её продолжения в высоту – стеньги и брам-сеньги, и так далее), предназначена также для отвода бакштагов{Бакштаг – галс парусника по отношению ветра в корму под некоторым углом, что позволяет более эффективно использовать площадь парусов.} (брам-бакштагов, бом-брамбакштагов) и для разноса в стороны вант (стень-вант, брам-вант и бом-брамвант). Иногда салинги служат опорой для наблюдательных и технологических площадок.} и краспицам. На парусных судах служит для разноса стень-вант и местом для некоторых работ при постановке и уборке парусов.} – с одного борта подняться, с другого борта спуститься. И так колесом, несколько раз подряд. Потом до салингов. Потом разбегание по реям, согласно номерам.

Штатный экипаж оценивал способности каждого, и постепенно отсеивали тех, кто был подвержен боязни высоты или передвигался слишком медленно. Таких набралось немало. Из них сформировали команду бизани, где не надо было лазить по мачте. Вся работа велась с палубы. А еще малая часть была расписана для работ с косяками на фоке и гроте.

Потом учились ставить и убирать паруса. Драили палубы, свои кубрики и подпалубные помещения. Тренировались спускать и поднимать спасательные и рабочие шлюпки, брасопить (поворачивать) реи и много чего еще.

В общем, вживались в жизнь парусного судна.

И вот, через пару недель тренировок посадили нашу "собачью вахту" на буксир «Мартеновец» и привезли на пассажирский причал, с которого мы и стали грузить харчи для выхода в море. Таскать пришлось много, а потом подошли к борту судна и, спустив парадный трап на буксир, выстроились в цепь (тут уже впрягли всех) и как по конвейеру передавали харчи до артелки. Тяжеленные мешки с сахаром, рисом и мукой, мясные туши поднимали на палубу на горденях. (Специальная снасть, предназначенная для подъема тяжестей. На каждой мачте по одной с каждого борта). Ну а на следующий день, благословясь, снялись с якорей, и вышли в море, правда, под мотором.

Штатный экипаж рассказывал, что, бывало, при капитане Черном, входили в порт и выходили под парусами, но, правда, с уже натренированным экипажем.

Парусник был белым, а капитан Черным.

Так был задан ориентир, к которому нужно было стремиться.

И вот тут кончились розовые мечты и надежды на чудеса, а началась суровая проза жизни на паруснике в плавании. Вахты, работы, отдых – вахты, работы…

В 00:00 построение нашей вахты на шкафуте по правому борту со страховочными поясами на чреслах. Боцман осматривает руки на предмет длинных ногтей. Ногти должны быть сострижены под корень, чтобы при работе с парусами не сорвать их. Во-первых, больно, а во-вторых, человек выбывает из работы надолго. Так что за «маникюром» следили жестко.

Потом был развод по работам. Был с нами в рейсе легендарный Пал Иваныч, который учил нас всю зиму искусству вязки узлов и плетения разных матов. Ну и тут, под его руководством, был распущен на пряди изрядный манильский конец и каждый из нас, набрав положенное количество материала, должен был сплести мат определенного размера. Работу оценивал сам Пал Иваныч и зачетные работы шли в склад, чтобы потом их использовали в училище в учебных корпусах по прямому назначению. 132 штуки вполне хватало на год. А еще плели сезни (плетёные концы с петлёй для крепления скатанного паруса на рее) для работы с парусами, но этим занимались постоянно – сезни эти часто просто срезали, когда надо было отдавать паруса. Особенно, если на фоке и гроте работали иногда ребята с бизани. Они плохо осваивали технику вязания сезневых узлов (мало приходилось делать эту работу) и после них, чтобы не терять время, их просто срезали ножами. У каждого был какой-нибудь нож.

Вадик Гримов, как самый музыкально одаренный и грамотный (окончил музыкальную школу), был поставлен на обтесывание бревна с помощью тесла, для изготовления запасного бом-брам рея. За час до смены вахты начиналась приборка. В нашу зону входили палубы бака, ростр (Ро́стры ед. ч. нидерл. rooster – «решётка») – решётчатый настил на рубке у фок мачты. На рострах обычно размещают спасательные и рабочие шлюпки. На парусниках на рострах хранят запасные части рангоута, грузовые стрелы, люковые решётки.) и шкафута (верхней палубы с правого и левого бортов под рострами) до рабочих шлюпок, а также все подпалубные помещения бака, кроме кают экипажа. Палубу драили с кирпичом, запас которого был изрядным. Каждый день 4 человека выделялись на несение вахты рулевых и вперед смотрящих. Два на руле и два на баке. Через два часа менялись. А на руле тоже менялись каждые полчаса бортами. На правом борту была картушка гирокомпаса – основная, а на левом борту – магнитного, вспомогательная. Так что правый рулевой работал основным, а левый ему помогал. Иногда давалась команда править по парусам, то есть надо было следить, чтобы паруса были четко наполнены ветром и не полоскались, но это было уже позже и очень редко, когда мы хорошо освоились с управлением рулем.

И еще был рассыльный при вахтенном помощнике. В его обязанности входило: замерять скорость судна по прохождению плавучего предмета, сброшенного с бака, отбивать склянки каждые полчаса рындой под рострами (Отбивать склянки, значит производить удары в колокол, именуемый рындой. Каждый удар в колокол = получасу. Четыре склянки = 2-м часам. Каждая вахта отбивает свои 8 склянок.). Драить всю медяшку на мостике и исполнять все приказы вахтенного помощника. Самым шиком считалось отбить склянки так, чтобы никто не засек подход рассыльного к рынде, что было не просто, т. к. там был обрез с водой для курящих – единственное место для курения на палубе.

Ну а пока, выйдя из Одессы, УПС «Товарищ» под мотором (Шкода 500 л/с) и кливерами на фоке и гроте, а также нижней бизани шел курсом на Босфор. Постановка «косяков» объяснялась очень просто – стоят паруса, идет парусная надбавка к зарплате. Расчет перехода был такой, чтобы подойти к Босфору утром.

Первые вахты на судне в море были волнительными по ощущениям – тихо. Шум двигателя был почти не слышен. С главной палубы моря не видно – фальшборт высокий, кофель-нагельная планка на уровне груди (толстый брус, типа подоконника, в котором сделаны отверстия, куда вставляются длинные металлические штыри – нагели, на которые вешаются снасти бегучего такелажа – веревки, которые надо тянуть), и чтобы посмотреть на море, надо было подняться на бак или на ростры. На баке тихо журчала вода под штевнем.

Погода на переходе была спокойная. С мыса Анадолу на подходе светом запросили название судна – была в то время такая практика у всех прибрежных стран. С мостика ответили. Нас учили писать и читать Морзе светом, но в основном на русском. Я работал неплохо и на русском, и на английском, а вот Петя Вишневский сильно отставал, как ни старались его подтянуть.

Конечно, в то время мы не знали всей бюрократической техники прохода судна через Турецкие проливы. Своевременно были поданы заявки на проход учебного судна, полные списки экипажа и курсантов, цель прохода и время прибытия. Все судовые документы и роли экипажа и курсантов должны были быть проверены таможенной и карантинной службой, а для этого судно поставили на якорь в бухте Бююк-Дере. Процедура заняла почти час и по окончании формальностей мы пошли проливом на юг. Шли без лоцмана, мастер имел допуск на самостоятельный проход Турецкими проливами. На руле основным стоял штатный старший рулевой, а мы были помогающими. Вообще, первое время нас натаскивали штатные матросы. Рулевая система была штуртросовая с демпфирующими пружинами. Сам рулевой пост был на четверых человек, это для штормовой погоды, т. к. усилия на руле требовались немалые. В тихую погоду хватало двоих. Педаль тормоза, стопорящего штуртросовый барабан, была у старшего рулевого у гирокомпаса.

Конечно, все были на верхней палубе, точнее на баке и на рострах. На корме никто не толкался – там был мостик и полная тишина. Пролив есть пролив – дело ответственное.

Вот, честно говоря, не помню, где был поднят Турецкий флаг, а также карантинный при входе в полив. Люди знающие показывали и рассказывали о приметных мысах, бухтах, зданиях и целых районах на берегу, ну, а когда прошли крепость Румели-Хисары и открылся Стамбул, тут уж только успевай поворачивайся. Все интересно. Все хочется увидеть и запомнить. И Айя-Софию, и Галата Сарай, и Золотой рог, и Голубую мечеть, и Олеандровую башню, и…

Движение по Босфору впечатляло – попутные и встречные суда самых разных типов и водоизмещения, огромное количество местных пассажирских теплоходиков и катеров, а также прорва рыбаков, которым было пофигу на все остальное движение, они рыбу ловят!

Когда вышли в Мраморное море страсти постепенно улеглись, а на траверзе мыса Баба уже все разошлись: работа есть работа. И перед вахтой нужно отдохнуть, и переварить набранные впечатления.

Боцмана

После выхода из Дарданелл и прохода островов Тавшан и Бозджаада, поставили полное парусное вооружение, остановили движок, и началась настоящая парусная практика.

Здесь главную роль играли наши боцмана, т. к. они были всегда рядом и все нюансы парусного дела знали от и до. Старшим боцманом, как уже упоминалось, был Эделев Сергей Сергеевич – детина под 2 метра росту, с огромными кулачищами, приплюснутой, явно уголовной физиономией, с коротким седым бобриком. Голосина у него была иерихонская. Он никогда не напрягал голос, но слышали его все. Однажды надо было собрать фока-бомбрамсель и я, стоя левым штык-болтным, никак не мог затянуть свой конец паруса на рей. Надо было потравить шкот – конец, который держит нижний угол паруса, на палубе. Свистеть на паруснике было нельзя, и мы втроем пытались докричаться вниз до кого-нибудь, чтобы привлечь внимание к нашей проблеме. И тут появился Сергей Сергеевич. Он поднял голову, посмотрел на мою жестикуляцию вокруг шкотового угла и СПРОСИЛ: "Чего? Шкотовый угол потравить?" Я радостно заорал, мол, да и начал кивать головой со всей возможной интенсивностью. Сергей Сергеевич сделал успокаивающий жест и, посмотрев по левому борту, где крепился этот шкот, сказал: "Вот ты", – и указал перстом, – " с деревянной рожей и кожаными глазами, не хлюпай зенками, а потрави бом-брам шкот…" с точным указанием адреса и получателя. Все это мы слышали наверху. Шкот моментально был потравлен и парус легко и свободно был завален на рей и прихвачен сезнями. А еще у него был пес, немецкая овчарка чепрачного окраса, по кличке Ингул. Ингул был молодой пес, возрастом около года. Во время авралов радостно бегал вокруг и хватался зубами за болтающиеся концы снастей, пытаясь утянуть их на себя, что иногда было в помощь, но не всегда.

А еще, этот друг человека, очень чутко улавливал приближение шторма и качки. Эта его черта была уловлена и принята как аксиома: если Ингул начинал ходить боком, и старался прилечь около грот-мачты – все, жди качки. Во время сильных штормов у грота собиралась хорошая компания, и Ингулу иногда даже не хватало места. Там качало меньше всего – центр судна.

Но кроме старшего боцмана были и мачтовые (вахтенные) боцмана. Нашего звали Ардаш. Был он коренастый, плотный и очень ловкий. По вантам бегал как кошка. Был мастером в вязании узлов и легость на баке метал аж "за горизонт". Нас он гонял по-первости очень жестко, заставляя учить расположение ВСЕХ снастей на судне, а не только нашей мачты. Ну, с гротом было проще – там все снасти были как на фоке, только расположены зеркально, что у нас слева, то у них справа. А вот на бизани все было свое, от эрнст-бакштагов и до фала для подъема флага, на который тоже расписывался человек, который должен его отдать и перенести с борта на борт при маневре бизанью. Ардаш учил нас правильно койлать концы, чтобы они не шли колышками во время работы, правильно выбирать снасти, особенно, такие как фалы подъема стенег и реев, брасов и шкотов. Тоже наука – оказалось, что тянуть надо ни в коем случае не руками, а спиной и ногами. Руками нужно было только держаться за снасть и, переступая ногами, дружно в такт, по команде "и раз", можно было свободно поднимать изрядный вес. Именно поэтому, при установке Александринского столпа на Сенатской площади в Петербурге, были использованы для подъёма флотские команды гвардейского экипажа. Умели моряки это делать правильно и плавно.

Попался я однажды Ардашу во время ночной вахты в кубрике с гитарой в руках. Кой черт меня занес в кубрик и зачем я схватил Вадькину гитару, уже не помню, но Ардаш взъелся.

"Михеев, ты зачем на вахте гитара играл?!?! Тебе делать нет чего?!?! Будешь гальюн драить!!! Один". И я пошел драить гальюн. Подштармливало. Чистка гальюна дело кропотливое, а тут еще и в одиночестве. Плюнул я с тоски в открытый иллюминатор и еле увернулся от собственного плевка. Все! Больше я за борт никогда в жизни не плевал.

Но постепенно, когда мы уже освоились со своими обязанностями и привыкли к ритму жизни парусника, отношения наши стали более дружескими, хотя субординации никто не отменял.

Еще два урока преподал мне «Товарищ» за это время.

Выдавали нам в пайке всякие разносолы и, однажды, было выдано каждому по банке ананасов. Каждый распорядился, как хотел, а я слопал свою банку враз, хотя банка была большая – граммов 800, наверное. Консервированные ананасы я ел впервые. А мне надо было заступать на вахту этой ночью на руль. Я был расписан с Володей Дорошем (Бофелем), а в напарниках были Миша Григорьев (Голова) с Толиком Гонцей (Учитель). С 00:00 мы с Володькой заступили на руль и два часа браво отвертели баранку, а вот перейдя на бак впередсмотрящими, мне что-то сильно поплохело. Травил до жвака-галса. (Концевая смычка якорь-цепи в канатном ящике). Последовательно вышло все, начиная с ананасов и, по-моему, кончая завтраком. Я пил воду, я зажевал какой-то кусок хлеба, все это вылетало обратно. Володька предлагал идти вниз, мол, никто не заметит, а он и один достоит, но я все же дотерпел до смены и, не завтракая, ушел в кубрик и завалился спать.

В 11:15 нас подняли и первое, что я попытался понять – это мое состояние и состояние погоды. Погода была прежней, штормило, а вот я был какой-то легкий (ну конечно, столько вытравить), но и жрать хотелось зверски. Едва дождался 11:30 – время обеда для заступающей вахты, как пулей рванул вниз в столовую. Володька участливо поинтересовался, как я и донесу ли все съеденное до борта, на что я, с набитым ртом, заверил, что донесу. В 12:00 мы заступили на руль. По форме на руле полагалось быть в рабочей робе, но с гюйсом и в фуражке с чехлом (чтобы голову не напекало).

Я чувствовал себя прекрасно, работа на гирокомпасе занимала все внимание – жизнь была чудесна и удивительна. Тут у меня выбился гюйс, и я стал его поправлять, сказав Володе держать руль. Сам отвернулся против ветра. И тут слышу натужный сип: "Серый!!!" Повернулся и вижу, что Володька весь красный от натуги, пытается удержать штурвал.

Как я говорил, педаль стопора барабана была под ногой у рулевого правого борта, на которую я тут же и прыгнул, сняв напряжение с напарника. Ну а дальше пошла обычная работа. Когда через 2 часа мы перешли на бак Володька опять поинтересовался, как я. Но все было уже в порядке. Я понял, что не надо набивать утробу пред вахтой. Особенно ананасами.

А потом нашей вахтой было совершено разбойное нападение на судового кандея – хлебопека. Он к 2 часам ночи заканчивал выпечку хлеба и, сложив его в мешки, уносил вниз, в артелку. Почему-то именно на этой вахте все были зверски голодные, а свежий хлеб особенно вкусно пах. Не вынесла душа и желудок. Кандей был пойман, скручен и пара – тройка булок была злобно похищена. Кандей правда не очень-то и сопротивлялся, только кричал, чтобы мы не пили воду из сатуратора. Но мы уже были сами с усами и кандеевы увещевания проигнорировали. В итоге с подъёма вся вахта не могла отойти от гальюна далее 10 метров, а кандей мерзко хихикал, грозил пальчиком и напоминал свои слова.

Посещение Италии

Было объявлено, что перед посещением Генуи будет заход на о. Эльба, в Порто-Феррайо, для того чтобы привести в порядок самих курсантов, помыв в бане, и постирать свои бэбихи. Войдя на рейд и встав на якорь, капитан Ванденко решил отправиться на берег, чтобы посетить капитана порта с дружеским визитом, а третий помощник собирался представить в контору капитана порта судовые документы, оформить приход. Для этих целей была спущена капитанская гичка с кормы и шестерка расписанных на нее курсантов заняла места гребцов. Третий сел как командир шлюпки, а капитан и Айболит шли пассажирами. Занятия в Дюковском парке не прошли даром и гребли мы достаточно споро, хотя, конечно, и не в гоночном стиле. Подойдя к причалу, подняли весла «подвысь», согласно инструкции, и, высадив господ офицеров, остались в шлюпке, так как разрешения сходить на берег у нас еще не было. Айболит перетолковал с коллегой и все они дружно, водимые местным агентом, удалились в контору. «Товарищ» не в первый раз заходил на Эльбу, и все действия были уже отработаны.

Когда вернулись на судно, баня была уже готова и, по установленной очереди, вахты мылись в пресной горячей воде. На переходе пресную воду давали каждой вахте на 15 минут, чтобы умыться. Кто не успевал, тот домывался соленой забортной.

Ну а тут еще и постираться можно было, так что, все ванты и кофель-нагельные планки были увешаны стираным обмундированием. Вид со стороны не очень пристойный, какая-то прачечная на выезде, но постирушка была нужна, и мы её получили. Оказалось, что это тоже немалое удовольствие.

Помня историю ссылки Наполеона на этот остров, рассматривали его с интересом, хотя конечно, памятных мест пребывания Бонапарта видеть не могли. На другой день к борту подошел водолей и заправил нас водой.

После этого мы снялись с якоря, и пошли в Геную. Якорь выбирался все же электромотором, а вот все остальные операции производились вручную – установка и уборка трапа, спуск и подъем шлюпок, подъем стеньг и реев, брасопка реев и прочая, и прочая. Все это "пердячим паром". После этой практики было сложно сжать кулак – мозоли набили изрядные.

На «Крузенштерне» и «Седове» большая часть этих работ механизирована – брасовые лебедки и лебедки подъёма всего, что нужно поднять, сильно облегчали работу экипажа, но это были грузовые коммерческие суда для перевозки навалочных грузов (по современной классификации – балкеры). Они возили в Латинскую Америку уголь из Силезии и Англии, а обратно везли зерно, какао бобы, железную руду и бокситы, ценную древесину и прочее. Экипаж был относительно небольшой, а работ было столько же. Выручала механизация. А наш «Товарищ» изначально был учебным судном, а морская наука вбивалась всегда с мозолями.

В Геную мы пришли на вторые сутки под парусами. На подходе к рейду к нам сразу же бросилась толпа яхт, катеров и прочих плавсредств. Был сыгран общий аврал по уборке парусов и после того как паруса были собраны мы остались на реях, что очень понравилось публике на яхтах. Прибыл лоцман, и судно под мотором вошло в порт. Тут была дана команда "с реев долой!" и мы разбежались "по местам на швартовы становиться". Швартовались кормой, так что основную роль играла вахта бизани, но в переносе трапа на корму приняли участие и мы.

На следующий день был произведен инструктаж, розданы деньги (по 5 000 лир) и сформированы группы для выхода на берег. Каждую группу возглавлял штатный член экипажа и повели они нас прямехонько в район, так называемого, "Колбасного переулка". Этакая кривая узкая улочка, где располагались торговые точки для отоварки моряков. Были мы зелены в этих вопросах и ориентировались на подсказки старых морских волков.

Что и сколько покупали, уже не помню, но хорошо запомнил, что все понакупили всяческой жеванины и принялись с остервенением жевать её, проклятую. На следующий день у большинства довольно ощутимо болели челюсти. Я с тех пор эту жвачку терпеть не могу. Еще поразило то обстоятельство, что писсуары для мужиков стояли в открытую на улице и человек, справляющий малую нужду, был виден всем. Но вот дамам было сложнее. Наша буфетчица, что была с нами в группе, долго боролась с природой, но та все же победила и принудила девушку поступить по рецепту Есенина, о котором он, вероятно, и не знал при жизни – "Белая берёзка над рекой склонилась, подошла девчонка, села, помочилась". Реки не было и берёзы тоже, но была парковка, и мы встали стеной, а иначе – конфуз. А вот чтобы перейти улицу, было достаточно поставить ногу на проезжую часть, и тут же весь поток останавливался, пропуская тебя. На судно был открыт доступ посетителям (стояли мы на пассажирском причале) и много народу поднималось на борт посмотреть, как мы живем и как тут все устроено. В Генуе мы заправились водой и свежими продуктами, и пошли в Марсель.

(Я в мице, т. к. на вахте. Вдали на холме Марсель и собор Нотр-дам-де-ля-Гард.)

Переход был непродолжительный и спокойный, но на подходе к Марселю нас накрыл плотный туман и судно, двигаясь малым ходом на машине, но с поставленными косяками, шло со всеми предосторожностями, подавая туманные сигналы. Я стоял на вахте шестым номером с секундомером в руках и каждые 2 минуты давал тифоном один продолжительный гудок. И вдруг туман остался позади. Впереди был Марсель и чистая атмосфера, а на рейде полно катеров, лодок и яхт. Парусник выплывал из тумана, тихо материализуясь из небытия. И опять вся эта свора кинулась к нам. Опять был общий аврал и нас разослали по реям для торжественности момента. Стоянка была непродолжительной и почти не запомнилась чем-то особенным. Из Марселя мы пошли, осмотрев по пути знаменитый замок Иф, в Александрию, через пролив Бонифачо между Корсикой и Сардинией, через Тунисский (Сицилийский) пролив. И вот в этом Сицилийском проливе нас хорошо потрепал сильный шквал. Было это на нашей дневной вахте. Мы уже были хорошо освоившиеся со своими обязанностями членами экипажа и могли себе позволить малость показенить.

(Спокойная вахта. Человек мирно спит на палубе. На мостике в форме 2ПКМ Костя Трепалин)

Погода была спокойная. Работал ровный бакштаг, и судно шло на фоке, гроте, всех марселях, фока-стакселях, грота-стакселе, крюйс-стакселе, бизани и топселе. Делали порядка 6–7 узлов. Солнце было яркое и мы, забравшись на ростры, просто загорали, снявши фланки. Но, так как все же были на вахте, пояса и чепчики были при нас. И вот вдруг как-то потянуло холодком. Все встрепенулись, но это почти сразу же прошло. Поозирались и, не найдя никакой веской причины для беспокойства, опять погрузились в праздность. Однако минут через пяток опять потянуло холодом. Я посмотрел в корму и увидел маленькое облачко на горизонте. "Ть, ть, ть – кажется, дождь начинается!" – буркнул я, предвосхищая знаменитый финт Пяточка, и полез вниз к обрезу, покурить. Только я оделся и закурил, как раздались два свистка с мостика, означавшие аврал вахтенной вахте. Мы все разом ссыпались на место построения, а к нам уже летел рысью второй помощник Костя Трепалин, на ходу деля вахту на две половины и командуя взять фок и грот на гитовы. У меня, по расписанию, был гитов фока правого борта № 1. Он крепился под самым трапом наверх, на палубу бака. Потравили шкоты и начали выбирать гитовы, подтягивая полотнище паруса к рею. Когда эта операция была закончена, последовала команда: " По марсам! Фок и грот собрать!" и мы побежали наверх.

(УПС «Товарищ» у причала в порту Марсель)

Я оказался левым штык-болтным, то есть стоящим на самом конце фока-рея с левого борта. Мы начали собирать парус – перебирая руками на себя, собираешь полотнище в подобие колбасы, которую потом дружно заваливают на сам рей и крепят сезнями. Стоя на нижнем перте, специальном тросе для того, чтобы ходить по нему вдоль рея и стоять на нем, а за спиной имея "заспинный перт" для крепления на нем карабинов страховочного пояса, мы спокойно работали, лежа животами на рее и перегнувшись вперед, собирали парус. Вдруг налетел сильный порыв ветра, сдул с нас все чепчики (чехлы с фуражек) и задрал фланки на головы. Внизу уже ревел сигнал общесудового аврала, и народ суетился вокруг стакселей и бизани. Ветер крепчал со страшной силой, и судно стало сильно крениться на левый борт.

И тут над нашими головами раздался треск. Все втянули головы в плечи и посмотрели вверх. А там над нами были нижний и верхний фока-марсели. Треск произвели отлетевший банты верхнего фока-марселя (банты – ударение на Ы, на парусе, это не бантики на девочке, а нашитые для упрочения конструкции паруса накладки из парусины). Из-за сильного давления ветра швы не выдержали и банты оторвались. Минуту спустя со страшным хлопком, больше похожим на пушечный выстрел, лопнул нижний грота-марсель, и на рее заполоскались только ошметки. Налетел сильный ливень, и все моментально стало скользким и опасным. А внизу основная борьба развернулась вокруг грота-стакселя, который из-за сильного ветра не смогли быстро сдернуть ниралом вниз, и пузо паруса улетело за борт. Под этим сильнейшим ветром судно, даже с уменьшенной парусностью, развило хорошую скорость, и выбрать парус на палубу было очень сложно.

Но вот, наконец, вспомнили и о нас, сидящих на реях, ибо без команды спускаться вниз было нельзя. По команде стали сходить вниз. По правилам сначала спускается правый борт, а потом левый. Пока спускался правый борт, крен еще больше увеличился, волна быстро выросла до 3–4 метров, и мне казалось, что я вот-вот начну черпать воду своими прогарами. Конечно, до этого было далеко, но страх подгонял поскорее выбраться из этой зоны. В общем, когда я добрался последним до краспиц ("рога", на которых держится рей), чтобы перескочить на ванты, ветер ревел со страшной силой, и все вокруг было мокрое и скользкое. Я уцепился за краспицу и сидел на ней несколько минут, выжидая, когда ветер чуток ослабнет. Дождался. Перекинулся на ванты и пополз вниз. Именно пополз, так как ветер иной раз так прижимал к вантам, что я просто висел на них, не опираясь на ноги. Но мало-помалу все же спустился на палубу. За моим спуском наблюдали, и когда я оказался на палубе, то получил пару крепких хлопков по спине, в знак радости за благополучный исход дела. На палубе ветер так не ощущался из-за крена и высокого фальшборта. Но наш вахтенный боцман Ардаш тут же дернул нас на корму, где шла своя война. Нижняя бизань тихо расползлась на узенькие полоски, а вот крюйс-стаксель оторвал шкот, его концом захлестнуло блок, и он летал над рулевыми, подчиняясь размахам крена судна. Четверка рулевых дружно ныряла вниз, не отпуская штурвал, поднималась, перекладывала руля и опять ныряла. Блок надо было поймать выброской и снайтовить. Попытки кидать легость с палубы успехом не увенчались, и тогда наш Ардаш, схватив легость, кошкой помчался по вантам и накинул-таки конец на блок. Мы подхватили легость и закрепили её, прекратив мотание блока над головами рулевых. Казалось, что все это длилось и длилось во времени, но когда шквал утих, судно спрямилось, дождь прекратился, то оказалось, что время нашей вахты еще не кончилось и нам еще служить добрый час. Естественно, всем хотелось узнать, какой же была скорость судна во время этого шквала. На мостике были проведены расчеты, и оказалось, что мы делали аж по 18 узлов. И это притом, что какое-то время грота-стаксель за бортом работал как тормоз.

Конечно, в первую очередь занялись уборкой на палубе – разобрать и покойлать все концы, собрать и уложить всю парусину, что оказалась на палубе. Саму палубу, которая изрядно вымокла, нужно было отжать лопатами – так называлась доска на ручке с прибитой к ней резиновой полосой, чтобы палуба быстрее сохла и не разбухала сверх меры. А там уже и ужин, и уже темнеет, так что, уборку поврежденных парусов с реев отложили на завтра.

И вот, несмотря на то, что вымокли до нитки, устали как черти, полученные впечатления и победный исход этой борьбы вызвал такой прилив эмоций и радости, что на фотографиях, что были сделаны ребятами в эти моменты, на всех лицах было выражения радости и счастья. Романтика перла в разные стороны.

На следующий день начались работы по снятию поврежденных парусов. Мы работали на своем фоке, где были повреждены верхний фока-марсель и 2-й фока-стаксель. Чтобы снять верхний марсель, было решено опустить рей на нижний марсель и в этом положении производить весь ремонт. Парус застропили на рабочий гордень и, слегка подобрав, стали отдавать шкоты и гитовы. Когда вся оснастка была снята, отдали сезни и сняли парус с рея, опустив его на палубу. Эти паруса (порванные) были еще немецкие, и чиф очень убивался по поводу этих потерь. Были они из очень качественной парусины и качественного пошива. В парусной кладовой был запасной комплект, и мы вытащили на свет божий свой верхний марсель и 2-й стаксель. Этот стаксель был пошит нашим парусным мастером во время нашего вояжа, и мы все принимали участие в этом процессе на разных этапах. Разложить заготовки, помогать в раскрое и сметке, обшивать ликтросом и прочая, и прочая. Работы было много. Но, когда мы поставили этот парус на место, то оказалось, что при раскрое была допущена ошибка, и парус почти лежал на палубе. Было обидно, но его сняли и отправили обратно в склад. Заниматься перешивом было уже некогда. Марсель же оснастили и на гордене подняли к рею, где все работы проделали в обратном порядке. Вся эта возня заняла почти три дня, т. к. работали только во время дневной вахты и до ужина.

И вот парус был закреплен, и была дана команда поднять верхний марса-рей до места. Разнесли фал, расписанные на брасах и шкотах заняли свои места, а все остальные встали на фал и по команде боцмана начали выбирать его ходом, то есть, держа фал руками под счет, в ногу, двигаясь в корму. По команде боцмана "Шишка, забегай!" крайний в шеренге бросал фал, забегал к началу и тянул фал снова. Работа спорилась. Ингул, радостно лая, крутился тут же, «помогая» тянуть. И как-то так получилось, что в момент, когда рей дошел до упора, вся шеренга оказалась на фале, и рывок оказался весьма сильным. Трос лопнул, видимо все же был поношенным, мы дружно рухнули на палубу, а рей неспеша съехал вниз. Мы лежим на палубе и ржем, как кони. Прикольно. А с мостика с жутким матом летит к месту происшествия старпом, а из-под полубака выскочил старший боцман и добавил красок в арию чифа. Последнее слово чифа было: "Уменьшу пайку! Жрать будете меньше, жеребцы!"

Пришлось перезаводить новый фал и, уже потом, поднимать рей до места снова со всей осторожностью. Пайку, правда, не уменьшили.

По воспоминаниям академика, адмирала Крылова А.Н., на корвете «Забияка» в 1887 году фока-рей и парус на нем экипаж заменил за 17 минут, но это были профессиональные моряки, служившие по 25 лет во флоте.

(На снимке момент начала этого эпизода – Володя Наймушин, Сергей Криницын, Ингул и Игорь Фадеев)

На переходе с Ингулом произошел смешной случай. Спокойная погода, идем под парусами. Тихо шумит волна под штевнем. И тут к нам подошло стадо дельфинов. Они очень любят крутиться под штевнем. «Яйцеголовые» ребята так и недознались о причинах такой любви, то ли играют с двигающимся предметом, то ли отпугивают незнакомца. Как обычно, прыгают и вертятся в воде. Один особенно был приметен – все время хитро поглядывал вверх и, казалось, подмигивал нам. А мы, изрядной толпой, висели на планшире и наблюдали за ними. И тут на бак прибежал Ингул и стал совать морду между нами. Ему дали место и указали на дельфинов. Он долго и настороженно смотрел на дельфинов и тут этот морской игрун, хитро глянув на Ингула, выскочил из воды, фыркнул и опять плюхнулся в воду, подняв тучу брызг. Бедняга Ингул испугался и в панике отскочил от борта, присев на задние лапы. Все захохотали, и, казалось, даже дельфин, хитро посматривающий из воды. Видя всеобщее веселье и поняв, что опасности нет, Ингул кинулся к борту и стал яростно облаивать дельфинов, пока его не оттащили от борта и не успокоили.

Александрия

Это был мой первый, из огромной череды, заходов в этот порт. В то время было еще свежо в памяти у египтян присутствие англичан, которые после Второй Мировой войны имели мандат на управление этими территориями.

Стояли мы, как обычно, на пассажирском причале. Было чисто и прилично. Недалеко на якорях базировалось несколько наших кораблей – мы уже числились друзьями с Гамалем. Народ особенно на палубу не пускали, но один пацаненок крутился у нас день-деньской. Бегло говорил по-русски и представился Максимкой. Его так нарекли ребята с боевых кораблей. У него была повреждена нога и его вылечили наши врачи. А еще у него была мать и младшая сестренка. Его кормили и одаривали всякими вкусностями. Из подаренного он почти ничего не трогал, а уносил вечером домой. В первый же день знакомства он долго не мог понять нашего статуса. Форма морская, а погон нет. А тут еще приглянулся ему кто-то из старшин 11-й роты, невысокий, плотный и по возрасту старше всех в толпе. Он ткнул в него пальцем и произнес полу-утвердительно, полувопросительно: "Сундук?!" Тут поднялся хохот, а старшина долго и безуспешно пытался объяснить, что мы все курсанты, а он просто старшина. Но Максимка остался при своем убеждении. («Сундуками» в ВМФ именовались сверхсрочники)

Прошла команда подкрасить борт и мы, семь человек, с вальками и краской, ведомые Ардашом, сошли на причал. Судно достаточно плотно стояло у стенки, и мы решили, что подкраска невозможна. Ардаш же просто приказал пятерым упереться в борт, и судно медленно отошло примерно на метр и двое с катками вполне смогли закрасить нужные места. Вот таким легким оказался наш "Товарищ".

А вот однажды на причале довелось поговорить с одним арабом, очевидно завсегдатаем порта, так как по-английски говорил неплохо. Так вот, сей тип высказался о том, что присутствие нас, русских, ничего хорошего им, египтянам, не дало. Аргумент был такой – были англичане, они нас били, и мы работали. У нас было все. Теперь пришли вы и все пошло кувырком, никто не работает, как положено (как при англичанах) и все приходит в упадок и запустение. И ведь он был где-то прав. Два десятка лет ходил я в Александрию и воочию убеждался в том, что без твердого управления порт превращался в помойку.

Варна

С Александрии мы снялись где-то в начале ноября и уже пошли на последний порт захода в Варну. На переходе до Родоса встретили вспомогательный корабль снабжения ВМФ, и, так как было 7-е Ноября, с корабля светом нас поприветствовали и поздравили с праздником. Читать семафор из-под руки профессионального сигнальщика – задача сложная, но все же, мы справились. Шли в сторону дома, и погода стала меняться. Зачастили дожди. Стало чаще подштармливать. Больше шли на моторе и по ночам стали чаще заниматься в классе. Днем же начались работы по снятию парусного вооружения.

В один день поднялись мы вшестером на брам-рей, чтобы снять парус. Срезали сезни и найтовы, застропили парус на рабочий гордень и надо было отдать скобы на шкотовых углах. И тут Саша Самбольский встал на рей и пошел по нему к ноку. У меня аж челюсть упала. Я тихо протянул руки к нему и спросил: " Саша, а почему ты не пристегнут?" Спокойно так. Он глянул на меня, потом схватился за свой пояс и побледнел – он стоял на высоте метров сорока на рее не застрахованный. Однако я уже взял его за ногу и крепко держал. Саша медленно нагнулся, взял меня за плечи и, сполз на перт, тут же пристегнув карабин. Выдохнули оба. Все-таки день рождения у нас был общий – 14.10.49 г.

А на другой день я и Костя Коробков были посланы на салинг, снять два блока стакселей, которые уже были сняты. Площадка салинга маленькая и вдвоем на ней работать не очень-то удобно. Поэтому сначала я повис на страховке, уцепившись ногами за ванты, и расшплинтовал блок, пропустив в него рабочий гордень. Костя выбрал его на салинг. Я вылез на салинг, а теперь Костя полез вниз. Я перепустил гордень в своем блоке, и ходовой конец спустил Косте. Костя проделала все то же самое, и вылез на салинг. Когда мы шли наверх, я собственноручно закрепил гордень на нагеле у мачты, и поэтому мы спокойно спустили оба блока вниз. Мы считали, что они просто повиснут на гордене, а как спустимся на палубу – смайнаем их до палубы. Но вдруг блоки лихо полетели вниз. Очевидно, кто-то сбросил гордень с нагеля – помешал кому-то. Внизу ходят люди. Кричать что-либо вниз бесполезно, никто не услышит и не среагирует вовремя. Выход один – мы с Костей тупо ухватились за идущий трос голыми руками. Казалось, дым завалил все вокруг. Ладони горели, но падение блоков мы остановили и осторожненько смайнали на палубу.

Доискиваться виновника не было смысла. Все, в общем-то, обошлось, но вот во время первого рывка я поцарапал указательный палец правой руки о проволоку, торчащую из оклетневки штага. Ну, пошипел, пососал палец и на том успокоился. А зря.

Палец стал нарывать и уже где-то в проливах я пошел к Айболиту. Тот глянул мельком, велел не бздеть и, взяв ножницы, разрезал этот нарыв. Я чуть не отключился от боли, а этот коновал опять глянул и констатировал: "Надо же! Еще не созрел. Иди пока". Замотал мне кисть, и я пошел. И тут наш старшина, Вася Биденко, назначает меня в наряд в столовую. Старшина нашего взвода Лева Бегар был невыездной, и мы были под началом Биденко. Я попытался обратить его внимание на свою руку и на то, что там надо мыть посуду ручками, но, старый опытный пограничник и не такое видывал, и опять послал меня. Тут уже встал Саша Самбольский и, нехорошо отозвавшись о пограничниках, заявил, что он сам пойдет вместо меня в этот наряд.

Босфор еще проходили во фланках, а вот уже на выходе пришлось надеть бушлаты. Осень заканчивалась.

По приходе в Варну очень долго швартовались. Был сильный отжимной ветер, а у парусника, даже без парусов, очень большая парусность. Но все же удалось забросить легости на причал и ошвартоваться. Тут нас ждала торжественная встреча. Власти города, рота курсантов Варненского военно-морского училища и просто люди, что собрались на причале. Был оркестр, хлеб-соль, речи. В общем, все замерзли и повалили на судно греться.

Курсанты болгары на «Товарище» уже бывали, и ничего нового для них тут не было, а вот толпа молодых девушек очень живо интересовалась всем и всеми. Знакомства завязывались очень легко и быстро. Вот, правда, ходить по нашим трапам людям береговым было очень неудобно.

Были у нас и экскурсии по Варне и посещение какого-то дома культуры, с танцами и выпивкой. Вадик Гримов попытался сыграть с местными ребятами, но ничего толком не получилось. Возвращались толпой и Юру Максимкина вели под белы рученьки. Малый был не малый, и хлопот было изрядно. А тут еще на трапе помполит бдит, собственной персоной. Решили встать колонной. Юру подперли спереди и сзади самые крупные, и таким порядком, создав массовый заплыв, продефилировали мимо «попа». Все сошло. В общем, Варну вспоминали с удовольствием. Я, правда, в один из дней стоял на вахте у трапа и даже был предметом фотосъемки, но вот все же, застудил руку (было холодно и ветрено).

В Одессу пришли вечером. После швартовки в Арбузной гавани и оформления формальностей кинулся я искать Айболита, но этот орел уже смылся с судна. Рука болела нестерпимо и я, отпросившись у вахтенного третьего помощника, пошел искать медсанчасть в порту. Направили меня в медпункт около холодильника, и старенькая медсестра, размотав мне руку, глянула и велела не смотреть. Я и не смотрел. Она долго возилась с моим нарывом. Поинтересовалась какой… это сделал и как давно. Поохала, но, когда закончила бинтовать, я был на седьмом небе от счастья. Рука не болела! Не было той тупой давящей боли, и температура сразу же спала. Бабушке я презентовал две плитки швейцарского шоколада, что нам выдавали в пайке. Она была очень довольна. А я пошел на судно и спокойно уснул, впервые за последние 3–4 дня. На перевязки с пальцем я ходил еще с полмесяца, а шкура на руке сошла аж до локтя.

Напоследок, перед уходом с судна, каждому была вручена цветная фотография «Товарища». Моя висит дома у мамы (теперь у брата) и изрядно выцвела, но все же, есть.

Так завершилась наша парусная практика. Память на всю жизнь и огромная польза в будущей морской жизни.

А вот и еще один итог этой практики – 12 ребят списались из училища, поняв на деле, что это не то, чем бы они хотели быть.

У поляков, в этом смысле, дело, по-моему, организовано более разумно. Как нам рассказали на учебном фрегате "Дар Поможа", что пришёл в Одессу весной с визитом – после поступления в училище, они сразу же садятся на парусник и оморячиваются месяцев 4–5, а потом уже, те, кто остался, начинают проходить теоретический курс.

Все, теперь уже с двумя лычками на левом рукаве, мы вступили в родную бурсу, и началась учеба на втором курсе.

Мы в Одессе бурсой именовали наше училище, а в Питере в ходу был термин – система.

Второй курс (1968–1969 г.)

До этого момента мы были 11-А ротой, а теперь стали официально 17-А. Часть роты, что была на практике в каботаже, уже была на месте и, наше помещение на 5-м этаже 3-го экипажа было уже обжитое. Мы разместились по своим кубрикам и практически сразу начались занятия. Все было по-прежнему, то есть, в основном были общеинженерные предметы – математика, физика, теоретическая механика, философия, но и добавились такие как математическая обработка навигационных наблюдений, сферическая тригонометрия, начала навигации и картография, география морских путей, гидромеорология. На военке стали изучать матчасть торпедного вооружения.

На английском нам представили учебник нашего славного доцента кафедры английского языка, Бобровского Виктора Иосифовича – "Business correspondence", по которому мы теперь должны были учиться. Появилось много новой лексики для меня, и даже знакомые слова и фразы приобретали подчас совсем иное значение. Теперь с нами занимался либо сам Виктор Иосифович, либо СС (Светлана Степановна Сбандута – дама гвардейского роста, раскованная до невозможности и любительница гигантских шляп). Может чего и упускаю, но суть в том, что специализация, как таковая еще не началась, но кое-что уже вкраплялось в наш учебный курс.

В это время от нас ушел на военную кафедру наш командир роты Матвеев А.И… Старшина Лобода тоже ушел – с учебой никак не пошло, да и возраст у него был солидный. Так что ротой стал командовать старшина Михеев Владимир Александрович, а вездесучий майор Пономаренко бодро стал окликать нас михеевцами.

В нашем взводе тоже произошли перемены – к нам перевелся Анатолий Рипинский. В училище он поступил в августе, но мы в это время уже были на «Товарище». Вот он, как уже отслуживший и стал нашим старшиной, заменив на этом посту Леву Бегара. Это было воспринято с некоторой долей скепсиса – мы же уже прошли первый курс и практику, а тут… Ну и сам Анатолий был сух, сдержан и угрюм, за что тут же был окрещен нашими остряками, Толиком Григорьевым и Иваном Волковским, «Дункелем». С немецкого значит угрюмый, темный. Но, мало-помалу, притерлись и жили нормально.

На военке стало тесно от Матвеевых – аж целых три. Наш занимался стрелковым оружием, был Матвеев «тракторист», по лодочным дизелям и Матвеев – специалист по "гладкоствольной артиллерии", как звали его сами офицеры – торпедист.

Сферическую тригонометрию читал сам начальник кафедры астрономии Черниев, по училищной кличке Волопёс, тогда как вся кафедра именовалась "созвездием Гончих псов", а уборщица – толстая тетя Маша, была Большой медведицей. Тут мы узнали, что есть треугольники, где все три угла прямые.

Матобработку читал Кондрашихин, который, вскорости, защитил докторскую диссертацию по теме "Теория ошибок" и тут же получил прозвище Кондрат Ошибкин. Начала навигации и картографию читал Сергей Иванович Демин КДП и КТН.

Что характерно, все эти преподаватели настолько глубоко владели своими предметами и так умели преподать материал, что за ними можно было обойтись самыми малыми записями, настолько все было доходчиво преподано.

Однажды на лабораторных занятиях по физике, где нас разбивали на тройки для выполнения определенной работы, всю кафедру потряс один казус. Тройка Гонца-Дорош-Выскочков проводила какой-то опыт с оптикой и вдруг, они заявляют лаборанту, что выполнить этот опыт на данном приборе нельзя. Пренебрежительные усмешки лаборантов, демонстративный вызов Пионтковского и требование объяснить, что же «господ кадетов» не устраивает. И тут ребята демонстрируют всем измерительную шкалу данного прибора для измерения дистанции между линзами или что-то в этом роде, а на шкале нанесены деления 1-2-3-4-5-6-7-9-10. Все тупо смотрят на эту шкалу, и тут Пионтковский изрекает: "А как же все предыдущие поколения смогли сдать этот опыт?" Героям первооткрывателям зачет был немедленно дан, а прибор взялись приводить в порядок.

На английском же нас однажды порадовал Виктор Иосифович – разбирая очередное деловое письмо, он обратил внимание всех на адрес лондонского агентства в письме – "Black Frairs Street" и предложил не переводить это название как "Улица черных фраеров", да и вообще, не переводить названия и имена собственные. Это была "Улица Черных Монахов"

Но кроме учебы нас активно гоняли на хозработы – то на строительство корпуса «Д» на ул. Дидрихсона, то на уборку территории, ну и на чистку картошки и лука. Особенно лук был любим и ненавидим. Первые луковицы вышибали слезы, но так как там было несколько мешков, то постепенно организм привыкал, и уже никто не ревел, и все шло своим чередом. А вот ребята, которые залетали за луком на закуску, упирались в стену луковой атмосферы, непроизвольно охали и уже издалека, с уважением просили кинуть пару луковиц. За этим занятием взвод обычно засиживался часов до четырех, и потом, на лекциях, на последних столах, зарывшись в шинели, досыпали до нормы.

Но как-то досталось нам тащить парогазовую торпеду с первого этажа корпуса «А» на второй. Тяжелая же она была, зараза. Предложили было разболтить корпус и нести по частям, но Матвеев – специалист по "гладкоствольной артиллерии" заявил, что на это уйдет целый день и приказал тащить, как есть, снявши только аккумуляторы. Тут-то и вспомнилась нам простая истина: "Дайте нам лошадь! Лошади нет? Тогда дайте нам двух курсантов!" Исходя из этого математического постулата, было нас выделено шесть человек, правда, потом еще пятеро подошли.

Все чаще рота стала разбиваться на взвода для занятий в разных корпусах, и только на лекциях собиралась вся вместе. Блажен был тот, кто отправлялся в корпус «Буки». Спорым шагом это было минут 15, но взвод обычно шел через Новый рынок, где можно было попить пивка. В «Буках» отмазка была – нас поздно отпустили. В корпусе «Аз» или «Веди», на вопрос "Где такой-то взвод?" обычно отвечали – "В движении!".

Для целей навигации и картографии нужно было знать, что собой представляет наш шар земной. И вот тут-то и оказалось, что шар и не шар вовсе. На это указывали еще и Меркатор и Ньютон, а нам указали Черниев и Демин в курсах своих лекций. Земля оказалась геоидом, и весь спор среди ученой братии заключался в уточнении плеч эллипсоида вращения, провернув который по образующей получаем геоид вращения – более-менее полное приближение к истинной форме планеты Земля. Тут же родилась версия применения сего постулата в приложении к Сане Самбольскому. Был он худ и плоско сложен настолько, что было доказано, что если Самбольского провернуть по образующей, то будет получен Самболоид вращения – наиболее точная объемная форма Александра Самбольского. Гораздо позже выяснилось, что Сашка страдал язвой двенадцатиперстной кишки и как он жил на училищном харче – загадка.

Философию нам читал Дейнека, в общем, нормальный мужик, но однажды его лекция была прервана, и нас, всем потоком, привели в актовый зал корпуса «Веди», на встречу с Героем Советского Союза, летчицей легендарного женского полка легких ночных бомбардировщиков У-2. Конечно, её рассказ был очень интересен, но самое большое удивление вызвало, отнюдь, не ее выступление. Оказывается, наша зав. кафедрой марксизма-ленинизма Александра Архангельская тоже воевала в этом полку, и тоже имела немало боевых наград. После этой встречи Дейнека скорбно заявил, что подвиг женщин на войне всегда ценится выше мужского, и что у него тоже есть боевые награды. Обидно было мужику, что не было ему такого же респекта.

Жизнь текла своим чередом, и после зимней сессии я поехал домой в отпуск. Собрались друзья по двору и одноклассники, всем хотелось послушать рассказы о море и парусах. Родные тоже не отставали, так что жизнь была насыщенной. Даже на лыжах смог побегать. А вечерами встречные девушки в районе УПИ (Уральский политехнический институт), принимая меня за суворовца, предупреждали о патрулях. Шинель черная. А их училище было рядом. Эти шинели, что нам выдали на первом курсе, были матросские, толстые и с собачей шерстью, очень теплые. Это я оценил дома, где морозы были настоящие.

Вернувшись из отпуска, я узнал, что один наш парень, Проша (не помню фамилию) все еще оставался в больнице, куда попал с диагнозом «желтуха» сразу после нашей практики на «Товарище». Потом, где-то в середине апреля, Проша пришел в роту, и вроде как дело шло на поправку и полную выписку, однако через неделю пришло сообщение, что он умер в больнице. Все были в шоке. Он же недавно был тут, и все было хорошо. Кто-то даже был отправлен сопроводить тело домой. Но это, как, оказалось, была лишь первая потеря. Подоспела весенняя сессия, и принесла сильнейшее потрясение всему судоводительскому факультету. В 17-ой роте, во время сдачи экзамена по матобработке, один орел сдал экзамен за другого на отлично. Ну и пошли орлы отметить сие происшествие. Отмечали достойно, но не рассчитали своих возможностей, и были принесены ребятами пятого курса в роту. Кинули их на койки и оставили без присмотра. Наутро нашли одного уже холодным, а второй еще был жив. И закрутились жернова бюрократической машины. Был снят с должности начальника факультета Ермолаев Герман Григорьевич. Был снят с должности и переведен из училища командир 17-й роты капитан 3-го ранга Осмола Юрий Сергеевич. Были отчислены из училища – дежурный по КПП, дежурный по роте. Взыскания получили дневальные по КПП и роте, дежурный и помдеж по экипажу. Была введена должность замполита по факультету. Шеи намылили и Фантомасу и Пономарю. В общем, шмон был вселенский. Начальником факультета стал Аксютин. А ребята из 18-х рот прозвали нас йогами.

Как говорили классики – таков печальный итог.

По итогам весенней сессии еще несколько человек были отчислены из училища. В общем-то, на этом этапе закончилась эпопея отчислений за неуспеваемость. Мало было сдать успешно вступительные экзамены, надо было еще и уметь учиться. Вот в этом плане был у нас во взводе один уникум – Борис Михайлович Воронов. Родом из Севастополя. Хороший самбист. Доброй души человек. А вот как он учился, никто не видел. Он почти не писал конспектов, никогда не читал учебники, правда, лекций не пропускал. Память была могучая. Во время весенней сессии дело было так.

Первый экзамен – математика. Подъем пораньше. Все надраились до блеска. Кинули жребий на очередь входа на экзамен. Борька спит.

Толкаем: "БУЭМ вставай, на экзамен идем!"

– А? Чё? Какой экзамен?

– Математика!

– А-а! Ну, меня поставьте последним.

И дальше спать. Во время сессии общего подъёма не было.

Ну, мы дружно выдвинулись в корпус «Веди» к 09:00 и экзамен пошел своим чередом.

Через час примчался Борька.

– Так! Кто бздит? Могу пойти в его очередь!

Воткнулся в очередь, влетел в аудиторию, схватил билет и, еще не дочитав, рванулся к доске.

– Я готов отвечать!

10 минут, и он вылетел в коридор, имея 5 баллов.

– Кто еще где, что сдает?

– Ну, там сдают философию, там физику и т. д.

Умчался.

После обеда он уже в роте со всеми сданными экзаменами и рапортом на имя командира роты о досрочном отпуске. Обязанности командира роты исполнял Коша – Володя Михеев, но таких прав ему не было дано, так что с его визой Борька рванул в ОРСО и через полчаса имел добро на выезд домой в краткосрочный отпуск. Все было сдано на пять.

Еще один человек было одарен столь же богато, это мой друг и земляк Олег Хатин из 18-А роты. Тоже мало кто видел Олега за учебниками, но окончил он с красным дипломом.

Другую крайность составляли ребята, которые зубрили до посинения. Саша Дьяченко, Толя Гонца, Володя Дорош тоже дошли до красного диплома, но через седалищный нерв, что ничуть не умаляет их заслуг.

По окончании сессии, состоялся массовый выезд в отпуск. Нас, иногородних, перед выездом, осмотрел посланный ОРСО капитан 3-го ранга Вагран Рубенович Балаян. Он почему-то любил нашу роту, несколько своеобразно, но в обиду не давал. Меня заставил пойти и простирнуть чехол на мицу. Как сейчас помню, ярко и образно прокомментировав состояние моего чехла.

Одесситы и те, у кого набрались хвосты, еще на несколько дней оставались при роте. Это была команда "Ух!", которая отдувалась за всех.

В этом отпуске, в Свердловске, собралась большая компания моих одноклассников и, по настоянию ребят из УРГУ (Уральский государственный университет), мы все, и УПИшники и СИНХовцы и прочие, поехали в студенческий летний лагерь в Двуреченске на четыре дня.

Опять собралась наша команда для футбола и волейбола, и мы хорошо погоняли мяч. Я еще что-то мог тренькать на гитаре в то время (с Вадимом Гримовым и Володей Старовым ни в какое сравнение, конечно, не шел) но, у костра, вполне соответствовал моменту. А еще все ребята завидовали моему загару. Как известно южный загар сильно отличается от уральского. Уральский более темный по цвету, дольше прилипает, но и дольше не сходит. Младший братишка Жека был в пионерском лагере, и мы с мамой несколько раз ездили навестить его. Один раз я приехал в форме, и Женька очень гордился своим братом-моряком. В общем, отпуск провел весело и продуктивно. Отдохнул.

Практика на т/х «Горизонт»

К началу июля я прибыл в роту и нас, всех собравшихся, сразу же направили на т/х «Горизонт» для прохождения плавпрактики. «Горизонт» был в заводе в Одессе по поводу малого текущего ремонта, там же стоял и «Товарищ». Конечно, ходили в гости. И хотя штатный экипаж несколько сменился, но все же, это были родные лица и своё судно. Ардаш ушел электриком на транспортные суда. Сергей Сергеевич по болезни отсутствовал.

Т/х «Горизонт» был 1962 года постройки, тоже немец и был, по сути, грузопассажирским судном, но, в тоже время, являлся учебным судном с полноценным грузовым устройством – три трюма, кран и стрелы для грузовых операций. Учебная рубка для штурманов и учебная машина для механиков. По окончании практики на «Товарище», мы все получили удостоверения матросов второго класса. После «Горизонта», по сдаче экзамена, надлежало получить корочки матроса первого класса.

Здесь же в заводе было проведено контрольное сверление обшивки корпусов обоих судов – и «Товарища», и «Горизонта». Результат нас весьма поразил. Корпус «Товарища» практически не имел износа, в то время как корпус «Горизонта», который был на 29 лет моложе, уже имел износ порядка 10 %. В курсе материаловедения нам рассказывали, что металл, идущий на корпуса, после прокатки складировали на заводском дворе лет на пять, чтобы структура металла устоялась, так сказать, дозрела. Судоходство развивалось, судов требовалось все больше и больше и старые технологии стали тормозить сроки постройки новых судов. Были предложены новые технологии доводки металла до кондиции, но, как показала практика судостроения, эти технологии не шли ни в какое сравнение с прежними.

После выхода из завода судно встало под погрузку. В процессе погрузки пополнили запасы и доукомплектовали курсантский состав, а там и вышли в рейс на Италию, в Геную.

Здесь, на «Горизонте», мы впервые были вовлечены в производственные процессы. Нас стали учить, как открывать трюма, как вооружать грузовые стрелы и готовить к работе грузовые краны, как тальманить и что делать на ходовой вахте грузового судна.

Судно было хорошо спроектировано, и жить на нем было достаточно комфортно. Работой нас загружали постоянно, но это уже не было чем-то обременительным. Занятия тоже были, так как на судне были преподаватели. Возглавлял преподавательский корпус профессор Мирющенко, крупный спец по дизелям. Дядя был крупный и дородный, профессор, а голосок имел тонкий и визгливый. На «Горизонте» с нами были курсанты иностранцы. Здесь же был и наш «негритенок» Абдулахи Махамут Варсама. Он уже прилично владел русским и, когда его спрашивали, какая у него фамилия, он хитро улыбался и говорил, что Абдулахи он сам, Махамут его отец, а Варсама – его дед. Кто его знает, может и правду говорил. На форме он носил только свой национальный голубой флажок, а лычки поклялся нашить только тогда, когда их будет шесть. Что, в общем-то, и выполнил.

Судно было оборудовано авторулевым, но его никогда не включали. На руле стояли мы, курсанты. На вахту заступали двое – один на руль, другой впередсмотрящим. Через час менялись. Все твои «художества» на руле бесстрастно фиксировал курсограф, и если кривая была очень кривой, то виновник получал серьезный нагоняй. Капитан Попов сам следил за этим, и вахтенных помощников и матросов обязывал следить за этим. Нам было сказано, раз и навсегда, что штурман должен стоять на руле не хуже старшего рулевого, чего от нас и добивались. И, в конце концов, добились.

Т/х «Горизонт» дальше Средиземки не ходил, а в Средиземке, в основном, работал на Италию. Экипаж был стабильным, и почти все члены экипажа немного говорили на итальянском. Мы еще на «Товарище» слышали фразу – "кладбище Виакампосанте" и только на «Горизонте» нам объяснили, что знаменитое генуэзское кладбище называется совсем не так. "Via camposante" – это дорога к нему, а само кладбище называется Стальено. Очень красивое место упокоения многих знаменитых людей Генуи и Италии. Прекрасные галереи с очень красивыми надгробными скульптурами из каррарского мрамора и бронзы.

Много фамильных склепов, напоминающих дворцы. Но много и простых захоронений. И все это очень чисто, аккуратно и ухожено. Великолепная планировка. При входе в центральные ворота кладбища все итальянцы осеняют себе крестным знамением, прекращают курить и громко здесь не разговаривают. Кладбище официально открыто в середине 19-го века, но я лично видел надгробие, датированное 1647 годом, очевидно, было перенесено сюда с другого места.

Конечно, было и посещение «родного» Колбасного переулка. В то время были очень популярны джинсовые костюмы Supper Rifel, которые можно было купить без особого напряга, ну и, конечно же, знаменитые дамские костюмы Джерси. Даже песня популярная была переиначена – ехали мы не за туманом, а за дамскими костюмами Джерси.

В один день мы, с Сашей Самбольским, соблазнились пойти в кинотеатр. На афише было что-то завлекательное. Но, как оказалось, шло сразу несколько фильмов и, войдя в зал и усевшись на места, согласно указке спец. человека, ты начинал смотреть текущий фильм с непонятного места и мог сидеть и смотреть вплоть до знакомого места часа три, а то и больше. Так вот, второй фильм был о чем-то из сельской жизни, с обильной демонстрацией приема родов у коров и прочей живности. Долго мы не вытерпели и ретировались, а придя на судно, как-то дружно отказались от ужина. Не покатило. Зато на следующий день мы были в городе с Зэком уже просто так, пошляться. И вот на одной улочке возле порта набрели на толпу, обступившую столик трилистников. У нас подобное на улицах было не встретить, а тут – пожалуйста. Мы встали рядом и понаблюдали за действом со стороны. И вот очередная сдача, перекидка карт. Я как-то усек, куда упала загаданная карта, и ткнул в неё пальцем. Физиономия шулера вытянулась на миг, но он тут же справился с собой и, с широкой улыбкой, начал отсчитывать мне деньги. Но тут я его остановил и сказал на английском, что денег я не ставил. Когда кто-то в толпе перевел мою фразу, все с уважением о чем-то заговорили. По нашей форме было понятно, что мы – русские кадеты, о нашем пребывании многие знали из новостей местных газет. В Генуе мы погрузили сахар в мешках и повезли его на Мальту в Ла-Валетту. В Ла-Валетте стояли на рейде в бухте, и сахар сгружали на баржи. Сахар был в мешках по 50 кг, его складывали на поддоны по 40 мешков в штабеле и нашими стрелами выгружали на баржи с обоих бортов. Мы тальманили – считали груз. Жарища стояла жуткая, градусов за 40 в тени. И вот в этой жарище я умудрился простыть и очень серьезно. А все по тому, что постоянно пил холодную воду из сатуратора в надстройке. Народ на Мальте весьма экспансивный – смесь арабов, итальянцев, греков и еще бог весть кого, но народ всё весьма горячий и гордый. Наши работяги, за смену в 4 часа, умудрялись всем скопом подраться раз шесть. Если бой начинался в трюме, то публика с барж лезла на борт и устремлялась в трюм, в гущу событий. Если же драка разгоралась на одной из барж, то все трюмные и команда с другой баржи лезли на эту и включались в разборку. Кто за что бился, и как делились на своих и чужих, нам не дано было понять, но смотрели с интересом.

(Пассажирский причал в Генуе – это я)

Ну и почти каждый вечер был фейерверк. Это они все любили страстно, и фейерверки были красивые и продолжительные. На берег нас отпускали, но честно говоря, делать там было нечего, да еще в таком пекле. Единственно, что ходили смотреть, это собор с двумя часами в двух башнях. Одни для нормальных католиков, а другие для черта. Время для черта отставало на 15 минут. Мне еще Айболит запретил купаться из-за моей простуды. Я сильно кашлял по ночам и всем в кубрике мешал спать. Мы, наша рота, жили в носовом кубрике по левому борту. Тогда я испросил ключ от судовой библиотеки у Великого (наш курсант – фамилию не помню) и спал несколько ночей там на диване.

После выгрузки на Мальте пошли в Алжир, по-моему, в Мостаганем, где был погружен груз вина в бочках, литров по 500 каждая. Правда, это было не вино, в общедоступном понимании. Это был, так называемый, винматериал, то есть вино с желатином, серой и еще какой-то гадостью, чтобы вино не испортилось при транспортировке. С этим грузом мы пришли в Херсон. Это был мой первый заход в этот порт, до которого надо было идти по БДЛК (Бугско-Днепровский лиманский канал). Лоцмана взяли в Очакове. Тогда я не знал, что значительная часть моей жизни в СДП будет связана именно с плаванием по БДЛК, и потому, весьма легкомысленно отнесся к изучению карт и лоции этого маршрута.

В Херсоне произошел один показательный случай. При выгрузке одна бочка сорвалась с подъёма и грохнулась на причал, да так неудачно, что лопнула, и вино образовало значительную лужу на причале. Работяги с кранов просто падали, а все остальные бежали кто с чем, дабы черпануть из этой лужи. Наши увещевания, что это нельзя пить, ибо оно во Франции используется как противозачаточное средство, эффекта не дали, и народ бодро потребил значительную часть этой жидкости. Рабочий ритм порта был нарушен.

Для нас это было, в некотором роде, бонус – подольше постоять в приятном городе и потолкаться на городской танцплощадке. Херсонские мореходы отнеслись к нам с уважением, а лабухи на танцплощадке с удовольствием исполняли «семь-сорок» по нашим заявкам. Правда, какой-то офицер из Херсонской средней мореходки пытался что-то предъявлять нам, но мы его проигнорировали. Все помнили, что бывшего командира 11-й роты Осмолу Ю.С. перевели именно сюда.

Но всему приходит конец и, закончив разгрузку, мы перешли в Одессу под погрузку, опять же, на Италию, но на этот раз в Неаполь.

Неаполь – подход к рейду идет вдоль очень красивого побережья, где по холмам среди зелени раскиданы очень живописно разноцветные домики пригорода. Лазурное море, яркое солнце – все дышит спокойствием, а вдалеке, в виде декорации, возвышается знаменитый Везувий. Засмотришься!

В порт вошли практически сразу же – это особенность учебных судов, их не держат на рейдах в ожидании очереди. Первое, что бросилось в глаза, ремонт дорожного покрытия в порту – его мостили камнем, как Малую Арнаутскую, да еще и заливали пазы смолой. Больше я таких работ не видел нигде.

А вот на выходе из порта, справа от ворот, был небольшой ларек с газетами и всякими мелкими сувенирами местных кустарей. За прилавком стояла красивая, яркая, черноволосая девчонка, которая при виде нас радостно закричала, почти не коверкая слова: "Русски – е… твоя мать!!!" и призывно замахала руками. Такого галантного приглашения никто не ожидал и, естественно, все подходили познакомиться и посмотреть, чем она приторговывает. Сувениры, конечно, покупали, но на обратном ходу.

Как обычно, на самое злачное место нас навел штатный экипаж – это был вещевой рынок. В Англии такие идут под ником "Блошиный рынок", но к этому базару такое клеймо не шло никак. Тут пели, играли на гитарах и мандолинах, заодно и приторговывали всякой всячиной. Обувь лежала навалом. Дамская. Нужно было выбрать понравившуюся тебе туфлю и сунуть пацаненку, которых вертелось тут же огромное множество, молвив одно слово «Компания». Дальше уже пацан рыл кучу сам, отыскивая пару. После предлагал покупателю и, если что-то не устраивало в предложенной паре, рылся снова, пока не появлялась идентичная туфля. Стоило недорого, и мы все понакупили много обуви. Было жарко. Хорошо, что тут же на базаре, мы обнаружили райский подвальчик с холодным вином. Я, правда, остерегался пить холодное, памятуя Мальту, и прикладывался к другому напитку, менее холодному – газированная вода со свежевыжатым лимоном. Прелесть.

Там же на рынке впервые довелось видеть беседу неаполитанцев. Это каскад жестов к каждому слову. Они следуют не за смыслом, а за интонацией, которая уникальна для каждого слова или выражения. Можно смотреть часами на эти пантомимы. В дальнейшем оказалось, что этот стиль присущ всем неаполитанцам – грузчикам, торговцам, агентам и таможенникам… Мужчинам и женщинам, детям и старикам. Всем.

Но, впрочем, ходить долго по городу было напряженно, так как сильная жара просто плавила нас. А мы еще были вынуждены ходить в форме № 2 – белые фланки и черные суконные брюки. Жуть кошмарная. Все спешили обратно на судно, чтобы переодеться в рабочую хлопчатобумажную робу. Так было гораздо легче.

(Я и Зэк возвращаемся из города. Фотогрвфирует Ваня Волковский)

Несколько дней выгрузки и мы пошли в Марсель.

На переходах у нас была повинность – с заступлением вахты старпома поднимали пять человек для замывки верхней палубы. Помню, первый раз очень не хотелось вставать в такую рань, но оказалось, что эта работа в одних трусах под теплой водой была очень приятной, и в дальнейшем никто не отказывался, а наоборот стремился попасть в эту группу.

У механиков была своя жизнь. Они что-то чертили, было такое у них задание на практику, и постоянно лезли к нам в учебную рубку, т. к. там были столы удобные для черчения. Их гоняли, конечно, но не сильно. А однажды один парень у них отличился. В главной машине третьему механику надо было отдать какую-то гайку под главным котлом для какой-то профилактики. Посланный для этого курсант вернулся через полчаса с известием, что гайку он отдать не смог, потому что на шпильке сорвана резьба. Удивленный механик стал расспрашивать о примененной технологии отдачи пресловутой гайки и, в результате тщательного допроса, выяснил следующее.

1. Шток длинный, а резьба мелкая.

2. Сам шток находится под котлом, и до гайки можно дотянуться лишь лежа на пайолах и максимально вытянув руку.

3. Когда рука затекала, страдалец ложился на другой бок и, уже левой рукой, продолжал свинчивать эту «долбаную гайку».

4. Промучившись полчаса и, не добившись выполнения поставленной задачи, потуги были прекращены.

Бедолага долго не мог понять среди всеобщего хохота, что он попеременно откручивал и закручивал эту злосчастную гайку. Опыт приходит в трудах праведных.

Заход в Марсель был обыденным, не чета "Товарищу".

Нас поставили недалеко от старого порта, где уже давно было место для яхт и рыбачьих суденышек. Вдоль пирсов по окружности бухты были кафе, бистро и ресторанчики.

На этот раз мы решили пройтись по городу подальше и, обойдя по набережной старый порт, углубились в сеть улочек. Насколько помню, зелени на этих улочках было не густо и, как оказалось, в отличие от Генуи, туалетов не было никаких. Нас, в конце концов, природа всех победила и заставила искать выход. Выход нашелся с помощью Абдулахи, который был с нами. Он был уже к этому времени изрядным пылесосом, то есть пылеглотом, в смысле полиглотом. Он знал свой родной, арабский, итальянский, русский и английский языки.

Французы не терпят английский язык и не учат его нигде, хотя в портовых городах, воленс-ноленс, приходится общаться на этом "варварском искажении благородного французского языка". На пустынной улице мы заметили женщину, и Абдулахи, как наиболее оснащенный в лингвистическом плане член стаи, был послан на разведку в поисках сортира. «Сорти» – это чисто французский термин и означает изначально – «выход». Сюда же примыкает «жьо-па», что в переводе на русский есть корма. Так что было бы, о чем поговорить, но не с дамой. К счастью, дама оказалась итальянкой замужем за французом, и Абдулахи была дана исчерпывающая информация, что ближайший общественный «выход» есть только у святых отцов в соборе Нотр-дам-де-ля-Гард, что был виден на ближайшем холме. Был так же указан кратчайший маршрут, коим мы и рванули, быстрее лани. Пренебрегши практически всеми приличиями и не осеняя себя крестными знамениями, мы проследовали по назначению. Собственно на этом, заход вглубь города, у нас и закончился. Справедливо предположив, что путь обратно займет примерно столько же времени, было единодушно решено топать на судно. Осматривать собор как-то не решились после такого бесцеремонного вторжения и тихо удалились.

Как позже узнали, этот собор был построен и назван в честь Святой Матери Заступницы моряков. С моря он хорошо виден и служит одним из ориентиров на подходе к порту.

Из Марселя мы пошли опять в Херсон. Я не помню, какой груз был на борту, но стояли мы в Херсоне с неделю. Здесь тоже было жарко, но с Италией, ни в какое сравнение не шло.

Средства к существованию образовались из туфель, купленных в Неаполе. Кто-то первый продал пару туфелек в городе. Товар был качественный, и новость быстро разлетелась по округе. И вот нам только оставалось сложить туфли в большую сумку и выйти на проспект Суворова. Мы просто шли, а дамы сами подходили, смотрели, выбирали и покупали. Сумка опустела очень быстро, и мы двинулись в сторону мест повышенной веселости.

Точно не помню, но из Херсона мы, кажется, пошли опять в Неаполь, а потом в итальянский порт Империя. Фактически, порт Империя состоял из двух портов – Империя Маурицио и Империя Онелия. Пришли мы сюда для того, чтобы грузить оборудование для строящегося завода в Тольятти для постройки автомобилей ФИАТ, названных потом «Жигули». Так что, опосредованно, мы имеем отношение к созданию этого транспортного средства в СССР.

Стояли мы в Онелии. Начало октября, а в Италии еще очень теплая погода, и стояли мы фактически в городе, т. к. причал был частью городской набережной. Выход в город, свободным от вахты, был разрешен. Городок небольшой и очень уютный. В это время недалеко проходил знаменитый песенный фестиваль Италии в Сан-Ремо. Все смотрели ТВ и все болели за понравившихся певцов. Там были и Адриано Челентано и Тото Кутунья, и Джани Моранди – это только те знаменитости, которых я вспомнил. А там была еще целая когорта очень талантливых певцов. В общем, праздник души.

Но вот настал и наш с Саней Самбольским день – 14.10.1969. Нам бахнуло по двадцать лет. Мы вышли в город, читай на набережную, и, в магазинчике напротив, купили трехлитровую бутыль вина, упаковку пластиковых стаканчиков и пошли на пляж под кормой судна. Приняли по стаканчику очень хорошего кьянти, сняли робу и стали загорать – погода была градусов на 23–25. Подошли наши парни – Григорьевы, Гонца, Дорош, Шемонаев, Дьяченко… – бутылка кончилась в момент, но, так как был произнесен тост за новорожденных, то несколько аналогичных сосудов из того же магазина возникли на одеяле как из воздуха. Праздник покатился сам собой. Кто-то "сунул руку в реку". Рака не было, но вода оказалась тоже градусов на 20 С. Ну и мы все тут же полезли купаться. На бульваре у балюстрады сейчас же стала образовываться толпа, наблюдающая за нашими забавами в воде и на пляже. Забавлялись мы, перебрасывая здоровенные камни друг другу. Здесь пляжный сезон был уже давно закрыт и люди просто не могли себе представить, что в это время можно купаться. Сей факт был освещен в местной прессе. Через день нас повезли на торжественное открытие местного стадиона. Стадион был хороший и поле качественное, но, когда мэр произнес свою торжественную речь, где помянул и нас, заиграл гимн на подъём флага, он не захотел подниматься и оборвался, где-то на первых трех метрах. Конфуз, хохот на трибунах, оркестр начинает играть в разнобой. Флаг снова привязывают к фалу и снова пытаются поднять на флагштоке. Но, увы, государственный символ страны опять падает на землю. Теперь уже гремит гомерический хохот и бурные аплодисменты. Флаг снова стропят к фалу и уже с третьего раза благополучно поднимают над новым стадионом.

Мы на радостях потихоньку выпили по "стакан вино" за успешный-таки подъём флага и вернулись на судно. Оборудование мы доставили в Одессу, и на этом закончилась наша практика. Началась учеба на третьем курсе ОВИМУ.

Третий курс (1969–1970 гг.)

Третий курс начался с нашего прибытия в роту, где был, с понтом, закончен ремонт, но по факту грязь и строительный мусор создавали вид полного бардака. Рота была распределена на практику несколько странно – часть на «Горизонте», часть в каботаже, а часть в индивидуалке. Как нас делили и по какому принципу, есть великая тайна. Ну, Валера Рябченко ходил 4-м помощником, так как уже имел диплом ШМП после окончания средней мореходки техфлота. Каботажники тоже понятно, но кто где. А вот индивидуалов? В общем, тогда из рейса с практики опоздала группа в человек 6 с т/х «Мичуринск», по-моему, месяца на три. Витя Гущин точно там был.

Но для начала нас, человек 9, вселили в один более-менее пригодный кубрик. Комендант экипажа снабдил нас ветошью, кистями, половой краской и носилками и обязал в три дня вычистить всю грязь и покрасить пол в коридоре. В нашей команде были Гонца, Дорош, Григорьевы, Клюйков, я, Буянов, Коробков, Дмитриев. В общем, те, кто никуда не поехал по домам и одесситы. Взялись за работу дружно, ибо делали для себя. Когда комендант пришел через три дня и увидел качественно покрашенный пол, то был изрядно удивлен, ожидая увидеть мазню. Мы же ему подъяснили, что недаром получили корочки матросов первого класса. Покраска на практике была в первых рядах. Учебные суда всегда были чистенькие.

Потом потихоньку стали съезжаться ребята и тут грянула беда. В роту был назначен новый командир роты – инженер-капитан 3-го ранга Каверин. Был он только-только переведен с Серного флота к нам в Одессу и с семьёй жил в первом экипаже. Это был странный тип, живущий по уставу и ничего не принимающий во внимание. Тут же была провозглашена теза – "Враг хитер и Каверин". Он мог тупо и монотонно повторять одно и тоже сотню раз, как ему казалось, донося смысл его приказа до глупых курсачей, хотя тупостью отличались как раз его перлы. На первом разводе суточного наряда он принимал вахту от каптри Зильберштейна, который, представив нового офицера разводу, ушел в дежурку. Каверин взял под козырек и изрек: "Здравствуй развод!" Развод вдохнул воздух полной грудью и гаркнул: "Здравия желаем товарищ МАЙОР!" ВСЕ. НЕ СГОВАРИВАЯСЬ! Каверин ровным монотонным голосом изрек: "Приказом командующего Северным флотом мне присвоено звание инженер-капитан 3-го ранга. Здравствуй развод!" И опять в ответ – МАЙОР! Так тупо повторилось раза три. В конце концов, это уже надоело нам самим, и ответили, как положено. Начался осмотр и проверка внешнего вида – на это у него ушло более часа. Уже выбежал на плац Зильберштейн и энергичной жестикуляцией начал поторапливать Каверина, что никак не ускорило темпа действа. В общем, и с офицерами у него не пошло гладко.

Народ постепенно прибывал и давление на нас, первоначальных, помаленьку снижалось. Но Каверин избрал способ борьбы с нами при помощи выговоров разной степени тяжести. За три месяца командования нашей ротой раздал их аж 80 штук, после чего был снят с командования нашей ротой и едва не получил «Служебное несоответствие». После этого он жутко невзлюбил нас и всегда пытался нагадить. Мы, правда, тоже. Однажды, в 02:30, проверяя пост по охране складов МТО, находящийся в подвале нашего 3-го экипажа, дежурный по экипажу каптри Каверин обнаружил, что дневальный, курсант 17-А роты Рябченко, считает курсовой проект при помощи «железного феликса», ротного арифмометра. Так поступали все, сидя в этом каземате в пять квадратных метров с пятью дверями. Каптри Каверин тут же взревел: «Рябченко, отдайте манометр!». Валера спрятал арифмометр за спину и произнёс: «Это не манометр, это арифмометр. Ротное имущество и я его не отдам». На что Каверин заявил: «Я инженер-капитан 3 ранга! Я знаю, что я говорю! Отдайте манометр!» Но Валера стойко защищал ротное имущество и разъярённый Каверин ушел. В вахтенном журнале он сделал запись – «В 02:30, при проверке поста охраны складов МТО в 3-м экипаже, обнаружил, что вахтенный курсант 17-А роты Рябченко считал курсовой проект на манометре. На требование прекратить посторонние занятия и отдать манометр курсант Рябченко ответил отказом». Весь день хохатали все офицеры. Ну и мы тоже.

На какое-то время мы опять были под эгидой Коши. Но вот, в один прекрасный день, Пономаренко представил нам капитана береговой обороны Крылова Александра Андреевича. Был он тоже с северов, военное образование имел среднее, но уже был обременен высшим юридическим образованием из Ленинградского университета. Погоны у него были с красным просветом, как у Фантомаса. Поначалу мы отнеслись к нему скептически, но потом притерлись, и оказалось, что это и был именно отец-командир.

В эту зиму нам выдали новые шинели. Это были уже курсантские шинели, двубортные из тонкого сукна, холодные, нечета первым. Как водится, были они длинные и сидели колом, требуя перешивки и подгонки. Но тут в роту примчался Чарли (так нарекли отца-командира) и приказал шинели не перешивать. Ну, приказ есть приказ и, по объявлению формы № 5, рота оделась в эти шинели для следования в учебные корпуса. Вид был сюрреалистичный. Эдакое скопище уродов. При прохождении пред ясны очи полковника Королева, рота была остановлена и на яростный крик: "Какая…дь это позволила?!?", был дан ответ, что согласно приказа. Было велено вернуться в расположение и надеть шинели второго срока, которые еще не были сданы. Вернулись, переоделись и ушли. Все, вопрос "шить или не шить?" был снят. Где-то через неделю, все подогнали свою форму под нужный размер, подхватив новую моду на длиннополые шинели.

На третьем курсе у нас заканчивались общеинженерные дисциплины, и уже в полный рост пошли навигация, астрономия, магнитно-компасное дело, ТУК (теория устройства корабля), которую потом переименовали в ТУС, заменив корабль на судно. Мне лично нравился ТУК. Но к ТУК прилагался сопромат, без которого корпус не посчитать, груз не погрузить и не закрепить. Сопромат нам читал Чопп. Читал неплохо, а вот практику по сопромату вела дочка Секана, начальника нашей медсанчасти. Дедушка Секан был стар, он еще во время русско-японской войны 1905 года служил фельдшером на судах Доброфлота и был в сражении у Цусимы. Дочка была эффектная, красивая женщина, еще довольно молодая и очень жесткая в своих требованиях по предмету. Она сразу сказала нам – "Подберите слюни и не пяльтесь на меня, а смотрите на доску!", но мы все равно пялились. Да что мы, пацаны. Слюни пускали заочники, которые ходили за ней табунами.

ТУК нам читал профессор Сизов, начальник кафедры. Очень интересный предмет и тоже сплошная математика, но преподавалось это настолько точно и интересно, что записи в конспекте были самые минимальные.

Навигацию нам читал Герман Григорьевич Ермолаев. Причем читал на английском языке по написанному им же курсу. Потом он этот курс читал в Морской Академии в Александрии в Египте, а на нас он начал первые прогоны. Конечно, там сплошная математика, но все пояснения идут на английском и, как-то так получилось, что Ермолаев остановил взгляд на мне, молча вопрошая, понял ли я его. Я кивнул, что понял. Он пошел дальше и опять на меня. Я снова кивнул. И пошло и поехало. На перемене ко мне подошли и убедительно попросили больше «не трясти башкой», т. к. все остальные не догоняли в этом темпе. И я стал делать вид, что не вижу вопросов Ермолаева. Видать, он понял и снизил темп подачи материала. Конечно, в ход пошли обычные учебники на русском, чтобы дополнить математические выкладки Г.Г. Лабораторные занятия по навигации включали проработку маршрутов по лоциям и другим пособиям, их корректуру, прокладку маршрута на картах и расчеты по прохождению опасных мест и прочее.

Как-то раз, по окончании занятий, старшина Рипинский собирал инструмент для сдачи лаборантам. Собрали всё, но вот по циркулям не хватало одного, и Анатолий грозно воззвал к толпе, мол, какой еще гад заныкал инструмент? Все шарят взглядами по столам, и потом до всех медленно доходит – а ты-то чем размахиваешь в воздухе? Это и был искомый циркуль. Поржали и пошли они, солнцем палимы, повторяя…

Магнитно-компасное дело читал нам Демин Сергей Иванович. Вообще-то, был еще один Демин А.П., но на кафедре астрономии, знаменитый автор таблиц ТИПС – 56 (Таблицы истинных пеленгов светил). Был даже шуточный диалог.

Библиотека.

Библиотекарша курсанту: "Вам что?"

Курсант отвечет: “ВАС (таблица "Высоты и Азимуты светил")”

Библиотекарша: “Ну и ТИПС!”

Магнитно-компасное дело – один из старейших предметов в обучении штурманов. К нему приложили свои таланты и Пуассон, и Лагранж, и Смит, и Томсон, наши – капраз Де Калонг И.П., и адмирал-академик Крылов А.Н. Про Колонга говорили, что он считал, что корабли строятся исключительно для уничтожения девиации магнитных компасов, и был изобретателем специального прибора – дефлектора Колонга.

Это был и есть до сих пор основной независимый указатель, по которому держат курс даже при полном обесточивании судна, когда не работает ничего. Это актуально и сейчас, несмотря ни на какие технические прибабахи. А тогда это была основа основ, и преподавали эту дисциплину со всей серьезностью. Изучение свойств магнитного поля Земли, изучение типов и конструктивных особенностей магнитных компасов, изучение методов определения и уничтожения девиации и расчета поправок магнитного компаса – все это вкладывалось в наши головы серьезно и настойчиво. Пользовался популярностью даже рассказ Соболева Л.С. "Бальтозаровы нули".

Как я говорил раньше, Сергей Иванович Демин был из той когорты преподавателей, у которых даже стол понимал, о чем идет речь.

Практические же занятия проходили в зале магнитных компасов в главном корпусе на третьем этаже. Там, в тишине и покое, стояли нактоузы с магнитными компасами. Было их штук 10–12 и поначалу мы работали с ними парами, но на зачет каждый работал сам, без напарника, заданным способом, которых было несколько и все надо было знать на ять.

Я сдавал зачет Демину С.И. один, потому что вышел из госпиталя уже после зачётной сессии.

Мне был дан способ Эри, и я, в общем, все сделал правильно: и таблицу, и график вычертил четко, но… В самом начале работы не закрепил должным образом трубу крепления магнитов внутри нактоуза, за что и получил лишь четыре балла.

На военке мы доросли до тактики и торпедной стрельбы. Из нас готовили подводников, а конкретно командиров БЧ 1/4 – командиров штурманской боевой части и боевой части связи. Вот и учили нас, как надо выходить в атаку и стрелять торпедами по врагу. Занимался этим капитан 3 ранга Абарбарчук. Училищное прозвище было дано ему "Собакоголовый павиан". Шеи у него не было и казалось, что уши у него лежали на погонах. Чтобы оглянуться ему приходилось поворачиваться всем корпусом, что очень затрудняло общение и, наверное, поэтому он был зол на всё и на всех. Всегда. Но дело свое он знал и гонял нас, что называется, "и в хвост, и в гриву", пресекая все попытки воспользоваться шпаргалками и подсказками при решении торпедного треугольника. Он же стал причиной моего попадания в госпиталь на два месяца.

29 декабря 1969 года я заступил на вахту дневальным по офицерскому входу в корпус «А». Пост двухсменный и только дневной, так как на ночь этот вход закрывался. Поэтому дневальные этого поста обычно ночевали в роте, а с утра заступали на свое место. Но в этот день дежурным по училищу заступил каптри Абарбарчук. И объявил он при разводе, что весь личный состав наряда учебных корпусов должен постоянно быть в дежурке в корпусе "А".

Мест для ночевки в дежурке корпуса на всех не хватало, и нашему наряду приходилось ночевать в роте. Увы!

После развода Борька Воронов и я решили, что до 23:00 мы все же можем позволить себе распорядиться своим временем. Я пошел к своей девушке. Когда в 22:30 я появился в роте, меня тут же предупредили, что Павиан нас искал и велел прибыть пред очи ясные, как только – так сразу. Бориса я обнаружил в кубрике в нетранспортабельном состоянии, так что тащить это тело туда было равносильно самоубийству.

Я заскочил в 18-А роту к Олегу и попросил его организовать мне алиби. Олежка заверил, что вся рота грудью встанет на защиту, и благословил "на смерть идущего".

Абарбарчук сидел не в дежурке, где положено, а в своем кабинете тактики. Кратко и образно он напомнил мне Устав в части исполнения приказов командира и обязанностей вахтенной службы, после чего заявил, что готов закрыть глаза на наше вопиющее нарушение Устава, если мы к утру посыплем песком все дорожки двора Главного корпуса. При этом он, Абарбарчук, не хочет знать, где находится и что делает мой напарник. Но если дневальный по двору будет мне помогать, то наказаны будут все, и дневальный тоже.

"Делать нечего, портвейн он проспорил!" И пошел я на хоздвор за тачкой, кайлом и лопатой. Песок смерзся в камень, и долбить его было непросто. Дневальный, было, сунулся мне помочь, но я погнал его, наказав не кемарить, а бдеть, ведь Абарбарчук мог подкрасться в любой момент. Что, собственно, и было замечено несколько раз.

Часам к шести я управился с заданием и, согнав какого-то салагу с койки, прилег хоть немного поспать. Заснул сразу же каменным сном, и в 07:30 меня еле растолкали. В 08:00 двери были открыты, и я заступил на пост. Хмурый Борька пришел часов в 11 и принес мне пару бутербродов. Он заступил на свежий воздух, а я отправился досыпать.

И все вроде прошло, и Новый год отгуляли, а 3 января 1970 года я слег с температурой под 39 в нашу медсанчасть. Настоял на этом Сашка Самбольский. Оттуда меня отправили в госпиталь на Пятой станции Черноморской дороги. Там меня почти месяц держали в диагностике, все не могли определить, что же со мной творится. Навестил меня Толик Рипинский и поведал, что подходит зачетная сессия, закинул мне пару учебников и конспектов, чтобы я малость нагнал в учебе. Я, вроде бы чувствовал себя нормально, и начал ныть у завотделением, что, мол, уж сессия близится, а толку то и нет, и что меня надо бы выпустить. И меня выпустили. Я за неделю сдал все зачеты. Я даже умудрился с помощью друзей из политеха сдать курсовой по термеху – расчет и чертеж редуктора. Ребята мне его начертили за вечер по моей записке, попутно исправив пару ошибок. Это, все же, был их хлеб, по определению.

Препод долго вертел чертеж и даже, по-моему, обнюхал его, после чего вопросил: "Кто чертил?" Я забожился жуткой клятвой, что чертил это собственноручно, но он не поверил. Я, говорит, знаю всех, кто кормится вокруг этого курсового, но что-то не узнаю руку. Еще бы. Ребята предлагали выполнить его в туши. Им так было проще. Но уж тогда мне бы точно его не зачли. По теоретической части я знал все, но все же, получил трояк. Все потому, что защищался не в срок, и препода не колыхало, что я болел.

Но после этого зачета я опять загремел в медсанчасть с температурой за 39. Меня опять на себе отволок Саня Самбольский. На этот раз на скорой прибыла старенькая фельдшерица, посмотрела на меня и сказала, ласково так: "Ну-ка, сынок, повернись-ка на левый бочек". Я попробовал повернуться и взвыл. Больно было очень. Бабулька покачала головой и сказала: "Ну, все ясно. Почки!" И повезли меня туда же, но уже сразу в урологию, минуя все диагностики. Там меня сходу посадили на бессолевую диету, просветили всяко, и через день, лечащий врач на обходе, глядя в мой снимок, изрек, что во мне куча камней, что мне надо поехать в Трускавец на воды, где из меня повыведут тачку шлака, и что жить я буду, но с трудом. Весь день и всю ночь я маялся думами, что это академка, что я отстану от своих и, даже если закончу вышку, работать в море мне не дадут – медкомиссию мне не пройти. Впору было поседеть. А на утро, веселый и чем-то довольный Айболит, подошел ко мне и поинтересовался, как я себя ощущаю. Я буркнул, что мол, нашел, у кого спрашивать. И тут он мне поведал, что вчера посмотрел не мой снимок, что камней во мне нет, а есть банальное воспаление околопочечных тканей, которые он, Айболит, изведет за неделю. Хандру как рукой сняло и первое, что я испросил – перевести меня на обычную диету, ибо несолоно нахлебался уже. Все так и произошло. Через неделю я отбыл к себе в роту.

Сессия уже шла вовсю, и я пропустил два экзамена – термех и политэкономию. Взвод собирался идти на консультацию по навигации к Ермолаеву, я подоспел как раз к ней. В конце консультации Герман Григорьевич объявил, что тот, кто будет сдавать навигацию на английском, получит на балл выше. Ну, квадрат он и есть квадрат, но тройка вполне потянет на четыре и т. д. И пошли мы на следующий день, на экзамен.

Прежде чем взять билет, надо было пройти чистилище у лаборантов с картами, лоциями, прокладкой и еще кучей разных пунктов, и уж только тогда тебя допускали к столу с билетами. Билет мне попался несложный, но третьим был вопрос из картографии, где надо было повернуть определенным образом эллипс ошибок в системе координат построения карты, а я никак не мог вспомнить, как это делается. И тут Ермолаев глянул на меня, и я на автомате выпалил – "I'm ready!" Герман Григорьевич тут же воодушевился и подошел ко мне. Я ему бойко отбарабанил все вплоть до этого поворота и тут честно признался, что забыл, как это делается. Ермолаев тут же подсказал как, и я, сходу закончил построение. "Ну, ты меня подловил на слове!" – вымолвил Герман Григорьевич и поставил пятерку в зачетку. На следующий день сдавали и пересдавали политэкономию капитализма. Толпилось у кабинета нас человек 7–8 и, вдруг, возник вопрос – а что такое "теория конвергенции"? Из кабинета вышел какой-то товарищ в штатском и, услышав наши потуги найти ответ на этот вопрос, тут же быстро и доходчиво объяснил суть дела. Кто это был, мы так и не узнали. Вопрос мне этот не попался, но я сдал экзамен на четыре. Все же гораздо проще отвечать там, где есть математическая база. Термех я сдавал тоже с группой провалившихся. В билете было четкое разделение на первый семестр и на второй. Первый я знал, а вот второй осваивал сам по учебнику и конечно плавал. Преподаватель, что читал нам курс, даже удивился – такое твердое знание материала первого семестра и такое же слабое во втором. Ставлю тебе тройку. Ну, я взмолился, чтобы в зачетку пока не ставил, так как все едино комроты пошлет пересдавать. Была у нас такая практика – в отпуск с тройками не пускать. И пошел я уже на выход, как вдруг экзаменатор меня окликнул – "Это ты тот Михеев, которого два месяца не было?" Я подтвердил.

"Ну-ка иди сюда. Сейчас задам тебе один вопрос. Если ответишь, ставлю тебе четыре балла, ну а если нет, извини".

И задает мне тот же самый вопрос из билета, только наоборот. Я даже опешил. Думаю, какая-то подначка. Препод подождал и спрашивает: "Ну как?" И я решился. "Это тот же самый вопрос, только наоборот". "Верно. Получи четыре балла". Ребята в кубрике аж опешили – болел-болел, а тут пятерка и 2 четверки сходу. Я и сам не ожидал. Военку я отстрелял на пять, и на математике заработал пять. И вот, наш взвод оказался самым успешным в плане успеваемости по факультету за 1970 год. Гордились.

На третьем курсе, в плане занятий английским языком, у нас прибавилась забота – сдавать знание наизусть правил ППСС-65 (Правила предупреждения столкновения судов 65 года) на английском языке. Вот тут ребятам пришлось потеть изрядно. Трудно заучить то, что плохо понимаешь. Русский текст тех же самых правил по смыслу аутентичен, а вот слова иногда не совпадают. Принимал у нас эти знания сам Бобровский. Объявлялся день и место этого камлания, и понурая толпа «знатоков» усаживалась в аудитории, зубря на ходу и ожидая своего часа. Виктор Иосифович укладывал на столе перед собой 3–4 коробки папирос «Сальве» и, окутавшись облаком дыма, скорбно внимал блеянию очередного претендента на зачет данного правила. Правил было 17, по-моему, и это только то, что касалось маневрирования, а нас было человек 200. Адский труд. У меня все же был школьный опыт заучивания наизусть стихов Бернса, Шекспира и многих других, что требовалось по школьной программе и методике изучения языка. Так что я прошел этот этап обучения сравнительно просто.

Еще эта зима охарактеризовалась таким событием, как снос Первого экипажа. Это здание было самым началом нашей альма-матер с 1944 года. Здесь, поначалу, было все – и казарма с кубриками на 50 человек и двухъярусными койками, которые еще и мы застали, и учебные классы, и камбуз со столовой, и некое подобие бани в полуподвальном помещении. А наши кумиры – Ермолаев, Аксютин, Кондрашихин, Демин были выпускниками первого выпуска. Да и начальником училища был все тот же капитан первого ранга Слепченко И.Г… Это была икона, видеть которую мало кому удавалось за все время обучения. Я же сподобился не только видеть этого небожителя, но и нанести ему некий урон. Он обитал на третьем этаже Главного корпуса, а на пятом этаже была лаборатория радиолокации, где мы изучали устройство РЛС "Дон".

На длиннющих столах раскатывались длинные рулоны схем блоков радара, и происходил ритуал – "снимаем обувь – входим в схему". Рассматривался и изучался очередной блок на схеме, а потом он же разыскивался и изучался уже на матчасти.

И вот, я как-то припозднился к началу занятий, и пулей летел по центральной лестнице вверх, не глядя вперед, а там, по-моему, было тихо и пусто. И вдруг, я головой уткнулся во что-то мягкое. Сверху раздалось "Ох!!!". Я поднял голову и обомлел. Передо мной, скрючившись, стоял начальник училища Слепченко И.Г., а вокруг было несколько человек свиты, явно опешивших от такого хулиганства. Я моментально сообразил, что задерживаться здесь никак нельзя, ибо подвергнешься жесткой обструкции и, буркнув, тем не менее, «простите», я тем же аллюром рванул дальше. Залетел в лабораторию, кратко доложив о прибытии, и тут же забился в самый укромный уголок, опасаясь, погони и кары.

Но гнаться за мной никто не стал. Все же свита была солидная, но, предосторожности ради, я еще долго ходил через лестницу правого крыла, обходя третий этаж стороной.

А вот Мише Дмитриеву отвертеться не удалось в аналогичной ситуации. Сидели мы в корпусе «Веди» и ждали начала пары по английскому языку, точнее, ждали появления СС (Светланы Степановны Сбандуто), которая вела нас на третьем курсе. Фишка была в том, что преподавательский состав должен был быть на занятиях в форме, а наших дам эта парадигма не устраивала категорически. С приходом на работу они все отмечались на факультете и там за этим следили. Так дамы обычно запаздывали, минут на 5-10, и уже минуя все проверки, сразу шли в класс на занятия. Но вот прошли 10 минут – тишина. 15 минут – сидим, ждем. И тут возникла идея: а что, если СС заболела и не придет, а мы сидим тут как стадо баранов и ждем. Вполне можно пойти напротив главного корпуса к ларьку и попить пивка. Идея здравая, а пойти к начальству, достоин лишь старший по званию, то есть зам. старшины роты Михаил Дмитриев, собственной персоной.

Сказано – сделано. Миша направился на выход к дверям. И тут, в обычной манере, дверь открывается пинком и в класс влетает СС. Мишка машинально вскинул руки, чтобы защититься от налетевшей опасности, и точно поймал в ладони все богатство великолепной СС. Пару секунд они потанцевали вправо-влево, после чего оба сделали шаг назад. СС покраснела, грозно рявкнула – "Хам!!!" и вылетела из класса. Дверь захлопнулась. Взрыв хохота был бешенный. Мишка стоял как в воду опущенный. Тут же посыпались предположения о будущей судьбе виновника торжества – неизбежная кара в виде пожизненной пары за английский, возможность откупиться путем женитьбы на поруганной даме, ну или сейчас же, немедленно бежать вослед и, падая ниц, просить прощения с обещаниями искупить вину согласно требованиям дамы.

Мишка лепетал, что он же не нарочно и, она сама виновата, но это был "глас вопиющего в пустыне". Никто его не слушал. Пауза затягивалась. Ни о каком пиве речь уже не шла, все ждали развития событий. И они наступили. Гордая и величественная, с непроницаемым выражением лица, Светлана Степановна опять вошла в класс в своей излюбленной манере и прямо с порога влепила фразу "We'll pay attention today for the Future in the Past! Sit down! Мы сели, так как при её появлении все автоматически вскочили. По классу прокатился шепоток: "Серый! Толмач!!!" Я включил синхронного переводчика, но тут же последовал рык: "Mikheev? Shut up!" Пришлось замолчать. И тут СС подняла Дороша и задала ему фразу для перевода – "Мне очень нравилась эта девочка, и я хотел бы её поцеловать". Бофель покраснел и впал в ступор. Я стал ему подсказывать, но тут уж СС взорвалась: "Mikheev! Shut up and get out!» Я с радостью вышел и пошел попить пивка, так как еще целый час был у меня свободен.

Водолазы и сессия

А еще на военке нам стали преподавать водолазное дело. Мы ж подводники! А каждый обитатель прочного корпуса должен быть готов покинуть аварийный корабль с помощью аппарата ИДА-59 в комплекте с гидрокостюмом. Читал курс майор медицинской службы Анаприенко. Дело было очень серьезное, вплоть до детального знания медикаментов и типичных признаков болезней, сопутствующих различным аварийным ситуациям. Разбирать и собирать сам аппарат, нужно было, почти с закрытыми глазами. На территории экипажа был целый комплекс подготовки к борьбе за живучесть судна. Тренажёры по заделке пробоин разной формы и площади, а также бассейн для погружений в гидрокостюмах глубиной в 5 метров. Кроме того, имелась башня высотой метров 8 с пристроенным торпедным аппаратом для отработки выхода из аварийной лодки. Башня заполнялась водой. Ну и вершина технической оснащенности – барокамера. Нас в этой камере тренировали на погружение до 15–30 м. На первом же погружении у кого-то из ребят пошла кровь из уха. Срочно остановили процесс, и пошли вверх. Не помню, кто это был и что с ним стало. Погружениями руководил мичман Чайка, старый водолаз. Костюмы были уже сильно изношены и иногда протекали по швам и, вылезая из костюма после такого погружения, иной раз нога была мокрая до колена. Зачетная задача была – собраться с помощью напарника, спустить вниз и с помощью того же напарника, отыскать на дне разобранный на части клапан, собрать клапан и выйти наверх по аварийному буйрепу, с остановками для декомпрессии. Дело было уже в начале лета. Вода теплая. А я в тот день стоял в наряде по охране водолазного комплекса. Мой взвод должен сдавать этот зачет, а я на службе. Подошел с докладом к майору Анаприенко, обрисовал ситуацию и попросил разрешения сдавать зачет вместе со всеми. Майор в это время проводил занятия по барокамере со студентами из Медина. А тут как раз случай, показать, как надо допускать водолаза к работе. Расспросил меня дотошно – как я спал, что я ел и так далее, а я ему еще подыграл, доложив, что у меня насморк небольшой. Полечил он меня спиртом, (сунул ватку смоченную спиртом в нос) дал разрешение, и пошел я готовиться. В напарники мне достался Володька Алексеев (Зэк). Влез я в костюм, зашнуровался, Зэк навесил на меня баллоны и воротник, пояса с грузами и инструментом. По команде Чайки я пошел вниз. По командам на фалине отыскал разбросанные части клапана, собрал, доложил наверх, получил команду на выход. Подошел я к скобе на дне, за которую был пристроплен буйреп, всунул галоши под скобу и снял пояс с грузами. И тут надо было взять карабин на поясе с инструментом и пристегнуться к буйрепу. Я шарю по поясу, а карабина нет ни справа, ни слева. Зэк забыл его навесить. Надо всплывать, но с выдержкой на мусингах. Взялся я за буйреп руками и вынул ноги из-под скобы. Думал, удержусь, да куда там. Пулей вылетел наверх. Ну, лежу на воде и жду, что скажет Чайка.

Слышу: "Переключись на атмосферу!". Переключил клапан и чувствую, тянут меня за фал к трапу. Вылез из бассейна. Чайка говорит – "Зачёт!" Отлегло, и пошел раздеваться. Зэк снял с меня всю сбрую, расшнуровал аппендикс и как только я вылез из резины, тут же дал Зэку по морде и, не дожидаясь вопросов, показал ему карабин, который лежал в стороне. Тот виновато похлюпал носом и покорно полез в костюм. Я его собрал, как положено.

Ну а с Кошей случай произошел совсем критический. Отрабатывали выход из лодки через торпедный аппарат в ту самую башню. Трое влезают в трубу и каждый, доползая до упора, стучит один раз по корпусу карабином. Все влезли, Коша последним. Отстучались как положено. Анаприенко дает команду закрыть внутреннюю крышку. Крышку закрыли. Команда – открыть наружную крышку. И вот тут, каждый, выходя полностью из трубы, должен прицепиться карабином к буйрепу и постучать два раза по трубе аппарата.

Вышел первый, постучал. Вышел второй, постучал. А Коша сначала постучал, а потом начал выходить. У задней крышки поняли так, что труба аппарата пустая и майор дал команду закрыть наружную крышку. Ребята вертят розмах, крышка закрывается, а Коша еще только до половины вылез и его начало крышкой пережимать. Ну, он, конечно, начал истошно молотить карабином по трубе. Анаприенко сразу понял, что что-то не так, и дал команду открыть крышку. На Володю было страшно смотреть. Весь белый и трясется. Но, как говорится, все обошлось.

Но вот, в начале лета, произошел весьма неприятный случай в роте. Два наших козамёта – Борька Воронов и Володька Алексеев загремели в ментовку на шестом районе. Были задержаны нарядом при попытке унести телефонную будку. Потом они объясняли это тем, что хотели принести её в роту, для удобства общения с внешним миром. Идею не оценили, точнее, оценили совсем не так – как порчу и хищение социалистического имущества. За это обоим были объявлены выговоры, а Борьку еще и отчисляли из училища, тогда как Зэка нет. Всем было прекрасно известно, что зачинщиком всех шкод был именно Алексеев. Разная тяжесть наказания, за одно и то же деяние, возмутила всех. К командиру роты, как к юристу, обратились с просьбой разъяснить данную ситуацию. Чарли ответил, что таков приказ по училищу и вряд ли его отменят или изменят. Тогда в роте решили собрать комсомольское собрание с повесткой дня – "О недостойном поведении комсомольцев в общественно месте". Если командование приняло такое несправедливое решение, то мы, путем исключения Алексеева из рядов комсомола, восстановим справедливость. Исключение из комсомола, по правилам, ведет к автоматическому отчислению из училища. Оказалось, что папа Зэка был крупной шишкой во Львове. Он приехал в Одессу и вместе с Залетовым (замполитом факультета), присутствовал на этом собрании. Даже выступал и просил за сына. Но позиция курсантов была жесткая: или оба остаются или оба отчисляются. Отчислили обоих. Но Борька загремел в «сапоги», а Зэка папа перевел в Львовский полиграфический институт. Вот так.

Курсанты хоть и были не кормлены отпуза, но всегда подкармливали свору собак разномастных, что крутились на училищном дворе. И что характерно, собаки никогда не лаяли и не бросались на курсанта, даже пьяного, но всегда с азартом облаивали офицеров.

За это их и баловали. Но однажды, кто-то взял и написал краской на боках собак – Пономаренко, Кудин, Дупиков, Носков и т. д. Псы бегали по двору, а их злорадно подзывали: "Кудин, Кудин…" и пес радостно бежал на зов. Господа офицеры были в ярости и даже требовали оружие, чтобы перестрелять "эту скотину"!!! Но до пальбы всеже не дошло, а псов как-то почистили, ибо выгнать их с этого хлебного места было невозможно.

Ну а майор Кудин отличился с нашей ротой на все училище.

Обед. На второе – тефтели с макаронами. И тут вдруг пошли возмущенные крики: " Тефтели-то сырые, недожаренные!" Мы за своим столом тоже ковырнули пару и точно, недожаренные. И тут на шум летит на всех парах дежурный по экипажу майор Кудин.

Как обычно: «Сидеть, стоять, ни с места!!! Вы курсанты или где!? Вы в строю или кто!?»

Мы ему претензию – тефтели сырые, а он в ответ: "Я собственноручно снимал пробу. Все было нормально!!!" Мы ему тефтели под нос. А это что? Вы с какого бачка пробу снимали? В общем, против факта не попрешь и был дан приказ злополучные тефтели собрать и пережарить. А роте сидеть и ждать свои тефтели! Сам Кудин горделиво прохаживался у наших столов, а мы понуро сидели и докушивали свой компот. Но вот, по прошествии минут 20-ти, принесли бачки с «нашими» тефтелями. Заглянули в бачки и обомлели – тефтели ужарились до размера гороха. Тут опять поднялся крик: "А мясо где!!!?" И вот тут-то Кудин превзошел сам себя и изрек: "ТЕФТЕЛЯ, ОНА ХОТЬ И МАЛЕНЬКАЯ, ЗАТО ПИТАТЕЛЬНАЯ!!!" Мы были сражены наповал, сглотнули этот горох под названием ТЕФТЕЛИ и пошли себе, наконец-то, из столовой. А выражение сие осталось в веках незыблемой тяжестью военной мудрости.

Летняя сессия была спокойная. Нам читали два семестра электротехнику, и за оба семестра был один экзамен в летней сессии. Преподаватель, который читал предмет и принимал экзамен, был с электромеханического факультета и, видимо, считал нас людьми, не смыслящими в электричестве. Такое и было у него отношение к экзамену. Нас сидело в аудитории человек шесть. Так получилось, что во время ответа Петя Вишневский завис на одном вопросе, и я ему громко подсказал. Препод принял ответ. Петя опять застопорился на чем-то, и тут встрял Сашка Шемонаев. И так мы, втроем, перебрасываясь ответами, дотянули Петра до четверки. Потом и Сашке понадобилась помощь в вопросе "как изменить скорость вращения асинхронного двигателя". В общем, нам с Шемонаевым было поставлено по пять, а Петце четверка, с наказом проставить нам пиво.

А еще нам читали цикл лекций по судовым двигателям. Начинали с паровых машин и котлов на твердом топливе. Потом перешли к котлам на жидком топливе и паровым турбинам, а вслед за ними уже и к газовым турбинам. Не забыли помянуть и ядерные реакторы, на выходе которых стояли все те же самые паровые турбины. Помянуты были и электромоторы, но эти плавно уперлись в дизеля.

Вот дизеля и оказались самыми надежными и экономичными двигателями на флоте на тот отрезок времени. На них и было заострено наше внимание. Конечно, давали их нам так же, как механикам навигацию – в очень общих чертах, но, тем не менее, знания эти были очень полезными.

Напряг был только с сопроматом. У Чоппа была своя методика приема экзамена – у него было всего 7 билетов: кручение, изгиб, срез и т. д. В билете одна тема. Зашли четверо, взяли по билету и, пожалуйста, сиди, читай учебник, конспект, что хочешь, но когда Чопп призывал к ответу, все – никаких подсказок, лист бумаги и ручка. Сиди и пиши ответ на вопрос. Я запоминал, откуда выйти и куда прийти, а пути перехода искал сам. И я пошел своим путем и пришел в нужный пункт. Чопп тоже глянул, что пришел в нужное место, и было решил ставить отметку, но тут его что-то зацепило и он начал разматывать мои выкладки. И ведь нашел ошибки. Я, правда, боролся аки лев, доказывая свою правоту, но Чопп победил. И когда на вопрос, кто же из нас правее, я признал его первенство, он великодушно поставил мне трояк. Когда я вышел в коридор и сказал ребятам, что получил трояк, все были несказанно удивлены. На растерянную реплику: "Это же он тебе что-то доказывал!" – пришлось ответить, что да, и он доказал, что я знаю на три.

А вот Иван Волковский пришел на экзамен позже всех, с бодуна, да еще и с фингалом под глазом. Надел он темные очки, но женщину не проведешь, и Секанша все учуяла и увидела. Неисповедимы реакции женские – наша железная Секанша растаяла и ловко довела Ваньку до трояка, чем он был ужасно доволен.

Отец родной, Чарли, тут же заявил, что в отпуск я не поеду, ведь единственная тройка в моей зачетке за этот семестр уже обрушила всю успеваемость не только нашего взвода, но и всей роты и угрожает катаклизмом успеваемости всего факультета. На мое робкое замечание, что сдавший сопромат имеет право жениться, он подтвердил, что да, жениться право имеешь, а вот в отпуск ехать никакого права у тебя нет. Все. Взялся я опять за конспект и записался на пересдачу дня через три.

Но тут народ собрался на пляж и меня уговорили просто моментально. Правда, я все же упорно прихватил с собой конспект. Решили пойти на Лонжерон. Побултыхались в море и я, залегши на одеяло, стал читать конспект и не заметил, как уснул, накрывшись конспектом. Меня разбудили ребята – к тому времени они уже нашли и девушек, и еду. Все они сидели рядом. Я сел, а все окружающие легли. На моей физиономии четко отпечатались записи моего конспекта. Наверное, это смотрелось эффектно. Пришлось бегом бежать к морю и по-быстрому оттираться песком, пока всю снедь не слопали. Учеба как-то сама собой пошла побоку.

На третий день явился я к Чоппу на переэкзаменовку. Взял я билет и обомлел. Это был тот же самый билет с темой «Кручение». Чопп дотошно проверил билет на наличие «краба» и, не найдя такового, изрек: " Тут тебя спрашивать нечего. Получи четыре и свободен!" Отпуск мне был обеспечен. Уровень успеваемости остался на должной высоте. После краткосрочного отпуска все были расписаны на плавпрактику. На этот раз на учебные суда не попал никто. Кроме каботажников все были расписаны на транспортные суда ЧМП и НМП. Нашу группу составляли: Володя Никитюк, Саша Кудинов, Леня Кравченко, Витя Некрасов, Володя Наймушин и я. Расписали нас на т/х «Бабушкин». Прекрасное судно николаевского проекта херсонской постройки. Но судно задержалось где-то в Югославии и пришлось ждать его больше месяца. Отец родной "папа Чарли" милосердно предлагал поставить нас на довольствие, но с условием, что будем ходить в наряды. Мы все гордо отказались и жили на подножном корму, кто где, и кто как мог. Время в основном проводили на пляже Отрада. У меня суточный рацион составлял 40 коп. Жили голодно, но весело. Друзей было много и даже одна моя одноклассница, Люда Кутузова, оказалась в Одессе. Она училась в институте пищевой промышленности. Однако все они, преимущественно, жили в районе Варненской улицы, и ездить туда было несподручно – далеко и дорого. И вот тут на пляже я встретил свою будущую жену Алию.

Но вот грянула беда, которой не ждали. В Одессу пришла холера. Город закрыли. Ни въехать, ни выехать. Везде хлорка, все закрыто. Питаться стали в экипаже, уже без обязательств ходить в наряды, и здесь же получали обязательную пайку антибиотиков. Беня Никитюк втолковывал, что антибиотики – это палка о двух концах и лучше их не есть. Правда, по здравому размышлению, пришли к выводу, что лучше создавать кислую среду в желудке. А что может этому способствовать лучше, чем «Шабске», ну или любое другое сухое вино? Но «Шабске» было самым дешевым. Решение было признано правильным и все доступные наличные ресурсы были брошены на цели сохранения здоровья без помощи медицины.

Практика на т/х «Бабушкин»

Но вот, наконец-то, в порт пришел и наш т/х «Бабушкин». В отделе кадров ЧМП нам оформили направления и приказали явиться на судно к определенному дню и часу. Все дело было в карантине, который должен был пройти экипаж, прежде чем будет выпущен за кордон. Так что мы явились на судно со всем своим скарбом, оставив береговые заботы в Одессе надолго. Никитюк и Кудинов по каким-то своим каналам были зачислены в штатный экипаж матросами, а мы, остальные, практикантами. Капитан «Бабушкина» – Оводовский Александр Михайлович, из кадровых военных моряков (был кап-два, командиром крейсера на Северном флоте) встретил нас у трапа и, осмотрев упитанных Никитюка и Кудинова (они жили дома), выразил некоторое неудовольствие их массой и указал на меня, как на эталон стройности. 40 копеек в сутки дали себя знать.

Погрузка груза на Сингапур и Вьетнам велась без участия экипажа (нам было запрещено выходить за пределы надстройки) и второй, Валера Гитченко, сильно страдал по этому поводу. Правда, ночами мы к трюмам выползали, чтобы хотя бы посмотреть, как уложен груз и как закреплен. Среди тальманской бригады, работающей на нашем судне, вдруг обнаружилась моя старая знакомая Лена, так что визуально-вербальный контакт с моими друзьями в Одессе был налажен. Но вот закончилась погрузка, и судно вывели на рейд для завершения карантина.

К отходу на причал пустили жен и детей. Один матрос на баке засмотрелся на жену и дочку и не заметил, как его нога попала в колышку (петлю на тросе) и тросом утянуло его ногу в клюз. Все среагировали быстро, и ничего страшного не произошло, но у жены был нервный припадок. Она кричала и требовала, чтобы муж немедленно сошел с судна. Её успокоили, а мы ушли. Несколько суток простояли на рейде. По окончании срока карантина на борт прибыла бригада медиков и у всего экипажа взяли мазки для контроля. Через пару суток получили результат и, оформив формальности, вышли в рейс на Сингапур вокруг Африки. Суэцкий канал был блокирован войной, и все ходили по древнему маршруту.

Кроме нас на судне были еще практиканты: двое ребят после 5-го курса ОВИМУ Ваня Ересько и Анатолий (фамилию не помню) и двое ребят из ОМУ после четвертого курса судомехи. Я жил в каюте со средними мореходами. Пятикурсники и Беня с Кудиновым жили в отдельных каютах. Остальные трое жили в четырехместной каюте рядом с моей.

По правилам, мы должны были в сутки 4 часа работать на палубе и 4 часа заниматься, по выданной нам в училище программе. В субботу и воскресение – выходной. Но, так как на судне всегда полно работы, мы сразу же включились в трудовой ритм судна – 8 часов работы без выходных. В палубной команде, всех вместе, нас было 13 человек, не считая боцмана и плотника. И кранов на судне было ровно 13, то есть каждому по персональному крану. Кран должен был быть оббит от ржавчины, покрашен, троса протированы, и ты персонально, должен был оперировать этим краном, как ложкой в столовой. Боцман устраивал нам тренировки по выходным. На гак подвешивалось ведро с водой, а на крышке трюма обозначалось мелом 10 точек, куда в порядке нумерации, надо было поставить это пресловутое ведро. Номера шли вразброд, и ведро приходилось таскать по всей крышке. Если приносил полупустое, всё начиналось сначала. В результате мы краны освоили крепко, на всю жизнь.

Но во время этих робот с краном (мой был кормовой левого борта на 4-м трюме) я поскользнулся и упал, сильно ободрав себе правую голень. Айболит зашил, замотал, и я продолжил работать через день. Но вот через пару дней мы подошли к экватору. Пересечение экватора было яркое действо, и нас, салаг, экватора не пересекавших, крестили, как было положено от веку на российском морском флоте. Нептуном был третий помощник – Толя Недайхлеб, мы его звали Недайбог. Был он огромен, но как все большие люди добродушен. Черти, алхимик, звездочет и брадобрей, русалка – все как положено. Мастер вышел приветствовать Нептуна и свиту его, отдал рапорт и вручил "Судовую роль". Черти уже были навеселе и выкаблучивались, как и положено чертям. Женщин лапали и ставили печати с сепараторной грязью везде, куда дотянулись. Визгу было море, но, когда Раю, дневальную, кинули в бассейн и она начала тонуть, прошло с полминуты, пока до всех дошло, что это не игра, а "человек за бортом". И тут Нептун взревел и, указуя посохом, послал чертей спасать. Спасли.

За меня у Нептуна просили поблажек из-за ноги и в бассейн меня не кидали, но уж посуху поиздевались всласть – и брадобрей, и алхимик, и черти. Зелья я съел от пуза и брит был метровой тупой бритвой, и чистилище из покрышек от кранцев пролез, в грязи извалявшись по уши. Потом долго отмывался на корме. Ну и наречен был КЕФАЛЬЮ.

А вот матросик Женя Тархов был наречен со смыслом. У Дакара встретили мы рыбаков, и уговорились, обменять пару ящиков вина тропического на свежую рыбу. Спустили рабочий бот и пошли к ним. Вино они подняли на борт, а нам сыпанули в шлюпку рыбы прямо из трала, да столько, что мы сели чуть не по самый планширь. Благо, море было спокойное, и все обошлось хорошо. Шлюпку подняли на палубу и рыбу рассортировали. Там были и элитные особи: и рыбы капитан, и тунец молодой, и еще кое-что, но основную массу составляла рыба – сардинелла.

Вкусная, но костлявая до ужаса. Ели мы её долго, и, в конце концов, она всем надоела. Так вот, Женя нисколько этой рыбе по костистости не уступал, и был наречен в честь этого представителя водоплавающих.

Ну а еще поиздевались над кандеем нашим – молодой пацан, только-только из пекарской шмоньки (ШМО – школа морского обучения). Ему долго всей вахтой на мостике показывали зеленые буи на линии экватора. Он их, правда, так и не смог найти, хотя бинокль ему выдали самый-самый.

Переход был длинный. Шли мы к мысу Доброй Надежды, но прошли этот район ночью, и удалось рассмотреть только зарево огней большого города на горизонте. А дальше, чтобы не попасть в сильное Мозамбикское течение мы ушли мористее и прошли до южной оконечности Мадагаскара. После этого был переход Индийским океаном на Малаккский пролив. На траверзе мыса Игольный у нас случился приступ борьбы за свои права. Мы вдруг осознали, что все члены экипажа, работая в выходные, зарабатывают себе отгулы и оплату за них, а мы вкалываем за просто так. И пошли мы к старпому, качать права. Чиф выслушал нас и, усмехнувшись, поинтересовался, в каких рамках мы оцениваем свою справедливость. Мы оценили в неделю и, о чудо, Чиф сразу же согласился. Правда, при всем притом, он как-то хитро хмыкнул и отпустил нас. Со следующего дня у нас была неделя отдыха.

Мы до одури играли в теннис в шестом трюме (рефрижераторном и поэтому пустом), а также на бильярде (качки почти не было). Мы купались в бассейне и загорали. Мы ничего не делали.

Второй день я провел у бассейна, сидя в шезлонге, и часами наблюдая за альбатросом, который пристроился нам в корму и парил над водой. Я ни разу не увидел, чтобы он взмахнул крыльями. Иногда он скользил почти у самой воды и хватал рыбу, которую поднимало судно своим винтом – бурлящий след от винта тянулся далеко за кормой. Красивая птица в полете.

В Индийском океане мы стали собирать много летучей рыбы на палубе. Судно было загружено под завязку, и осадка была большая – 9 метров, так что надводный борт был не высок. Ночью рыба шла на свет палубной подсветки и поутру, мы собирали до двух вёдер вкусной жирной рыбы. Относили на камбуз, и обычно на обед была жареная рыба, как доп. паек. Дневальная Рая все время бурчала на Витю Некрасова: «Вот, кормишь тебя, кормишь, а толку никакого. Тощий как глиста. Вот посмотри на Никитюка!!! Чуть-чуть поел и сразу всем видно, а ты…!» Виктор действительно потреблял много, приговаривая – «поработали на славу, можно и поесть!» Потом бездействие стало тяготить, и на четвертый день я вышел на работу. Только Витя Некрасов досидел свою неделю до конца. Ну, он всегда был "сам себе лисопед" и чем-то своим занят. Я, правда, тоже был занят, но в основном по вечерам. Я стал усиленно заниматься навигационной астрономией. Мы уже достаточно поработали с МАЕ и МТС, а также ТВА в училище. (МАЕ – морской астрономический ежегодник. МТС – математические таблицы, ТВА – таблицы высот и азимутов светил.) Я начал тренироваться в приемах работы с секстаном. В этом искусстве мне много передал второй помощник Валера Гитченко, тоже выпускник ОВИМУ. Поначалу я работал только с Солнцем и, когда мои наблюдения и расчеты стали более-менее соответствовать истинному месту судна, я стал переходить к работе со звездами. Выбор объектов наблюдения не всегда был оправдан из-за погоды. Тучи скрывали нужные звезды, и приходилось брать то, что было видно, а уж потом разыскивать звезды по Звездному глобусу. Для меня это было очень интересно и увлекательно. В своей юношеской самонадеянности я ставил свои точки на карту и порой замечал, что моя точка стерта, а примерно в том же месте стоит другая. Чаще всего это были точки капитана. И вот однажды, когда я производил расчёты в рубке, ко мне подошел капитан и, заметив, что я работаю с ТВА, спросил: "Вчера вы работали с ВАС. Почему сегодня с ТВА?" Сам он работал с МТС, где расчеты велись по логарифмам, пользуясь могучей формулой синусов. Кропотливая, требующая большого внимания работа. Я ответил, что хочу иметь навык работы со всеми доступными способами расчетов. Тогда он посоветовал выбрать один, наиболее приемлемый для меня способ и совершенствоваться именно на нем. Я последовал совету и выбрал для себя таблицы ВАС (Высоты и Азимуты светил). Во-первых, ошибку было видно при первой же выборке, ну и сами таблицы были удобнее. К концу практики у меня была наработана толстая тетрадь астрономических наблюдений и, мастер дал указание, принимать мои точки к счислению. Я был горд. Мою тетрадь капитан заверил своей подписью и судовой печатью. На кафедре астрономии эта тетрадь была принята, и мне поставили зачет. Правда, на судне мне дали кличку Гуслейгуслея.

Но вот на просторах Индийского океана зародились два тайфуна – Мишель и Луиза. Тогда в южном полушарии тайфунам присваивали женские имена. Эти два тайфуна сходились в районе куда шли и мы. Чтобы избежать попадания в зону экстремального волнения и ветра, было принято решение, развернуться на юг, в расчете, что тайфуны пройдут этот район, один на восток, а другой на запад. Но, увы, природа решила всё по-своему. Мишель и Луиза объединились и тоже рванули на юг. Тут уж пришлось лечь на норд-норд-ост и принять всё это безобразие, как говорится, "на грудь". Работая максимально возможным ходом вперёд, держались носом на волну, которая была очень высокая и крутая. Замерять скорость ветра выходили вдвоём – один, сидя на крыле под ограждением мостика, держал второго, который высовывал руку с анемометром вверх над планширем. Сто секунд. Усилия прилагали оба, чтобы не сдуло. Потом уползали назад в ходовую рубку. Спать нормально было невозможно. Я заползал в простенок между кроватью и рундуком в каюте и расклинивал голову двумя подушками. Максимум, что удавалось поспать – 20 минут. Потом очередной удар волны вышибал задремавшего из этого закута, и приходилось опять заползать туда, борясь с качкой. Камбуз не работал. По судну объявили, что особо голодные и ярые, могут ползти в артелку, которая открыта и, брать себе любую еду. На мостике рулевые просто висели на тумбе авторулевого, иначе не устоять. Двое менялись каждые полчаса. Капитан практически не уходил с мостика. И так трое суток. Потом ветер стал заходить на NW и стихать. Волна тоже стала спадать. Всё говорило о том, что мы выходим из зоны урагана. Когда в 08:00 сменяющая нас пара матросов поднялась на мостик, один из них, тот, чья нога утянулась в клюз при отходе из Одессы, радостно заявил, что всё кончилось и теперь можно расслабиться. Но тут, одна особенно яростная волна так хлестнула по корпусу, что расслабившийся энтузиаст кубарем полетел в дальний конец мостика, вызвав радостный смех обоих вахт. Но дело и вправду шло на значительное улучшение. И вот, когда смогли включить авторулевой, капитан Оводовский А.М. дал команду: "Всей палубной команде и помощникам спать!" Он один остался на мостике. Через 4 часа был поднят старпом и его матросы, ну а потом уже вахта пошла своим законным порядком. Запустили камбуз, и к обеду всё было готово. Ели с огромным удовольствием. Когда обстановка позволила, взяли звёзды и определили своё место. Это проделали все штурмана. Оказалось, что тайфун унёс нас на сто миль к югу, и это притом, что мы работали машиной вперед против волны и ветра. Краску на корпусе сильно ободрало и оба трапа на надстройку с главной палубы свернуло в штопор. Осмотр состояния груза показал, что всё осталось на месте. Особенно волновались за палубный груз, но и крепление обеих барж и скрепера выдержало это испытание.

Летний муссон в Индийском океане уже шел на спад и дальнейший переход, в общем, был спокойный, ну а обычная юго-восточная зыбь не очень на нас влияла, ведь мы шли ко входу в Малаккский прилив. На подходе к проливу, у острова Вэ, я впервые увидел такие мощные сулои, что судно мотало по курсу как щепку, и определялись так часто, как только было возможно. Но когда прошли эту зону, все успокоилось. Тогда еще не было узаконенных зон разделения движения, а судов в проливе было множество, так что, вахту несли усиленную.

С приходом в Сингапур нас поставили на рейде Ист-Джуронг для выгрузки на баржи. Груз удобрений перезатаривали в джутовые мешки, женщины зашивали их, а потом мешки сгружали нашими кранами на баржи. Выгрузка шла с пятого и четвертого твиндеков. Бригада грузчиков, включая и женщин, с судна не съезжали и готовили себе еду тут же на палубе. Здесь же был "азиатский гальюн", но заставить этот народ пользоваться им, было очень сложно. Гадили они под комингсами, и где попало, а нам потом приходилось все это смывать ночью за борт. Рядом стоял американец, тоже под выгрузкой. Наблюдаю картину – азиат (национальность определить было крайне сложно) примостился под фальшборт погадить. Вахтенный матрос, здоровенный мужик, мерно жуя свою жвачку, неторопясь, подошел к засранцу сзади и, обстоятельно размахнувшись ногой, дал ему такого смачного пинка, что этот сирун полетел кубарем метров на пять. Подхватил свои портки и молча, кинулся наутек. Америкос гордо посмотрел в мою сторону. Я поднял большой палец и кивнул головой. Америкос развел руками. Нам подобное проделать было невозможно. Покарать трудового человека – не сочеталось с нашим интернационализмом и классовой общностью. А вот им, пролетариям, насрать на все это в прямом смысле – было как здрасте. Помнится, двух ребят, старше нас курса на два, отчислили из училища за то, что они приехали к судну на рикше.

Выехали мы в город на своем катере. Сингапур в то время не был еще в статусе самого чистого города на Земле. Сразу у причала начинались лавки и лавчонки района Чендж-Але. Здесь можно было купить все на свете. Но, что характерно, столкнулся я с одной особенностью, поразившей меня до глубины души. Я уже не помню, что я хотел купить, и вроде бы названная цена мне показалась приемлемой, но вдруг в последний момент торговец отказался мне продать свой товар. Я тут же спрашиваю – в чем дело? А он мне в ответ – не интересно с тобой, ты не торгуешься. Ах, вот в чем дело! И стал я с ним торговаться и доторговался в снижении цены аж до половины первоначальной. Мужик уже сиял от удовольствия. Я, впрочем, тоже. Потом пошли погулять по городу. Посетили знаменитый «Тайгер-парк» и там впервые увидели «Поляроид», делающий моментальное фото. Сделали. Снимок, правда, куда-то пропал впоследствии. Посмотрели на игру в регби на площадке у британского посольства, ну а потом прошлись вдоль каналов, выходящих к морю. Вонь жуткая. Баржи и катера, лодки и джонки – столпотворение. На всех этих плавсредствах живет масса народу. Тут же варят, едет, гадят – в общем, существуют. Ездили мы на берег так несколько дней подряд, пока чиф не разбил левую скулу катера о причал и с помощью бота с другого судна не отвели катер на судно на ремонт. Потом ходили уже на агентском катере.

Перед отходом я с матросом Ваней Дегусаром поехал на берег, но не просто так, а с поручением от «попа» – заехать в посольство и забрать нашу почту. Для этого мне была выдана доверенность с судовой печатью. А с Дегустатором я поехал, потому что у Ивана осталось 8 сингапурских долларов, и он хотел купить свитер брату, но боялся, что денег не хватит. Ну а слух о том, что я лихо торговался, уже разлетелся по судну. Пришли к той лавке. Глянул я на этот свитер, спросил цену и когда услышал – восемь долларов, понял, что купим мы его доллара за три. Ванька, правда, сразу хотел заплатить просимое и уйти, но я, потратив добрых полчаса, и раз пять, уходя насовсем и возвращаясь, уступая бурным крикам и призывам торговца, уговорил его за 3,50. Получил еще зажигалку в подарок. А на оставшуюся сумму мы хорошо попили пивка. Иван был в шоке.

За казенный счет взяли такси и поехали в посольство.

Нассим роуд – тихая зеленая улочка. Наше посольство располагалось в беленьком двухэтажном особнячке с красивым садом вокруг. Клерк проверил мои документы. Забрал доверенность и отдал мне пакет с надписью: «Бабушкин». Мы вернулись на судно на агентском катере и, буквально через полчаса, судно снялось с якоря и мы пошли во вьетнамский порт Хайфон. А еще через полчаса меня вызвали к первому помощнику. Тот сразу же набросился на меня: "Ты чего принес!!?". Оказалось, что в пакете почта для экипажа т/х "Иван Бабушкин" из Дальневосточного пароходства. На мое счастье на пакете было написано просто «Бабушкин». Этот пакет с письмами потом передали в консульство в Хайфоне. А наши письма попросили задержать до следующего захода на обратном пути. Нас уже хорошо опробовали на несение вахты и стояние на руле, так что мы на постоянной основе были задействованы на этом участке работ. До выхода из Сингапурского пролива стояли на руле врукопашную, а потом опять перешли на авторулевой. Когда мы вошли в Тонкинский залив ничего особо тревожного не наблюдали – ни визуально, ни в радар. Вахта, тем не менее, была усилена.

Я стоял вахту со вторым помощником и находился на крыле на левом борту впередсмотрящим. И вдруг прямо на уровне мостика из пике вывернулась пара самолетов F-4 «Фантом», а через мгновение по ушам ударил рев их двигателей. На мостике все аж присели. Самолеты ушли в облака и больше к нам не вернулись, зато на радаре мы обнаружили группу целей, как пояснил Александр Михайлович – авианосная ударная группа. Привет от США. Все же здесь шла война. С этого момента экипажу пошли «гробовые» – надбавка за пребывание в зоне боевых действий. Курсантам ничего не полагалось, ибо должен, в любом случае, вернуться в училище и доложить о прибытии.

Инструктаж о поведении во время воздушных тревог провел сам капитан, применив весь свой боевой опыт и авторитет.

В порт нас взяли сразу же. Лоцман уже ждал на внешнем рейде и сразу повел нас в реку Хонгха. Река в дельте достаточно широкая. Мы подошли к порту Хайфона и встали к причалу носом вверх по течению. Был отлив, и разворачиваться носом вниз было опасно. Сразу же начались работы по подготовке судна к выгрузке. Груз был самый разнообразный – от удобрений в мешках, до барж на палубе. Была осень, и в это время дождей было мало, так что открыли все, что можно было. Но, в первую очередь, стали готовить тяжеловесную 60-ти тонную стрелу для выгрузки барж и скрепера. Для этого надо было задействовать лебедки четырех кранов на стандерсе. Работы хватило на полдня. Ночью выгрузили баржи на воду и ошвартовали их к своему борту, сразу же под погрузку удобрений. Обе баржи тут же заселились двумя многочисленными семьями с детьми, стариками и всяческим скарбом, человек по двадцать. Это был отныне их дом.

Скрепер выгрузили утром. Открыли все трюма, перевооружили все краны, и началась выгрузка ген. груза. Причал был на сваях с деревянным настилом, так что местные грузовички могли брать не более 1–1.5 тонн груза. Выгрузка затягивалась надолго. Вьетнамские бригады были весьма многочисленны, ведь народ был в основном мелкий и слабосильный. Глянешь в трюм, и такое впечатление, что из-за грузчиков, копошащихся в трюме, груза не видно. Потом вдруг из этой толчеи кран вытягивает парашют со штабелем мешков. А у комингса сидит бригада тальманов – 6 человек на каждую бригаду грузчиков.

Как только подъем появлялся из трюма, они считали груз, записывали каждый в свой «талмуд» и тут же начинали передавать свои тальманские ведомости друг другу для подписи. Этакое жонглирование бумажками. Смотрелось как цирковой номер. Тальманили в основном женщины, но среди них обязательно был хотя бы один мужчина. По окончании смены, этот мужчина уходил с судна последним, дождавшись пока все женщины не сойдут на берег. Общение иностранцев с местными женщинами было строго запрещено. Нас специально об этом предупредили. Один поляк умудрился-таки соблазнить вьетнамку, но их застукали. Поляка вытурили из страны в 24 часа, а та девчушка была отправлена на фронт, рыть окопы и траншеи. По крайней мере, так нам сказали. Была жесткая пропускная система для допуска бригад на судно. Полицейский у трапа собирал все пропуска в специальный ящик и при выходе бригад на причал, выдавал их обратно, чтобы никто не остался на судне. Мы иногда ставили этот ящик на трубу пожарного трубопровода у трапа, довольно высоко и мелкие вьетнамцы не могли до него дотянуться, пока не появлялся какой-нибудь долговязый китаец, который мог этот ящик снять. Как сейчас понимаю, это было довольно жестоко, но тогда мы просто смеялись.

Но вот однажды, в бригаде грузчиков оказался совсем уж какой-то заморенный пацан, и мы решили подкормить его. Принесли хлеба с салом и дали ему. Тот куснул пару раз и, вдруг, его стало корежить, он упал на палубу и забился в судорогах. Хорошо наш Айболит был недалеко, и сразу подбежал на наши крики. Быстро спросил, что произошло и, поняв, что мы его кормили, тут же сунул ему руку в рот и вызвал у него рвоту. Потом мы принесли воды и обильно напоили бедолагу. Врач еще дал ему какого-то лекарства, и парнишка ушел. После этого Айболит взялся за нас – растолковал, что мы идиоты, раз накормили хлебом с салом человека, в жизни не евшего такой пищи. У него сразу же начался спазм желудка. Больше мы никого не пытались спасать от голода. По мере выгрузки судно поднималось из воды, и старпом с боцманом решили использовать время и место для очистки корпуса от налипших водорослей. Для этих целей я, однажды, был посажен на подвеску за бортом, и скребком отдирал водоросли с борта. Подо мной была привезенная нами же баржа и, когда по мере спускания подвески, я оказался уже над палубой баржи, ко мне подошел пацаненок из баржевой коммуны, долго смотрел, как я работаю, а потом обратился ко мне и с помощью пантомимы поинтересовался, сколько мне лет. Потыкав пальцем в мою бороду, он уважительно изрек: «Хошимин!» У дедушки Хо тоже торчали пару волосков на подбородке. Моя же бородища была солидного размера. Я по водорослям написал пальцем 21. Пацан сел на задницу, заверещал что-то по-своему, подскочил и кинулся с воплями к своим на корму. Тут же вокруг меня собралась вся кодла, что-то лопоча и рассматривая меня с каким-то восхищением. Тут я ткнул пальцем в пацана и в свои 21. И когда этот пацан написал 42, я чуть не сверзился с подвески. Угадать возраст азиата оказалось очень непросто.

В порту было не очень много судов. Были китайцы и поляки. Мест встречи было два. Одно – интерклуб на территории порта, но очень скромный, скорее забегаловка. И второе – тоже интерклуб с претензией на некоторую цивилизованность, но уже в городе за портом. Там и там продавали одно и то же – водку "Слезы Хошимина" и пиво, тоже местного разлива, но неплохое. Закуска в городском клубе тоже была немудреная – креветки, овощи, рис. Был бильярд и самое главное у них – кондиционер. Так что в свободное время ходили туда. В один день сошлись с поляками и довольно дружно сидели за столом, пока один поляк не вознамерился свести дружбу с китайцами, которые сидели в дальнем углу и ни с кем не общались. Были они увешаны значками с Мао и довольно угрюмы. Мы же травили анекдоты и ржали как кони. Поляк взял бутылку водки, стакан и пошел к китайцам. В общем, слово за слово – бутылка полетела в одну сторону, а поляк в другую. Ну, славяне не смогли стерпеть такого варварского обращения с водкой, и за поляка стало обидно. Так что бой вспыхнул яростный и жестокий. Тут же прибежали вьетнамские полицейские, но, трезво оценив ситуацию, решили не встревать и тихо остались стоять у стенки. В общем, вечер был смазан, и мы всей толпой пошли обратно по своим судам.

Наутро у плотника, Грини Варвара, обнаружился яркий и преогромный синяк под глазом. На вопрос от кого это он такой подарок получил, мрачно поведал, что от поляка, так как пшек в запале боя принял его за азиата. Видать сказалось географическое положение нашей страны. Правда, ближе к вечеру, поляки нагрянули в гости с бочонком вина – мириться пришли. Еще с причала кричали: "Где ваш битый?! Лечить будем!"

За воротами порта начинался широкий проспект, и вся центральная часть его была заставлена грузами, которые мы везли в эту страну. Машины, станки, ящики и мешки – все это лежало огромным буртом на всю длину этого проспекта. Видно складских помещений не хватало, а вывозить все это богатство потребителям не было ни сил, ни возможностей. Стало даже обидно. Видны были следы цивилизации в архитектуре и планировке, но повсюду были колодцы канализации, приспособленные под бомбоубежища, в которые население ныряло при сигналах воздушной тревоги. И стекол в домах не было.

Вокруг порта было много средств ПВО, но в самом порту ничего не было, это была демилитаризованная зона. Только на китайском судне были старенькие эрликоны, еще времен 2МВ. Американцы налетали со стороны левого берега, где вдалеке виднелись, причудливо изогнутые фиолетовы горы. Перевалив через вершины этих гор, самолеты ныряли вниз и шли к порту низко над рисовыми полями. На подлете к порту делали горку, пускали ракеты и, разворачиваясь в сторону моря, уходили. Стрельбы было много, а толку мало. Уже после нашего ухода, бомба попала в «Мариинск» в кормовой трюм. Судно село на грунт и человек шесть было ранено. Война. В один из дней, когда выгрузка наконец-то приблизилась к окончанию, произошло знаковое событие в нашей курсантской судьбе.

Продолжение практики

Мы сидели на корме и перекуривали в тенечке, когда к нам подошел Чифчик (начальник радиостанции, весьма маленького роста, откуда и прозвище) и по секрету поведал, что только вот сейчас получил РДО из пароходства с приказом списать всех курсантов на ближайшее судно, идущее во Владивосток. А у нас недалеко стоял рифрежиратор из Владика и грузил яблоки на Союз. Кинулись мы на мостик и видим, что рифер закончил погрузку и уже застегнулся для отхода. Чифчику выдали просьбу подойти к мастеру минут через 20–30, что он и сделал. Когда Александр Михайлович выскочил на мостик, рифер уже отдавал концы. Опоздали! И пошли мы с «Бабушкиным» дальше, и нигде не подвернулась оказия ссадить нас для отправки домой. В результате, мы опоздали на целый семестр, сессию и первую военную стажировку, на которую вывезли наши роты после зимней сессии. А пока, закончив выгрузку в Хайфоне и потеряв один швартовый конец на баке во время отхода (вьетнамцы не смогли его скинуть с пушки или не хотели), мы пошли в Северную Корею, порт Хын-Нам (в переводе Южный порт, почти Одесса). С приходом на рейд мы надолго зависли в ожидании постановки к причалу. Грузить должны были руду магнезит навалом и в мешках. Пока стояли было развлечение на вахте – выискивать береговые батареи на сопках вокруг порта. В обычном состоянии маскировка была отличной, а вот когда начинались учения и пушки производили повороты и подъем стволов, вот тут-то их и можно было засечь. Наносили места на карту, но перед входом в порт карту почистили.

Корейские погранцы, да и вся служба портовых властей была полностью списана с наших ведомств, включая форму и оружие. У трапа так же стоял погранец. Вокруг были секретные посты, и так же дежурный офицер проверял бдительность подчиненных, подкрадываясь потихоньку. На работу бригады шли строем с развернутым знаменем. Речь бригадира перед строем и все по местам, работа началась. В первый же день было шоковое зрелище. Прибыл эшелон с грузом, и мы решили, что сейчас начнут мешки грузить с колес в трюма. Однако мы ошиблись. Работяги дружно стали выгружать груз в пакгауз. После того как выгрузили все вагоны в склад, они стали возить этот груз автокарами к борту и грузить в трюма. Мы проверили – груз был то же самый. Так мы и не поняли всей хитрости этого маневра.

В город нас не выпускали. Там никого в город не выпускали. Здесь же стояли греки под погрузкой, и они тоже были невыездными. Правда, было на территории порта футбольное поле, где мы и играли несколько раз с греками в футбол. Был тут же и интерклуб, куда все ходили. Первый же выход в этот клуб принес массу впечатлений. Во-первых, напитки были исключительно местные, и по вкусу можно было отличить только ликер – он был сладкий. Водка, джин, ром – все было неразличимо, если закрыть глаза. Мы вчетвером уселись за стол и официант, на плохом, но русском языке, предложил нам меню.

Мы выбрали какое-то жаркое с картошкой, салат из чего-то и, не мудрствуя лукаво, водку и минералку. Все было принесено довольно быстро, и мы приступили к дегустации национальной кухни. Мясо с картошкой было сносно, ну а все остальное требовало осмысления и привычки. И тут к нам подошел наш док, уже изрядно навеселе, и поинтересовался, как нам мясо. Мы, с набитыми ртами, выразились в том плане, что весьма сносно. Док хихикнул и задал очередной вопрос, знаем ли мы, что едим. Общее мнение сложилось в пользу говядины. Айболит еще раз хихикнул и сообщил нам, что едим мы на самом деле собачатину. Реакция была разной. Двое кинулись из зала на волю, ну а я с Мишей (Володей Наймушиным) решили проверить сей факт собственноручно, и отправились на кухню. И что же, док сказал-таки правду. Это корейская народная традиция. Испанцы, кстати, тоже не брезгуют. В общем, эта стоянка сильно развратила экипаж. Замкнутость, наличие хоть и дерьмового, но весьма доступного питья, привело к повальному пьянству. Командование решило поставить точку в этом процессе, когда на судно был доставлен третий помощник Толя Недайхлеб, в невменяемом состоянии, с берега.

До судна он еще дошагал, а вот уже тут его пришлось вести под белы рученьки. Рученьки эти были настолько могучи, что когда он взбрыкнул на трапе, по пути к своей каюте и развел ручки в стороны, то мы втроем оказались размазанными по переборке. Еле выбрались из-под него.

Поп собрал общесудовое собрание, где и был весь экипаж пристыжен выступлением капитана. После этого как рукой сняло. Все. Полный стоп.

Взяв 10000 тонн магнезита, мы пошли в Японию, в Йокогаму, для погрузки какой-то химии и текстиля на Союз.

Пройдя Симоносекский пролив (Канмон), мы двигались между островом Кюсю и островом Сикоку на выход в Тихий океан для следования к входу в Токийский залив, как вдруг… Это всегда бывает вдруг. Началась очень сильная вибрация и ГД остановился. Фильм, который смотрели в салоне экипажа, остановили, и все механики посыпались в машину, а штурмана помчались на мостик. Тут же боцмана дернули на бак. Мешаться под ногами у занятых людей в такой ситуации не стоит, и мы остались в столовой, ожидая новостей. Вскорости был отдан якорь. Как оказалось, произошла поломка кормовой турбины наддува главного двигателя. Двигатель был BW Брянского завода, семи цилиндровый с двумя турбинами наддува. Носовая турбина обслуживала три цилиндра, кормовая – четыре. Механики в аварийном порядке отключили дефектную турбину и сняли подачу топлива на четыре кормовых цилиндра. Вся эта работа заняла часов восемь, после чего снялись с якоря и до выхода из пролива шли со скоростью узлов 5–6, но когда вышли на простор и поймали Курасиво, то побежали узлов по 12–13. Ну а на входе в Токийский залив малая скорость была даже очень кстати. Такого количества плавсредств на единицу площади я не видел нигде больше, ни до, ни после. Стармех, поднявшийся на мостик, насчитал в радаре, лишь в одной четверти экрана, около 200 целей. Мы встали на якорь по указанию капитании порта и стали ждать своей очереди.

В пароходство была послана подробная информация о случившейся поломке и все ломали голову, какое решение примут в Одессе – ремонт во Владике или здесь, в Японии. Через пару суток пришел приказ ремонтироваться в Йокогаме. У всех сразу все отлегло. Мы возрадовались, что наша практика продлевается. Стармех аж светился от предвкушения хорошего качественного ремонта. Мастер был доволен, что вся эта бодяга может скоро завершиться.

Нас быстро поставили к пассажирскому причалу и начали погрузку. Это было что-то. Во-первых, мы запросили кубов 15 леса для сепарации, так как должны были грузить бочки с гликолем в четвертый и пятый твиндеки. Японцы привезли на маленьком пикапчике несколько пачек каких-то реек. Мы были удивлены, но, как оказалось, этого вполне хватило на всю погруженную партию бочек, равномерно разложенных по паре реек на три бочки. Работали они как часы и строго по часам. Последний подъём с бочками уходил в трюм, а когда кран поворачивался обратно, новая баржа уже стояла под бортом. В первый и второй твиндеки первого трюма грузили текстиль.

В это же время на борт, сразу же после швартовки и оформления, поднялись представители японского филиала BW. Наши до этого готовили керосин и раствор мела для производства анализа на наличие трещин в корпусе турбины. Японцы посмотрели, вежливо покивали и один из них достал пенальчик с набором баллончиков. Попросил чистой ветоши и стал методично опрыскивать нужные места из разных баллончиков, протирая поверхность ветошью после каждого нового баллончика. И вот он попрыскал из последнего, протер ветошкой, вгляделся и радостно заявил, что трещин в корпусе нет. У деда аж последний волос на лысине завился от зависти, и он стал просить у японца, через меня, чтобы он ему, деду, этот пенальчик подарил. Но япошка, вежливо так, ответил, что он бы с радостью, но "это ж казенна вещь" и разбазариванию не подлежит. Дед утерся.

Японцы сами сняли турбину, запаковали, и мы только вынули её из машины 13-м кормовым краном и поставили на грузовичок. Через день приехал тот самый японец и привез официальное заключение фирмы о причинах поломки турбины – "Обнаружена небольшая клиновидность сопрягаемых поверхностей сборного вала, которую затянули при сборке болтами. В процессе эксплуатации болты потянуло, и вал просел, что привело к биению вала и выработке кулисного уплотнения, и повреждению подшипников". Я весь документ переводил, поэтому и запомнил все тонкости этого дела. Пригодилась практика технического переводчика. Так же было доложено, что на следующий день турбину поставят на стенд для проведения динамических испытаний и стармех приглашается участвовать в процессе балансировки. На следующий день деда и меня забрал агент и повез в пригород Йокогамы на завод фирмы. При нас провели динамическое испытание и выборки металла на теле вала турбины для устранения биения. Все четко, быстро и очень аккуратно. После этого агент вывез нас в город поближе к порту, и дед пригласил в ресторанчик, где заказал дорогущий Сантори виски. Тут я впервые попробовал суши. Его готовил продавец прямо у нас на глазах. Чисто, ловко. Было вкусно. Разговелись мы, и пошли на судно.

Погрузка проводилась только в светлое время суток и в 17:00 все работы заканчивались. Грузчики покидали судно, оставив за собой идеальный порядок, а на причал приезжал грузовичок со шлангами, метелками и двумя бабушками, которые подметали причал и поливали его водой из водопровода на причале. Все дело в том, что мы стояли на пассажирском причале, и после `17:00 его открывали для всех. Люди гуляли по причалу, рассматривали суда. Стоя у трапа на вахте, я с интересом наблюдал сценки, которые возникали естественным образом. Две японки, явно бабушка и мама, прогуливали малыша, по виду лет 3-4-х от роду. Женщины были одеты в традиционные кимоно и на деревянных стукалках. Они забавно семенили за мальчуганом, который бежал впереди. Вдруг малыш упал и, обернувшись к женщинам, закричал «мама». Ну не совсем так, но очень похоже, что меня поразило до глубины души. Мама везде мама, кроме Грузии, где «мама» – это папа.

Еще было забавно смотреть, как японцы пытаются прочесть название судна на латинице. «Babuschkin» у них никак не произносилось. Сложить вместе буквосочетание «schk» у них категорически не получалось. Вот он стоит и шевелит губами минуты две и, в конце концов, выдает «Ба-бу-скин» и вопросительно смотрит на меня, правильно ли? Качаю головой и выдаю, четко артикулируя «Ба-бу-шк-ин». Опять потуги и старания, но на выходе все тот же «скин». Помучавшись еще немного, виновато улыбаясь, читатель уходит. А через минут 10 приходит следующий и все повторяется снова. У азиатов улыбка несет несколько иную смысловую нагрузку, чем у нас. У нас это радость, одобрение, поощрение, выражение положительных эмоций. У азиата за улыбкой скрывается растерянность, страх, подобострастие, но и радостные чувства тоже, так что надо быть весьма осторожным в трактовке их улыбок.

Через пять дней мы закончили погрузку и судно опять вывели на рейд, а на следующий день японцы привезли нашу турбину на катере. Мы подняли её на борт и спустили в машину, где японцы сами смонтировали её под наблюдением инспектора японского регистра. По окончании работ, машину запустили и опробовали на холостом ходу, после чего было получено разрешение, сделать контрольный пробег по рейду до Токио и обратно. Александр Михайлович блеснул мастерством: он четко выполнил коордонат с выходом на обратный курс, вышел точно на линию пути. Пришли в отправную точку и встали опять на якорь. Дрейфовать в этой толкучке было невозможно. После подписания всех документов японцы подняли на борт шесть ящиков пива и коробку дорогого виски и убыли восвояси очень довольные. Виски ушли отцам командирам, ну а мы причастились хорошим пивом. Нам предстоял обратный путь – на Сингапур за бункером.

Потом дед подсчитал, что если бы мы пошли во Владивосток на ремонт, то это обошлось бы нам как минимум в два-три месяца по времени, и пес его знает, во сколько по деньгам. Здесь же мы потеряли всего сутки.

После этой погрузки мы все сделали расчеты остойчивости и посадки судна с пересчетом расхода топлива на переходе, когда надо было рассчитать прием балласта для компенсации уменьшения остойчивости. Главным куратором был второй помощник Валера Гитченко. Это входило в программу нашей практики. Так же выполнили расчеты перехода по маршруту Йокогама – Сингапур – Лас Пальмас – Одесса с подбором карт и пособий, метеообзором и прочая и прочая.

Практика на т/х «Бабушкин». Идём домой

Второй заход в Сингапур был коротким, потому что был вызван необходимостью взять бункер для длинного перехода до Лас Пальмаса. Бункеровка планировалась изначально на рейде Ист-Джуронга, и потому, большая часть экипажа была отпущена на берег. Все уже было исхожено и пристреляно, так что походы по лавкам не заняли много времени. Достопримечательности тоже были осмотрены. Когда через три часа все уселись в два катера для возвращения на судно, ожидали, что прибудем к борту минут через 15, максимум. Но ездили мы по рейду почти час. За время нашего отсутствия ситуация изменилась, и судно решили поставить к причалу у одного из островов в Вест-Джуронге для бункеровки. Когда мы прибыли на борт, бункеровка уже практически закончилась и мы, еле успев переодеться в рабочее, были высвистаны по швартовному расписанию. На баке творился жуткий кавардак из переплетенных швартовных тросов и канатов. На причал нефтетерминала можно подавать только растительные или синтетические концы. Так как почти вся палубная команда была отпущена в увольнение, на швартовке работали все оставшиеся, в основном мотористы и механики. Они умудрились-таки, подать на берег «понедельник» и с грехом пополам закрепить его. Но вот выбирать этот толстенный манильский канат пришлось уже нам. Сначала отдали и выбрали всё остальное, а этот канат оставили на закуску. Боролись с ним все и перемазались в его смоле тоже все, пока собрали его в бухту и спустили вниз, в подшкиперскую. На длинном переходе все концы с бака убирались вниз. Так что выход в рейс до Лас Пальмаса был озарен трудовым подвигом на баке.

Зимой Индийский океан – это курортное место. Ветров нет, только зыбь с зюйд-оста постоянная, но это уже привычно. Я стоял вахту с четвертым помощником, то есть с 16:00 до 20:00. В этом часовом поясе на нас лежала обязанность составлять метеорологический бюллетень, который радисты сдавали на Мальту в международный метеоцентр. Плавание спокойное и мы расслабились. Но тут влетает на мостик второй радист и требует через 5 минут сдать ему метео. Мы в жуткой спешке стали заполнять бланк и, в общем, уложились в отведенное время. “Маркони" сдал сводку вовремя. Но через минут десять он пришел на мостик и, саркастически ухмыляясь, ткнул нас носом в раздел о состояние ледяного покрова на море. Там мы проставили 6 баллов. Очевидно, в центре были несколько удивлены появлением льда на экваторе. Правда, думаю, такие вывихи случались не так уж и редко.

Ну а ближе к экватору приключился Новый 1971 год. К этому времени мы поменялись вахтами, и теперь я стоял «собачью вахту» со вторым. Посидели за праздничным столом, попили водички и пошли на мостик на 15 минут раньше, чтобы сменить вахту третьего и дать им возможность встретить Новый год как люди. Где-то часа в два на мостик поднялись Дед Мороз со Снегурочкой (моторист и повариха). Дед был очень весел, а Снегурочка пыталась всяко его поддержать. Они прочли нам стишок и подарили бутылку тропического вина. Вокруг было пустынно и спокойно, так что концерт прошел успешно. Снегурочка забрала Деда вниз, и мы продолжили вахту. Когда спустились в 04:15 вниз стол был разграблен, но нам все-таки сохранили некий праздничный паек. Подарочное же вино оказалось уже уксусом. Поговорка «Как встретишь Новый год, так его и проведёшь» оправдалась на все 100 %.

Было решено идти вдоль восточного побережья Мадагаскара. В районе южной оконечности острова механики запросили остановку для очистки носовой турбины, и мы легли в дрейф. Тут же решили закинуть снасть на акулу. Токарь Боев, мастер на все руки, принес кованый крюк, который посадили на стальной кормак и, на хорошем конце, спустили за борт, насадив, выпрошенный у артельного, кусок мяса второй свежести. Сначала подошла коричневая акула и долго ходила вокруг, исследую приманку. Тут же крутились рыбки лоцмана. Когда акула все же схватила приманку и ринулась вниз, на палубе не успели потравить конец, и приманка с крюком вылетела из пасти, изрядно ободранная. Учли все ошибки и снова забросили снасть. Через некоторое время подошла большая белая акула. Когда эта взяла наживку, дав слабину снасти, ей дали походить на поводке, а потом стали выбирать конец лебедкой. И вот уже морда акулы была над водой. Из мелкашки несколько раз выстрели ей в голову. Акула замерла – её стали поднимать на палубу. Была она длинной метра 3 – 3.5. Когда её уже подтянули к клюзу, конец лопнул, и добыча плюхнулась в море. Больше этой рыбалкой заниматься не стали. Да и кованый крюк ушел вместе с акулой.

Обойдя Мадагаскар, мы встали в Мозамбикское течение и с хорошей скоростью, узлов в 18, добежали до мыса Доброй Надежды. Посмотреть на Кейптаун и в этот раз не удалось. До Лас Пальмаса дошли спокойно. В Лас Пальмасе нас сразу же поставили на причал для бункеровки. Денег у меня было песет 15, не больше, и я пошел в город, чисто посмотреть. Плотник, Гриня Варвар, надоумил меня не соблазняться покупкой дешевого "Дизель бренди" на бункеровочном причале, а купить в аптеке литр спирта за 80 песет. Но коль скоро был я не богат, то идея осталась втуне, а наличные песеты я обратил в пиво и посидел под зонтиком кафе, пока Гриня и буфетчица бегали по магазинам.

Буфетчица, по дамской слабости, набрала гору разных коробок и по дороге на судно постоянно ныла, что нет больше джентльменов, которые помогли бы измученно девушке, сорока пяти лет от роду. В конце концов, я взял у неё несколько коробок, и она угомонилась. На подходе к судну, стоящему впереди нас, я увидел матроса, который вручную вирал стальной трос из-за борта. Мощные руки, мощный торс, загар и безразличная легкость, с которой выбирался конец, впечатляли. Каково же было мое изумление, когда мы обнаружили, что это женщина. Мы с Гриней, не сговариваясь, синхронно, указали нашей даме на идеал женщины на флоте, к которому надо стремиться. Наша дама фыркнула, но было видно, что она впечатлена не меньше нашего.

Перед приходом в Лас Пальмас было получено радио для Саши Кудинова с извещением, что у него родилась дочка. По этому поводу он закупился тем самым «дизтопливом» на причале и, после отхода и окончании рабочего дня, к нему в каюту потянулись желающие поздравить новоиспеченного папашу.

По выходу из-за острова Арресифе начало сильно штормить, но, несмотря на это, в каюту набилось много народу. Все совершали чудеса эквилибристики, чтобы усидеть на месте, но главное было удержать стаканы, не расплескав живительный напиток. Под утро оказалось, что напиток был скорее из разряда "мертвой воды". Практически все потравились этим пойлом, хотя выпито было совсем немного.

Этот переход от Лас Пальмаса до Ильичевска был самым штормовым. Штивало везде, кроме проливов, и даже в Мраморном море шла хорошая волна. Однако, после острова Змеиный, погода успокоилась, и на утро, по приходу на рейд Ильичевска, море заштилело. Все думали, что нас сразу же возьмут к причалу, но лоцман все не шел. После запроса в капитанию порта нам дали ответ, что получено штормовое предупреждение, и движение в порту остановлено. В полдень погода ничуть не изменилась – светило солнышко, и ветра практически не было. Нам опять сообщили о штормовом предупреждении. Всегда выдержанный Александр Михайлович Оводовский предложил дежурному оператору высунуть нос в окно и определить, откуда идет шторм. После невнятного бормотания чиновника Оводовский прямо заявил, что сейчас войдет в порт без лоцмана. В ответ последовал истерический вопль, переходящий в ультразвук: "Я капитан порта!!! Я вам запрещаю!!!" Александр Михайлович покрутил головой, потер уши и, буркнув что-то на счет "береговых козлов", ушел вниз. В порт нас повели в 02:00 при значительно усилившемся ветре, а при постановке к причалу отжимной ветер был такой силы, что докинуть легости до причала никто не мог. После долгих мытарств легость завез на берег лоцманский катер. Стало холодно и очень. Все-таки было 10 февраля 1971 года. Я напялил на себя все теплое, что было возможно и даже при этой интенсивной работе, замерз как цуцик. Третий помощник, Толя Недайхлеб, образно рассказывал береговым швартовщикам, где и кем им лучше всего работать. Он говорил, что идти в это место надо немедленно. Тут из-за крана вышла его жена и, дрожащим от удивления голосом, поинтересовалась: "Толя, как ты можешь?" Толя тут же стух и стал выражать бурную радость по поводу этой экспрессвстречи. Жена у него работала в управлении порта и поэтому ждала мужа прямо на причале.

Комиссия досматривала судно и экипаж еще часа два, и я даже успел согреться. Мои соседи по каюте, после моего возвращения с бака, раздели меня, закутали в одеяло и дали горячего кофе. Но, часов в пять, весь экипаж был приглашен в медблок для сдачи контрольных мазков на холеру. Холерную битву Одесса выиграла, но кордоны еще остались. Ближе к обеду нас рассчитал третий помощник, выдав нам причитающиеся за последний отрезок рейса чеки ВТБ. Выдали нам на руки наши подписанные отчеты по практике и характеристики. Мы сдали свои постельные принадлежности буфетчице и, распрощавшись с экипажем, уехали в Одессу рейсовым автобусом. Я сошел с автобуса на Варненской улице, как раз у дома моих друзей и заявился к ним со всем своим скарбом. Ольга с Анатолием обрадовались и, хотя у них уже был гость, двоюродный брат Толика, они тут же выделили мне диван, а так как со всей этой приходной кутерьмой я фактически сутки не спал, то завалившись на диван, моментально уснул. Тепло, тихо, не качает. Блаженство. Проснулся я от некой суеты вокруг меня. Оказалось, что уже наступил вечер, и меня пришли будить на ужин. Брат Толика был поражен моим загаром, и это в феврале! Сам он тоже оказался не простым человеком – биолог, только что участвовавший в годовом эксперименте по проверке обитаемости в замкнутом пространстве с выживанием на подножном корме. Их команде выдали запас еды и воды на месяц, и началась работа: они выращивали что-то в теплице на гидропонике, перегоняли все жидкости для получения воды и так далее. Много, конечно, брат Толика не рассказывал, но даже это было интересно. Мы поели, выпили, закусили, и я опять рухнул в сон.

Поездка домой в Свердловск

Мой курсантский скарб был в ротной баталерке в чемодане, и явиться на факультет я мог только по гражданке. Однако, мое появление на факультете в гражданке и бороде, вызвало приступ идиосинкразии у секретаря факультета Трояна (все же бывший кап-два). Его аж трясло от моей «наглости». Но к удивлению, другой сотрудник учебного отдела, Кийло, отреагировал на редкость спокойно, хотя это было ему не свойственно. Было сказано, что рота на стажировке и вернется где-то числа 25 февраля, так что на это время можно уехать в отпуск домой. Но после этого, на всех опоздавших, будет лежать ярмо догонять отставание в целый семестр и сессию до весны. Не сдача долгов за первый семестр не позволит сдавать за второй. Ну что ж, с тем и отправился я к маме в Свердловск. Ребята собрали мне все теплое, что было можно собрать в Одессе. Сел я в самолет АН-12 и полетел. Маршрут тогда был Одесса – Харьков – Уфа – Свердловск. Уже в Уфе я не вышел из самолета и стюардессы меня поняли и не прогнали.

А вот в аэропорту Кольцово в Свердловске выходить пришлось. Я вышел и сразу замерз. Было – 35 градусов Цельсия. Хорошо, что без ветра. В здании аэровокзала было малость потеплее – 20, а багаж выдавали на улице. Еще минут 20 пришлось ждать экспресс до города. Когда Икарус подошел, и открылись двери, я влетел в салон впереди собственного визга и чемодана. Забился в корму поближе к мотору и начал оттаивать. По дороге водителя несколько раз просили остановиться, и он уже был сильно раскален, когда я подошел с такой же просьбой у Лесотехнического института. Мне было совсем рядом до дома. Он взвыл и повернулся ко мне, чтобы покрыть меня как-нибудь, но от удивления только и спросил: "Ты откуда такой?" Легкое пальто, летние брючки, вязанная кепочка и шарфик, легкие ботинки. Морда загорелая дочерна и бородища. Я честно признался, что я из Сингапура и мужик тут же ударил по тормозам. Я поблагодарил и вышел. Дальше я только бежал. Кто-то из знакомых узнал меня и окликнул, но я, не сбавляя скорости, лишь махнул рукой и припустил дальше. Влетел в родной подъезд и на площадке второго этажа, увидел маму и братишку Женьку. Они стояли и разговаривали с соседкой. Все дружно посмотрели на меня и… отвернулись, продолжая разговор. Потом Жека всмотрелся и закричал: "Мама, это же Сережка!" Ну, тут начался восторг, слезы, радость, смех и причитания. Меня сразу же раздели и запихали в ванну, отогреваться. Потом кормить и расспрашивать. Вобщем, теплые вещи, соответствующие уральской погоде, для меня собирали со всей родни. Когда малость акклиматизировался и начал выходить в люди, пошли мы все вместе в фотоателье и сфотографировались при моей бороде. Потом пришло время эту бороду сбривать, в училище она не полагалась курсанту. Пошел в парикмахерскую в предвкушении некоева таинства. Женщина мастер равнодушно осмотрела объект, взяла стригальную машинку и одним круговым движением смахнула полугодичный труд и гордость с лица. Потом намылила и обрила. После массажа и компресса глянул я в зеркало, и ужаснулся. Зебра! Верх темный, а низ белый. Правда, этот загар очень быстро сошел.

Учёба на 4-ом курсе (1971 г.)

По прибытии в роту узнал, что нас, опоздавших, образовалось целых 12 человек с двух судов. Это было уже полегче. Как говорится – толпой и батьку бить легче. Толик Рипинский сделал одну поблажку – в наряд ставил меня только по роте и только в выходные дни. Все остальное время мы, отставшие, были заняты учебой. Четвертый курс – это уже сплошная специализация. Электро и радио – навигационные приборы, экономика флота, морское право, научный коммунизм, астрономия, навигация, гидромет, радиотехника и так далее. Мы уходили на занятия раньше роты. Так как лаборатории открывались в 08:00, до лекций можно было поработать над чем-нибудь. После трех текущих пар рота уходила на обед в экипаж, а мы оставались, чтобы не терять время на пустую ходьбу туда-сюда. Кормились в офицерском буфете. Деньги, слава Богу, были. Но однажды оказался я без денег в кармане, и пришлось бежать в экипаж, чтобы не остаться голодным на весь день. Прибежал уже поздно – все роты покинули столовую. Наряд наводил порядок. Дежурным по камбузу был Валера Райцин из 17-й роты. Сунул я нос на камбуз и попросил Валеру дать мне что-нибудь поклевать. Валера велел мне пойти сесть за стол и через пару минут мне были принесена тарелка с супом, хлеб, компот и бачок со вторым. Я поднял крышку бачка и увидел, что он на половину загружен куриными шейками. Я мигом прикинул, сколько времени уйдет на обсасывание этих шеек, поднял глаза и с укором произнес: "Валееера!" Восторженно ожидающая похвалы физиономия Валеры вытянулась, и он пробормотал: "Сережа! Я же тебе самый цимис принес!" И тут я понял, как я ошибся, и какой поступок совершил Валера. Я возликовал и стал горячо благодарить жертвователя. Валера отмяк, но видно не до конца поверил в мою искренность. Я добросовестно обглодал все шейки в присутствии Валеры, попутно обсудив некоторые аспекты учебы.

Наибольшее время забирала военка – надо было решать много задач на маневрирование одиночного корабля, а потом и целого соединения. Черчение на картах и планшетах было в принципе не сложной задачей, но объем работ был солидным.

А вот нагонять такой предмет как Электронавигационные приборы было архи сложно. Главная фишка была в изучении гирокомпасов. Для этого надо было проникнуться сутью работы гироскопа. Детский волчок знали все, а вот что это есть элементарный гироскоп, узнали в училище. Ну а дальше – сплошная математика. Курс читал преподаватель Лутченко с кличкой Бес, и учились по учебнику его соавторства. Требовал знаний конкретно и жестко. Ходили к нему несколько раз, сдавая зачеты по различным темам, а еще приходилось много нагонять в лаборатории, работая со схемами и матчастью. Зачетный экзамен был в весенней сессии, а зачеты по курсу надо было получить все в процессе учебы. Каждый зачет начинался с решения «жучков». Дается вращающийся гироскоп, и к нему в определенном месте прикладывается определенная сила. Вопрос: как поведет себя гироскоп? Времени на обдумывание было мало.

Экзамен по радиотехнике я сдал совсем «нашару», т. е. совсем на авось. Бегу из одной лаборатории в другую и, вдруг, встречаю всю нашу банду. Дружно топают куда-то.

– Опа-на! Вы куда это?

– Идем сдавать радиотехнику. Пошли с нами.

– Да я еще толком и не вчитался!

– Да ладно, пошли. Что-нибудь выбьем.

И пошли. Радиолокацию и радиотехнику читал Чикуров Михаил. Сам он был профессиональный радиоинженер, но работая в училище, стал заочно учиться на судоводителя.

Взяли мы билеты, а он и говорит: " Вот что ребята! Вы сидите, готовьтесь, а я через часок прибегу. У меня сейчас экзамен по навигации у Ермолаева". Дали мы ему пару подсказок по этому экзамену, и он убежал. Ну, мы, пользуясь свободой, раскрыли учебники и стали готовиться. Чикуров пришел часа через полтора и всем поставил четверки, так как сам тоже сдал на четыре. В кубрике, при изучении радиотехники и РЛС, мотором у нас на толковищах (так называли общее обсуждение конкретной темы) был Толя Рипинский. Он в армии был радистом, а потом еще пару лет учился в политехе в Воронеже, если я не ошибаюсь. По тем временам вся радиотехника была ламповая, и мы все же кое-что понимали.

Морское право так же пришлось догонять по учебнику, но с такими понятиями как "морской коносамент" и "контракт на перевозку определенного груза" я успел познакомиться на «Бабушкине» у второго помощника. Не все тогда было понятно, но теперь пришлось разобраться.

А вот как я сдал "научный коммунизм", до сих пор не понимаю, как собственно и сам предмет. Сплошная схоластика. Но, в общем и целом мы все справились с поставленной задачей, и вышли на весеннюю сессию без потерь.

Был еще один предмет, который запомнился навсегда – Научный Атеизм. На первую лекцию почти никто не пошел, справедливо решив, что мы и так атеисты и нечего терять время. Работ хватало у всех. Я же как-то забрел на эту лекцию. Надо было переждать час, пока не освободится лаборатория по ЭНП.

В аудиторию вошел невысокий мужик с роскошными буденовскими усищами. Осмотрев невеликий контингент слушателей, он усмехнулся, представился и начал лекцию с того, что заявил: "Вы все считаете, что вы атеисты. А я скажу, что вы стихийные атеисты. Вас так учили с детства. Если бы вас учили, что Бог есть и надо ему молиться в церкви, вы бы были верующими. Опят же стихийными верующими. Я же, на конкретных примерах и результатах исследований, буду давать вам базу для научного понимания атеизма". Это было интересно и даже захватывающе. Мы все слушали, разинув рты. Я вспомнил, что надо пойти в лабораторию ЭНП, но уже не мог оторваться. В последующем, эти лекции не пропускал никто, и аудитория была забита под завязку, и не только нашей ротой. Приходили все, кто мог.

На весенней сессии, предсказуемо провальным, был экзамен по ЭНП. Лутченко потому и был назван Бесом, что на его экзамене из 25 человек класса сдавали человека 4–5, не более. Одна – две четверки, остальные тройки, а все оставшиеся получали «квадрат» и шли учиться дальше. В первых строках экзамена ты попадал в лапы лаборантов, которые гоняли тебя по схемам и матчасти с задачей именно завалить. Но, пройдя это чистилище, ты выходил на самого Беса и готовился по билету минут 20, не более. Ответ на три вопроса билета не был панацеей, за ними следовало еще как минимум три вопроса на темы далекие от билета. Только ответив на ВСЕ вопросы, ты мог рассчитывать на сдачу. Я получил «удовлетворительно» у Беса с первого захода и очень этим гордился. Нас сдало четверо. Среди не сдавших было еще как минимум три отличника.

На экзамене по морскому праву блеснул наш Папа Чарли. Все-таки юрист, и морправо, видать, подтянул, учитывая специфику ВУЗа. Он пришел на экзамен и помогал исподтишка кое-кому из ребят. В очередной отпуск в Свердловске, пошёл я навестить свою тетю Тамару, и застал сестрёнку Лену, студентку юридического института, за изучением Морского права. Изучала она именно "Договор о спасании на море". Я тут же задал ей вопрос – "Как звучит первый пункт "Договора о спасании"? Леночка впала в ступор, а когда я пояснил ей, что "Без спасения нет вознаграждения", она, сверившись с оригиналом, была ещё более потрясена моими познаниями.

Сессия закончилась 12 мая, а 13 мая у нас была медкомиссия. Медсестра, которая брала кровь на анализы, ворчала, что у всех один и тот же результат – "малокровие в вине". Ну а 15 мая нас, человек 70, посадили в самолет и отправили в Ленинград на новое учебное судно т/х "Профессор Аничков". Его только что приняли в Польше и перегнали в Питер для доснабжения всеми видами маттех снабжения. Мы были первыми курсантами на его борту. Кроме нас летели еще ребята с электромеха и автоматчики. После взлета стюардесса обмолвилась, что в буфете есть водка в аэрофлотовских «мерзавчиках», но за очень дополнительные деньги. Народ с энтузиазмом откликнулся на это предложение, и за время перелета запасы были уничтожены, а касса аэрофлота пополнилась изрядной суммой.

По прилету в Пулково у трапа самолета меня встретил мой двоюродный брат Валерка, который учился в ОЛАГА (Ордена Ленина академия гражданской авиации) тоже на штурмана. Был он на втором курсе, и я пошутил, что ему уже неудобно прибавлять еще одну букву С к названию училища. Мы взяли такси и поехали на ул. Двинская, к проходной порта. Мы – это Валера, я и Кучеряшка – Саня Дьяченко. Нам было указано время прибытия на борт судна, так что бутылка вина "за встречу" была оприходована в темпе. Простившись с Валеркой, мы рванули к указанному причалу. Как только мы поднялись на борт, было радостно провозглашено: «Вот они – последние!», и судно сразу же снялось в рейс на Ригу.

Практика на т/х "Профессор Аничков"

Судно было новенькое, прямо "с иголочки". Экипаж принял его в Польше, так что ознакомление с судном проходило параллельно и у экипажа, и у нас. Нас расселили в десятиместных каютах. В нашей каюте были: Гонца, Дорош, Выскочков, Клюйков, Дмитриев, Шемонаев, Дьяченко, Самбольский, Вишневский и я. По сравнению с «Горизонтом» судно выглядело намного лучше, и оснащено было самым современным оборудованием: все типы грузового оборудования и закрытия трюмов, новейшие радары и системы радионавигации. Учебный мостик был просторным и удобным.

Учебная машина у механиков тоже впечатляла. В столовой была великолепная посуда и фраже. В первый день нас обслуживали буфетчица и дневальная, ну а потом уж мы сами, так сказать, "по привычке". Мы кормились в первую очередь, а механики – во вторую. Короткий переход до Риги был посвящен вживанию в судно, ознакомлению с судовыми расписаниями, пожарной тревоге и шлюпочной тревоге, то есть самым первоочередным делам на любом судне. Переход до Риги был каботажным, так что приход в Ригу был без комиссии. Нас сразу же повели всех, и экипаж, на прививку желтой лихорадки. Всех предупредили, что употребление алкоголя после прививки может повлиять на зрение, вплоть до потери оного. Пить было запрещено в течение, по крайней мере, суток. Вся толпа шаталась в центре города у Петровской горки и следила друг за другом. И вот было определено, что кто-то уже не выдержал. Но глядели орлами. Зрение не подвело. Всё, шлюзы были открыты. Я повел ребят в одно кафе у Домского собора, где продавали очень хороший коктейль на основе Рижского бальзама. Крепкий, но очень вкусный. Всем понравилось, но цена была только на один заход и дальше перешли к более пролетарским напиткам. Было решено запастись неким аварийным запасом на рейс, по крайней мере, на выход и закупленные бутылки были спрятаны в каюте. На следующий день нас расписали на работы по погрузке. Грузили грузы на несколько портов. В трюма шел груз на Конакри (Гвинея), а на твиндеки груз на Дюнкерк (Франция). На Гвинею был груз хлопка в кипах. Он весьма коварный, ведь если кипа сорвется с застропки, то она начинает прыгать по трюму как мячик, а мячик этот весил чуть меньше тонны. Так что при спуске подъёма в трюм все прятались по углам. Груз шел по разным коносаментам, и мы маркировали кипы, чтобы не было пересортицы. Также на судно постоянно подвозили разнообразное снабжение, которое надо было принять и разнести по разным отсекам судна. Однажды подошла машина, а матросов поблизости не оказалось. Я пошел на кормовой кран и отработал всю выгрузку. Прибежавший боцман сначала принялся ругаться, но потом посмотрел, как я работаю, успокоился и даже похвалил. Выучка «Бабушкина» сработала.

Но вот была закончена погрузка, закрыты трюма и на судно прибыла комиссия по оформлению выхода судна за границу. Все сидели по каютам, а комиссия из таможенников и погранцов заходила в каждую каюту и проверяла наличие и соответствие паспортам. И вот таможенник вдруг выдал речь: "Мы знаем, что вы закупили спиртное. Оно здесь в каюте. Покажите, где оно лежит, а мы не будем его конфисковывать. Только укажите место". Все дружно молчали. Таможня перерыла все рундуки и койки. Заглянули во все возможные углы, но ничего не нашли. Мы не раскололись, и комиссия ушла. Так и осталось загадкой – брали нас "на понт" или кто-то заложил.

В Балтике никто из нас до этого не ходил, так что все было вновинку. Тогда еще действовали ограничения по районам плавания из-за минной опасности. Мины были поставлены еще во время ВОВ, а до этого их полно напихали во время Первой мировой войны, так что это был "бульон с клёцками", как говорили балтийцы. Плавание по, не очень широким, фарватерам на выходе из Рижского залива и на подходах к Датским проливам – дело хлопотное. Мы несли вахты в учебной рубке и попеременно на ходовом мостике в качестве рулевых и впередсмотрящих. На дневных работах у боцмана дел было невпроворот – судно новое, запасы еще не упорядочены как надо. Все надо привести в норму. Начали со швартовных концов. Плели гаши, делали пружины для стальных тросов. Занимались подкраской и чисткой. До Дюнкерка надо было очистить один питьевой танк, так как не очень качественно был покрашен на верфи, и краска стала облетать. Танк осушили, проветрили и покрасили. Обнаружили, что по правому борту отсутствует сдвоенный швартовный кнехт, какой был по левому борту. Боцман и чиф были шокированы. В общем-то, мы были уже достаточно опытными матросами и экипажу были хорошим подспорьем, так что довольны были все. Преподаватели, которые были с нами в рейсе, также обжились, и со временем наладили занятия. В основном по ЭНП и РНП, астрономии и морской практике. Ремонтом электроприборов занимались уже практически, на действующем оборудовании, под руководством судового мастера. В училище нам говорили о новом радаре «Океан», но в наличии его не было, а на «Горизонте», в учебной рубке, был только не рабочий остов этого прибора. А тут их было аж два. Это был модернизированный вариант на новой элементной базе, без ламп и тумблеров. Правда и ремонт был только в том, чтобы определить неисправный блок и заменить его на запасной. Хотя наши БИС (Большая интегральная схема) и были самыми большими в мире – с 26 ножками и 4-мя ручками, но залезть в них было нельзя, а поэтому – только смена. В учебной рубке тоже некогда было скучать. Карты и пособия надо было разложить по ящикам и полкам, составить опись, начать учет поступившей корректуры и начать собственно корректуру карт и пособий. Без этого не мыслится работа штурмана. Все должно быть откорректировано по последним данным. Карты и пособия у нас были ГУНиО МО{ГУНиО МО – Главное управление навигации и океанографии министерства обороны.}, и корректура тоже. Так что пыхтели. За этим следили наши преподаватели. Так же вели свой судовой журнал.

Дюнкерк все помнили по истории 2МВ как пункт эвакуации английского корпуса с материка, где было потеряно много живой силы и техники. В уме стояла эдакая картина глобальной катастрофы. На самом деле и порт, и город предстали тихим и уютным местом. Все ухожено и распланировано. Выгрузка прошла быстро, и мы снялись для следования в порт Руан на Сене. В нижнем течении Сена не очень широкая, но глубокая река, довольно извилистая. Но мусора по реке плывет очень много. Ситуация еще осложняется тем, что в этих местах весьма сильные приливы и отливы. Во время прилива река течет вспять, и весь мусор возвращается обратно. Потом, во время отлива, все плывет вниз и так с периодичностью в шесть часов. Первое, на что мы обратили внимание в Руане – это недомытый собор. Эту практику начал еще Шарль де Голь по отмывке памятников старины, и она потихоньку продолжалась. Собор был помыт частично и выглядел как зебра. На следующий день нас обрадовали тем, что организовали экскурсию в Париж. Автобус был хоть и большой, но всех бы явно не вместил. Как нас отбирали, по каким критериям, сказать трудно, но мы всей своей каютой оказались в этом автобусе. Подняли нас рано, часов в пять, и по отбытию все, конечно, спали. Курсанты – народ привычный. Спят где угодно и как угодно – лежа, стоя и с колена. И только короткая фраза шофера – «Пари», тут же взбодрила всех. Въехали мы в город через какой-то неприметный пригород под старым виадуком, но все равно, ощущение того, что ты в Париже, будоражило. Город только-только просыпался, но на улицах уже открывались кафе и бистро, и парижане тянулись туда на завтрак. Мы как-то тоже ощутили свое единение с парижанами в этом порыве и, по нашей просьбе, водитель припарковался на тихой улочке. Достав свои припасы, выданные коком на всю экспедицию, мы позавтракали, не забыв и про водилу.

После автобусной прогулки по разным местам из книг французских классиков, шофер привез нас на Монмартр, где мы все выгрузились. Было велено через 1.5 час собраться вот на этом самом месте. Все сказали: «Угу» и разошлись. Художники уже вовсю трудились. День был солнечный и воскресный. Народу на холме было полно, и мы с Сашкой Дьяченко, переходя от картины к картине, побрели неведомо куда. Потом, очнувшись от очарования места и духа этого сообщества поняли, что ушли далеко, а глянув на часы, поняли, что и время поджимает. Куда бежать сразу и не сообразишь, но мы всеже нашли ориентир – купол церкви Нотр-дам-де-Виктуар. Пошли на нее, и вышли, почти не опоздав, к автобусу. Водитель повез нас в Лувр. По случаю воскресения вход должен был быть бесплатным, но, приехав на место, мы обнаружили, что по какой-то причине музей закрыт. Так что мы просто побродили по парку и вокруг здания, пофотографировались и отбыли, не солоно хлебавши.

Конечно, один день в Париже это ничто, но, тем не менее, все были горды осознанием того, что мы здесь тоже были. Вот только никто не последовал известному призыву – "увидеть Париж и умереть". Все вернулись на судно в добром здравии.

(Я у Лувра, который оказался закрытым в это воскресение)

В Руане мы грузили какую-то сельхозтехнику для Гвинеи и другое оборудование. Как обычно, было много посетителей, которым было интересно и наше судно и мы, грешные. Все-таки люди из другого мира. Здесь, как и в Англии, по другую сторону Ла-Манша, бытовало поверие, что если незаметно прикоснуться к воротнику моряка (по флотской лексике – гюйс), то ждет тебя успех в этот день. Так что частенько ощущали подобные прикосновения и делали вид, что ничего не случилось.

(Олег Шагаев и я в сопровождении француженки. Она согласилась показать нам Руан)

Окончив погрузку, мы снялись на Лас-Пальмас для добункеровки. В то время движение по проливам регламентировалось только общим правилом, что судно должно придерживаться правой стороны пролива по ходу движения. Исключение составлял только Босфор, где из-за условий течения, во времена парусного флота, было принято правило следовать по левой стороне. Так что для большинства из нас этот проход Ла-Маншем был первым опытом в использовании этой оживленной, но весьма сложной морской артерии.

Шли на юг, солнышко припекало и на работах на палубе все загорали. Мы после «Бабушкина» уже успели изрядно «побледнеть», так что все пришлось начать сначала. Второй заход в Лас-Пальмас в течение полугода редкое событие, если ты не на линии. В этот раз бункеровка была на рейде с бункеровщика и поэтому, нас возили на берег нашим спасательным ботом. Во Франции денег никто не брал, там все дорого, а вот в Пальмасе было чем поживиться. В нашей каюте я, на правах сторожила этих мест, давал инструкции что, где и сколько стоит. В прошлый заход я ничего не покупал, но ходил за своей группой и все запомнил. Так же выдал рекомендацию ни в коем случае не покупать спиртное в порту, памятуя случай массового отравления на «Бабушкине». Сообщил, что брать лучше чистый спирт в аптеке за 82 песеты литр. Вино, взятое в Риге, быстро закончилось, а в качестве тропического довольствия нам выдавали виноградный и яблочный сок в 3-литровых банках. Скучно и не соответствовало нормам поддержания здоровья в жарком климате тропиков. Съехали на берег и разбрелись по городу. Я заскочил в знакомую аптеку. У прилавка была невеликая очередь человек в 5–6. Я был в форме. Все, в том числе аптекарь, дружно обернулись на звяк колокольчика у входа. У всех в очереди обозначился интерес к необычно выглядевшему посетителю, а вот аптекарь сразу взял быка за рога.

– Ruso?

– Si.

– Uno Litro?

– Si.

– Ochento due pesetas. (82 песеты)

Я выложил деньги, он выставил на прилавок литровую баклагу спирта. Очередь молчала и только переводила взгляды с аптекаря на меня и обратно.

В полной тишине я взял бутылку и вышел.

Как оказалось, я был единственным, кто купил спирт. Я забыл предупредить ребят, что аптеки у них были под зеленым крестом, а ребята искали красный. Пол-литра спирта влили в 2 литра сока. Выпили половину и долили оставшийся литр сока. И так два раза. Наливали по 50 мл. Раз в день. Потом в ход пошла вторая половина спирта. В общем, было нормально. Все сокрушались, что так прошляпили на берегу. А еще на берегу, Сашка Дьяченко купил альбом карикатур Яна Сандерса на морскую тематику, ну а поскольку он очень хорошо рисовал, то взял и расписал судовой бассейн сюжетами из этого альбома, а на дне изобразил аппетитную русалку в образе ню. Всем бассейн очень нравился.

И вот пришли мы в Конакри. Сам по себе порт был небольшой и открытый с океана, но учитывая пояс восточных ветров и западного течения, стоянка у причала была спокойная. Выгрузка шла – не шатко не валко. Этому еще способствовал сезон весенних дождей. Основной задачей вахты было следить за горизонтом на западе, со стороны океана. При возникновении малейшего облачка на горизонте, объявлялся аврал, и все бросались закрывать трюма. Действия были отработаны, и на закрытие уходило минут 10 от силы и этого как раз хватало, чтобы избежать заливания трюмов. Через 10–15 минут обрушивался ливень, при котором определение – "как из ведра", ни о чем не говорило. Вода стояла стеной. Через минут 20 опять светило солнце и сверкало голубизной бездонное небо. Вода с причала уходила моментально, а вот после открытия трюмов, работяги появлялись весьма неохотно и с большой задержкой. Посетивший судно посол СССР в Гвинее прочел нам лекцию об этой стране, только что освободившейся от присутствия Португалии. На наш вопрос, чего ж они так вяло трудятся, посол пояснил, что они всегда так работают. В этой стране никогда не было голода. В ближайшем лесу можно найти все, что необходимо для выживания. Жаркая погода способствует минимальным потребностям в одежде, так что труд – дело совсем не первостепенное. Выходы в город показали ту же картину, что и во Вьетнаме. Были видны следы недавнего пребывания здесь налаженной цивилизации, которая после ухода колонизаторов приходила в упадок. Президентский дворец представлял собой одноэтажный барак, который, тем не менее, тщательно охранялся стражами, которые яро препятствовали всякой попытке фотографировать объект. Все обошлось, а мы двинулись в сторону рынка, который разместился под сенью нескольких здоровенных баобабов. Вонь стояла знатная и как выяснилось, значительную часть этого амбре поставляли толстенные тетки, жарившие апельсины и бананы на здоровенных сковородках. Было совершенно непонятно, как можно было жарить что-то в этой жарище, и как это печево можно было есть. А вот, в общем-то, ничего запоминающегося из сувенирной продукции на этом рынке не обнаружилось. Но постепенно обнаружился устойчивый спрос на нашу «робу» – рабочие штаны и фланки, и особенно на наши рабочие ботинки. За них приносили огромные ананасы – спелые, золотистого цвета. Их набрали все, и каждый ел свой, пока у всех не начали болеть уголки рта. Кажется, это называлось «заеды». Тогда резко сократили пайку и обходились одним на всех (10 человек) за обедом. А еще торговцы принесли много диких обезьян. "Они как прыгнут!" За обезьян просили еще и денежку, но весьма скромную, так что, этих макак набрали штук 6. Торговцы посоветовали отрезать им кончики хвостов, они тогда не были бы такими активными. Все-таки хвост у них как пятая конечность. Никто на это зверство не пошел и весь зоопарк жил полноценной жизнью. Для скота набрали бананов и тех же ананасов, но это уже скотовладельцы старались сами. Потом в ход пошли и остатки с нашего стола.

Незадолго до нашего ухода в порт зашел советский эсминец, который нес патрульную службу в этом районе океана. Офицеры побежали к нам звонить домой и посидеть в нашем кондиционированном уюте. У них на корабле было всего три кондиционера: у командира корабля, в радиорубке в БЧ 4 и в офицерской кают-компании. Все остальные парились на постах в жуткой жарище. Особенно в машинном отделении. Ночами все свободные от вахт спали на палубе под орудийными башнями, и только дождь мог загнать их вовнутрь. Корабль был из серии эсминцев 56 проекта и для тропиков никак не предназначался. Звонить с корабля на боевом дежурстве никто не имел права. Мы были для них как отдушина для связи с родными.

Пару раз мы ездили на остров Соро на пляж. Поразил песок. Он был настолько мелкий и белый, что напоминал муку, а при ходьбе он очень мелодично и довольно громко пищал, так что подойти незаметно к кому-нибудь смог бы, наверное, только ниндзя.

Как ни бездельничали портовые грузчики, но вот выгрузка подошла к концу, и мы снялись в обратный путь домой, в Одессу. На переходе один из преподавателей с кафедры ЭНП объявил о сдаче экзамена для всех завалившихся и желающих исправить свой балл. Я отказался – думал, что мой трояк от Беса с первого захода перекроет все мыслимые баллы.

И вот опять знакомый уже Гибралтар с Геркулесовыми столбами, декорированными пушками береговой артиллерии Великобритании. Коварное своими неожиданными штормами побережье Алжира с очень сильно фосфоресцирующей ночью водой. Лабиринт остров Греции в Эгейском море. Остров Тавшан перед входом в Дарданеллы и остановка на рейде Ченаккале для оформления прохода, Мраморное море и, уже почти родной, Босфор. Черное море встретило ласково и до Одессы добежали на одном дыхании.

На этом переходе мы сдали экзамен по программе практики и получили характеристики, подписанные капитаном судна и первым помощником. Все были в предвкушении отпуска. Но тут вдруг нам было объявлено, что мы должны сделать еще один рейс на Александрию. Полный облом! Да к тому же механиков отпустили. В Александровке можно было застрять на неопределенное время. Порт был жутко загружен, и даже статус учебного судна мог не спасти. Командование судна было тоже в шоке. Мы обратились с челобитной о даровании нам свободы на время стоянки в Одессе, что капитан и подтвердил, тем более что на судно прибыла новая партия практикантов первого курса.

В один день мы пошли погулять по городу толпой человек в 7–8. Кто был по гражданке, кто в форме, а Юрка Канопинский, шустрый одессит, нарядился в белые джинсы и белую гипюровую рубашку, самый писк тогдашней моды в Одессе, а на поводке у него был его макак, тоже маленький, как и сам Юрка. И все было замечательно и уже несколько точек Дуги Большого Круга было пройдено, и удивленные девушки оборачивались на щеголя с обезьянкой, как вдруг пошел дождь. Канопа моментально превратился в кусок грязи. Обезьян радостно бегал по лужам и периодически запрыгивал на хозяина. Юрка взмолился о помощи, но самоубийц не нашлось, и пришлось Канопе пешком топать к себе на Молдаванку. Заходить в трамвай было страшно – могли побить.

А вот мы, попытавшись вернуться на судно, вдруг обнаружили, что судна нет. «Аничкова» перегнали в Ильичевск на погрузку. И поехали мы с Мишей Дмитриевым в Ильичевск. Пришли на судно и тут же на нас набросился новый начальник практики с требованием немедленно заступить на вахту к трапу. Это был преподаватель с кафедры астрономии, который вел практику. Бывший капитан 2 ранга. В плеяде Гончих псов он числился как "Кровавый живот", так как, всем обещал, что на зачет к нему все будут ползти на кровавом животе. Ну, это была наглость. Ставить к трапу пятый курс, когда на судне есть салаги, ни в какие ворота не лезет. Мы естественно проигнорировали это требование, хотя этот препод и ломился в нашу каюту с требованиями, чтобы мы вышли. Мы отдохнули, переоделись в гражданку, и ушли с судна. К отходу судна один из ребят 17-й роты на судно не явился. Было объявлено, что беглеца накажут. С тем и ушли.

И тут начались непонятки с новым преподавательским составом. Нас начали третировать. На прием пищи поставили во вторую смену. Это еще ладно, но вот куда-то делась нормальная посуда и фраже. Вместо них появились училищные алюминиевые бачки, тарелки и гнутые вилки-ложки. На вопрос куда же и почему все это подевалось, нам ответили, что это не нашего ума дело. Мы ответили, что ума-то может быть и не нашего, но вот желудки участвуют наши, и что мы два месяца жили как нормальные люди, а теперь нас просто обобрали. Нельзя воспитать культурного офицера в хлеву, хлебая баланду лаптем. Было понятно, что эти представители командования сами ничего не решали, как и командование судна, но мы высказали все. "Кровавый живот" пытался взять нас на бас, типа "Молчать, когда разговариваете со старшим по званию!", "Вы курсанты или где? Вы в строю или кто?" и т. д., но на нас это уже не действовало. Пятый курс – это не салаги, и командование судна приняло нашу сторону. Все же мы много и хорошо поработали с экипажем.

Экзамен по практике был официально сдан, и мы были освобождены от работ на палубе. Хватало рук и без нас. Мы работали только в учебной рубке. А тем временем судно уже было в Эгейском море, и на подходе к острову Карпатос был получен SOS от египетского судна, на котором случился пожар. Горело машинное отделение. Мы оказались ближе всех и первыми подошли к терпящим бедствие. Спустили шлюпки, и пошли к аварийному судну. Пожар был локализован, но судно потеряло ход, и было человек 9 пострадавших с ожогами разной степени тяжести. Мы их забрали к себе. У нас был прекрасный медблок со всем необходимым, и наш врач был хороший специалист. Пришел его звездный час. Самых тяжелых он разместил в медблоке, а для остальных освободили одну курсантскую каюту.

На следующее утро в проливе Карпатос встретили египетский спасатель, который полным ходом летел на помощь аварийному судну. А там произошло повторное возгорание, а тушить было уже нечем. Как потом узнали, спасатель подоспел вовремя и, потушив возгорание, увел судно в Грецию на буксире.

Ну а мы, прибыв на рейд Александрии, тут же были заведены в порт. Формальности были оговорены просто мгновенно, и обгоревших моряков стали выносить на причал к машинам скорой помощи. Арабы – народ экспансивный и на причале разыгрались целые трагедии среди родственников, встречавших своих пострадавших. Крики, слезы, разорванные одежды и посыпание голов дорожной пылью. И все это искренне, без всякой фальши. Тяжелое зрелище. Экипажу было официально выражена благодарность от правительства Египта, а родственники и портовые власти завалили нас фруктами. Выгрузка была произведена тоже очень быстро, я бы даже сказал – рекордно. Так что покинули мы Александрию гораздо раньше планируемого времени и пошли обратно в Одессу. И вот тут родилась идея – запросить через капитана агентство Трансфлот в Одессе, забронировать нам билеты для отбытия по домам в положенный отпуск. Капитан согласился, и я составил список кто, куда и на каком транспорте собрался уехать. И это сработало. Билеты были забронированы почти так, как заказывали, и народ разъехался в отпуск по прибытии в Одессу.

Я летел по маршруту Одесса – Москва – Казань. В Москве познакомился с родителями своей невесты Алии. Будущий тесть сразу задал вопрос: "За кого болеешь?" Я ответил: "За Спартак". Отец просиял и, сделав широкий приглашающий жест, сказал: «Проходи". Так я понял, контакт был налажен.

Через три дня мы полетели вместе в Казань. Моя мама гостила с Женей маленьким у Жени большого, маминого младшего брата, который работал металлургом в Зеленодольске. Там мы провели неделю. Алия была представлена маме, и все было хорошо. Ходили на Волгу купаться и в ближайший лес за ягодами и грибами. Однако подошло время расставаться. Я должен был отбыть в училище, ибо за нами числился еще один должок – военно-морская стажировка матросами, которую мы тоже пропустили.

Военно-морская стажировка

В училище нас собрали на военно-морской кафедре и представили офицеру, который должен был нас сопровождать до Севастополя. Из нас готовили подводников, но в силу сложившихся обстоятельств, место нашлось лишь в Севастополе на бригаде крейсеров. Стажировку мы проходили на крейсере "Адмирал Ушаков" – легкий артиллерийский крейсер типа «Дзержинский». Когда нас привезли на корабль то первый, кого мы увидели, был Василий, земляк Саши Самбольского, на три года старше нас по училищу.

Был он уже старший лейтенант и младший штурман БЧ-1. Был он на вахте дежурным по кораблю и принял нас от сопровождающего для дальнейшего введения в корабельную жизнь. Естественно, встреча была радостной, ну а поскольку мы еще были без погон, то и с бурными объятиями.

Он курировал наш 1-й взвод и хорошо знал нас всех. Помощник командира корабля (отвечающий за хозчасть) разместил нас в епархии БЧ-1, то есть в носовом кубрике правого борта под первой башней орудий главного калибра. Потом Василий рассказал, как он попал на этот корабль. В то время до 75 % выпуска направляли в ВМФ и три года ребята служили, отдавая долг Родине. "Так вот, после положенного отпуска и месячных курсов доподготовки в Кронштадте, прибыл я в Севастополь и явился к начальнику отдела кадров Черноморского флота, старенькому контр-адмиралу с докладом. "Где служить хотел бы, лейтенант?" радостно вопросил адмирал. Ну, я и брякнул: " На каком-нибудь корабле, где еще ядрами стреляют, товарищ контр-адмирал!" Он просиял и говорит: "Есть для тебя, лейтенант, такой корабль! Иди и служи". Вот так я и попал сюда".

Надо сказать, что корабль в то время активно нес службу в Средиземке и помогал арабской коалиции в борьбе с Израилем, так что штурманская практика у Василия была богатая. Но, через 2 недели Василий был уволен в запас и списан с корабля. Правда, за это время он хорошо познакомил нас с личным составом БЧ. Старшиной команды штурманских электриков был парень, выпускник ОМУ (Одесского мореходного училища), так что общий язык мы нашли сразу. Нас расписали по номерам вахт, и я попал в главный штурманский пост, который находился на самом дне корабля, под ПЭЖ (пост энергетики и живучести), в окружении танков флотского мазута для котлов. Там были сосредоточены основные электронавигационные приборы и механизмы – гирокомпас № 1, автопрокладчик, лаг{Лаг – прибор, измеряющий скорость и пройденное расстояние, используя трубку Пито, по давлению водяного потока или индуктивную катушку.}, эхолот и ретрансляторы на все узлы потребления навигационной информации и еще много чего. Командир БЧ-1 во время боя находится в БИП (боевой информационный пост) или на мостике, а младший штурман в Главном посту, обеспечивая надежную работу. В эту глухомань никто никогда не забредал, так что по команде "Произвести проворачивание механизмов" мы сыпались вниз и мирно досыпали до нормы.

На кораблях подъем был 06:00, но в обед с 12:00 до 13:00 был адмиральский час, когда можно было вздремнуть, вполне официально. Даже если в этот час на корабль прибывал адмирал, сигнал захождения не игрался и караул к трапу не вызывался – экипаж отдыхает. Однажды я попытался сам найти второй гирокомпасный пост, куда были расписаны другие ребята, и даже зная по схеме, где он должен быть, я его не нашел. Тоже был надежно упрятан.

Через две недели пребывания на корабле мы приняли присягу. Было торжественное построение, автоматы на груди и зачитывание присяги под флагом. А потом, на следующий день, на корабль прибыли командир корабля и командир дивизии с целью осмотра личного состава накануне посещения корабля командующим ЧФ. Мы тоже были в строю, после курсантов Севастопольской «Голландии». Офицер, руководитель практики военных кадетов, был подвергнут жесткой обструкции за внешний вид курсантов, ну а когда они дошли до нас, то у комдива просто челюсть отвисла от возмущения. Мы были обмундированы в наши рабочие робы синего цвета, а на кораблях роба была светло-серая. Было приказано немедленно убрать "этот позор" с корабля. Мы пулей метнулись в свой кубрик, переоделись в наше курсантское сукно, ссыпались в катер и дежурный летеха отвез нас на пристань в Голландии, куда и было велено. Мы, правда, сразу же договорились, что на Графскую пристань мы доберемся сами, а там уже будем ждать возвращения в 21:00. Что и было сделано.

На рейсовом катере мы съехали на Графскую пристань и пошли в город. Были мы в своей форме без погон и в своих мичманках, а не в бескозырках, то есть как гражданские курсанты. Патрули пикировали на нас каждые 15 минут, но поняв, что имеют дело с гражданскими людьми, разочарованно отходили. Посетили мы знаменитую Панораму обороны Севастополя и музей Боевой славы. Помотались по городу и, в общем-то, изрядно "уставшие, но довольные, возвращались домой", как учила нас "Родная речь". В 21:15 нас подобрал катер с «Ушакова», которым командовал незнакомый мичман, и мы прибыли на борт. Нас встретил радостный дежурный по кораблю, пересчитал поголовье и велел топать в мичманскую кают-компанию, где нам был оставлен ужин. Мы были изрядно голодны и очень обрадовались такой любезности нашего «бычка», который озаботился нашей кормежкой. Был у нас в БЧ-1 молодой матрос, Ваня Ванюшенко – волгарь огромного роста и чрезвычайно добродушного нрава. Была у него черта, которая сводила на нет все его плюсы – он спал. Спал, что называется – лежа, стоя и с колена. Вот он идет и вдруг прислонился к койке. И все. Он спит. Стоя. Он был уже 8 месяцев на корабле и ни разу не был в увольнении на берег. Чтобы получить увольнение на берег надо сдать зачет по устройству корабля. Всем! Этого требует борьба за живучесть. Ваня был не способен на такой подвиг. Он спал. Наши попытки обратить на это внимание нашего непосредственного командира ни к чему не привели. Устав есть устав!

За время пребывания на корабле мы грузили 100 мм снаряды для универсального калибра. Это была работа по общему авралу. Нас, как наименее пригодных, спустили на палубу снабженца, и мы вынимали снаряды из ящиков и укладывали на поддон. Поначалу все делали очень осторожно и с опаской, но потом, освоившись, уже не церемонились. Унитарные снаряды были примерно с нас ростом, и ворочать их было непросто.

Потом ходили в море на полигон для стрельб главным калибром. Перед стрельбой во всех помещениях снимают все плафоны, навесные шкафчики, стопорят и найтовят (т. е. закрепляют) все, что может сдвинуться. Экипаж натренирован и делает эту работу привычно. Когда рявкает сирена, предвещая залп, все раскрывают рты, чтобы обезопасить перепонки. Залп всех 12 орудий – это что-то!

Ну и один раз ходили на учения по постановке минных заграждений. На этом наша стажировка закончилась и на борту т/х «Украина» мы вернулись в Одессу.

Учеба на пятом курсе (1971 – 1972 гг.)

Пятый курс ознаменовался огромным количеством курсовых работ практически по всем предметам. Был даже выделен свободный день – пятница, когда ты мог сидеть в библиотеке или у своего куратора на консультации и заниматься своими курсовыми работами. На практике, конечно, было так, что три дня – пятница, суббота, воскресение – использовались как краткосрочный отпуск. Ребята с Украины разъезжались по домам и только в понедельник утром возвращались сразу на лекции или в лаборатории. Из этих поездок обычно привозили домашнюю снедь и питьевые припасы. Отец родной, "Папа Чарли" – комроты майор Крылов В.А., быстро раскусил этот маневр и взял в привычку, приходить в роту рано утром в понедельник. Пробежится по кубрикам и точно знает, кто ночует в Одессе по домам, а кто уехал и подальше. После занятий обычно вызывал «бегунцов» к себе в кабинет и, делая страшное лицо, вещал, играя голосом: "Вы (имярек) были в самовольной отлучке с выездом за пределы города Одессы! Рапорт мне на стол. Будем принимать меры!!!"

Поначалу все пугались и несли ему рапорта, изучив которые, Чарли обычно смягчался и требовал отступные в виде литра напитка и соответствующего сопровождения. Виновник соглашался и нес требуемое отцу командиру. Потом система устаканилась и комроты сразу получал стандартный взнос. Надо отдать должное, Папа Чарли не жмотился и, набрав достаточное количество, собирал господ офицеров к себе на фуршет. Появляясь в роте во главе кавалькады из 5–6 других офицеров, он грозно рычал: "Дневальный! Дежурного ко мне!" и, пропустив друзей к себе в кабинет, громко наставлял: "У нас совещание! Никого не пускать!" Все. Контора закрывалась. Расходились обычно заполночь, так что мало было свидетелей. Но мы тоже узрели в этом свою выгоду.

К майору (он уже был произведен в следующий чин) была послана депутация со списком наших пожеланий. Во-первых, поскольку гости потребляли наши продукты и на нашей территории, мы считали справедливым, чтобы каждый гость, по очереди, выставлял свой наряд у нас в роте. В обязанности вменялось: а) несение караульной службы с момента начала пати и до его окончания; б) уборка в это время территории – коридор, гальюн и умывальник, а также наш лестничный марш и площадка. И, во-вторых – гости не должны во время своих дежурств досаждать нашей роте проверками. Декларация была принята, так как отец командир счёл это справедливым, и в следующий же заход кто-то из офицеров уже вел за собой тройку своих бойцов. Эта барщина была возложена, естественно, только на младшие курсы. А ещё, на двери его кабинета нарисовали флажный сигнал флагами латинского алфавита – «PCHKW». На вопрос Папы пояснили, что это означает "Старший на рейде", чем он и удовольствовался. Был он сухопутчик, из береговой обороны, и во флагах не разбирался. Но однажды, один из офицеров обратил внимание на этот сигнал. Спросил у хозяина, что это значит, а тот в ответ: "Да это мои балбесы говорят, что это "Старший на рейде". Но офицер был флотский и с сомнением прочёл названия флагов, и получилось – «Папа», "Чарли", «Хотел», "Кило", «Виски». Владимир Андреевич взревел матерно и повелел немедленно стереть этот «бардак». Друзья его ещё долго ржали в кабинете.

И, тем не менее, работы было много. Я был вовлечен по линии КНТО (курсантское научно-техническое общество) в работу по изучению нового направления на флоте – РЛС-тренажоры. Работа с помощью радиолокатора на маневренном планшете отрабатывалась и по программе ММФ и по программе ВМФ. Цели были разными, но технология одна и та же – векторная алгебра. И вот умные люди решили с помощью цифровых технологий сделать устройство, которое будет имитировать движение судна в виде отметки цели на экране радиолокатора. Вариантов было много. Каждая фирма предлагала что-то свое. Была задача собрать максимум сведений в открытой печати по этой теме, перевести и систематизировать полученный материал. Работа шла по кафедре РНП (радионавигационные приборы) под руководством профессора Затеева. В отличие от других наших профессоров, Затеев не мог читать лекции без своего конспекта. Эта особенность была уловлена и иной раз, когда Затеев уходил из аудитории после первого часа, пара страниц конспекта отлистывалась назад. «Хвостатый» народ бодро разбегался по своим нуждам по разным лабораториям, а вернувшийся на лекцию Затеев, продолжал читать снова уже прочитанное. Даже тени сомнения у него не возникало.

Моя же работа с переводами была частью кандидатской работы одного аспиранта, который меня и курировал. Ознакомившись со всеми предложениями, я сделал анализ и выступил с ним на очередном заседании КНТО. Работа была одобрена и рекомендована к развитию в дипломный проект. Так что моя дипломная работа началась задолго до официального выхода на диплом. По кафедре ЭНП был курсовой по расчету и выбору оптимального места расположения гирокомпаса на судне.

На кафедре ТУК надо было рассчитать погрузку судна, используя только теоретические документы на заданное судно, типа масштаб Банжана и прочие. Надо было впихать весь заданный груз, рассчитать посадку и остойчивость, взяв заданное количество топлива на переход с расчетом принятия балласта по расходу топлива. Такую работу мы уже делали на «Бабушкине», но там были таблицы, рассчитанные для этой серии судов. Кроме того был курсовик по расчету варианта крепления тяжеловесного груза по методу и формулам академика Шиманского.

Так же нам давали теорию волны и расчет буксирной линии для буксировки морских объектов. В головах закрадывалось сомнение, такие вещи разрабатываются специальными КБ, но море есть море и знать и уметь надо все.

А вот истинным отдохновением были занятия в училищном планетарии. Эти занятия проводил сам Черниев, и сидеть в темном зале, наблюдая движение светил, запоминая, как поворачиваются созвездия в зависимости от широты места и времени суток, было очень приятно.

Кроме всего прочего нам стали преподавать КЗОТ и экономику морского флота. Технику безопасности и санитарные нормы. Вот только никто не озаботился научить нас технике печатания на пишущих машинках. Как выяснилось позже, это было первое, что понадобилось всем. Для отхода надо было подавать в береговые службы, отпечатанные судовые роли – списки экипажа в нескольких экземплярах.

На военке зам. начальника кафедры инженер-капитан 1 ранга Лятоха читал нам курс устройства подводной лодки на базе ПЛ-613 проекта. Сам он был петербуржец. Высокий, стройный, всегда подтянутый и выбритый. Он являл собой образец морского офицера и во внешнем облике, и в манере поведения. Всегда сдержанно корректен, вежлив. Очень эрудирован. Он внушал нам, что офицера достойно нести в руках либо букет цветов, либо бутылку вина, либо все это вместе, но уж никак не авоську с картошкой или пошлый портфель. Когда мы ему приводили слова петровского устава касательно штурманов, что – "Штурман есть натура хамская, до вина и баб охочая. Однако, хитростных навигацких наук постиг, за что в кают-компанию пущать. Однако отнюдь не в ассамблею, ибо слова путнего сказать не умеет, но скандал учинить не замедлит!", Лятоха нам возражал, что воды с тех пор утекло много, и офицеры корпуса флотских штурманов, хоть и из разночинцев, но выросли во всех смыслах и являлись, и являются полноправными офицерами флота. А значит должны соответствовать. Все это были шутки, но в каждой шутке есть доля шутки. Он был для нас авторитетом.

А вот новый преподаватель, капитан-лейтенант, который читал нам минное оружие, отличался как раз всеми признаками колхозного комбайнера. Однажды, заостряя наше внимание на необходимости тщательного ухода за стопорным устройством якорной мины, он выдал флотский каламбур – «Ты, минер, не будь балдой и следи за щеколдой». С ударением в слове щеколда на последнем слоге. И тут же за ним был закреплен, ник – «Щеколда», опять же с ударением на последнем слоге.

Но вот и "в мой кишлак пришла беда". На ноябрьские праздники ко мне в Одессу приехала моя невеста Алия. Я снял комнату у кинотеатра «Одесса» и отъехал из роты по этому адресу. И вот, 7 ноября утром, когда мне надо было прибыть в роту для участия в торжественном прохождении училища по площади Куликовское поле, у Алии случился сильнейший приступ мигрени. Пока я бегал в поисках дежурной аптеки, пока с нужным лекарством прибежал на квартиру и провел лечение, время было упущено. Догнать строй, и влиться в ряды было нереально. Милиция перекрывала все подходы. К вечеру Алия оклемалась, и мы поехали к Дьяченкам на Варненскую, где собрались ребята из нашего кубрика со своими женами и невестами. Тут-то мне и доложили, что Чарли засек мое отсутствие. Исправить было уже ничего нельзя, и мы просто повеселились. Все познакомились с моей Алией. В итоге мне вкатили выговор по факультету, что означало автоматическое списание в каботаж на преддипломную практику. Я стал политическим!

В дальнейшем, мы решили с Алией подать документы в ЗАГС в Москве и я, опасаясь, что из-за выговора комроты может не разрешить мне выезд в Москву, обратился к "классной даме" за поддержкой. "Классными дамами" были преподаватели разных кафедр нашего факультета, прикрепленные к определенному классу (взводу) в качестве политнаставников и кураторов. Мало кто этим занимался, но тут я решил, что это может мне помочь. И помогло. Мне был дан официальный отпуск на неделю для устройства своих личных дел. В Грибоедовском ЗАГС г. Москвы мы подали заявление на субботу 19 февраля 1972 года, как раз на первый день зимнего отпуска. Я оповестил всех и в Свердловске, и в Одессе. Все, кто летел домой через Москву, были приглашены на торжество, а Толик Григорьев, как житель подмосковного Раменского, был приглашен в свидетели. Но все пошло наперекосяк. После Нового года было объявлено, что сессия переносится на более ранний срок и день нашей свадьбы пришелся аккурат на последний день отпуска. Я подался с рапортом на продление отпуска к папе Чарли, но он, наложив свою резолюцию, погнал меня к Аксютину, начальнику факультета. Тот поворчал, но завизировал 2 недели. Правда, все приглашенные пролетели мимо, в прямом смысле этого слова. Это бы ладно, но за три дня до свадьбы к нам приехал Васька, младший брат Толика (он частенько бывал у нас в роте в летнее время) и сообщил, что Толик, вспомнив свое хоккейное детство, решил поиграть на корте и сломал себе ногу. Полный облом. Ни гостей, ни свидетеля с моей стороны. Съездили мы к АГ в Раменское, выпили по рюмке за его здоровье и на том вернулись домой. 18 февраля из Свердловска приехала моя мама.

(Новая ячейка общества)

И вот – день свадьбы. Все суетятся, в основном вокруг невесты. Она должна выглядеть блистательно, а жених – это дело второе. Вот он есть, и этого достаточно. А у меня проблема. Нет ни одного подходящего мужика в свидетели. Прямо как в ситуации с Шерлоком Холмсом – "Сэр, вы не могли быть свидетелем на нашем венчании?!" И я заявил, что первый позвонивший в дверь мужчина, будет моим свидетелем. Минут через 15 зазвонили в дверь. Я открыл дверь и… в дверях стоят мои друзья детства Мишка и Воча. Поскольку Мишка был первым, он и стал моим свидетелем. Ребята еще и братишку Женьку привезли с собой. Ну вот, одна проблема решилась сама собой. В ЗАГС поехали небольшой партией, человек 10. Когда подошла моя очередь ставить подпись, я вдруг осознал, что не помню, как я расписываюсь. Был мимолетный ступор, но рука как-то сама все сделала, без участия сознания. Ну а когда приехали в кафе, где был организован праздник, то оказалось, что еще пять моих одноклассников приехали на это торжество. Все, я был во всеоружии.

Две недели пролетели очень быстро, и я вернулся в роту. Ребята подарили нам с Алией приемник ВЭФ. По тем временам – шикарный подарок. Но теперь уже и я стал уезжать домой. Нам, правда, сменили пятницу на понедельник в качестве свободного дня, так что уезжали теперь в пятницу вечером и возвращались во вторник утром. Маршрут был отработан, при условии, что была летная погода. К шести утра я садился в метро и ехал во Внуково через станцию метро Юго-Западная и экспресс № 511. Выходя из экспресса, слышал "Заакаанчивается посадка на рейс Москва – Одесса!" и сразу проходил на посадку. Не было тогда никаких драконовских досмотров и проверок. Курсант в форме с портфелем и билетом. На вторую пару я был на лекции.

В общем и целом, учеба на пятом курсе катилась без особых всплесков. Дураков выгнали давно, а вот козаметы не переводились до самого выпуска. Трое вышли из леса, в смысле, пришли из города, и увидели рутинную картину на входе в наш подъезд третьего экипажа. Хозвзвод выгружает машину с продуктами и сносит их в склад в подвальном помещении. Среди прочих тут были и коробки с маслом. А надо сказать, что к этому времени большую популярность приобрело такое увлечение, как жарка картошки и гренок в роте. Сие было запрещено, но именно поэтому было чрезвычайно популярно. Ну а для этого мало иметь хлеб и картофель, нужно масло. Его забирали со столов, а тут целая коробка. Ну и подставил страждущий плечо под соблазнительный груз. Но понес не вниз, а вверх. Кто-то бдительный заметил и, расхититель был настигнут и схвачен, подвергнут всяческой обструкции, и попал в суточный рапорт по училищу. На следующий день Папа Чарли построил роту после обеда, и выступил со страстной речью, обвиняя нас во всех смертных грехах и, особенно, в "жарке, варке и п…ке". Он так же заявил, что ему надоело носить штаны ширинкой назад, и он за нас возьмется по-настоящему. Все пригорюнились, но, когда было объявлено, что виновника в "попытке хищения масла" ждет отчисление, народ восстал. В общем, все сходились на том, что надо дать «расхитителю» шикарную характеристику и идти к начальнику ОРСО, капитану 2 ранга Балаяну Р.В. с челобитной. Ну, в конце концов, дело замяли, и все кончилось выговором по факультету.

И вот пришел тот самый день, когда вся наша плановая учеба закончилась. На площадке у корпуса «Веди» построили две наши выпускные роты, а напротив нас как раз разместилась одна рота первого курса. Выступило начальство с пожеланием успешной сдачи последней сессии, а в дальнейшем и госэкзаменов и защитой дипломов. Прозвенел последний звонок. Прозвучала команда "Разойдись!" и пошли мы к "Макару Анисимовичу", отметить это событие, и радостное, и грустное.

(Церемония поздравления с "последним звонком". Одна рота первого курса – наверху, против двух рот выпускного курса. Между ними "суть бытия".)

(Стоят слева на право: Саша Самбольский, Иван Волковский, Сергей Михеев, Дмитриев Миша, Анатолий Рипинский, Григорьев Толик. Сидит – Олежка Зайко. Состояние обуви четко соответствует пушкинским строкам – "Я жил тогда в Одессе пыльной!")

Началась последняя сессия

Первым делом мы сдавали экзамен по военке, уже на присвоение офицерского звания – лейтенант. Капитан 1 ранга Лятоха напутствовал нас такими словами: "Не путайте Бабеля с Бебелем, а Гоголя с Гегелем, а также, кабеля с кобелем, и все будет хорошо. Внешний вид – 5, выправка – 5, подход – 5, ответ – 2, отход – 5, общая оценка ТРИ. Вполне достаточно". Конечно, это была шутка, но поддержала нужный дух и настрой. Даже когда Коля Буренков на вопрос о принципе работы ШПС (шумопеленгаторной станции) начал свой ответ с посыла – "плывет по морю кусок железа", это вызвало хохот, но не более того.

Но вот на английском я неожиданно получил четверку от Бобровского. А дело было так.

На экзамен по английскому схема захода была отработана, а именно – первыми шли трое самых слабых. За ними входили трое сильных, и седьмым шел я. Я, зайдя последним, шел отвечать первым, попутно стараясь помочь, кому было можно (в зависимости от рассадки). Таким образом, мы создавали ребятам послабее запас времени на подготовку, ну и помощь в виде подсказок и шпор. Все было как всегда. Только в этот раз объем материала был больше. Экзамен был последним и его итог шел в аттестат к диплому. Экзаменаторов было двое – Виктор Иосифович и зав. кафедрой Кучерова Ирина Сергеевна. Я сел к Бобровскому. Перевод статьи из газеты, перевод из лоции, знание командных слов и терминов все это было мелочью и прошло быстро. Спор начался вокруг делового письма и факса с запросом о помощи. Бобровский стал указывать, что вот эту фразу нужно построить вот так, но я доказывал, что моя форма тоже имеет право быть. В факсе я применил несколько аббревиатур, которых Виктор Иосифович не знал и не понял. Опять разгорелся диспут. Мы общались минут 20, не сказав ни слова по-русски. В итоге Виктор Иосифович несколько раздраженно произнес: " Seryozha, You are too aggressive today. I'll give you four". Я встал и пошел на выход. Ребята уставились на меня вопросительными взглядами, но, когда я поднял четыре пальца, у всех был шок. В коридоре это тоже видели все. Когда я вышел, на меня набросились с упреками, что я испоганил Бобровского и, "уж если он тебе поставил четыре", то, что же делать всем остальным. И все потянулись к Кучеровой. Бобровский сидел не востребованный и философически курил свое «Сальве». В конечном итоге сдали все.

При выходе на экзамен по РНП (радионавигационные приборы) на гюйс Игорька Фадеева нагло нагадил какой-то воробей. Прямо за КПП. Фазя расстроился – надо было возвращаться и менять белую фланельку, а это – плохая примета. Все дружно пытались уверить Игоря, что птаха Божья метит только счастливых, но «помеченный» был сильно расстроен и, увы, экзамен завалил. Правда, до выхода из сессии все же пересдал предмет, и к выходу на последнюю практику был чист, невзирая на воробьёв.

Последняя плавательская практика. Пароход-буксир «Мартеновец»

Как я уже говорил, за прегрешения на ноябрьские праздники я огреб выговор по факультету, а это означало не выход за кордон, а прохождение практики в каботаже. Было нас человек восемь с разными прегрешениями, но «политический» я был один. Назначенный нам руководитель практики с кафедры ТУС привел нас в управление портофлота порта Одесса к начальнику отдела кадров. Женщина соответствовала своей должности, то есть была жесткой до грубости и бескомпромиссной. Меня она засунула сначала на лоцманский катер. Экипаж в смене состоял из капитана или старпома, моториста и матроса. Работа была сутки через сутки. Покрутился я так неделю и понял, что помирать мне с голоду на таком графике. Чиф и моторист приходили со своими тормозками (так шахтёры зовут ту еду, которую берут в забой), а я – с пустыми руками. Так на сухомятке долго не протянешь. И пошел я к злобной даме проситься на буксир. Та поворчала, но всеже дала направление на буксир «Мартеновец», который был мне знаком еще по «Товарищу», когда перевозили на нем харчи перед выходом в рейс. Всё возвращается на круги своя. Капитан посмотрел мои документы, покачал головой и ехидно поинтересовался, за что ж это я загремел в каботаж перед дипломом. В подробности я не вдавался, но, ссылаясь на тему своего диплома, обещал определить и оформить маневренные элементы его корабля, чем заслужил некоторое послабление. Был определен в команду к старпому. Здесь мы работали неделю через неделю. На буксире была штатная повариха, тетя Лида, и харч был очень приличный. В основном, ходили мы на Тендровскую косу с баржами за песком. Четыре часа перехода туда, два часа погрузки и пять часов перехода обратно. Иногда работали в порту на швартовках и отшвартовках судов. Таких буксиров было три – «Кузнец» (Кузя), «Сварщик» (Сварной) и «Мартеновец» (Мартышка). По номерам для диспетчеров мы были №№ 5, 6 и 7. На вызов «пятерка» и «семерка» ответ был спокойным – "Здесь пятерка/семерка", а вот Кузя всегда угрюмо и нервно отвечал "Здесь шестой!". Были эти буксиры знамениты тем, что достались Одессе по ленд-лизу еще во время ВОВ. «Мартеновец» пришел из Штатов самостоятельно. Были они паровые. В те далекие времена котлы были на угле, и в команде было несколько кочегаров.

Машина была тройного расширения, и все механизмы на палубе тоже были паровые. Так что без варежек тут было не обойтись. Чтобы запустить брашпиль или буксирную лебедку надо было сначала дать немного пара для прогрева рабочего цилиндра. Спустя пару минут, пар открывался полностью, а в отверстие на корпусе маховика вставлялась вымбовка, чтобы крутануть маховик в нужную сторону – травить или выбирать якорь цепь или буксирный канат. Все горячее. Без рукавиц не сработаешь. Но зато была настоящая парная баня. И еще одно достоинство парохода – тишина. Паровая машина работает тихо, только пар шипит. Механик, если не было какой-то работы, обычно сидел у телеграфа и дремал. Мы развлекались тем, что, взяв какую-нибудь гайку, кидали её вниз, через кап машинного отделения. От стука механик подхватывался и судорожно начинал искать, что стукнуло, бегая по машине. Потом до него доходил наш хохот сверху и механик с угрозами и руганью возвращался на свой пост. Это проделывалось довольно часто, но, тем не менее, с одинаковым успехом. На тот момент судно было оснащено современными автоматическими котлами на жидком топливе (флотском мазуте), так что кочегаров больше не было.

Приходя на Тендру, мы сдавали баржу маленькому местному буксирчику, который уводил её к плавкрану на погрузку. Кран черпал песок со дна. Там все было из песка. Днепр и Буг веками несли песок в море, так что намыло, целую косу. С постановкой на якорь в определенном рыбном месте весь экипаж дружно занялся рыбалкой. И тут же все дружно изумились тому, что я не участвую в этом движении. На вопрос, почему, я объяснил, что, во-первых, я никогда этим не занимался, а во-вторых, у меня просто ничего нет для этого. Тут же мне была выдана леска с парой крючков с навязанными к ним какими-то перышками. Я получил краткий инструктаж, ведро и напутствие "ни чешуи, ни хвоста". Я закинул это немудреное устройство и, о чудо, рыба стала клевать. Конечно, частота клева изумляла только меня. По результатам путины я выглядел бледно со своим оцинкованным ведром. Повариха тетя Лида, не отрываясь от производства, наловила хороший бочонок бычка, оперируя пятком снастей с дюжиной крючков на каждой. Но я умудрился вытащить глосика. Глосик – это небольшая черноморская камбала. Так что в к/ф «Ликвидация» Эмик держал в руках какого-то карася вместо анонсированного глосика, который "при такой густой жаре мог долго и не выдержать". На Тендре бычок был крупный золотисто-коричневатого цвета и именовался «кнут». На Белгород-Днестровской банке бычок был черный и страшный, под стать каменистому дну, и именовался «бобырь». Часть улова пошла на стол. Тут я узнал, что жарить бычка можно по-разному – как жареху или как опеканку. Вкусно и так, и так, но по-разному вкусно. После снятия в рейс с груженой баржей работа с рыбой продолжилась. Надо было населить по 8 рыбин на каболку, это называлось «вязка». Вес примерно килограмм.

Потом вся рыба укладывалась на палубу перед надстройкой, накрывалась брезентом и периодически поливалась водой. Эта технология позволяла сохранить товарные кондиции рыбы и не продавать на Привозе "свежую сонную рыбу". А на претензию: "Какая же она свежая, она же воняет!" – отвечать: "Мадам, Вы за себя во сне ручаетесь?" Приход в Одессу рассчитывался на раннее утро. Это было хорошо и для портовиков и для нас. С приходом, два Кота (Кот машинный и Кот палубный – два Константина) принимали рыбу по вязкам от членов экипажа и, наняв такси, уезжали на Привоз, торговать рыбой. Одна из моих вязок была с глосиком и это был "самий шикарьный цимис", правда, за очень дополнительные деньги. Так мне поведала тетя Лида. К отходу два Кота возвращались на судно. Зачитывался отчет о проделанной работе, с указанием эксплуатационных расходов, полученной прибыли, и дивиденды выплачивались тут же, не заходя в кассу. Осознав все выгоды такого бизнеса, я озаботился пополнением своего инвентаря и уже в следующие заходы добывал гораздо больше ресурсов к пропитанию и проживанию.

В общем, эти рыбные деньги помогали выживать в те недели, когда наш экипаж сидел на берегу. Жил я в экипаже еще в помещении нашей роты. Работали, кто, где и кормились индивидуально. Несколько раз я забрасывал ребятам по паре вязок для пропитания. Они их вялили, а под пиво это то, что надо.

В один день тетя Лида не пришла к отходу. Жила она недалеко от порта, под Тещиным мостом, и меня погнали узнать, в чем дело. Хозяйки дома не было, а соседи поведали, что её еще вечером забрали в больницу. Ждать нового кока не стали, решив, что рейс до Тендры и обратно сгоняем и сами, без тети Лиды. На камбуз был брошен я. Консультировали все. И вроде бы супчик, типа «борщик», был съедобен. Со вторым тоже справились в виде варёных макарон и тушенки, разогретой на сковороде. Пообедали, и тут настал облом. Нас вызвали на связь и дали приказ, бросив баржу идти в порт Жданов (Мариуполь) за каким-то лихтером, чтобы перегнать его в Одессу. И все бы ничего, но на такую долгую эксплуатацию в качестве кока я не был готов. Но приказ есть приказ, и мы пошли в Азовское море. Вот тут я оценил по достоинству труд поваров, коков, мам и бабушек. Адская работа. Бычок у нас пошел во всех видах и как уха и жареный, и пареный и какой только можно придумать. Когда стал жарить первую порцию, чуть не озверел. Бычок не хотел жариться. Он всяко изгибался, и я устал их прижимать к сковороде. Но тут мимо камбуза пробегал боцман и, увидя мои страдания, дал совет – ты их крышкой накрой. Вроде бы элементарно, но не дошло ж до меня. Все надо знать.

После этой экспедиции, по возвращении в Одессу, я решил, что с меня хватит. Плавательского ценза у меня было выше крыши, работу буксировщика я узнал изнутри, а то, что планировал сделать для диплома, уже сделал.

Маневры на Тендре дали мне возможность произвести замеры маневренных и инерционных элементов буксира. К этому я был готов, так как по теме моего диплома надо было иметь замеры разных типов судов для проверки работоспособности программы для ЭВМ, составленной на основе шести дифференциальных уравнений, описывающих движение судна. Технику таких замеров нам давали на кафедре ТУС. А все это нужно было для имитации движения судна на РЛС-тренажере. Обещанные таблицы я вручил капитану «Мартеновца», как и обещал.

Разыскал я нашего руководителя практики, объяснил ему ситуацию, и он "ничтоже сумняшеся", наложил свою резолюцию на мой рапорт об отпуске. Наш комроты Крылов В.А. был тоже в отпуске, и пошел я со своим рапортом в ОРСО к капитану 2 ранга Балаяну Рубену Ваграновичу. Был я, естественно, в форме, с шестью лычками на левом рукаве и при полном параде. Вошел в кабинет, испросил разрешения обратиться, как вдруг на меня сзади набросился каптри Попов. Обхватив меня поперек туловища и даже пытаясь повалить, он заверещал: "Это он! Я его узнал!! Это ОН!!!" Занятия борьбой в юности позволили мне все же противостоять попыткам Попова перевести схватку в партер, но, делать что-либо боевое на глазах начальника ОРСО я не решился, и только удивленно смотрел на Балаяна. Тот рявкнул «Брейк» (сам он был боксером) и приказал Попову прекратить комедию и выйти вон. Затем он поинтересовался у меня, что я скажу на обвинения, выдвинутые Поповым в адрес неизвестного, но злостного нарушителя Устава, выразившееся в неподчинении приказам старшего по званию. И я пояснил. В наших ротах, по причине ремонта, гальюны не работали и посещали мы «Первомайский» сортир на задворках складов МТО. Обстоятельства вынудили меня зело поспешать в указанное место, а тут на плацу капитан 3 ранга Попов вправлял мозги абитуриентам. Двигался я не совсем по форме одетым и Попов, заступив мне путь, приказал вернуться в роту и одеться по форме. Увы, сие действо было выше моих физических возможностей и, проигнорировав приказ, я продолжил следовать по назначению, дабы не оконфузиться перед салагами. Балаян посмеялся и, по-доброму относясь к нашей роте и недолюбливая Попова, подписал мой рапорт. И отбыл я домой.

Официально отпуск заканчивался 30 сентября, так что у меня было два месяца свободы!

Дипломные страдания

За время отпуска побывали с женой в Свердловске, где много родни и друзей хотели взглянуть на новую семью. Но Алие не дали много времени на работе, и через пару недель мы вернулись в Москву. Сидя дома один (все работали), я вплотную занялся написанием диплома. Материала было много, так что работы хватало. Писалось все от руки. В то время всё писали от руки – письма, проекты, конспекты, журналы. Почерк был неплохой.

Последнюю главу работы я написал на английском, так как основной материал для работы был взят из иностранных публикаций и был переведен мной.

К 30 сентября 1972 года я вернулся в Одессу. Был у нас 30 часовой практикум по ремонту ЭНП/РНП. И вот тут-то лаборанты позволили себе оторваться на нас по-полной. Буйная фантазия изобретала такие заковыристые поломки, что только диву давались. Но все же, дорогу осилит идущий, и мы её осилили, хотя каждый бился за себя. Польза была ощутимая, правда, осознание этого, пришло уже во флоте, когда стали сталкиваться с настоящими поломками. Долго я гонялся за своим руководителем диплома, Зотеевым, который, аки призрак, исчезал, почти на глазах, у изумленного дипломанта, в нетях. Но, все же, уловив его мятущуюся душу, всучил я ему проект своего диплома на рецензию. Английскую же главу вручил Бобровскому для прочтения и одобрения самого текста, ибо техническая сторона работы была для него темна. Где-то во второй половине октября, из рейса в США вернулся «Товарищ», с нашими ребятами на борту. Ходили они в Балтимор, на юбилей по случаю годовщины спуска на воду фрегата «Констелейшн». Наши были в составе ВИА "Алые паруса" – Вадим Гримов, Володя Старов, Саша Самбольский. Конечно, по мачтам они уже не бегали, а несли штурманскую вахту, соревнуясь с Черниевым в точности астрономических определений.

Все в основном занимались своими дипломами. В один, не очень прекрасный день, нам вдруг объявили, что в процессе нашего обучения выявился один пробел, а именно, нам забыли начитать курс судоремонта. И пошли мы слушать этот курс. Основной постулат заключался в том, что нет в мире ни одного судна, которое бы не нуждалось в ремонте. Даже то, которое только вчера спустили на воду. Предмет был скучным и не очень полезным нам, младшим штурманам.

Еще одно заботило всех – выпускные госэкзамены. Эта сессия проходила уже в 1973 году, после празднования Нового года. Сдавали:

1. Управление судном и его техническая эксплуатация;

2. Технические средства судовождения;

3. Судовождение;

4. Английский язык.

На управлении судном мне попался вопрос именно по буксировке – расчет буксирной линии, организация самой буксировки и все, что связано с этим процессом. Так что практика на буксире мне, в какой-то степени, помогла.

А вот на тех. средствах вышел комический эпизод. С нами сдавал госы парень из 16-й роты, который как-то странно отстал от своих, и сдавал экзамены и диплом с нами. Странность в том, что, не сдавший госы, автоматически попадал в «сапоги», а этот не попал. Достался ему вопрос о секторных радиомаяках. Было их всего три в мире – у норвегов, но техническое решение нам преподали. Вся фишка в том, что там происходил сдвиг и наложение полей трех антенн, и в определенных зонах можно было слышать либо точки, либо тире. Парень видимо жил по хохлятскому принципу – "не знав, не знав, та й забув", ну и завис он на этом вопросе. Сигналит всем, что тонет. Ему кто-то показывает ладонями перемещение полей, а он понял, что это антенна вращается. Есть и такие маяки, но это совсем другой принцип и название. А этот орел начинает уверенно излагать комиссии вариант вращения антенны. Пришлось энергично выводить его из этого пике. Хорошо, сразу понял, что не туда рулит. Ему показали на стойку с плакатами, и он, радостно попросился туда, за наглядным пособием. Я как раз был там и сунул ему плакат, попутно направив в нужную сторону. В комиссии все поняли, но валить не стали.

Ну а уж на судовождении он перекрыл все рекорды штурманской безграмотности. Вопрос был на уровне третьего курса – устройство секстана (именно секстана, а не сектанта). Началось с того, что он не мог открыть ящик с секстаном. Уже когда он решил волевым усилием взломать эту коробку, Кондрашихин показал ему язычок замка и открыл крышку. После неуклюжих пояснений о зеркалах и оптической трубе, ему было предложено показать алидаду. Он долго и с интересом рассматривал прибор и, в конце концов, заявил, что это именно такая конструкция, в которой алидада отсутствует. Это был всеобщий шок.

([ср. – лат. alidada < ар. ] – вращающаяся часть угломерных геодезических и астрономических инструментов (теодолита и др.);имеет вид линейки или круга с приспособлением для отсчитывания положения по лимбу.)

Но и это прокатило! Видимо у парня был могучий подпор сверху.

Но самое знаменательное действо было на госе по английскому. Мы шли сдавать этот экзамен третьими по счету. Уже все вопросы всех билетов, кроме двух, были известны. Уже были написаны и мною отредактированы шпоры в трех экземплярах. Самого слабова из нас – Игоря Фадеева, было решено запустить последним, так как по теории вероятности шанс налететь на темный билет был минимальным. Запускали нас не спеша, и я стоял в коридоре корпуса «Веди» на третьем этаже и ждал своей очереди. Вдруг из аудитории вышла С.С. Сбандуто и, углядев меня, радостно воскликнула: "Михеев, а ты чего тут торчишь?" Я, было, пустился в объяснения, что у нас очередь, и я жду своего часа, но Светлана Степановна, ухватив меня, как ручку от трамвая, втащила в аудиторию, бодро объявив – "Михеев!" Все, делать нечего. Строевым шагом подошел к столу комиссии и отрапортовал: "Курсант Михеев прибыл для сдачи госэкзамена!" Взял билет, получил прилагающиеся пособия и карты, листы бумаги со штампами и пошел к свободному месту готовиться. А напротив меня оказался Олежка Зайко. «Прохор» аж просиял от радости и тут же зачастил: «Серый, с переводом горю и письмо не в кассу. Выручай!» Быстренько накропал и то, и другое, но, когда Косой сунулся с лоцией, я его отшил, ибо и свое надо готовить. Тексты просмотрел и нашел их ерундовыми, а вот лоция китайского побережья заставила попотеть. Само описание бухты было несложное, но я никак не мог её найти на карте, пока, наконец, до меня не дошло, что масштаб карты огромный – он охватывает все Южно-Китайское море и окрестности. И тут вижу, что комиссия идет ко мне. Со словами "Сергей, Вы уже двадцать минут сидите, Вам этого много", призвали меня к ответу. Я, было, залопотал, что я вот ничего не записал на бумаге, но мне было предложено читать с листа, что я и сделал. Тут были и Ермолаев, и Бобровский, и Сбандуто, и Демин, и Кондрашихин, и Кучерова, то есть люди и в языках, и в навигации, имеющие обширные познания. А вот когда я указал им на несоответствие масштаба карты размеру описываемой бухты, судоводители сразу же признали мою правоту и постановили, к следующему потоку карту заменить. Мне было предложено нарисовать схему, что я и сделал. (Только потом я понял, что это был один из тёмных билетов.) Коротко посовещавшись, комиссия решила, что гонять меня по командным словам нет смысла, и со мной все ясно. И был я отпущен с Богом. И я пошел. Через пару минут вслед за мной вылетел в коридор Лева Бегар с радостным воплем "Ура!", но тут, же ему во след высунулась рука Сбандуты и, ухватив Леву за шкирку, утянула его обратно. Оказалось, Лева отвечал командные слова и фразы. Сбандуто сказала "Full ahead!", что значит "Полный вперед!", а Лева воспринял как отпущение грехов. Пришлось еще попариться. Команд было много. Экзамен шел, а последний темный билет не выходил. Наконец настал черед Игоря Фадеева. Он "взошел на Голгофу" и вытянул темный билет. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Игорек был нафарширован всеми шпорами, но что у него в билете – никто не знал. В коридоре стояла гробовая тишина. Через какое-то время дверь распахнулась и в коридор выскочила Эвелина Семеновна Дивинская, тоже преподаватель английского у третьего взвода. Была она мала ростом, но её было проще перепрыгнуть, чем оббежать. Она, пытаясь обхватить себя ручками, задыхаясь от хохота, бормотала: "Я много чего видела, но такого…!!!" Всхлипы и хохот! Мы кинулись к дверям и, не вторгаясь внутрь, увидели такую картину – вся государственная комиссия, в полном составе, стояла полукругом у стола, где сидел испытуемый, и сосредоточенно наблюдала за его манипуляциями. Испытуемый же, разложив все имеющиеся у него шпоры, сосредоточенно выбирал, что ему может подойти под его билет. Картина маслом. Оценки на госах объявляли перед строем. Стоя в строю, мы, в общем-то, четко знали, кто и чего заработал. Вот Олежка Зайко получил-таки четыре балла. Вот Петя, Лева и Иван получили трояки – нормально. Вот дошла очередь и до Фадеева, как последнего по списку в алфавитном порядке. Председатель комиссии Аксютин, начальник факультета, объявил: "Курсант Фадеев! Показал знания английского языка на уровне пещерного человека!" Фазя стал тихо оседать на пол. Его подхватили и удержали в вертикальном положении. "Но, комиссия сочла возможным поставить ему три балла!" Ура было громовое. Игореху трясли и лупили по спине, а он еще никак не мог осознать произошедшего, а когда понял, то слезы навернулись на глазах. Строй распустили. По-моему, сами экзаменаторы были шокированы нашей реакцией на это решение. Игорек на радостях объявил, что банкет за его счет. Это тоже было воспринято с энтузиазмом и все дружно отправились к Посмитному.

Ну а теперь, все вышли на защиту дипломов. Я, наконец-то, получил рецензию на свой опус, и взялся за оформление труда в должном порядке. Для этого я убыл домой в Москву. Дед Закир у Алии работал в системе, где могли красиво переплести мою работу. Очень хорошую бумагу обеспечил тоже он. Кроме того надо было приготовить несколько плакатов с исходными формулами и схемами. Когда все было готово, я опять поехал в Одессу. Показал свой диплом настоящему руководителю, аспиранту и, получив его одобрение, сдал работу в секретариат факультета. Теперь осталось только ждать назначения даты защиты.

Все были заняты тем же, и только Витя Некрасов пребывал в прострации. У него был диплом по кафедре астрономии. В один из дней мы с Толиком Рипинским были в учебных корпусах, и вдруг, обнаружили плакат, извещающий всех, что как раз сегодня состоится училищное соревнование по пулевой стрельбе в помещении тира Строительного института. Они были нашими соседями. Мы кинулись на кафедру физподготовки и, в самый последний момент, подали свою заявку, мотивируя опоздание тем, что мы дипломники и сильно заняты. Организаторы махнули рукой и включили нашу команду из 5 человек в общий список. Явиться надо было через 2 часа в тир. Теперь надо было набрать еще трех человек. В роте к идее все отнеслись наплевательски. Никому не хотелось куда-то тащиться, до тех пор, пока мы не поймали Володю Саковича. Был он кандидат в мастера по стрельбе и на соревнования согласился сразу же. Потом уговорили еще Мишку Григорьева и, по-моему, Мишу Дмитриева. Собрались и поехали на 15 трамвае до шестого района. Тут Сачкис и говорит: "Ну что это за стрельба на сухую? Ведь просадим". Все согласились, что это действительно вопиющее безобразие. Сказано – сделано. Зашли в магазинчик и остаканились. Когда пришли в тир, оказалось, что преподавательская команда только-только отстрелялась, и приглашают нас. Винтовки мелкокалиберные. Патронов по 15 штук. Мишеней по три на каждого. Первые пять в левую мишень – пристрелка. Потом по 5 пуль в оставшиеся две на зачет. Вышли на рубеж, залегли и, по команде, приступили к упражнению. На второй мишени у меня произошла осечка. Я передернул затвор, и патрон куда-то улетел. Отстреляв остальные, я стал шарить в темноте по попоне в поисках отлетевшего патрона, а время неумолимо шло к концу. В последние секунды я нащупал этот патрон, зарядил и, почти не целясь, выстрелил.

По окончании стрельб оказалось, что мы заняли второе место, после преподавательской сборной. Там даже Боярская (математик) была мастером спорта по стрельбе. Правда, был еще казус. Толик Рипинский все 10 зачетных пуль всадил в одну мишень, так что там была одна сплошная дыра. Но, в общем и целом развлеклись хорошо.

По указанию своего куратора, я стал готовить выступление на защите. Написал текст. Отредактировал и сократил. Прочитал с секундомером в руках. Было 20 минут. Опять сократил. Прочел – 18 минут. И так, пока не сделал чуть больше 14 минут. Заучил почти наизусть. Было сказано, что на выступление отводится 15 минут. Если больше – не умеет донести мысль сжато. Плохо. Если сильно меньше – больше времени на дополнительные вопросы. В общем – целая наука. И еще было разъяснено, что защита дипломной работы – это не сдача экзамена, а изложение своих идей и разработок, представленных на суд комиссии. На моей защите были Зотеев, Потемкин, Бобровский (поскольку был текст на английском) и еще несколько человек с кафедр ТУС и РНП. Вкратце была рассмотрена предложенная математическая модель судна, оценена точность полученных данных по маневренным элементам и высказано мнение о том, какой вид тренажера должен быть создан в будущем. Я склонялся к комбинированному тренажеру с полной имитацией обстановки на мостике и за окнами рубки. (Что в дальнейшем и было внедрено в широкий обиход). Отдельную часть на английском я тоже отбарабанил, уложившись в отведенное время. На предложение задать вопросы, наш Потемкин, поднатужившись, задал вопрос на английском – что означает коэффициент в одном из уравнений? Я, было, ринулся объяснять, что этот коэффициент учитывает силу присасывания корпуса ко дну при плавании на мелководье и… И тут я увидел, что мой куратор, энергично жестикулируя за спиной у комиссии, призывает меня не растекаться мыслью по древу знаний. Я быстренько скомкал ответ. Фишка была в том, что Потемкин хорошо знал предмет, но плохо английский, а Бобровский прекрасно владел английским, но ничего не понимал в технике и математике. Больше вопросов не было. Единогласно решили, что претендент справился с задачей и может быть свободен. Фанфары, дробь, пушки на ноль! Учеба на этом собственно и закончилась.

Вторая стажировка в ВМФ

Но! И как обычно, за нами остался ещё один пункт нашей подготовки – стажировка на кораблях ВМФ. В этот раз повезли нас на Балтику, в Лиепаю, в дивизию подплава. Привезли нас туда поздно ночью на паровозе. Построив на плацу, зачитали, кого, куда распределили по бригадам и кораблям и распустили. Лил дождь как из ведра, и все изрядно вымокли. Мы, вшестером, из нашего кубрика, попали в 21-ю бригаду средних дизельных торпедных подводных лодок 613-го проекта.

Дежурный мичман привёл нас в казарму бригады и указал кубрик, где нас на эту ночь было решено определить на ночлег. Дневальный указал мне нижнюю койку, хозяин которой был на губе. Я разделся и нырнул в постель. И тут же вынырнул. Дневальному был в резкой форме задан вопрос, с какой целью он, нехороший человек, налил туда воды. Молодой пацанёнок, явно первого года службы стал истово шёпотом уверять, что у них так всегда. Пришлось достать зимний тельник и ложиться спать в это ведро с водой. Судя по ворчанию, так было со всеми.

Утром нас перевели в мичманскую каюту, где мы и жили все время. Командиром БЧ-1 на нашей лодке был молодой лейтенант Алик, выпустившийся из Калининградской ВВМУ на два месяца раньше нас. И сразу же обозначилась разница в учёбе. Алик не смог сам отремонтировать свой гирокомпас, а мы его починили. Это, правда, стоило Алику бутылки «шила», но, как известно, всякий труд должен быть оплачен. Потом он пришёл к нам по поводу корректуры карт своей коллекции. После инцидента с нашей подлодкой, зашедшей «случайно» в терводы Швеции, был издан приказ Главкома ВМФ Горшкова, о нанесении на карты 12 мильной зоны тервод всех государств района плавания, а командующий ДКБФ добавил ещё 3 мили от себя. Все это надо было нанести на все карты Балтики и Северного моря и так далее. Работка не хилая, но сделали, опять же, не за спасибо. На вопросы к Алику, чему же их учили, он пояснил, что устав они знали хорошо, а вот все остальное – как-то не очень. Наша казарма была ближе к воде и была очень сырая, зато казарма 22 бригады была сухая и тёплая. Загадка.

Два раза участвовали в погрузке-выгрузке боезапаса на лодку, потому что два раза объявлялась готовность № 1 для нашей лодки с выходом в поход, а это значило, что учебные торпеды надо выгрузить в склад арсенала, а боевые погрузить. Мы-то только катали тележки с торпедами, а вот штатный экипаж производил все остальные сложные манипуляции по опусканию торпед внутрь корпуса и закладке торпед в торпедные аппараты. Работка на ура! Но были и светлые моменты в этой жизни. Кормили на убой – даже базовый паек был огромен. Мы не могли употребить всего. По пятницам, в день политзанятий, в нашем экипаже было действо, под названием – "кто поймает на незнании командира БЧ-5". Этот, довольно молодой капитан-лейтенант, знал все и экипаж усердно искал темы и вопросы, чтобы поставить его в тупик. Увы, на нашей памяти этого не случилось, хотя помню один вопрос – "Как сношаются крокодилы?" и каплей на него толково изложил ответ.

Через центральный КПП нас в город не пускали, но как обычно, был лаз через склады МТО. Матросики из нашего экипажа частенько забегали к нам с просьбой дать на прокат наши шинели без погон, чтобы сгонять в «самоход». Мы давали, а они, когда мы не ходили на завтрак, приносили нам чай и "военно-морской птюх" каждому (батон, разрезанный пополам с маслом и колбасой). В Лиепаю ходил только Митя Ткачук, потому что это был его родной город. Но однажды, толпа наших парней, достаточно поздно, возвращалась из города, а на посту у складов уже заступил караул. Был молодой пацан из северных народностей. Услышав шум шагов он, согласно Уставу, должен был окликнуть идущего – "Стой! Кто идёт!?", но у него от волнения получилось только – "Идёшь!?", на что, идущий впереди, Юрик Канопинский отозвался – "Иду!" И хохот. Но тут опять прилетел окрик "Идёшь?!" и ответ "Иду!". А вот потом, лязгнул затвор и отчаянный вопль: "Больше не будешь идёшь!" И вот тут все легли и дружно загомонили, поминая Бога, чёртого салагу и объясняя этой дубине, что они мичмана-практиканты. Хвала Всевышнему, все обошлось, но ребята признались, что стало по-настоящему страшно. Но вот пришла пора возвращаться домой, в Одессу. На этот раз нас везли самолётами ВВС. Вот только Петя Глазырин оказался в узилище – на дивизионной губе. За что он туда попал, не знаю, но сидел он там, в гордом одиночестве, то есть без ансамбля… Петя у нас был шансонье, и знал множество песен, блатных и приблатненных. На этой почве они сдружились с комендантом губы, и Петя категорически не хотел уезжать, будучи изрядно "на взводе". Но, тело всеже извлекли и доставили в самолёт. По прибытии в Одессу, начались хлопоты по завершению наших отношений с училищем, организации выпускного вечера и собственно распределения. Из Москвы прибыл представитель ММФ т. Ромбомб. Был он тут же переименован в Рым-болта и процедура началась. Первыми пошли краснодипломники имеющие право выбора флота, ну а потом все остальные. Я хотел на север, но, когда вошёл, север уже был разобран, и кадровичка с севера не поддалась на уговоры Рым-болта. Узнав, что я женат на москвичке, он тут же предложил мне поехать на Камчатку или Сахалин, мол, год-два там послужишь, а я потом заберу тебя в министерство. Я молниеносно прикинул, что, "за год либо ишак заговорит, либо султан сдохнет", а я там и зависну, и отказался от перспективы министерской карьеры. Аксютин аж зашёлся в экст азе – вот каких патриотов флота вырастили. Рым-болт его сухо осадил и спросил:

– Что там у него?

– СДП.

– Согласен?

– Да.

– Иди, служи!

Так я и попал в Измаил.

А тут, собрал нас Папа Чарли и заявил, что характеристику каждый должен написать себе сам, а он сам не в состоянии написать столько сочинений на заданную тему. Так мы и разбрелись по углам и стали описывать себя. Когда я пришёл к нему со своим опусом, он, бегло прочтя текст, заорал на меня: "Ты чего навалял?! Да с такой характеристикой и в тюрьму не возьмут! Иди, переписывай!!!" Я в недоумении спросил, а что ж писать-то, и тут началось:

– Ты в КНТО был?

– Был.

– Пиши. Диплом на английском защищал? – Да.

– Пиши. В самодеятельности участвовал?

– Нет.

– Пиши, участвовал. Иди и пиши!

В общем, я раза три к нему заходил, пока он не нашёл, что вот именно такой вариант ещё может пройти. Забрал мою рукопись, и, на этом мои мытарства закончились.

На вручении дипломов я отсутствовал, потому что встречал свою жену, которой наказал прилететь в Одессу первым рейсом из Москвы. Но её на этом рейсе не было. Я последовательно встречал все следующие рейсы, но жены не было и там. Процедура вручения дипломов уже прошла, и я в полном недоумении поехал в училище. Звонить домой не имело смысла, но я позвонил, и никто не взял трубку, все были на работе. Меня встретили несколько моих ребят и все с вопросом: «Где тебя черти носили?» По пути на факультет коротко объяснил ситуацию, а в секретариате ещё раз повторил Кийло, что жену потерял. Мне вручили диплом, значок и направление по распределению, пожали руку и пожелали успехов. Когда мы толпой вышли в коридор, из одного класса выскочил Вася Хребтак из 18-А роты, и тут же спросил меня: "Сережа, ты жену свою нашёл?" Я чуть не сел, а он объяснил, что она пришла на КПП и объяснила, кого ищет, а тут как раз они услышали и отвели её на квартиру к Олегу Хатину на Слободке. Оказалось, что она прилетела в Одессу поздно вечером, чтобы с утра встретить меня у КПП. В общем – "не распалася семья", как говорил дядя Стёпа. А вечером состоялся выпускной бал в ресторане «Пражский» на углу Дерибасовской и Карла Маркса. Это был последний раз, когда мы собрались все вместе. Чарли шутливо скомандовал "Разойдись!" и все ощутили, что это конец, больше этот строй никогда не собрать. Отгуляли хорошо, весело. Даже Коша был в паре с нашей знаменитой Лорой. Алия уехала домой на следующий день, а у нас был последний аккорд – получение подъемных. Дальневосточники получали по 700 рублей, а нам, измаильчанам, аж по 90. Я ещё сдал документы в контору капитана Одесского порта на получение рабочего диплома ШМП (штурмана малого плавания). И начали мы разъезжаться. На Москву нас улетало трое, а провожали нас человек девять. Много народа было у выхода на поле, и все смотрели, как мы прощаемся. Самолёт взлетел и наша родная Одесса, и альма-матер остались позади, в прошлом. Было грустно, но впереди ждали другие перспективы и любимая работа.

Служба во флоте

Разъехавшись по домам в положенный месячный отпуск, мы были обязаны прибыть к месту работы пятого мая 1973 года. Как человек дисциплинированный, я и прибыл в Измаил именно 5 мая 1973 года. Добраться до Измаила можно было из Одессы четырьмя способами – по ж/д, на самолете, автобусом и на т/х «Комета». Выбор пал на автобус, чтобы посмотреть на Бессарабию и на этот край, где придется жить и работать. Чтобы взять билет, пришлось предъявить направление на работу в СДГП (Советское Дунайское государственное пароходство). После Белгород-Днестровска вдруг узнал знакомые места совхоза Татарбунарский. Слеза умиления не навернулась, но приободрился осознанием того, что уже есть что-то знакомое. Странным показалось то, что у большинства домов в селах, которые проезжали, окна, выходящие на улицу, были заклеены газетами. Как потом узнал, это были "Каса мара" – "Большой дом", в котором не жили, он был создан для торжественных случаев – женитьба, дни рождения, гости, проводы в последний путь. Семья жила в пристройке.

Я не был первым, в МДМ (Межрейсовый дом моряков) уже гнездилась целая диаспора выпускников ОВИМУ. Некоторые с «чада и домочадцами», как Витя Шепель и Володя Рыбальченко, на пример. В отделе кадров нас, похоже, не ждали. Мы были второй порцией специалистов из ОВИМУ, направленных в СДП. Первыми были ребята из 16-х рот. Именно массовый заброс. Нас было 16 человек. 17-А рота: Новосельцев С., Михеев С.А., Самойлов С.Д, Буянов В., Станкевич Н., Некрасов В.М., Михальчук Г., Гончаров В., Шевченко В., Крючкович Е. 17 рота: Шепель В., Рыбальченко В., Постнов В., Лузанов А., Кузьмин И., Полищук В. Оформив все входящие процедуры, нас погнали по кругу, то есть на курсы английского языка, в поликлинику, в отдел техники безопасности и 2-й отдел и так далее. Попытался я на курсах английского договориться о сдаче сего языка на пять процентов надбавки, но был немедленно подвергнут обструкции, с утверждением непреложного факта, что все мы единым миром мазаны, и зачаточное знание алфавита выдаем за знание всего языка. Ссылка ребят на то, что на дипломе я защищался на английском, на мадам Усову не произвело никакого впечатления, и пошел я вместе со всеми в разряд незнаек.

Для плавания по Дунаю нам надо было изучить правила РАНТД (Речная администрация нижнего течения Дуная), так что нас сразу же засадили за изучение этих правил в Службе мореплавания. Но мест на судах для нас в принципе не было, так что все мы сели в резерв, а посему, разогнали нас по разным службам, по распоряжению капитана резерва. Кто не работает – тот не ест, так что, за 80 рублей в месяц, надо было хоть что-то делать. Но до этих денег еще надо было дожить, ну а пока все жили на подъемные в размере 90 рублей. Грандисимо!

Кормились мы в портовой столовой, где чай стоил копейку, а хлеб бесплатно лежал на столах. Горчица тоже была «от пуза». В один день у нас у всех осталось 3 рубля на всех. По курсантской привычке собрав ресурсы, послали гонцов на местный базар, где и было закуплено фруктов на всю трешку. Абрикосы и ягоды уже были в изобилии. Правда, на следующий день туалет пользовался повышенным спросом, что, в общем-то, не остановило турнира по преферансу. Обремененные женами и детьми были в отдельной категории в плане питания, но в преферанс рубились на общих основаниях, и жены вытаскивали их из-за стола не очень-то ласково.

Как нас распределяли по группам судов – великая тайна, но я лично попал в группу инспектора Шкаврова. На тот момент в этой группе были рудовозы и буксиры, то есть, в основном, те, которые работали в каботаже большую часть времени, но даже тут не было ничего.

В один день, капитан резерва, направил меня и Славика Самойлова в БЭР НК (Базовая электрорадионавигационная камера) в отдел корректуры карт. Это была значительная часть работы третьего помощника, но, в данном случае, мы попали в странное положение. Мы приходили на работу к 8 утра и корпели весь день, а дамы корректорши изволили прибывать на службу, когда угодно, заехав в Килию или Вилково за свежими яичками, клубникой или еще чего-нибудь, чем они активно обменивались, не стесняясь нашим присутствием. В конце концов, нам это изрядно надоело, и мы потребовали у капитана резерва перевести нас в другое место, четко объяснив всю ситуацию. Тот согласился и направил нас в отдел оперативного планирования, под начало Веры Кайда. Коллектив тоже был чисто женский, но здесь все работали строго по графику. Здесь мы научились составлять рейсовые отчеты – очень важную часть работы второго помощника. Более того, нас научили, как подогнать отчет под нужные цифры выполнения плана – знание архиважное. Работали мы усердно, потому что это было нужно нам самим, и это высоко ценил коллектив и начальница. Там же мы познакомились с наиболее активными, в плане выбивания процентов плана, капитанами и вторыми помощниками. Наиболее активным был капитан Игаев Марат Семенович, при появлении которого, наши дамы с писком разбегались в разные стороны, оставляя нас со Славкой на линии огня. Ну что с нас взять, тем более, что мы усердно прикидывались валенками – нам не велено, мы ничего не знаем и, мы из резерва. Игаев бушевал, матерился в голос, но уходил несолоно хлебавши. Так мы и работали до конца мая.

Работа на буксире «Баян»

И вот, в конце мая, меня вдруг вызвал Шкавров. Было предложено пойти на морской буксир «Баян» третьим помощником на месяц, не более. И я согласился. Надоело уже просто сидеть в резерве. В службе мореплавания познакомился с капитаном-наставником Гриненко Алексеем Григорьевичем. Лысый, брюзжащий старик, подписал мое направление и наставил – «Ты там смотри!». «Баян» был на рейде Вилково и туда, как раз, шел караван барж, водимый старым, но надежным колесным речным буксиром «Онега». Я был не один пассажир до «Баяна». Меня вел за собой 2-й механик с «Баяна». Прибыли мы на рейд Вилково ночью, и нас, шлюпкой с баржи, доставили на наш буксир. Я представился капитану. Диалог был несколько странный, на мой взгляд:

Капитан: По погару? (Погарел на чем-нибудь)

Я: Не успел еще.

Капитан: Визы нет?

Я: Есть.

Капитан: Среднее образование?

Я: Высшее. ОВИМУ.

Капитан: Ну, ничего себе, кадры нам присылают! Ну ладно, принимайте дела,

Караван сразу же снялся с рейда в море. Парень, которого я должен был сменить, шел в этот рейс штатным, а я принимающим, до Николаева. На обратном пути я уже шел бы штатным, а Чепыгин пассажиром. Я, конечно, простоял на мостике до выхода в море через рукав Прорва. Нового ничего не было, по сравнению с буксиром «Мартеновец», но сам путь следования был совершенно не знаком. Приемка дел была просто фантастическая. В гирокомпасной на полках было штук пять коробок от гиросфер компаса «Амур», и все пустые. Как мне объяснили, компас работал приемлемо только с внешней вентиляцией, а поскольку сам Чепыгин периодически забывал ее включать, то сферы горели регулярно. Сам по себе компас «Амур» был очень мало знаком, ибо в училище о нем говорилось, как о раритете, в котором применялось не электромагнитное дутье{Электромагнитное дутье для удержания сферы от падения на дно котла – катушка под днищем котла и катушка в гиросфере отталкиваются друг от друга.} для удержания сферы от падения на дно котла, а налитая на дно котла ртуть. Так что все надо было изучать заново. Осмотр коллекции карт и пособий, сличение корректуры с последними изданиями ГУНиО МО (Главное управление навигации и океанографии Министерства обороны) и ЧФ (Черноморского флота) было настолько удручающим, что требовать полного приведения корректуры в надлежащее состояние было просто нереально. Флаги и пиротехника были более – менее в норме, но вот, когда перешли к документам командного состава и судовым документам, тут наступил полный трындец. Все документы были подмочены. Товарищ третий имел неосторожность, слегка покушав водочки, свалиться в канаву с водой, имея на руках портфель с документами, после оформления прихода в капитании порта Херсон. И вот, когда я сосредоточенно обозревал этот набор макулатуры, капитан вызвал меня к себе и потребовал принести ему его рабочий диплом. Я взял всю папку и пошел к мастеру в каюту. Выражение его лица, при виде залитого водой диплома, было достойно живописного полотна «Оторопь». Потом был поток ненормативной лексики с яркими эпитетами, характеризующими всю родословную третьего помощника Чепыгина, и уничижительная характеристика самого виновника этого торжества. Чепыгин был зван «пред очи ясны» и, вскорости вернулся в каюту, разглядывая мир сквозь две дыры в контрольном талоне. Я уныло разбирал судовые документы, раскладывая их таким образом, что бы хоть как-то их высушить и разгладить потом утюгом. Тем временем буксир с караваном подошел к входу в БДЛК (Бугско-Днепровский лиманский канал) у Очакова. Вот тут я и вспомнил свои проходы этим маршрутом на т/х «Горизонт», когда поленился изучить этот маршрут и правила плавания этим каналом. Теперь пришлось изучать все это в аварийном темпе, так как вахту за меня стоять никто не будет. Я постарался все время проводить на мостике, наблюдая за действиями своих коллег. По приходу в Николаев, я столкнулся с еще одной проблемой и пробелом в подготовке в стенах ОВИМУ. Нас не учили печатать на пишущих машинках, а тут надо подавать судовые роли в санкарантинную службу и в капитанию порта, а основную роль с печатями оставить у себя на борту для предъявления ее в порту назначения. Мне в этот раз пришлось писать эти роли от руки. В береговых службах эти роли вызвали понимающие улыбки – не я был первым в этом положении. Чепыгин переселился в лоцманскую каюту, а я вселился в каюту третьего помощника на нижней палубе надстройки, где жили, в основном, механики и буфетчица с дневальной. Я тут же принялся осваивать портативную пишущую машинку, перепечатывая лоцию Черного моря из главы, посвященной БДЛК. Двойная польза. Правда, механики, через неделю, стали интересоваться, что я там пишу ежедневно, не покладая рук, и многозначительно хмурили брови. В Измаил нас пускали очень редко – чаще всего мы передавали караван на рейде Вилково с гака на гак речным буксирам. После этого мы брали порожний караван и шли обратно на БДЛК. Но каждый раз передача каравана сопровождалась захватывающим шоу, исход которого всегда был непредсказуем. Дело в том, что баржевики бросали шлюпки на воду, как только позволяла скорость и гребли к ближайшей торговке вином, дома которых выходили прямо к берегу Дуная. Все эти точки были хорошо известны и имели своих приверженцев. Торговали местным вином Новак, имевшим убойную силу. Так вот, самой изюминкой этого шоу, было возвращение шлюпок обратно. Речной буксир никого никогда не ждал, а потому, погоня за набирающим скорость караваном, всегда была сродни гонкам на канале в Крылатском. У нас даже был организован тотализатор – практически всех баржевиков наш экипаж знал, и потому, у каждого гонщика были свои болельщики. Лузеры, правда, возвращались не спеша обратно на точку продажи до возвращения баржи в обратный рейс. Но у них было вино, так что уровень выживаемости был высокий.

Хождение с караваном по БДЛК и по Дунаю имело свои различия. В БДЛК, на некоторых коленах канала, было необходимо ходить по, так называемому, «забровочному» режиму, то есть, вне канала, чтобы не препятствовать проходу крупнотоннажных судов. Иногда координационный центр в Очакове разрешал проход по каналу, если не было заявок на проход судов по каналу в это время, но такое было редко. Однажды, при прохождении Станислав-Аджигольского колена, ведущего в Херсон, длина которого составляет 12 миль, ночью, вахта второго помощника Славы Гука несколько утомилась и проспала поворот на 5-е колено, вследствие чего, буксир вылетел на банку у Аджигольского створного знака. Баржи по инерции, и на коротких междурядных концах, догнали буксир и еще сильнее затолкали его на банку. Было много возни по отгрузке руды с барж и стаскивания их с мели. Промывка канала для буксира и вывод его на чистую воду. Все это было очень затратно и хлопотно, но персональных казней не было. А в среде буксировщиков, колено и знак стали именовать Станислав-Гукским.

На Дунае же было необходимо держаться как можно ближе к берегу. Это было вызвано тем, что на поворотах, коих на Дунае достаточно много, концевые баржи в караване на раскате вылетают далеко к середине судового хода, что создавало аварийную ситуацию при расхождении с встречными судами. Если же буксир шел близко к середине судового хода баржи могли перекрыть свободный проход встречным судам. Баржевики частенько предъявляли претензии по этому поводу.

В районе Килии была нефтебаза, на которую топливо завозили грузинские танкера водоизмещением от 2,5 до 5 тысяч тонн. Однажды, следуя в Измаил с караваном, и войдя с Вилковского рейда в Малый Килийский рукав, я услышал по УКВ связи: «Я танкер «Маштаги» следую вниз. Подхожу к Майкану. Следую вниз, длина 100 метров!» И все это, с характерным грузинским прононсом. Я, недолго думая, схватил микрофон и возвестил: «Я теплоход «Баян». Следую вверх. Прохожу Базарчук. Длина 500 метров!» И тут же запричитал грузин: «Вай! Откуда ты такой взялся?! Как я с тобой расходиться буду?!!» Я хихикнул и сообщил, что это меня мало волнует – ты короче, вот и думай. Когда я подошел к Майкану, то увидел, что грузин встал на якорь под самым левым берегом. Я гордо проследовал мимо и тут грузин возопил: «Вай! Ты зачем не сказал, что ты катер?!!!» В эфире стоял хохот, и все оценили эту хохму. Я же урезонил грузина, заявив, что все сказанное, правда – «Баян» теплоход, следовал вверх, а караван из четырех барж на коротких междурядных концах как раз 500 метров. (Майкан – остров на Дунае ниже Килии, а Базарчук – затон в Вилково с выходом в Малый Килийский рукав)

Всему этому надо было учиться очень быстро, потому что плавание было весьма напряженным, и капитан всегда был в положении «низкого старта».

Много времени занимала корректура карт и пособий, а тут еще и компас «Амур» начал капризничать. Картушка стала странно вибрировать, причем не постоянно, а с какой-то неведомой цикличностью. Пришлось изучить наставление и схемы прибора, но ничего путного из этих знаний извлечь не удалось. Прозвонил все цепи, обнюхал все узлы, но ничего не обнаружил. Я уже тупо сидел в гирокомпасной в ожидании возникновения этого эффекта, как вдруг коротко вздремнул и выронил отвертку из рук. Отвертка упала и стукнула контакт одного из диодов выпрямителя. Картушка послушно начала вращаться в одну сторону. Тут же зазвонил телефон и меня матерно проинформировали о случившемся. К этому времени я уже прихватил оборванный контакт «крокодильчиком» и кинулся к радисту за паяльником. Контакт был припаян, как положено, и проблема была устранена.

(За корректурой карт в штурманской рубке "Баяна")

Через месяц я уже чувствовал себя уверенно и в экипаже и на мостике. Капитан имел тогда рабочий диплом «Капитан малого плавания» и, как весь штатный экипаж, не был визирован. Чтобы получить диплом «Штурман дальнего плавания» необходимо выходить в заграничное плавание, за пределы Босфора, в должностях до второго помощника капитана включительно, и набрать 36 месяцев такого плавания, так что, ребятам с буксира, получение этих дипломов никак не грозило. Буксиры были последним рубежом наказания за всякие прегрешения. Дальше ссылать было уже некуда, вот, поэтому и было несказанное удивление капитана при нашем первом знакомстве.

В один из рейсов с нами пошел капитан-наставник нашей группы Гриненко А.Г., но не один, а со своей женой, такойже рыженькой старушкой, как и ее муж. Поселились они в капитанской каюте, а мастер приткнулся, временно, в лоцманской. Было у нас одно развлечение в нашей унылой однообразной буксирной жизни – при прохождении Днестровской банки ход каравана сбрасывали до 2-х узлов, и все незанятые ловили бычка бобыря. Пройдя банку, ход давали полный и шли дальше по назначению, а свежепойманного бычка развешивали на пеленгаторном мостике для просушки. С приходом в Херсон или Николаев, рыба шла под пиво. Пиво было отменное в обоих портах, ведь в Николаеве только что заработал новый пивоваренный завод, построенный чехами. Вода в Николаев подавалась по каналу от Днепра, потому что вода Буга была непригодна к питью. Так вот, под это пиво в Херсоне, был свой деликатес – вяленый рыбец. Распластанный и правильно высушенный, он был светло – янтарного цвета и обалденного вкуса. Бычок, свежевяленный, тоже был хорош. И в этот раз все было, как всегда, и Алексей Григорьевич со своей женушкой тоже наловили рыбы, как и все, кроме меня и моей вахты. На следующее утро, на подходе к Тендровской косе, было спокойное море и яркое солнце. Чета Гриненко после завтрака вышла на мостик, и Алексей Григорьевич вопросил свою жену: «Рыженькая, рыбки хочешь?», на что жена радостно согласилась. Капитан-наставник Гриненко полез на пеленгаторный мостик и, пару мгновений спустя, свесившись с обвеса мостика, изрек: «Рыженькая, а рыбка то наша тю-тю!» «Что такое тю-тю, Лешенька?» вопросила старушка, умильно глядя на мужа. И тут капитан Гриненко преобразился. Как истинный трибун, простерев руки к толпе и картинно поворачиваясь то вправо, то влево и играя голосом, он завопил: «Люди! Люди!!! Она не знает, что такое ТЮ-ТЮ!!! Сп^****ли нашу рыбку!!!» Сконфуженная и шокированная женушка покраснела и ретировалась в каюту. Окружающие деликатно хрюкнули в кулаки. Рыба же, была съедена ночными вахтами, дабы не голодать и не заснуть всуе. А рыба была уже, в общем-то, готова. Алексею Григорьевичу было собрано с народа достаточное количество съестных припасов для того, чтобы загладить вину, а жене купили тортик в Херсоне и цветы. Спонсорами были вахты второго и старшего помощников. Но, шебутной Алексей Григорьевич, устроил нам еще одно приключение в этом рейсе. По выходу из БДЛК, по уже темному времени суток, решил он провести учения по использованию пиротехники. Растолковав, всем давно знакомые истины, он принялся пускать со «стакана» красные и белые ракеты, которые он принес с собой. В Очакове все это увидели и попытались вызвать судно, пускающее аварийные сигналы. В общем, была задействована вся система "спасания на море" северо-западной части Черного моря, чтобы опознать терпящего бедствие и выяснить, какая помощь нужна судну.

Месяц прошел, а обещанной замены все не было, и на мои вопросы Шкавров стандартно обещал, что вот-вот. То есть добровольно пойти на буксир нашелся только один дурак, и дурак этот был я. Ну делать нечего, и я продолжал трудиться, пока, наконец, долгожданная замена не пришла. Оказалось, что наш второй механик был мужем одной из дам отдела оперативного планирования. Дамы, оказывается, пристально следили за моими трудовыми успехами и попросили отдел кадров перевести меня на приличное судно. Мне даже дали неделю времени съездить домой. Мы уже ждали ребенка, и мне хотелось побыть дома. Жена Алия еще работала в институте питания и училась заочно во ВЗИПП (Всесоюзный заочный институт пищевой промышленности).

Вернувшись из Москвы, я опять сел в резерв. Многие ребята уже разошлись по судам, и мы оказались на берегу с Валерой Шевченко. Коротания времени для, решили писать работы по английскому за курсы. Дело было только в писании, и мы наваляли что-то штук 8–9, правда, без защиты.

И вот, нас дернули в кадры. Меня направили на т/х «Тирасполь», а Валеру на т/х «Новошахтинск». «Тирасполь» стоял в Измаиле, а «Новошахтинск» в Рени, так что, разъехались мы по сторонам.

И пошел я в Службу мореплавания, подписать свое направление на «Тирасполь». Первый, кто меня встретил в капитанской комнате, был Алексей Григорьевич Гриненко. Брызгая слюной, и злобно глядя на меня, Гриненко заорал: «Михеев, я тебя, подлеца, в тюрьме сгною! Это ты, мерзавец, карту ДСП{Карта ДСП – карты и литература ДСП – "для служебного пользования", то есть ограниченный доступ к материалам, имеющим "некоторую секретность".} Николаева разорвал и пиротехнику в кранце расклинил!!! Да ты …, да я тебя…!!!» Но тут и я подал голос: «Алексей Григорьевич, да я и карт-то не списывал. Как я мог что-то порвать?» Гриненко тут же сбавил тон и проворчал: «Это значит Чепыгин! Ну, я его, подлеца, сгною!!» На том мы и расстались, а я подошел к моему новому наставнику Юрию Николаевичу Савину за подписью.

Работа на т/х «Тирасполь»

Сдающего дела 3-го помощника, Николая Шепеля из 16-й роты, я встретил там же в Службе, и мы дружно направились на судно. Мастера на судне не было, и я представился старпому Володе Попко, тоже выпускнику ОВИМУ, только 65 года. Конечно, здесь все было в корне не так как на «Баяне», но свои огрехи имелись. Не работал лаг, и пользовались забортным лагом{Забортный лаг – устройство для замера скорости и пройденного расстояния способом выпускания за борт на лине (канатике) крылатки, вращаемой потоком набегающей воды.} на лине. Не работал автопилот. Все остальное было в порядке, и мы приготовили акт приема-сдачи дел, но надо было ждать мастера, который мог задробить этот процесс. Николай поведал, что Анатолий Степанович Кульбацкий человек сложный и жесткий. В этом же, 1973 году, он заочно окончил наше ОВИМУ и очень этим гордился. Николай высказался за то, чтобы оставить плавание и начать работать в родной Одессе по пилке дров с мобильным комплексом дисковой пилы. Вроде говорил серьезно. На следующий день была встреча с капитаном. Сухая и очень натянутая. Было велено принять дела и доложить на следующий день. Николай был доволен, а у меня еще один день для ознакомления с делами. И началось. Все, что я делал, подвергалось злобной критике и жесткой обструкции. Печатал я медленно, корректуру делал неаккуратно, журнал вел неправильно и непонятно, кто и где меня учил. Это продолжалось день за днем и по каждому поводу. В первый же рейс из Измаила на Измир/Турция произошел весьма показательный случай.

(Т/х «Тирасполь» в Эгейском море)

На подходе к Босфору была чудная погода. Акватория была свободная – ни попутных, ни встречных судов, так что плавание было почти курортным. Капитан, человек «среднего роста, плечистый и крепкий» радостно выйдя на мостик, подошел к правому репитеру гирокомпаса{Репитер гирокомпаса – прибор, получающий информацию от основного гирокомпаса, вынесенный на крыло мостика, для пеленгования объектов.}, навалился на него всей своей массой и вдруг свернул ему «голову». Я аж крякнул от неожиданности. Анатолий Степанович тоже удивился и заявил, что надо бы и левый проверить. Недолго думая он ринулся на левый борт и, ухватившись за кольцевой поручень репитера, крутанул его по часовой стрелке. Силуминовая тумба репитера исправно сломалась. И сразу вышло так, что судно осталось без возможности определения места с помощью пеленгования береговых ориентиров. Определение опасности столкновения с другими судами тоже стала сложной задачей. На мой горестный вопрос, как же теперь работать, капитан радостно заверил, что ничего страшного не произошло, мол, и так дойдем. Увы, я этой уверенности не разделял.

До Измира мы, и правда, добрались без особых осложнений при помощи старенького радара «Донец», но, по приходу в порт, передо мной остро встал вопрос ремонта пелорусов (тумба, на которой устанавливался репитер) гирокомпаса. Токарь, как и я, не пошел в увольнение, и мы принялись за дело. Сняли вставки с тумб и вытащили обломки. Расточили на станке вставки под нужный размер и вставили их на место, но, чтобы сохранить высоту пеленгатора пришлось просверлить тумбу в трех местах и ввинтить туда опорные винты, нарезав для этого резьбу в теле тумбы. Заодно, решил я устранить погрешность гирокомпаса в – 1 градус, на что мне все время пенял капитан. После этого пришлось долго заниматься юстировкой и определением погрешности. Когда часов в 16:00 капитан вернулся из города, я доложил ему о проделанной работе, представив все свои наблюдения и расчеты, то услышал в ответ: «А на хрена ты все это сделал? Кто может гарантировать правильность твоих поделок?» В общем как у Некрасова: «И пошли они, солнцем палимы, и покуда я видеть их мог, с непокрытыми шли головами, повторяя …» Тут Некрасов кончился и начинался Михеев. С неработающим лагом все тоже было напряжно. Я, было, начал работать с прибором, но сразу же наткнулся на отсутствие тарировочного грузика для юстировки показаний прибора. Следствие по делу привело к 4-му механику, мужику лет сорока. При допросе с пристрастием подследственный показал, что означенный «гарненький брусочек» лежавший без дела, был взят им «до дому», чтобы равнять гвозди. Вдумчивая воспитательная работа с подследственным привела к тому, что означенный «гарненький брусочек» был, вернут законному владельцу. Однако толку это не дало. Прибор упорно показывал цену на дрова в Англии в 19-м веке, и то неправильно. Прибор монтировали специалисты БЭРНК{БЭРНК – Базовая Электро-Радио Навигационная Камера, служба, занимающаяся установкой, ремонтом и обслуживанием электро – и радионавигационных приборов, подборкой и корректурой карт и навигацирнных пособий.} совсем недавно, и возникала версия заводского дефекта. Но капитана Кульбацкого это не устраивало, хотя в БЭРНК меня уверили, что они сделать уже ничего не могут.

У меня уже стали опускаться руки, когда наконец-то мне объяснили истинную причину всех этих придирок. На вахте со мной стоял матрос Николай Стародубцев. Оказалось, что он был в свое время старшим стивидором в Измаильском порту и заочно учился в ОВИМУ вместе с капитаном Кульбацким. Практики плавания матросом у него не было, поэтому, он работал матросом для получения нужного ценза на рабочий диплом штурмана и место третьего помощника т/х «Тирасполь» было зарезервировано за ним. А тут прислали какого-то фраера. Фраер подлежал уничижению и изгнанию с позором, дабы не путался под ногами. Коллеги – второй помощник Володя Белоконь и старпом Виктор Попов, все это мне растолковали и уверили меня, что я все делаю правильно и грамотно.

В очередную вахту я откровенно поговорил с Николаем и заявил ему, что даже если бы меня просили остаться на «Тирасполе», я бы отказался, т. к. работать с Кульбацким в нормальном режиме практически невозможно. Давление заметно снизилось, но отношения были испорчены на всю оставшуюся жизнь, как оказалось впоследствии.

А проблему с лагом разрешили ребята из БЭРНК Новороссийска. Они разобрали прибор до винтика и обнаружили одну не снятую транспортировочную шайбу. Шайбу удалили, и прибор заработал как надо, но это было уже без меня.

В очередной заход в Рени стоял я на вахте, и вдруг увидели мы, как из-под прошедшего толкача с возом всплыл огромный сом. Сома того течением прибивало к нам и Николай Стародубцев, с другими матросами, похватали несколько «кошек» и кинулись по берегу за ним, пытаясь зацепить тушу. Эта охота гналась за сомом по всем кочкам и буеракам с полкилометра, но сома все же зацепили. Тушу прибуксировали к судну и подняли на борт. Николай, страстный рыбак, уже имел хороший кукан своей рыбы, так что намечалась отличная уха. Моторист моей вахты Бабак Иван Яковлевич был потомственный «липован», а значит, уха тоже должна была получиться «липованская». Липоване – это были раскольники, бежавшие от реформ патриарха Никона. На севере и востоке это были кержаки. На юге и западе по Дунаю это были липоване. По Дунаю в то время были обширные липовые леса. Липованские села есть и в Румынии, и в Венгрии, и в Болгарии, и в Чехии. Так оно и получилось. О таком блюде я только слышал от ребят, а тут замаячила реальная местная уха. Ближе к вечеру на корме поставили столы, и торжественно был вынесен огромный казан с ухой. Собрался почти весь экипаж, что был на борту. Что меня удивило, так это то, что все стали сначала брать на тарелки рыбу и есть ее. Рыбу поливали каким-то соусом. Я тоже взял изрядный кусок сома и, не скупясь, полил его соусом. Когда же я куснул эту рыбу, мне показалось, что во рту у меня произошел взрыв. Соус этот назывался соламур и был ядреной смесью перца, чеснока и всех возможных острых приправ, какие я только мог себе представить. Под общий хохот я кинулся к сатуратору и начал жадно глотать воду, но пожар во рту не прекращался. Вид у меня был, очевидно, комичный и испуганный, судя по реакции собравшихся, но, в конце концов, надо мной сжалились и посоветовали запить пожар юшкой, что я и сделал. Пожар тут же потух. Юшка, после острой рыбы, была просто сладкая. В этом и был весь фокус и прелесть липованской ухи. А еще, как мне потом объяснили, липоване никогда не шхерили рыбу перед закладкой в котел. Она шла туда со всем своим содержимым и чешуей. На следующий день на вахту прибыл Володя Белоконь, но с женой и ребенком. Жили мы в соседних каютах, и возня с маленьким сыном была отчетливо слышна у меня. А тут как раз образовался трансфлотовский транспорт в Измаил для доставки туда постельного белья и баллонов для газосварки на замену. Чиф (старпом) клятвенно заверял меня, что буфетчица Зося и второй механик Рудик Гуменников истоптали уже всю обувь в прах, ожидая каждый свой груз, прямо на въезде в Измаил. Я должен им все это сдать и потом заниматься своими делами. Из моих дел было – сдать рейсовый отчет по валюте, забрать бинокль из ремонта в БЭРНК и отъюстированный барометр. Но, увы, на въезде в город меня никто не ждал, как никто не ждал меня, ни в прачечной, ни в береговой ремонтной базе. Пришлось мне считать простыни и полотенца, а потом сдавать пустые и принимать полные баллоны с газами. Когда же я освободился от этих дел, то времени у меня осталось только-только заскочить в БЭРНК. Отчет остался у меня в портфеле. На борту пассажирской «Ракеты» меня радостно встретили буфетчица и 2-й механик, которые живо стали интересоваться своим имуществом. Я корректно, но с чувством поведал им о своих мытарствах и о том, что свои дела я сделать не успел. Было клятвенно обещано загладить вину, но верилось в это с трудом. А по прибытии на борт ко мне пришел 2-й пом Володя Белоконь с просьбой заменить его на вахте, так как ему надо было отвезти семью домой в Измаил. Делать нечего, я заступил на вахту, а на следующий день была моя вахта по графику – «Лукреаза ши лукреаза», как говорят молдаване – вкалывай и вкалывай! Суда типа «Тисса» в основном работали на Турцию, Грецию, Сирию и Ливан. В очередной заход на Эвбею в Халкис пошли мы погулять по городу и забрели на холм, с которого можно было осмотреть весь город. Город осмотрели, осмотрели и окрестности и, о счастье, обнаружили таверну, у дверей которой сидел старый дед. Решив подкрепить подорванные восхождением силы рициной, мы двинулись к таверне, обсуждая радужные перспективы. И тут дедок у дверей вдруг возбудился, услышав русскую речь. «Руски!!!» – радостно воскликнул дед и, получив подтверждение, зачастил, мешая английские, русские и греческие слова. Из его рассказа мы поняли, что во время войны он был в партизанах и воевал вместе с русскими, которые были отчаянными ребятами и хорошими друзьями. Дед глянул на то, что мы пьем, скривился и заявил, что сейчас он принесет настоящее вино. Он ушел в свою таверну и скоро вернулся с бочонком литров на 20. Старик пояснил, что это вино было «закопано» лет 25 назад и именно для такого вот случая. Бочка была вскрыта под восторженные аплодисменты и вино разлито по пузатым стаканчикам. Оно было густое и очень вкусное, но и крепкое тоже. Такое вино явно стоило немалых денег. Дед предложил еще по стаканчику, но мы стали отказываться. Тут дед заявил, что это вино он предназначал только для русских, но за все время после войны мы были первыми русскими, которых он встретил. Вряд ли еще выпадет такой радостный случай, учитывая его возраст, и поэтому вино должно быть выпито сейчас. Мы выпили еще по паре стаканчиков и уговорили деда, что больше нам нельзя (мы все же должны вернуться на судно), а оставшееся вино можно выгодно продать туристам. Не пропадать же такому продукту просто так. Дедуля, будучи уже хорошо навеселе, согласился с нами, и мы, довольные друг другом, расстались.

И вот наступило 23 сентября 1973 года. Мы уже примерно неделю висели на рейде Бейрута, уныло наблюдая за огромной городской свалкой мусора, с которой огромные бульдозеры сталкивали вонючий мусор прямо в море. Течение несло это «богатство» вдоль берегов Ливана, Сирии и Турции в пролив между Турцией и Кипром, закольцовывая этот поток в Средиземном море. И вот, на утренней вахте, часов в девять, на мостик пришел радист Миша Котов и торжественно вручил мне телеграмму с извещением о рождении сына. Я конечно тут же похвастался всем и был очень счастлив. В десять часов на мостик опять пришел Миша и, виновато пряча глаза, протянул мне бланк радиограммы. Моя мама поздравляла меня с рождением дочки. Я непонимающе уставился на Мишу. Миша виновато засопел и заявил, что обе радиограммы у него записаны на пленку, и он может мне их предъявить. И мы пошли в радиорубку, где мне было предъявлено вещественное доказательство невиновности радиста. Я тут же навалял радио в Москву теще с просьбой уточнить пол ребенка. Через полчаса пришел ответ, что ребенок именно мужского пола. Оказалось, что моей маме была послана телеграмма – «Поздравляем внучком», а до нее в санаторий дошло «внучкой». Так все разрешилось.

Вообще-то, в то время Бейрут был классным городом, и в шавермах у базара продавали очень вкусную шаурму в полых лепешках под классное пиво. Еще никто не стрелял и не крал советских дипломатов. Лоцманский сервис в порту был в руках одного семейства. Патриарху было уже лет 80, и внучата привозили его на крупные суда на руках. Молодёжь тренировалась на всякой мелочи, но все работали профессионально.