Читать онлайн Белые крылья гагары бесплатно

Вместо пролога

—Копать—наше любимое занятие, – пробормотал кто-то, пока я пыталась понять, где оказалась.

Ровная как стол равнина без признаков жизни бесконечно разворачивалось во всех направлениях—ничего, кроме черной земли и бледного рассвета.

–Ну, где же он? —продолжал бурчать голос. —Мне непременно нужно найти его. И я найду.

Из ямы, рядом с которой я стояла, полетели комья сырой земли.

–Что ты там ищешь? —спросила я.

За край ухватилась рука в белой, испачканной грязью, перчатке. Вслед за нею показалась голова в клоунском колпаке. На раскрашенном белой краской лице, словно на шарнирах, вращались круглые черные глаза.

–Потерянный смысл. —Кроваво-красные губы скривились в плаксивой улыбке. —Я точно знаю, что он здесь.

–А если не найдешь?

–Перерою все вокруг, но найду.

–Ты же клоун, —вздохнула я.

–Кому же искать, как не мне? —съехидничал он и скрылся в яме, откуда снова полетели комья грязи.

–О, что-то есть, посмотри только!

На свет появилась большая матрешка, за ней воздушные шары, за шарами—кукла без одной ноги.

–Эх, все не то, не то, —завздыхал он и ловко выскочил из ямы вместе с маленькой лопаткой.

–Муравью проще живется, —продолжил он, отряхиваясь, но только размазал грязь по своему красно-белому костюму и щекам. —Его смысл жизни прост и понятен. Он заботится о том, чтобы его муравейник процветал, всю свою жизнь таская в него маленькие кусочки дерева, листья и прочий хлам. Ему нет никакого дела до остального мира. Его смысл – муравейник. Вечному существу гораздо сложнее. Мы—боги и создатели богов. Нам нельзя без смысла. Для чего же создавать других, если сам не знаешь, зачем живешь.

Он с отвращением посмотрел на добытые сокровища и продолжил:

–Если бы человек знал, как живет Вечное существо, он забросил бы попытки стать великим и совершенным богом, довольствуясь своей маленькой жизнью. Потому что нет ничего более печального, чем растратить вечность на поиски смысла. Эти поиски заканчиваются вот чем.

Он повернулся ко мне боком—и стал мочиться на вырытые сокровища. Ошеломленная, я невольно уставилась на тоненькую струйку.

–У нас нет половых органов в том виде как у человека, —отозвался клоун, поворачивая ко мне ухмыляющееся лицо, —так что это скорее демонстрационный акт. Но отражает суть.

Закончив свое занятие, он попрыгал, как настоящий мужчина, стряхивая остатки жидкости. Откуда ни возьмись появился лохматый коричневый пес и, обнюхав место преступления, стал озабоченно загребать яму. Клоун внимательно следил за процессом, и когда яма была засыпана, а пес исчез, повернулся ко мне.

–А ты? —спросил он. —Нашла смысл?

–Я его потеряла.

Клоун перекувыркнулся в воздухе, и передо мной появился большой деревянный стол, за которым сидел учитель в больших роговых очках. Рядом вспучилась земля, выплюнув школьную парту и стул.

–Так, обучаемая, —сказал учитель строго и постучал указкой по столу. —Садитесь.

Я упала на стул и уставилась в бездонные черные глаза.

–Пишите. —Передо мной появилась тоненькая школьная тетрадь и гусиное перо. —В чем смысл вашей жизни.

Я растеряно посмотрела на чистый разграфленный лист для правописания и взяла перо.

–Смысл жизни, —начала я писать, одновременно произнося написанное вслух, —пройти дорогу, проложить путь тем, кто идет за тобой.

–А ты знаешь, что там, в конце дороги? —спросил Вечный тоскливо. – Сейчас, когда в нашем мире проросло зерно идеала, мы бережно растим его, со страхом поглядывая на тоненькие лепестки цветка. Мы ждем, когда он распустится, расцветет, заполнит все вокруг своим ароматом. Мы надеемся, что нам будет место в мире, который родится. Вечные, Сияющие—все мы—отчаянно хотим увидеть Его, Того кто создал нас. Хотим спросить Его, отличается ли вечность от муравейника. Хотим узнать, зачем мы живем, в чем смысл нашего бесконечного существования? —Он помолчал. —Ты видела Его?

–Да, —ответила я и заплакала. —Но дорога…Она бесконечна.

–Прямая линия, —отозвался Вечный, стирая с лица грим и чужой образ. —Сияющая, звенящая словно струна, прямая линия. Что ты чувствуешь, стайер, когда бежишь по ней? Усталость? Печаль от того, что она не кончается? Что ты никогда не остановишься? Будешь ломать, строить и снова ломать, и снова строить? И что потом? Всегда? Жизнь, бесконечная жизнь без всякого смысла?

Растирая по щекам слезы, я посмотрела в тетрадь, из которой исчезали буквы— и снова взялась за перо.

–Смысл жизни—надеться, —сказала я глухо и написала: —Всегда надеяться.

Глава первая. Вечные

Часть 1. Старший брат

—Дождь собирается, —сказал голос.

Бескрайняя степь, покрытая увядшей травой, действительно нуждалась в дожде. Небо выгорело до седины, как и трава, а солнце, белое, пылающее, раза в два больше земного, занимало половину горизонта.

Человек стоял метрах в пяти от меня и, прищурившись, смотрел как на западе сгущаются тучи. Очень высокий, тонкий, с хорошей фигурой, которую не скрывал даже просторный тканый плащ из разноцветных нитей, он выглядел лет на пятьдесят, но я подумала, что он гораздо старше. Короткие седые волосы ежиком, высокий умный лоб, серые глаза с прищуром, мелкая сеточка морщин—все было на месте, но не это делало его стариком. Я ощущала его старость, как принимала старость мира, в котором сейчас находилась.

–Похоже, дождя все же не будет, —сказал он, и, развернувшись, стремительно зашагал на север.

Я молча смотрела ему вслед.

–Ты идешь или так и будешь стоять? —спросил он, обернувшись через плечо.

Ветер трепал полы его плаща, что делало его похожим на какую-то экзотическую птицу.

–Почему степь? —спросила я, не двигаясь с места. —И как ты выдернул меня из дома?

–Подумаешь, невидаль. Твои няньки тоже отвлекаются по своим делам, —ответил он насмешливо. —В степи нет никого, поэтому ты не приземлишься на голову кому-нибудь из моих детей. Так ты идешь?

–Иду.

Дождь так и не пошел. В степи стоял запах пыли и засохших цветов.

–Почему ты не вызовешь дождь? —спросила я, едва поспевая за ним.

–С какой стати я должен это делать? —ответил он, даже не запыхавшись. —В моем мире все просчитано до мельчайших деталей. Если дождя нет, значит так тому и быть. Я сам устанавливаю порядок и никогда не нарушаю его.

–Ты брат моего Отца, —пробормотала я.

Он резко остановился и, коснувшись рукой воздуха, открыл темный провал пространства.

–Входи.

И исчез в проеме. Я молча вошла следом.

В просторной тихой комнате царил полумрак. Я едва различала высокие темные стены с барельефами, украшенные рисунками сражений и битв, немного выцветшими от времени, тяжелый шкаф из темного дерева, забитый старыми книгами и рукописями, удобные низкие кресла. Несомненно, это была любимая комната хозяина дома. Он сбросил плащ на кресло и остался в широких серых шелковых брюках, такой же рубашке без воротника и плотном жилете из серебристой ткани.

Я молча стояла в углу. Он тоже молчал.

–Зачем? —заговорила я, наконец. —Ты так и не ответил, зачем?

–Затем, что тебе пора уже снять розовые очки, —ответил он, опускаясь в кресле и жестом предлагая мне сделать то же самое. —Твой Отец достаточно нянчился с тобой. Пора взрослеть.

–Может быть, ты и прав, —ответила я, устраиваясь в кресло напротив. —Только не тебе это решать.

Он хмыкнул, рассматривая меня сквозь пушистые ресницы.

–Я сам решаю, что мне делать и когда вмешаться, —ответил он довольно резко. —Я имею на это право. Я —первый, кто пришел в этот мир, Колыбель, как мы его называем.

–Ты самый старший из братьев?

–Да. Прежде чем оказаться здесь, я прошел через предательство, страдание и боль. И миры, которые я создаю, построены на личном опыте и моем преставлении о том, что правильно, а что нет.

–И какой же основной принцип твоего мира?

–Справедливость. Посмотри сюда.

Стена справа от нас растворилась. Я увидела огромную площадь, забитую возбужденными людьми. Сквозь орущую, плюющуюся и дергающуюся толпу стражники тащили женщину. Она напоминала обычную землянку, и я подумала, что братья используют одинаковые формы для своих созданий, вероятно, с их точки зрения, наиболее удачные. Люди выглядели довольно живописно в тканых разноцветных плащах, напоминающих пончо, грубых тяжелых ботинках и широкополых шляпах. На обветренных лицах застыли гнев и презрение.

–Эта женщина изменила мужу, —сказал их создатель.

Женщину подняли на деревянный помост и, положив на спину, привязали к плоскому камню.

–Раньше таким зашивали промежность и рот —те органы, которые были источником преступления – и оставляли медленно умирать, —неторопливо комментировал голос. – Позже сжигали на кострах. В еще более поздние периоды любовника кастрировали, а женщину отправляли в —как это называется в твоем мире? —публичный дом, чтобы она смогла, наконец-то удовлетворить себя и всех желающих. Обманутый муж мог прийти и взять ее за деньги. Но сейчас наказание стало более изощренным. Женщину уродуют, но оставляют жизнь. Ей ломают руки и ноги, потом дают им срастись, но неправильно. Выжигают волосы. Острым орудием кромсают тело и лицо. Полуживую, обезумевшую от боли, ее выпускают на улицы города. И когда это изуродованное существо в лохмотьях тащится по улицам, ни одна женщина города уже даже не подумает о том, чтобы изменить мужу.

Вздрогнув, я отвернулась и посмотрела в лицо Вечного.

–Это ты придумал?

–Нет, —усмехнулся он. —Я дал им закон и справедливость. Остальное они придумали сами. Посмотри сюда.

В высоком темном зале, забитом воинами, сидящий на престоле человек что-то говорил, горько и с надрывом.

–Он говорит, что совершил несправедливость по отношению к народу, живущему по соседству с этой страной, —говорил голос. – Уронивший свою честь судит и карает себя сам—это и есть высшая справедливость.

Человек выхватил меч и воткнул его себе в живот. Люди в зале только молча склонили головы.

Открылся другой портал. За столом сидела обычная семья, отец с матерью и трое детей. Маленький мальчик, еще не умеющий аккуратно обращаться с приборами, уронил тяжелую ложку на пол. В наступившей тишине плавал ее мелодичный тихий голос. Ни слова не говоря, мальчик встал из-за стола и вышел из комнаты. Семья как ни в чем не бывало продолжала обедать.

–Он сам лишил себя обеда. И так будет всегда, пока он не научится вести себя за столом.

Окно закрылось. Я помолчала, глядя в полыхающий в камине огонь.

–А что есть в твоем мире, кроме справедливости?

–Все есть, —усмехнулся Вечный. – Красота и благородство. Уважение и любовь. Но царствует над всем справедливость.

–Даже в любви?

–В любви действует принцип —прав тот, кто сильнее.

–Этот принцип позволяет мужьям бить своих жен и издеваться над ними, —ответила я, едва сдерживаясь

–Ну и что с того, если они этого заслуживают?

–А если муж не прав?

–Для этого существует другое правило. На несправедливость отвечают несправедливостью.

–Ты создал миры убийц и палачей, —не выдержала я и заплакала. Потом закричала: —Женщина! Которая полюбила другого! Она имеет право жить с тем, кого любит! Маленький мальчик! Он не виноват, что маленький и серебряная ложка слишком тяжела для него! Люди, насилующие и уродующие себя во славу твоей справедливости! Ты обезумел от боли, которую испытал когда-то и создал таких же уродливых созданий, как сам!

–Да! —заорал он и вскочил с кресла. —Этот мир холоден и жесток! Он расправляется с теми, кто не принимает его законов! Но он честен! Он не прячется за сладенькими словами о добре и сострадании! Он режет по живому и отсекает то, что нездорово и сгнило! Он чист! Он светел! В нем нет мерзости и темноты, как в мирах твоего Отца, который искал любовь! Посмотри, что эта любовь сделала с твоей вселенной!

Он вытащил меня из кресла и, тряхнув, схватил за плечи и уставился мне в глаза.

–Ты! —заговорил он тихо и с горечью. —Посмотри, как ты живешь! Ты существуешь рядом с чудовищем, которое удерживает тебя, используя твой страх за тех, кого ты любишь и кто в его полной власти. Его болезненная безграничная любовь словно яд, разрушает твою жизнь! Он не дает тебе шагу ступить, контролируя каждое твое дыхание, каждый жест и шаг. Когда ты вырываешься из-под его опеки и сбегаешь, то выслушиваешь скандалы и упреки. А твои няньки? Толпы ахающих и вздыхающих лиц и рук, которые окружили тебя своей заботой, любовью, от которой ты задыхаешься. Когда ты убегаешь от них, тебе вслед несутся плач и громкие надрывные крики отчаяния. Они ни на секунду не могут оставаться без тебя. Ты правда считаешь это жизнью?

Он разжал руки. Я упала в кресло и закрыв лицо руками, заплакала.

–Твоя золотая клетка— всего лишь тюрьма, какой бы прекрасной она не выглядела, —добавил он тихо.

Отойдя к камину, он долго молча смотрел на огонь.

–Ты прав, —прошептала я. —Прав. И не прав одновременно. Ты не понимаешь и не знаешь ни меня, ни того, о чем я думаю.

–Я понимаю, о чем ты. —ответил он. —Никто из нас не знает тебя. Никто не слышит, о чем ты думаешь. Ты растешь и меняешься.

–Я сама разберусь со своими проблемами, —сказала я с горечью и встала.

–Подожди, —окликнул он меня, когда я повернулась, чтобы уйти. —Послушай меня, девочка, —заговорил он медленно и с трудом. —Может статься, что тебе понадобится помощь. Наказать или убить. Сделать то, что ты сама не сможешь сделать. Я всегда приду, чтобы помочь. Я люблю тебя и никогда не оставлю. Я защищу тебя, даже ценой своей жизни, если понадобиться. Помни об этом.

Я рванулась к нему навстречу и, упав в его объятия, зарыдала, как ребенок.

Часть 2. Ласковое солнце

—Посмотри только, как он подрос! —сказал голос мягко и с восхищением.

В кирпично-красной земле, зарытый наполовину, пульсировал ярко-золотой шар, по меньшей мере метров пяти в диаметре.

–Это просто оболочка, —продолжал голос. —Сам Вечный очень маленький. Он может поместиться в твою ладошку.

Ветер нес колючую красную пыль. Сквозь нее едва пробивалось багровое солнце. Высокие холмы уходили к горизонту. Человек поднял на меня темно-вишневые глаза и мягко улыбнулся. Высокий, худой, бритоголовый, с терракотового цвета кожей и шестью пальцами на длинных тонких руках, он тем не менее вызывал во мне странную приязнь.

–Я не знала, что Вечные растут как грибы, —отозвалась я.

–Иногда так оно и есть. Они появляются неожиданно в самых неподходящих местах. Вот, пришлось отгородить эту планету, чтобы ему никто не мешал расти. Я приглядываю за ними, пока они маленькие.

–У тебя что, нет других забот?

–Так уж повелось, что мои братья всегда зовут меня. —Он посмотрел на меня виновато. —Подожди меня немного, я сейчас закончу его осматривать, и мы пойдем.

Шар мягко пульсировал, пока Вечный ходил вокруг него, ласково поглаживая и что-то бормоча. Я отошла в сторону, вглядываясь в поднимающиеся за столбами красной пыли темные холмы.

–Пойдем.

Он мягко тронул меня за рукав, и мы вошли в открывшееся пространство.

Мир был чистым и зеленым, словно только что умытым дождем. Только небо, бирюзово-серое, напоминало, что я не на Земле. Широкая белая дорога вела в небольшой город. Дома выглядели как земные помещичьи усадьбы, большие, белокаменные, с широкими воротами, но существа, которые попадались нам навстречу, походили на людей только отчасти. Голова, торс и руки были человеческими, но нижняя часть принадлежала кенгуру. Сильные ноги весело прыгали по дороге, хвосты волочились сзади, из сумчатых мешков торчали детские головы. Кожа, мягкая, серая, с очень короткой густой шерстью, отливала серебром в лучах неяркого желтого солнца.

–Это мои дети, —сказал Вечный, ласково кивая каждому встречному-поперечному. —У них нет души, как у человека, созданного твоим Отцом. Я стараюсь дать им счастье сейчас. Им нет необходимости дожидаться смерти, чтобы получить его.

–Это миры добра? —спросила я, вглядываясь в смеющиеся лица пробегающих существ.

–Добро—всего лишь категория, —отвечал Вечный, —набор качеств и черт, которые твой Отец пытается привить своим детям. В моем мире нет деления на добро и зло. Мои дети не знают зла, потому что не в состоянии причинить его.

–Почему?

–Они сострадательны и жалостливы, они воспринимают чужую боль как свою собственную и всегда готовы помочь. У них нет бездомных и голодных, одиноких и заброшенных. Всем находится место, все окружены заботой. Вон, посмотри.

По дороге проскакали несколько людей-кенгуру, впряженные в маленькие серебристые тележки. На мягких сиденьях удобно устроились старенькие сморщенные существа.

–Это их родители, —улыбнулся Вечный. —Их физиология такова, что они к старости теряют способность прыгать. Ходить, как люди, они не умеют, поэтому нуждаются в заботе и уходе.

–А куда дети везут их?

–К себе на работу.

–В каком смысле? —удивилась я.

–Они не хотят оставлять их дома одних, чтобы они не скучали. Во всех общественных местах есть специальные комнаты, похожие на детские ясли. Там родители общаются между собой, пока их дети работают. Порой несколько поколений сменяют друг друга. Сначала дети возят родителей, потом то же самое делают их дети.

–А если человек совсем одинок?

–Такого не происходит. —Вечный помолчал. —Они полигамны. Иногда у женщины несколько мужчин, иногда у мужчины несколько женщин. У них очень дружные семьи. Они строят большие дома, и все вместе живут в них. В этом мире нет таких заведений, куда дети сдают своих старых родителей, потому что они надоели им.

–Но они же ссорятся?

–Разумеется. Не без этого. Ни мои дети не в состоянии причинить вред другому. Если это и происходит по какой-то несчастной случайности, они очень переживают.

–Они знают любовь?

–Нет, я не дал им любви в том многообразии, как твой Отец. Они знают привязанность, взаимопонимание, чуткость и нежность. Что же еще нужно, для того чтобы двое были счастливы? При отсутствии страсти и ревности, жестокости в обращении друг с другом, они чувствуют себя счастливыми рядом с теми, кто понимает, оберегает и поддерживает их.

–И все твои миры таковы? —спросила я, зачаровано вглядываясь в многоголосую толпу, весело скачущую по светлым широком улицам.

–В основном, они повторяют этот, с некоторыми отклонениями. В этом народе основные принципы устройства отражены наиболее ярко.

–Но они же смертны?

–Разумеется. Посмотри туда.

Он перенес меня на окраину города, к побережью спокойного серовато-красного океана. Весь берег был покрыт небольшими участками пустой земли, В центре каждого участка возвышалась небольшая белая башня.

–Это места почитания мертвых, —сказал Вечный. —Когда они умирают, их тела сжигают, а пепел рассыпают вокруг родовых башен. Ветер разбрасывает пепел, смешивает его с пеплом других умерших, водой и землей, орошая поля. Они растворяются в мире, который любят, сливаются с ним в единое целое. Так они себя ощущают —частью мира, а мир—частью себя.

Мое внимание привлекла высокая ярко-красная башня, которая стояла особняком довольно далеко от берега. Из нее вышли двое существ, как две капли воды похожих на Вечного – высоких, худых, бритоголовых, с терракотового цвета кожей и шестью пальцами на длинных тонких руках.

–Это бессмертные, —улыбнулся Вечный, снимая оболочку, которую носил и превращаясь в невысокого светловолосого и светлоглазого мужчину лет тридцати. —Они —единственная раса, которые живут вечно. Планета, где мы с тобой встретились, у красного солнца— их дом. Поскольку теперь у них возможности жить там, они расселились между народами, помогая и опекая их. К ним идут за помощью и советом.

–Если они живут вечно, их должно быть очень много.

–Нет. —Он покачал головой. —Бессмертные очень трепетно относятся к короткоживущим, поэтому контролируют свою рождаемость. Они заводят ребенка лишь однажды за всю жизнь. И после рождения один из родителей сразу же обрывает свою.

–Мне очень близок твой мир, – вздохнула я зачарованно. —Без ненависти, страдания и вражды. Я хотела бы жить в нем. Знаю, что это невозможно. И оттого расставаться с тобой еще больнее.

–Ну что ты. —Он ласково обнял меня и поцеловал в висок. —Девочка моя милая! Ты всегда можешь вернуться сюда, когда захочешь.

Часть 3. Смысл красоты

—Какую краску взять, как ты думаешь? —спросил голос. —Розовый перламутр или голубой?

Я застыла перед переливчатой стеной из оттенков серого, глубокой и прозрачной.

–Можно попробовать смешать их. Такой у нас бывает рассвет.

–Смешивать краски —только портить их, —ответил голос. —Иди сюда, не бойся.

Я шагнула в серое сияние. В светлом мире плавал рассвет. Я стояла на облаках, нежно розовых, с вкраплением белого. У меня над головой шумело море нежного голубого оттенка, чистое до хрустальной глубины. Высокий человек в испачканной белой накидке стоял, глядя на горизонт, темно-синий и мерцающий.

– Почему у тебя облака внизу, а море вверху? —спросила я.

–Я так вижу, —ответил он. —Я же художник. Если хочешь, —добавил он, помолчав, —можешь перекувыркнутся.

Я перевернулась в воздухе и застыла у берега голубого моря, над которым вверх ногами на розовых облаках стоял мой новый знакомый.

–Ну как, так тебе больше нравиться?

–Нет, —вздохнула я. – Как будто что-то потеряно. Оно неуловимое, но очень важное.

И перекувыркнулась обратно.

–Так лучше? —спросил Вечный, поворачивая ко мне улыбающееся лицо.

Он был высокий, худой, немного нескладный, некрасивый, но я не могла оторвать глаз от этого необыкновенного лица, как от прекрасной картины. Оно очаровывало своим несовершенством.

–Это всего лишь образ, отражение нашей сути, которую мы в себе носим, —улыбнулся он. —Наша форма совсем не такая, какой ты ее видишь.

–Я понимаю, —ответила я и спросила: —Ты брат моего Отца?

Он кивнул.

–Я построил свой мир на красоте. Мои дети сделали красоту смыслом жизни. Они ищут ее во всем – в музыке, красках, стихах, литературе, любой жизненной форме, которая их окружает. Они привнесли красоту в отношения и чистоту в выбор привязанностей. —Он помолчал. – Твой Отец выбрал любовь, а я красоту. Я рисую красоту, как он рисует любовь. Мир, в котором ты живешь, не таков. Человек станет думать о красоте только когда он сыт, одет, обут, имеет крышу над головой и женщину для своих потребностей. Тогда он, может быть, подумает о красоте. Но даже у обеспеченного всем необходимым человека рассвет на Бали находится где-то между курсом акций и новым платьем для молодой любовницы —всего лишь атрибут той жизни, которую он нарисовал в своем воображении. Такой человек для меня не важен.

–А кто важен?

–Бродяга, рисующий солнце на консервной банке. Юная печальная девушка, которая все еще читает Есенина в пыльной библиотеке маленького городка.

–Разве твои дети не думают о том, как выжить?

–Я даю им все необходимое.

–А любовь?

–Любовь? Я беру немного любви у твоего Отца. Она присутствует в моих мирах. Совсем немного. Как полоска розового румянца на девичьих щеках.

–В моем мире тоже есть красота. Я видела такую же восхитительную палитру в доме Привратника моего Отца.

Художник кивнул.

–Твой Отец берет у меня немного красоты. —Он вздохнул. —Но она плохо приживается в твоем мире. Человек, которого занимает, как ползет божья коровка по листику травы или как переливаются крылья стрекозы в солнечных лучах, обычными людьми воспринимается в лучшем случае как чудак, в худшем как сумасшедший, который подлежит изоляции от общества. Они вызывают отвращение или отторжение. Они не понимаемы. Потому что молятся другому богу.

Вечный повернул голову, рассматривая меня с высоты своего роста. В глубине темно-карих печальных глаз мерцала боль, которую я не могла понять.

–Они —мои, —продолжал он. —Мы договорились с твоим Отцом. Я забираю их, когда приходит срок. Мои миры больше им подходят, понимаешь?

–Они счастливы здесь?

–Да. Сначала им приходится привыкать, но они носят мои законы в себе, так что адаптация протекает очень быстро. Каждый может найти занятие себе по душе. В моих мирах нет борьбы за выживание. Кроме того, любовь, столь трепетно взращиваемая твоим Отцом, при всех своих прекрасных сторонах, несет в себе соперничество, ненависть и ревность, которые разрушают неокрепшие души.

Мы замолчали, глядя как переливаются перламутровые краски.

–А где же твой мольберт?

–Он перед тобой. —Вечный кивнул на горизонт. —Мне не нужен мольберт. Я рисую на вечности. Краски растворяются в ней. Впитываются. Становятся живыми. Я создаю новые миры, как художник рисует полотна.

Он протянул мне свою кисточку.

–Возьми. Попробуй.

Я испуганно сжалась.

–Что ты. Это же твоя кисть. И я не смогу. Не умею.

–Просто отпусти на свободу мир, который живет в тебе. Тот, который ты так тщательно скрываешь ото всех, даже от тех, кого любишь.

–Некоторые вещи принадлежат только мне одной.

Он посмотрел на меня с печалью.

–Я люблю тебя. И никому не дам обидеть. Не беспокойся. Никто не увидит то, что ты нарисуешь.

Я осторожно вяла в руку кисть Художника. Она была велика для меня. Широкая, тяжелая, из плотной белой древесины, она казалась скорее дирижерской палочкой. Не найдя красок, которыми она рисовала, я вдруг осознала, что все краски —во мне, и я одна решаю, какими они будут.

–Какие краски ты выберешь? —спросил Художник.

–Синюю, алую и золотую, —ответила я, не задумываясь.

–Ну что же. —В его голосе звучало удивление. —Необычный выбор. Как и ты сама.

Художник одним движением руки убрал свое полотно, теперь передо мной расстилалось серебристое ничто.

Я подняла кисть и начала рисовать рассвет. Последний барьер пал. Последняя оболочка сползла с меня словно папиросная бумага. Слезы катились по моим щекам. Я говорила с собой, неузнанной, которую не знал никто. Женщина, которая пряталась в моей душе, была другой. Мне еще предстояло понять и принять ее. Но я любила ее. И я смирилась с тем, что она изменит мою жизнь полностью.

Рассвет вспыхнул, засиял и взорвал меня изнутри.

Я зарыдала как ребенок и опустила кисть.

Художник молчал, не отводя взгляда от горизонта.

–Мне никогда не нарисовать так, как ты, – сказал он тихо. Потом спросил: —Это так серьезно?

–Да, —ответила я, отчаянно пытаясь унять душившие меня слезы.

–Когда? – спросил он глухо.

–Уже, – прошептала я.

Он вытер мне слезы и спрятал полотно.

Часть 4. Жнец

Перламутровые волны, прозрачные, как слезы, и веселые, как солнечные зайчики… Я подошла к кромке прибоя и уселась, окунув ноги в прохладную воду. Переливался и струился воздух, тихо и торжественно сиял вечный рассвет.

–Ты ничего не слышишь? – спросил Отец.

Я прислушалась.

– Нет, ничего.

– Просто не хочешь слышать.

– А что там?

– Плач женщин, детские крики, мужские рыдания. Мужчины, переполненные ненавистью до такой степени, что она льется из их глаз. Война.

Я вздохнула.

– Посмотри.

Из песка торчал остов какого-то предмета. Я вырыла ямку и увидела короткий кинжал из серебристого металла с гравировкой на ручке. Ополоснув кинжал в воде, я положила его рядом с собой. Он блестел тускло и устрашающе.

–Посмотри еще.

Через мгновение я выкопала еще один кинжал, длинный, с бороздками по тонкому лезвию. Спустя несколько минут —оружие, похожее на шпагу. Я положила их рядом, и они мгновенно слились в единое целое. Потянувшись к мечу с серебряной рукояткой, я тут же отдернула руку.

–Этот не для тебя. Ты отдашь меч тому, кто придет за ним.

–Кто он?

–Жнец. Он будет идти за твоей спиной, следом за тобой.

Ты будешь моим словом, он —моим жнецом.

Ты будешь моими глазами, он —моим жнецом.

Ты будешь моим сердцем, он —моим жнецом…

– Пора, – сказал Илия и поднял на меня помрачневшее лицо.

Я с беспокойством посмотрела в строгие неумолимые глаза своего учителя и без возражений вышла из тела.

– И ты здесь, черт старый, – проворчал голос, и из перламутра переходного мира выплыло бледное лицо Ариэля.

– Кто бы говорил, – пробормотал Илия.

Ариэль усмехнулся.

– Куда ты ведешь ее?

– Время пришло, – отрезал Илия, не поднимая глаз. – Освободиться Жнецу.

Ариэль сжал кулаки и мрачно уставился на меня.

–Ты не пойдешь, – остановил его Илия. – Не сможешь. Это не твоя дорога.

На границе сумерек и багрового света нас ждали всадники, огромные, в темных кольчугах и круглых шлемах, отливающих медью. Один из них подхватил меня, другой – Илию. Кавалькада развернулась и вошла в багровый свет.

До меня донеслись обрывки чуть слышного разговора.

–Ты уверен, что поступаешь правильно? —спрашивал Всадник Илию, пока мы двигались в сгущающемся, словно кисель, багровом зареве.

– Да, уверен, – отвечал Илия.

–Это жестоко. Она не выдержит. Мы пойдем с ней.

– Нет. Она пойдет одна. Ей нужно учиться справляться с неизбежным. Никто не защитит ее от превратностей мира, который ждет ее впереди. И вы не сможете.

Всадник ничего не ответил.

Багровое сменилось черным. Мы долго ехали в темноте, пустой и безжизненной, пока впереди не стал разгораться бледный рассвет. Кони остановились у огромных, высотой с десятиэтажный дом, каменных ворот. Вокруг простилались километры пустой земли. Ни города, ни здания, ни деревца—ничего. Ворота были распахнуты. За ними открывался совсем другой мир. В нем под жемчужно-серыми небесами в сиянии утра расстилалась бескрайняя равнина, покрытая яркой зеленой травой.

–Мы подождем тебя здесь, —сказал Илия, и я, очнувшись от созерцания необыкновенной картины, наткнулась на полные боли глаза.

Все похолодело у меня внутри.

– Но я…

– Ступай.

Всадник молча соскочил и, подхватив меня на руки, снял с коня. Опустившись на корточки, он долго и внимательно смотрел мне в лицо, но так ничего и не сказал. Чувство обреченности и бессилия— вечные спутники таких как я. Отвернувшись от своих провожатых, ни о чем не спрашивая, я двинулась в сторону ворот.

Едва я прошла внутрь, мир снова изменился.

Большой круглый зал утопал в мягком свете. Молочные стены украшали тонкие узоры. Бежевые плиты пола с белыми прожилками, прохладные и скользящие, словно литые, подчеркивали неяркую красоту серо-голубого неба, переливающегося за высокими узкими окнами.

У окна стоял человек. Его тяжелые бледно-желтые одежды, расшитые тусклыми золотыми нитями, ниспадали до пола. Узкие запястья сильных рук, которые он скрестил на груди, подчеркивала тонкая ткань белой рубашки. Короткие слегка вьющиеся льняные волосы, зачесанные наверх, открывали высокий бледный лоб. Профиль хищной птицы совсем не портил его, а когда он повернул голову и посмотрел меня, я поразилась сочетанию красоты и мрачной силы, которую встречала у членов только одного рода.

– Ты права, – отозвался он на мои мысли. В черных глазах вспыхнули золотые искры. —Я – брат твоего Отца.

Я молчала. Он тоже молчал, разглядывая меня.

–Я несколько бесцеремонен, – заговорил он, наконец. И, словно извиняясь, добавил: – Я слишком долго находился в заточении и отвык от посетителей. Подойди, не бойся.

Я подошла и встала рядом с ним, глядя как за окнами разгорается рассвет.

– За что тебя заперли здесь? – спросила я.

– Я, можно сказать, поссорился с твоим Отцом, – ответил он. Потом добавил: —Точнее говоря, это была настоящая война.

– Вечные не воюют между собой.

– Вот именно. Поэтому Вечные приняли сторону твоего Отца и заточили меня здесь.

– Никто не может держать тебя взаперти, если ты этого не хочешь.

Он усмехнулся.

–Я согласился добровольно, ты права. Твоему Отцу требовалось время. Он хотел увидеть, как ты вырастешь, закончишь свое образование. Поэтому я пошел ему навстречу.

Я резко повернулась и натолкнулась на пристальный взгляд бездонных глаз.

–Что ты получил за эту уступку?

– Два миллиарда лучших представителей всех миров, которые имели Вечные. Они все здесь, со мной, в моей тюрьме. Мои заложники и пленники. Навсегда.

–Значит ли это, что ты победил в этой войне?

Он посмотрел на меня несколько иронично.

–Я всегда побеждаю. Я же убийца. Жнец.

–Я не понимаю.

–Жнец рождается только однажды за все время существование вечности. Я сейчас еще молод по ее меркам, поэтому и живу в Колыбели, вмести с твоим Отцом и другими юными Вечными, которые такие же дети для вечности, как и я.

–И в чем твое предназначение?

–Убивать, —ответил он мягко, и в его глазах снова затанцевали золотые искры. – Я— убийца вечности. Когда придет время, я разрушу ее. Пока я убиваю то, что отжило или мешает, потому что мои братья не любят этого делать.

–Я знаю кое-кого, очень похожего на тебя, – вздохнула я.

– Новый Вечный, Ариэль. Ты зовешь его Сатаной. – Он усмехнулся. – Я буду нужен ему не меньше, чем другим. Он связал себя мягкими узами, которые ни за что не хочет разорвать. Чтобы не огорчать тебя, он передаст часть работы, которую необходимо сделать, мне. Теперь, когда я свободен, в ней не будет недостатка.

–А что с моим Отцом?

Он мягко улыбнулся.

–Я убью его и все, что он создал.

Я посмотрела ему в глаза и не увидела там ничего, кроме темноты. У меня было всего лишь мгновение, чтобы принять решение, и я его приняла. Когда я дошла до высоких резных дверей, Жнец окликнул меня:

–Ты всегда так поступаешь?

Я оглянулась. Он стоял, отвернувшись от окна, опустив руки, и смотрел на меня.

– Как?

– Уходишь, когда тебе кто-то – или что-то – неприятно и не пытаешься поговорить?

– Да, всегда.

– И никогда не возвращаешься?

– Нет, никогда.

Он неторопливо прошел пространство, разделяющее нас, и остановился напротив меня.

–Ты очень выросла и похорошела с тех пор, как мы виделись в последний раз, – сказал он негромко и осторожно взял меня за руку.

Я с содроганием почувствовала тепло его ладони, которое рванулось сквозь все оболочки и заставило затрепетать мое человеческое сердце.

– Я тут подумал, – продолжил он задумчиво. —Что мне совсем нет необходимости воевать с твоим Отцом. Я теперь могу покинуть Колыбель и жить в вечности, и Сияющие обязаны предоставить мне пространство для жизни. Ты тоже выросла. Вечность – и твой дом.

–А при чем здесь я?

Он не ответил. Не отрываясь, он смотрел и смотрел мне в глаза.

– Пойдем со мной.

Не выпуская моей руки, он открыл дверь.

Изящный мост из легкого белого материала летел в прозрачной пустоте. Я с трепетом встала на него, не чувствуя ничего, кроме восхищения и того пьянящего тревожного чувства, которое рождается в душе от прикосновения к прекрасному. Музыка, литература, живопись, скульптура —мы ищем в них отблески красоты и чистого света, иногда даже не понимая, к чему стремимся. Все гении – немного мазохисты. Они выворачивают душу, отдавая ее на поругание толпе, не пряча свет, как другие, а раздавая его пригоршнями тем, кто приходит посмотреть, увидеть, услышать. Они отдают миру себя на поругание, не умея и не желая жить по-другому, потому что такими созданы. Дарить свет – их предназначение.

Я чувствовала то же самое по отношению к миру, который открылся передо мной, и не понимала, как такое могло случиться. Как столь совершенная красота уживается в том, кто способен только убивать? Слева и справа от моста, по которому мы шли, в перламутровой бездне плавали миры и вселенные, голубые, нежно-салатные, розовые, светло-серые и серебристые. Сливаясь в радужные водовороты, расцветали и пели бесконечные спирали, дуги, шары и танцующие нити. Ни одной яркой краски. Ни одного темного пятна. Их нежные голоса сливались в мелодию, едва слышную, дурманящую и манящую.

Совершенно очарованная, я не видела, куда шла, поддерживаемая сильными руками. Я сияла и светилась вместе с этим миром, который так глубоко поразил меня. Я влюбилась в него. Он все еще стоит у меня перед глазами. Думаю, это одно их самых сильных впечатлений в моей жизни.

Мой спутник жадно ловил мой свет и мои ощущения, впитывая их, словно губка. Он стал меняться, сначала неуловимо, потом потек, словно вода, становясь частью волшебства, плавающего за тонкими перилами моста. Я понимала, что внешность —только дань моему желанию видеть привычную форму, но как бы не выглядел Жнец, для меня это перестало быть важным —этот мир был его детищем и отражением его самого.

И я приняла его, как приняла этот мир.

–У меня была возможность потрудиться над всем этим, пока я сидел взаперти, —говорил он. —Я много раз создавал и разрушал, пока добился совершенства во всем.

Мы остановились посередине моста. Он подвел меня к перилам.

–Посмотри вниз.

В глубокой котловине, рука к руке, спина к спине, стояли безмолвные фигуры. Они выглядели по-разному, отличаясь ростом, строением, количеством рук, ног и голов, или отсутствием формы вообще. Их объединял свет, который они излучали – яркий, сильный и золотой. Этот свет ошеломлял, он разил наповал.

– Скажи своему Отцу, что войны не будет.

Слова Жнеца донеслись до меня словно сквозь густую пелену, и я, с трудом оторвавшись от зрелища такого множества совершенных лиц, подняла глаза. В сияющем существе, стоящем рядом со мной, совсем не было холода и темноты. Только струящийся радужный свет. Только тепло. Только нежность.

– Он и его миры будут жить. И я отпускаю заложников.

–Два миллиарда?

Я не понимала, что происходит.

–Да, два миллиарда. Но с условием, что они вернуться в миры, откуда пришли и никогда не покинут их, занимаясь только внутренними проблемами своих создателей. Мне не нужна рядом способная на все армия из двух миллиардов совершенных воинов.

Котлован опустел в то же мгновение. Каким-то другим зрением я видела, как сквозь ворота, к изумлению ожидающих меня всадников, выходят сияющие толпы.

– Я хочу сделать еще кое-что, —сказал Жнец. – И, думаю, твой Отец всегда знал, что так будет.

Он стал на колено, и я с изумлением увидела, как на его запястьях появляются легкие золотые браслеты.

– Я присягаю тебе. Тебе одной. Никто теперь не сможет заставить меня или попросить меня, потому что я больше не присягну никому другому.

–Но я не могу…

Он покачал головой и мягко улыбнулся.

–Это только мое решение. Тебе придется принять его.

Часть 5. Звезда Колыбели

—Вот уже, дитя темноты, – проворчал голос. – Что ты так боишься света? Как же ты собираешься жить в нем?

Я жмурилась и молчала. Постепенно привыкнув к ярко-золотому сиянию, я смогла рассмотреть долговязую фигуру, с ног до головы одетую в золото.

–Твой Отец совершенно разбаловал тебя, —продолжал насмешливый золотой болванчик, раскачиваясь на золоченых каблуках. —То слишком сладкое, то слишком кислое, то горькое. Этот не красивый, этот смешной, этот молчит как рыба. Куча карамелек—все надкусила, но так ни одной и не съела.

–На себя посмотри, —парировала я, поглядывая на золотые сапоги. —Вырядился как клоун.

–А что такое? —Он осмотрел себя и усмехнулся. —У всех есть маленькие слабости.

Из глубины дворца доносились звуки музыки, и я, отвернувшись от моего нового знакомого, направилась туда. Залы, сквозь которые я проходила, поражали своей роскошью. Интерьер подбирался тщательно и со вкусом, идеально сочетаясь с эпохой и цветом стен. Казалось, само время замерло на пороге, отдавая все самое лучшее из каждого мгновения. Хрустал сменился мрамором, изумруды малахитом. Наконец, я очутилась в небольшом продолговатом зале, отделанном светло-коричневыми резными панелями. В центре за роялем из светлого дерева сидел изнеможденный музыкант в белом фраке и белой бабочке. Он играл Четвертый концерт Рахманинова, страстно, неистово, на пределе сил. Каждая нота звучала как страдание, жгучее желание и неистовая жажда одновременно.

Я замерла, не в силах говорить. Энергия и чувственность этой музыки просто потрясли меня. Когда музыкант закончил играть, он бессильно опустил руки и на мгновение замер, словно неживой. Я подумала, что он очень устал и вряд ли у него хватит сил играть снова. Но он заиграл. На этот раз «Баркаролу» Чайковского, нежно, томительно, глубоко.

–Выйдем на берег, там волны

Ноги нам будут лобзать.

Звезды с таинственной грустью

Будут над нами сиять.

Вечный стоял за моей спиной. Бархатный низкий голос совсем не походил на трескучий скрежет существа в золотой маске. Обернувшись, я увидела красивого молодого человека, изнеженного, ухоженного, в свободном белом костюме и белоснежной рубашке. Льняные волосы, зачесанные назад, падали мягкими волнами на широкие плечи, глаза цвета жженого сахара следили за мной задумчиво и меланхолично.

–Мне показалось, твой музыкант устал.

–Разумеется, он устал. Ведь он играет без остановки, —отвечал беззаботно Вечный. —Он отражает в музыке то, что я чувствую в настоящий момент. Мне нравится, когда мои ощущения сопровождаются музыкой. И я не хочу, чтобы она умолкала.

–Но он может умереть от переутомления.

–С ними это случается. Тогда его заменит другой.

–Это жестоко. Они живые существа и нуждаются в уважении.

–С какой стати? —Он взял меня за руку и ввел в зал. Музыкант заиграл «Грезы любви» Листа, легко, нежно, возвышенно. —Я—их бог, создатель. Их жизнь и смерть принадлежит мне.

–Это ни о чем не говорит, —возразила я, останавливаясь рядом с роялем. —Они—живые, и нуждаются в отдыхе.

–Эти музыканты—мои рабы и принадлежат мне. Они исполняют мои желания, делают то, что я хочу и как хочу.

–Раз ты такой любитель музыки, возьми несколько музыкантов, чтобы они сменяли друг друга.

–Да что с тобой такое?

Он совершенно не понимал, почему я так расстроилась.

–Что со мной? Что с тобой! Ты—эгоист.

–Разумеется, я эгоист, —отвечал он, улыбаясь. – Я самый большой эгоист в Колыбели. Любовь к самому себе, единственному и неповторимому —смысл моего существования. Мне нравится слушать музыку. Нравится, что она постоянно звучит, отражая мои эмоции.

–Я хочу тишины, —отвечала я глухо.

–Ну, хорошо.

Вечный раздраженно махнул рукой, музыкант опустил руки и медленно сполз со стула.

–Ты убил его! —воскликнула я с ужасом, наклоняясь над обмякшим телом.

–Ничего с ним не случилось. —В голосе прозвучали виноватые нотки. —Просто уснул.

–Попробовал бы хотя бы раз поставить себя на место тех, кого ты так безжалостно эксплуатируешь.

–О чем ты говоришь? —Он вцепился в крышку рояля и уставился на меня сверкающими глазами. —Я —на месте своих рабов?

–А что такого? Попробовал бы хотя бы раз. Тогда бы понял, что это такое!

–Ах, так!

Он вспыхнул и уселся за рояль.

Я стояла у панорамного окна, за которым цвел белый яблоневый сад, и слушала, как он играет. Я могла так стоять и слушать целую вечность. Он был гением и создан для музыки, этот самовлюбленный зануда. Его музыка ранила, спасала и окрыляла. Он играл на моей душе, и, наверное, мог изменить ее, если бы захотел —я не могла сопротивляться. Но он касался ее бережно, нежно, словно лепестки яблонь. В музыке было столько нежности и чистоты, что я простила ему детский эгоизм и дурацкие выходки. Наконец, музыка смолкла.

–Я устал, —сказал он жалобно.

–Глупости! —отвечала я. —Играй давай.

–У меня руки болят.

–Ничего страшного. Поболят и перестанут.

Он принялся играть, но тут же бросил, вскочил со стула и подошел ко мне. Всматриваясь в яблоневый дождь, он заговорил с нотками бесшабашности.

–Ну хорошо, я поставлю музыкантов на смену друг другу. —Я подняла на него глаза и улыбнулась. Ответив мне своей детской улыбкой, он забормотал обиженно: – Потом они потребуют у меня восьмичасовой рабочий день с двумя выходными. Потом создадут профсоюз, потом захотят отпуск где-нибудь в Средиземном море на Земле. Ты разрушила мою жизнь!

Я весело рассмеялась. Он рассмеялся в ответ и, подхватив меня на руки, закружил по залу. Потом поставил на пол, схватил за руку и быстро потащил к высоким дверям. За ними бушевал вихрь света и звуков. В огромном золоченым зале сотни разряженных мужчин и женщин, приседая и кланяясь, радостно приветствовали нас.

–Государь! —кричали они. —Государыня! Как мы счастливы видеть вас!

Крепко сжав мой локоть, надменный и сияющий, Вечный поволок меня к сверкающему золотому престолу.

–Иди вперед, – сказала я. —Я тебя догоню.

Опьяненный восторгом, который на него лился, он выпустил мою руку и взгромоздился на огромный престол, вальяжно развалившись на нем. Его обступила ликующая толпа. Я осторожно протиснулась между орущих и вздыхающих поклонников его красоты и прочих достоинств, и вышла на балкон. Внизу, в сиянии холодного света, среди высоких старых деревьев прятались тихие аллеи, выложенные белым камнем, а за ними шумела спокойная река. Задумавшись, я не заметила, что Вечный стоит за моей спиной.

–Ты такая странная, —заговорил он с горечью. —Совсем не любишь себя. Даришь другим больше, чем берешь сама. Ты так и не научилась ценить и уважать себя и то место, которое занимаешь в этом мире, и которое принадлежит тебе от рождения.

–Прости, —ответила я.—Я совсем не хотела обидеть тебя.

–Пойдем.

Он взял меня за руку и провел по пустынному залу к выходу.

–А где же все твои почитатели?

–Я отослал их.

Мы спустились широкой белой лестницей и долго бродили по пустынным аллеям. Я очнулась поздно ночью и обнаружила, что лежу на белой парковой скамейке, а моя голова покоится на его коленях.

–Ты уснула, —сказал он, виновато улыбаясь. —Я не хотел будить тебя.

Он помог мне подняться и осторожно усадил рядом с собой.

–Ты знаешь, —заговорил он, закрыв глаза и подставляя лицо ночному ветру. —Я ведь отказался воспитывать тебя, хотя мои братья настаивали.

–Чему ты должен был, по их мнению, научить меня?

–А в чем нуждается существо, единственное в своем виде? Здоровому эгоизму, любви к себе самому.

–Что же ты станешь делать, если я научу тебя любви? —улыбнулась я. —Если ты полюбишь меня?

Он заливисто рассмеялся и схватив меня в охапку, ласково поцеловал в висок.

–Ты лишишь моих братьев самого драгоценного сокровища, которое у них есть. Звезды Колыбели.

Часть 6. Певец высокой печали

—Я знал, что ты вернешься, —сказал голос.

Белый зал плавал в серебристом свете. В его центре из пустоты падал стеной прозрачный водопад.

–Посмотри, как струится свет, —продолжал голос. —Как ровно ложатся водяные струи, как неторопливо поет вода. На ней можно играть словно на маленькой арфе, и это будет особенная музыка.

Белая рука идеальной формы потянулась к водопаду, и тонкие пальцы легко коснулись воды.

–Я хотела вернуться, —ответила я тихо.

–Знаю. Чтобы понять природу высокой печали, нужно время.

–Все равно, я кажусь слишком тяжеловесной для знания, которое ты несешь.

–Это не так, —возразил брат моего Отца.

Он взял меня за руку, и мы пошли по высоким холодным залам, словно выточенным из сверкающего льда. Этот мир, бело-голубой, нереально прекрасный, напоминал сказочную страну Снежной королевы.

Зима. Время зимы.

За высокими окнами расцветали холод, снег и лед. Но они не казались смертью, не сковывали. Освобождая от чего-то ненужного, замораживая желания, они оставляли простор для возрождения чувств, которые дремали во мне, не смея пробудиться.

–Посмотри сюда.

Не месте огромного хрустального окна открылся портал.

Я увидела, как струится летний солнечный день, как ярко зеленеют деревья, цепляющиеся на высокие серые скалы. Внизу, в небольшом озере с синей водой, в которое лениво вливался водопад, резвились юные девушки.

– Посмотри внимательно, —сказал Певец высокой печали. —Ничего не замечаешь?

Я присмотрелась к молоденькой черноволосой девушке. Она склонилась над белым цветком, напоминающим нашу кувшинку. Осторожно заглянув в золотистую серединку, девушка погрузилась в созерцание цветка. Я ощутила ее восторг и тихую радость, когда она с восхищением вдыхала легкий аромат. Мое сознание— ее сознание— погружалось в нежное трепетание лепестков. Мир вокруг меня растворился, потерял очертания – я стала цветком, девушка стала цветком, слилась с ним. Я чувствовала, как дрожат капельки воды на листьях, как цветок дышит, как вдыхает солнечный свет, как сок течет золотистой смолой по его стеблю. Неяркое чистое сознание цветка и сознание девушки соприкоснулись—и приняли друг друга как равные.

С трудом очнувшись, я посмотрела на другую девушку, светловолосую. Она любовалась как листик плывет по чистой синей воде, как он грациозен и легок, как изящны его темные прожилки. Третья девушка ловила радужные капельки водопада. Они взрывались в ее эмоциях миллионами сияющих брызг.

Мои чувства, соединившиеся с чувствами девушек, обострились до предела. Мне вдруг захотелось закричать, поделиться, непременно рассказать всем, что я слышу этот восхитительный новый мир, расцветающий вокруг меня. Что я дышу вместе с ним. Что он живой и настоящий.

Свет погас, портал закрылся. Совершенно потрясенная, я посмотрела на Певца.

–Единение с миром, тебя окружающим, восприятие себя как части всего живого —одна из ступеней Высокой печали, —улыбнулся он.

–Этот мир…?

–Он настоящий. Существует в одной из моих веленных.

Вечный снова открыл портал.

Я увидела поле битвы. Два войска, одно в красных кожаных доспехах, другое в белых, рубились на мечах. Каждый воин имел по три пары рук. Каждая рука сжимала меч. Шесть рук, шесть мечей – против шести рук и шести мечей противника. Само по себе зрелище завораживало.

–Не замечаешь ничего необычного?

Мужчины дрались ожесточенно, но это был поединок мечей. Ни один из них не ранил другого. Искусство воинов восхищало. Шесть рук —это не две. Можно нанести сотню ударов. Или убить. Сознание мужчин раскрылось, и я почувствовала глубокое уважение и благодарность, который каждый из них испытывал к своему противнику.

–Они будут биться до изнеможения, пока один из соперников не упадет, —сказал Певец высокой печали. —Никто из них никогда не ранит и не убьет другого. Еще одна ступень высокой печали —воспринимать живое существо как часть тебя самого.

В следующем портале мужчина и женщина гуляли по парку, совсем земному парку с деревьями, дорожками, кустами и травой. Женщина катила коляску, в которой лежал младенец. Рядом с парой весело прыгал мальчик лет пяти.

–Присмотрись внимательно.

Я смотрела и ничего не видела. Женщина склонилась над коляской, поправляя одеяльце. Мальчик побежал вперед. Мужчина смотрел на женщину. Стоп… Мужчина… Он смотрел только на женщину. Он погрузился в нее, утонул в ней. Он ничего на замечал вокруг себя. Я коснулась его сознания и, оглушенная, отступила. Для этого мужчины ничего не существовало, кроме этой женщины. Ему были безразличны собственные дети.

–Не забывай, мой мир не знает любви, —услышала я голос Певца высокой печали. —Любовь —прерогатива твоего Отца. Мой мир знает уважение, сострадание и благодарность. Это другие стороны чувства. В них нет жажды, желания, ревности обладания, обид и ссор, которые несет с собой глубокая подлинная страсть.

Мальчик неожиданно упал и заплакал. Я думала, мужчина кинется к нему, но он и не подумал этого сделать. Он подождал, пока мальчик поднялся, подошел к нему, встал на корточки перед ним и что-то серьезно и долго говорил. Самое удивительное, как мальчик его слушал. Так же спокойно и внимательно он выслушал отца, степенно кивнул и не торопясь пошел впереди коляски.

–Полное погружение в предмет своего преклонения и восхищения —одна из ступеней Высокой печали, —сказал Певец и закрыл портал.

Оглушенная, я молчала. Он наблюдал за мной, улыбаясь.

–Ты давно уже прошла эти ступени, даже на заметив этого, – заговорил он мягко. —Твое восприятие мира и других живых существ, отличных от тебя, принятие их такими, какие они есть, доброта и сострадательность без всяких признаков агрессии и жестокости… Понимаешь меня? Пойдем. Я тебя кое с кем познакомлю.

Он открыл портал— и мы шагнули в горную страну. Над белыми скалами плавали голубые облака. Пропасти без дна, снег и лед были единственными ее обитателями.

На маленькой площадке, примостившейся между острыми гранями скал, сложив ноги по-турецки, сидел босой старик в легкой свободной рубашке и полотняных штанах. Ледяной ветер трепал его белые волосы и бороду, но он даже не замечал этого.

–Здравствуй, Хойял-лы, —обратился к старику Вечный.

–Здравствуй, Ойял-ла, —ответил старик. – Хорошо, что ты пришел. Я открыл новую истину, и хочу поделиться ею с тобой.

Певец высокой печали уважительно склонил голову.

–Я увидел травинку, которая пробилась между камнями. – Старик смотрел на крохотный листик, который действительно каким-то чудом появился в этом холодном неприветливом месте. —Я подумал, как она сильна и смела. Как она стремится жить, сколько препятствий преодолела, чтобы увидеть солнечный свет. И еще я подумал, сколько проживет эта травинка? У нее есть всего один день, пока не придет ночь, и ее не убьет холод. Но она не тяготится своей короткой жизнью. Она думает о другом. О солнечном луче, который скользит по кончику ее листа. О земле, которая ее питала и дала жизнь. О ветре, который ее ласкает. У нее есть целый день, чтобы прожить его счастливой. «А что же я?»—подумал я. Что есть у меня, кроме этого дня, когда я даже не знаю, придет ли завтра для меня рассвет? Что есть у меня кроме этого неба, солнца, синих облаков и могучих скал, которые обняли меня? Мы с ней равны – я и травинка. Между нами нет никакой разницы. Я —травника. И если я живу, то только это мгновение. И неважно, что будет потом и придет ли рассвет. У меня есть это единственное мгновение, чтобы соединиться с миром, который родил меня, и быть ему благодарным за это неслыханное счастье.

–Философия Великой печали —это грусть, благодарность и надежда, соединенные в единое чувство, – сказал Певец высокой печали и склонился к моей руке.

Часть 7. Воплощение надежды

Двери возникли из света, просто круг белых камней в мире без пола и потолка. В центре круга сходились неровные, узкие и тонкие слюдяные пластинки, острые, словно заточенные лезвия. В том, что это дверь, я не сомневалась. Стоило мне отойти, слюдяные лезвия прятались в ободке таких же неровных камней, подойти чуть ближе – лезвия выскакивали из своих гнезд, сходясь в центре круга. Двери завораживали своей неправильной красотой. Стоило только протянуть руку —и можно коснуться лезвий. Интересно, какие они – холодные как льдинки, на которые так похожи?

– Осторожно, – сказал голос, – они очень острые и разрезают не плоть, а душу.

Я отдернула руку. Лезвия медленно раздвинулись и застыли на полдороги, поблескивая острыми иглами.

– Войдешь или боишься?

Голос не имел ни тембра, ни пола, просто существовал во мне. И все же я чувствовала его индивидуальность. В этом мире невозможно ошибиться – однажды коснувшись чьей-то души, ты никогда уже не спутаешь ее ни с какой другой. Это нечто большее, чем имя – знание, которое остается с тобой навсегда.

– Ты же не думаешь, что я хочу тебя убить? – спросил голос весело. – Ну, давай, входи, трусишка.

Вспыхнув, я перешагнула порог из камней – лезвия даже не вздрогнули.

Внутри был свет. Только свет. Чистый, белый, с крапинками золотого, он не струился, а существовал. Ни пола, ни стен, ни потолка – вообще ничего—и все же я шла в нем. Свет жил, думал, говорил со мной.

– Кто ты?

– Брат твоего Отца.

– Зачем тебе я?

– Мне кажется, я могу помочь тебе.

– Помочь? —Я задумалась. – У меня есть Отец, он заботится обо мне. Зачем мне твоя помощь?

– Твой Отец – воплощение любви, а я – воплощение надежды. Побудь, поговори со мной. Может быть, мы поймем друг друга.

Я уселась на то, чего не существовало. Что-то жило здесь, чувство, такое же неуловимое, как запах чайной розы, и такое же тонкое и нежное. Я закрыла глаза, впитывая это чувство, пытаясь удержать его.

– У тебя есть мечта? – спросил голос, и, не дождавшись ответа, продолжил: – У меня есть. Хочешь, я расскажу тебе о ней?

– Хочу.

– Я мечтаю создать мир без боли и страдания. К котором живет одна доброта. Где все любят друг друга, и никто не доставляет другому ни огорчения, ни разочарования. Совершенный мир.

– Ты ищешь идеал, как и другие твои братья?

– Ищу. Но это большая мечта, можно сказать, глобальная. А каждый из нас еще несет в себе воплощение чего-то своего, собственной мечты, внутренней сути. Твой Отец умеет любить, а я умею мечтать.

– Твоя мечта прекрасна, но вряд ли ее можно достичь. Ведь для нее нужны совершенные, идеальные души.

– Но разве от этого она становится хуже?

Я улыбнулась. Он был сильным, милым и добрым. Честно сказать, самым чудесным из всех, кого мне приходилось встречать последнее время. Исчезли холодность и недопонимание – иногда достаточно только одной мечты, чтобы жизнь наполнилась смыслом.

– А ты? —спросил Вечный. – У тебя есть мечта?

– Не знаю.

– Для чего же ты живешь? Ради чего?

– Трудно сказать. Иногда мне кажется, что не о чем мечтать. Я не жду ничего особенного, просто живу. Бываю там, куда меня отправляет мой Отец, делаю что-то нужное. Но это просто долгий сон.

– А в твоей реальности, мире, в котором ты живешь?

– Наверное, мне хотелось бы сделать что-то полезное. Написать книгу, отдать ее людям.

– Возможно, она очень нужна им. Если люди достаточно сумасшедшие для того, чтобы воевать и убивать друг друга, то у них должно хватить рассудка, чтобы понять тебя и прочитать твою книгу.

– Но я не могу заниматься только этим.

– Почему?

– Мне нужно кормить мою семью.

–А если бы деньги просто упали к твоему порогу? – Я рассмеялась. —Это ведь мечта.

Я снова рассмеялась. Печаль и боль отступили. Мне стало тепло и спокойно.

– Ну вот, ты и отвлеклась, – сказал голос. – Послушай, я рассказал тебе свою мечту, а ты рассказала мне свою. Теперь мы можем быть друзьями?

– Друзьями?

– Дружба – это очень хрупкое чувство, она гораздо нежнее любви. Любовь многое может выдержать и простить, даже обман. А дружба не выдерживает предательства. Мне думается, в каком-то смысле дружба важнее любви.

– Но зачем тебе я? Зачем ты хочешь дружить со мной? У меня всегда было очень мало друзей.

– Пустота должна быть заполнена светом.

Я улыбнулась. Мы еще долго говорили. О чем-то и ни о чем, как умеют только близкие люди. Свет лился и лился, мягкий, добрый, улыбчивый, и я тонула в нем, как в пушистом теплом тумане.

И ничто меня не тревожило.

Часть 8. Грань осени

Осень пришла неожиданно, как всегда, и осталась, не спрашивая разрешения. Листья под ногами уже напитались влагой и сыростью, но еще хранили яркость и чистоту красок. Высокие темные деревья, одетые в желтые лохмотья с большим прорехами, сквозь которые сочился утренний свет, поднимались по обеим сторонам аллеи из белого камня.

Немного душно и сыро. Холодно. Мой спутник набросил мне на плечи край своего плаща. Мы шли в молчании, а листья падали и падали, тяжелые, словно воспоминания, и светлые, как слезы. Аллея вилась мимо холма, на вершине которого одиноко стояла каменная разбитая скамейка. Чья-то тень витала над ней, но я не стала подходить – мне не хотелось разрушать очарование этой странной прогулки.

Мы прошли еще немного, пока багровый холодный вихрь не погнал нас обратно. Свернув с аллеи, мы поднялись на маленький полуразрушенный мост. Перегнувшись через перила, я посмотрела вниз – узкое русло реки покрывали яркие желтые листья. Темная вода почти не шевелилась – только часть декорации, созданной специально для меня.

– Здесь все не настоящее, – заговорила я, не поднимая глаз, – мираж, которого не существует.

– Разумеется, ничего этого не существует, – ответил мой спутник устало, – и не может существовать в таком месте, как это. Это только пейзаж твоего мира, картина, с которой можно стереть краски. Попробуй сама.

Я подняла руку, стирая краски, словно изморозь со стекла. Под моей ладонью золотое и черное исчезало, оставляя пустоту, за которой жили серое небо, зима и вьюга. Замерзшие деревья, почти невидимые за огромными хлопьями снега, казались фигурами невиданных зверей. Вьюга рвалась сквозь преграду, смывая остатки красок осени.

– Это неправильно, – возразила я глухо. – Миры не могут существовать так близко друг к другу.

– Почему нет? Разве жизнь – не мираж, созданный для душ человеческих? И разве в благословенном мире, где живут покинувшие тело души, не существует рядом, словно соты, бесконечность расширяющихся миров? Душа могла бы увидеть их, стерев иллюзию, как ты, но никто этого не делает.

– Почему?

– Люди чувствуют усталость, прожив жизнь. Для них смерть—возможность насытить эту усталость, отдохнуть в покое там, где тихий свет, где нет боли.

–Ты говоришь так спокойно и властно, без малейшего признака принуждения и подчиненности Богу. Ты не ангел.

– Я не ангел.

– Ты один из братьев моего Отца.

– Да, я один из них. И мы очень различны с тобой. Полностью. По содержанию и по сути – у нас нет совершенно ничего общего. Твой Отец близок тебе, потому что ты в физической части – его сознание, его плоть. Но ты и я – мы совсем разные.

– Эта зима…Ты не тот из братьев, которого я встречала в мире моего Отца?

– Нет, не тот. Он познал ненависть и очарован злом. А я… Я живу между осенью и зимой, на грани, где осень еще не окончилась, а зима еще не началась. Это время для размышлений, сбора и анализа. Это время усталости, между зрелостью и старостью.

– Ты старше моего Отца.

– Старше большинства братьев. Я помню мир, где вечность была чистой и просторной, не заселенной почти никем. Мы разные, и нас очень-очень много. Но мало кто ощущает усталость, такую же, какую ощущает человек, прошедший осень, перед приближением зимы.

– Души отдыхают от забот в мире моего Отца.

– Но не ты.

– Ты хочешь сказать, что я никогда не отдохну?

– Ты никогда не остановишься. И никогда не избавишься от усталости. Она теперь всегда будет с тобой, не уменьшаясь, а возрастая.

Часть 9. Сверкающее одиночество

– Опять пошел дождь, —сказал голос, – но он скоро закончится

В полукруглом камине, выложенном темно-красными кирпичами, пылал огонь. Отблески неяркого света легко касались стен и пола из неотшлифованного черного камня и терялись в высоте, так и не отыскав потолка.

–Откуда ты знаешь? – спросила я из темноты.

–Я знаю все об этой планете. Ведь я ее создал. —Голос помолчал. –Подойди.

Не ощущая пола под ногами, я подошла к небольшому окну, у которого стоял человек. Он смотрел как идет красный дождь. Темные капли, прозрачные и тяжелые, были не кровью, а водой, окрашенной в причудливый терракотовый цвет.

–В этом мире очень много железа, – пояснил человек.

Сложив руки на груди, он смотрел, как по стеклу бегут темные дорожки, словно кровавые слезы. Высокий, широкий в плечах, с узкой талией и мускулистыми руками, которые открывались под закатанными рукавами простой байковой рубашки, он не казался мне незнакомым или чужим. Его молчаливая приязнь говорила больше, чем слова.

– Опять припустил. —Тяжелые капли глухо ударялись в стекло. —Когда дождь закончится, мы сможем выйти погулять. Он такой же непостоянный и капризный, как и ты.

–Почему ты так говоришь? —спросила я, всматриваясь в красно-коричневую пелену.

–Я звал тебя несколько раз, но ты все время ускользаешь.

–Я очень устаю последнее время. Прости.

–Я знаю. Вчерашний день был не из легких.

Я отвернулась от окна и пробежалась глазами по темному помещению. Маленький дом состоял всего из одной комнаты. В нем почти отсутствовала мебель.

–Мне много не надо, —сказал голос за моей спиной. —Кровать, стол, стул. Перо и бумага. Кувшин с водой и краюха хлеба.

Я чувствовала его дыхание по своей щеке, легкое и теплое, словно летний ветерок. Пристальный взгляд скользил по мне, не касаясь и не обижая.

–Зачем тебе вода и хлеб? Ты же Вечный.

–Ты меня совсем не знаешь, – ответил он. —Вечный тоже иногда бывает человеком.

–А перо и бумага?

–Я иногда пишу стихи. – Он замолчал. —Ну вот, я же говорил. Дождь закончился.

Я обернулась. В окошко лился алый свет. Я даже не знаю, с чем сравнить его. Может, с соком неспелой вишни, негустым, но уже глубоким, насыщенным.

Сильная ладонь сжала мне пальцы.

–Идем.

Подхватив кожаную потрепанную куртку, он вывел меня за порог. Мне в лицо ударил запах настоящего дождя, позднего, осеннего, тягучий и горьковатый. Маленький домик стоял у самой воды, на мокром песке цвета красного дерева. Линия прибоя поднималась намного выше, она тянулась во все стороны и исчезала, сливаясь с горизонтом. В нескольких шагах от нас сверкал океан. Вода цвета вина, густая и прозрачная, никуда не торопилась. Она спокойно и тяжело перекатывалась, словно осознавала— никто и ничто не побеспокоит ее. Но широкая полоса мокрого песка сказала мне об этом океане больше, чем его обманчивый сон, как и высокое небо цвета девичьего румянца, которое на горизонте темнело от клубящихся там грозовых облаков цвета темной крови.

Что-то порвалось во мне, словно лопнула натянутая струна. Перестав сопротивляться, я погрузилась в этот удивительный мир, его прохладную изысканную красоту. Я вдыхала терпкий воздух словно лакомство, ощущала бесконечность как необходимость, которая казалась единственно правильной. И эта глубокая пустота освободила меня.

–Я очень люблю эту планету, – сказал Вечный. – И в немалой степени за то, что на ней никто не живет.

Мы прошли немного вдоль кромки воды, потом он расстелил кожаную куртку подкладкой вверх, усадил меня на нее и сам пристроился рядом на песке. Мы молча сидели, глядя на океан и думая каждый о своем. Мне давно уже не было так легко и спокойно как рядом с этим молчаливым Вечным. Я думала о том, что хочу остаться здесь, в этом маленьком домике на краю всего. И чтобы этот океан тихо проглотил меня однажды, когда я засну на мокром песке у прибоя. Я осознавала, что чувствую. Это не было восторгом или восхищением. Скорее, пониманием. Любовью.

–Почему?

–Я выбрал одиночество. – Сцепив руки, он смотрел как в глубине океана перекатываются, меняя цвет, темные волны. —Мои братья шумливы и беспокойны. Они бегут вперед в поисках идеала, изматывая себя и тех, кого создали. Они ищут совершенное вовне и внутри себя. Они так стремительно несутся вперед, так мучительно, кропотливо и старательно исследуют каждое мгновение, каждую частицу бытия, каждую эмоцию, что совершенно вымотали себя и других. —Он замолчал. —Я мало общаюсь с ними, и они в конце концов перестали беспокоить меня.

Он повернулся ко мне.

–Разве ты не того же ищешь? – спросил он, и его фиалковые глаза загорелись. – Разве одиночество не живет внутри тебя? Даже сейчас, в окружении друзей, нянек, хранителей, своего Отца, моих братьев, любящих тебя, дрожащих над тобой, ловящих каждый твой вздох, движение, эмоцию, разве ты не ощущаешь одиночество, такое глубокое, что тонешь в нем?

–Оно всегда со мной, —ответила я, и слезы, тяжелые, словно масло, рванулись откуда-то из глубины. —И я никогда не избавлюсь от него.

–Оно идет от твоей непохожести, —ответил Вечный глухо. —Одиночество растворяется только среди равных. А ты —единственная из своего вида.

–Но у тебя ведь есть братья.

–Мое одиночество отличается от твоего, —возразил он. —Оно—добровольное, а твое – вынужденное.

Он встал с песка и поднял меня. Потом провел ладонью в воздухе, и в море открылось окно, из которого полился солнечный свет, золотой и яркий. По темно-серой воде скользило небольшое парусное судно, слегка потрепанное, под грязноватыми парусами. Через мгновение мы стояли на палубе в окружении рыбаков. Я почувствовала тяжесть дождевика, и, осмотревшись, поняла, что изменилась. Я стала мальчиком лет тринадцати, худеньким, темноволосым, с обветренной кожей смородинового цвета. Я посмотрела на свои маленькие руки и подняла глаза на Вечного. Он улыбался ласково и немного виновато.

–Здесь женщины пользуются очень большой популярностью, —прошептал он, склонившись надо мной.

Сам он не изменился. Набросив на плечи свою потрепанную куртку, он стоял, широко расставив ноги и сложив руки на груди, принимая поклонение и восхищение рыбаков.

–Здравствуй, Меер, —восклицали они, —здравствуй, бог морей!

–Они принимают меня за своего бога, —прошептал он мне одними губами.

Между тем рыбаки начали вынимать сети из воды. Небольшие рыбки с яркой серебристой чешуей заполнили трюмы и все свободное пространство на палубе. Рыбы оказалось так много, что рыбаки, не забывая радостно восклицать, стали заметно волноваться, что судно не выдержит. Неожиданно низкий глухой рев прокатился по поверхности моря, и люди испуганно замерли.

–Подойди, —сказал мне Вечный.

Я подошла к борту судна и вцепившись в канат, стала смотреть в темную воду. Из глубины моря поднималось нечто необыкновенное. У этой помеси кита и каракатицы был один рог, но такой широкий и длинный, что он мог спокойно пронзить судно насквозь. Огромное тело переливалось кирпично-красным цветом, а в больших темных глазах горели раздражение и тоска. Существо посмотрело на меня и замолчало. Я не ощутила его агрессии или вражды, но, вероятнее всего, если бы Вечный на находился на борту, оно бы уничтожило корабль. Оно еще немного побалансировало, возвышаясь над водой, словно небоскреб, и молча исчезло в глубине.

Рыбаки, наконец, смогли выдохнуть, громко благодаря свое божество и счастливую судьбу, которая послала им такого попутчика. Суденышко развернулось по ветру, и остальную часть пути мы проплыли молча, стоя на носу и глядя как впереди растет белая точка. Постепенно она превратилась в большой город, который растянулся вдоль побережья, как мне показалось, на несколько километров. Мы не стали дожидаться, пока судно пристанет к берегу, и тихо исчезли.

Мгновение спустя Вечный, набросив капюшон, уже вел меня сквозь гудящую суету портового города, не знающего машин, бензина и электричества. Парусники разной величины, цвета и свежести теснились у причала. Грузчики, шумно переговариваясь, носили свою поклажу, кричали торговцы, смеялись дети, но совсем не было слышно женских голосов. Я так и не увидела ни одной женщины. Солнце, раза в два меньше нашего, светило ровно и неярко, по-осеннему. Мы остановились у маленького покосившегося домика на окраине порта. Ничего не объясняя, Вечный открыл скрипучую дверь и ввел меня внутрь.

–Здравствуй, Меер, —раздался голос из темноты.

–Здравствуй, старик. —Вечный легонько подтолкнул меня. —Подойди. Он видит то, что, никто из нас видеть не может. Никто в вечности. Таким уж он создан.

Домик состоял из двух маленьких проходных комнат, уставленных утлой мебелью, только самой необходимой. Тот, кто жил здесь, давно перестал беспокоиться о ее качестве и внешнем виде. Он сидел у стены в первой комнате на низкой кровати, застланной расползающимся серым одеялом, седой изнеможденный старик с закрытыми глазами. Он был слеп, но я не ощущала его слепоты. Его зрение отличалось от всего, что я знала. Я словно попала под рентген, глубокое зондирование. Он увидел меня всю, насквозь, как никто и никогда не видел.

–Я вижу твое одиночество, —заговорил он, наконец. —Ты принесла его с собой, когда вошла в этот мир. Ты чужая здесь. Ты мучительно ищешь то, что его заполнит. Ты пойдешь по дороге, прекрасной сияющей дороге, по которой никто не ходил до тебя, разрывая вечные миры, пытаясь утолить жажду, которой никто из живущих и умерших не знает названия. Ты пройдешь ее до конца и найдешь там пустоту, создавшую тебя. Ты погрузишься в нее, сольешься с ней, но и она не избавит тебя от одиночества. И тогда ты уничтожишь пустоту, разорвешь ее в клочья, и начнешь искать новую дорогу. И найдешь ее. —Старик задохнулся —Она внутри тебя. Восхитительная грандиозная дорога, полная света и новых миров, которые ты создашь. Совершенное, сверкающее одиночество.

И умер.

Я опустилась на колени и закричала.

Часть 10. Тихая пристань

Я пряталась в темноте. В самом дальнем уголке своей души.

–Тебе безразличны и жизнь, и смерть, —сказал тихий голос.

Я расцепила руки, которыми обхватила колени, и подняла заплаканное лицо.

–Даже если и так, тебе что за дело? —спросила я хрипло.

–Это лишает надежды, —ответил голос.

Я промолчала.

–Слышишь, как море шумит? —Из-за стены доносился ровный гул прибоя. —Оно такое спокойное и синее. Может, войдешь? Это лучше, чем сидеть одной в темноте.

Я поднялась и, поколебавшись, прошла сквозь преграду.

Тихое синее море, прозрачное до темной глубины, переливалось под лучами небольшого желтого солнца, так похожего на земное, что я невольно расслабилась. Чистый горизонт без единого облачка покрывала голубоватая дымка облаков. Небольшие волны мягко пенились, обдавая брызгами белый берег.

Мужчина стоял у самой воды, на границе сухого и мокрого песка. Высокий, тонкий, загорелый, с глубокими морщинами на лбу и щеках, узким лицом и большими карими глазами, он вызывал трогательное чувство теплоты и незащищенности, словно у него отсутствовал порог боли, маска, за которой мы прячем свою слабость. Он не боялся быть собой— и это завораживало. Он не прятал того, что внутри, не пытался казаться лучше, он вообще не прилагал никаких усилий, чтобы понравиться мне. Он просто смотрел на море, вбирая мягкий аромат морской воды и теплого ветра, который нес с берега запах далеких лугов.

–Мое безразличие к жизни и смерти касается только меня одной. —Я встала рядом с ним, глядя на море. —Оно не имеет отношения к миру, в котором я живу.

–А как ты к нему относишься?

Я пожала плечами.

–Мне небезразлична его судьба. Я совсем не желаю ему смерти. Наоборот. Мне хочется, чтобы он жил, даже когда меня не станет.

–Ты связала себя обязательствами, которые держат тебя, —отвечал он. —Потеряла свободу. Даже теперь, когда тебя никто не может удержать, ты сама себя привязываешь к миру, который ничего тебе не дал, кроме боли.

–А разве ты живешь не так?

–Я свободен. И я сам выбираю, как проживу этот день.

–Ты ищешь свободы?

–Нет, счастья. Быть самим собой, не зависеть ни от кого. Не принадлежать никому.

–Ты изучаешь счастье?

–Нет. —Он вдохнул сладкий воздух и повернулся ко мне. —Тишину. Одиночество.

– Я тебя помню. Ты показывал мне пустоту. Ты мой учитель. —Я смутилась. —Прости. Я не узнала тебя. Мы почти не говорили в нашу прошлую встречу.

–Мои братья, ты зовешь нас Вечными, избрали меня твоим учителем, потому что я, по их мнению, лучше других могу понять твое одиночество. Пойдем.

Мы неторопливо пошли вдоль линии прибоя.

–Я живу особняком, —говорил Тишина, —не участвую в играх Вечных, их праздниках и войнах, не играю в шахматы, не ищу потерянный смысл и дорогу к идеалу. По моему мнению, единственная дорога, которая только возможна для Вечного, лежит внутри него самого. Я не строю новые миры и не пытаюсь создать совершенное существо.

–Но ты все же создал этот.

–Он—единственный. В нем умещается мое одиночество. —Он помолчал. —Вон там— мой дом, видишь, на холме.

Недалеко от берега, на высоком зеленом холме в окружении деревьев с темными кронами стоял одноэтажный дом из белого песчаника.

–А чем ты занят?

–Познаю мир. Иногда путешествую по мирам, созданным моими братьями, но в большинстве своем провожу время здесь. Я не принимаю гостей и сам не хожу в гости. Не люблю шумных компаний и споров. Вечные бывают довольно агрессивны. Как все молодые боги, они горды и неуступчивы.

–А в какой из родов большой вечности, Сияющих, ты собираешься влиться?

–Ни в какой. Это не запрещено. Когда придет мой срок покинуть Колыбель, я хочу сам выбирать, как мне жить. Разве ты собираешься поступить не так же?

Я не ответила. Мы давно уже прошли зону мокрого и сухого песка, и теперь неспешно двигались по влажной от утренней росы траве. Стало теплее и суше. Я чувствовала аромат сада, запах незнакомых цветов. Когда Тишина ввел меня в небольшой уютный дворик, выложенный белым булыжником, я увидела и сами цветы, нежно-лиловые, похожие на лилии. Они источали тонкий аромат, от которого у меня слегка закружилась голова. Мы прошли уголок с цветами, поднялись на небольшую веранду, и Тишина открыл белую дверь.

Дом окутал меня тишиной и покоем. Он состоял из двух смежных комнат. В большой комнате у окна на простом деревянном столе стоял глиняный кувшин, накрытый куском светлой ткани. На белом полотенце лежал круглый хлеб. Из большой комнаты выходила дверь в комнату поменьше, которая, вероятно, служила библиотекой или кабинетом —я заметила в просвете высокие стеллажи с книгами.

–Думаю, чай ты пить не будешь.

–Нет.

–Проходи к столу. Я сейчас.

Он открыл неприметную дверь, за которой находилась крохотная кухня, и через мгновение вернулся с двумя глиняными чашками. От одной из них шел пар, вторую он поставил на стол. Отхлебнув чай из своей чашки, он постоял, задумчиво глядя на меня, потом налил в мою чашку из кувшина молоко и отломил краюху хлеба.

–Вот. Угощайся.

Я устроилась на один из высоких табуретов— Вечный был гораздо выше меня ростом— и уже взялась за свой хлеб, когда почувствовала, как что-то влажное ткнулось мне в руку. Опустив глаза, я увидела большого коричневого пса неизвестной породы, с белыми пятнами и торчащими ушами. Весело виляя хвостом, он уставился на меня большими ласковыми глазами цвета темного шоколада. Я даже не заметила, как скормила ему свой хлеб.

–Ты кто такой? —спросила я радостно, наклоняясь и обнимая лохматую счастливую морду.

–Он не умеет говорить, —отозвался Тишина.

–Разве в твоем мире такое возможно?

–Он не из моего мира. Я подобрал его на Земле, в Сан-Франциско, рядом с контейнерами для мусора. Он умирал. Никому до него не было дела. Я его забрал и вылечил.

Что-то затарахтело под столом—снежно-белый кот с черной отметиной на мордочке молча толкал носом в мою сторону пустую миску. Я налила в миску немного молока, а остаток отдала собаке —его миску, побольше, я нашла там же, под столом.

–Кота ты тоже нашел на мусорнике?

–Нет. Я взял его из приюта. Он был самым слабеньким из новорожденных котят. Мы с Бобом кормили его из пипетки, потом из соски, правда, Боб?

Собака радостно тявкнул и уткнулся влажным носом в мою руку.

–Он очень аккуратный, —продолжал Тишина. —Ходит в туалет далеко от дома, поближе к воде, старательно роет ямку и очень волнуется, если песок плохо поддается. Я попросил море, чтобы оно сразу же убирало за ним.

Кот поднял от миски ярко-голубые глаза и посмотрел на меня холодно и оценивающе.

–У тебя тут не скучно! —улыбнулась я. —Наверное, еще кто-нибудь живет?

–Еще есть птица. Пойдем.

Тишина провел меня в комнату с книгами. Она представляла собой небольшой кабинет со столом, заваленным рукописями, и высокими шкафами, забитыми книгами. У окна на коричневой ветке сидела большая птица, похожая на попугая, но с очень длинным хвостом. Ярко-зеленые, серые и голубые перья спинки на хвосте переходили в переливы фиолетового, синего и красного. Такого же цвета, как хвост, топорщился хохолок на голове.

–Эта птица живет не на Земле, —отозвался Тишина. —Она очень красиво поет.

Откликаясь на его слова, птица тихо и нежно запела. Переливы напоминали нашего соловья, но более серебристые и нежные. Я присела на невысокий диван в углу и незаметно для себя уснула. Когда я проснулась, солнце уже клонилось к закату.

–Выспалась? —спросил Тишина ласково.

У меня под правым боком, скрутившись клубочком, мурчал белый кот. В ногах примостился пес. Тишина сидел за столом и что-то писал.

–Мне так хорошо у тебя, так спокойно, —заговорила я тихо, стараясь не разбудить своих новых приятелей. —Я забыла уже, когда чувствовала себя такой отдохнувшей.

–Вокруг тебя шумно, —отозвался он. —Ангелы, воины, хранители, слуги Идеала, Вечные. Постоянные склоки, ссоры, война. Сколько у тебя сейчас учителей?

–С тобой четверо.

–Каждый из миров старается дать тебе своего учителя. – Он вздохнул. —Они боятся, что ты не узнаешь чего-то очень важного. —Он помолчал. —Мне нечему тебя научить. Я могу только поговорить с тобой, когда тебе хочется, рассказать о себе и своих мыслях. Думаю, наши знания совсем не важны там, куда ты уйдешь.

–Можно мне прийти к тебе еще?

–Конечно. —Он повернулся ко мне от своих свитков. —Мне нужно кое-что записать. Раз ты раздала свой обед, может, пойдешь прогуляешься к морю с Бобом?

Пес поднял голову и радостно гавкнул. Я осторожно высвободила руку из пушистого плена и поднялась— кот что-то проурчал, но даже не открыл глаз. Тишина, отвернувшись, продолжил свое занятие, а я, стараясь не шуметь, вышла, следуя за топотом когтей по деревяному полу. Мохнатая спина мелькнула в проеме двери— и скоро мы уже спускались по неприметной тропинке к полыхающей розовыми красками воде. Солнце цвета розового золота в оправе облаков уже не палило, а ласкало. В сгущающихся сумерках я побрела вдоль берега. Пес радостно носился вокруг меня. Он хотел побегать наперегонки, но у меня не было на это сил. Я чувствовала усталость и печаль. Я вдруг отчетливо осознала, насколько тяжела ноша, которую я несу, и как она тяготит меня.

–Ты не должна сдаваться, —подумал пес, устраиваясь рядом со мной не песке. —Ты сильная. Ты все выдержишь.

–Я думала, ты не разговариваешь.

–Я не разговариваю, а думаю, —отвечал пес. —Это разные вещи. —Он помолчал, глядя как в море садится солнце. —Когда Тишина подобрал меня, я умирал. И кот тоже умирал. И птица. Понимаешь? Он забрал нас, потому что мы никак не могли разрушить мировые линии судеб. И всем были безразличны. Я был безразличен людям, которые проходили мимо, даже не пытаясь помочь. —Он вздохнул. —Вечный говорит, что мы можем жить столько, сколько хотим, и всегда свободны уйти, если нам наскучит. Мы свободны жить или умереть – эта высшая степень свободы, которую может иметь живое существо. Я живу так, как этого хочу, не причиняя вреда ни себе, ни другим. Я свободен здесь. Этот большой мир— к моим услугам. Для меня каждый день —особенный, потому что я сам решаю, каким он будет.

Комментарий к первой главе

—Это только у людей принято считать, что первое впечатление —самое правильное, если его уловить. Боги так не живут, дитя мое.

–А какое впечатление самое правильное у бога?

–Когда ты говоришь или думаешь о боге, кого ты имеешь в виду? Человек так думает о своем Создателе. О Том, кто сотворил небо и землю. Научил птиц летать. Девушек улыбаться. Кто придумал жизнь и смерть. Кто все дает и все отбирает. Такой Бог не может быть познан ни с первого, ни со сто первого взгляда прежде всего потому, что Он невидим человеку.

Но в самом деле! На что бы это было похоже, если бы Он жил на соседней улице?

Бог должен быть невидим и страшен. Он должен быть незрим и вездесущ. Ему следует поклоняться, почитать, возносить хвалы и просьбы. Ему следует приносить жертву благодарности и воздаяния.

–Ты смеешься надо мной.

–Ничуть. Я создал Бога человеку, и человек с благодарностью принял его. Теперь человек знает, кто его Отец и благодетель, к Кому следует бежать в случае беды, и куда он вернется, когда умрет. Разве это не прекрасно? Все приоритеты расставлены, вопросы решены. Живи. Молись. Умри. Вернись домой. Так просто, не так ли?

–Не все так воспринимают тебя.

–Еще бы. Но этот образ мне наиболее близок. Он не создает никаких хлопот. По накатанной, так сказать, схеме, он проводит человека сквозь жизнь, не давая ему упасть, поддерживая его в дороге, защищая от отчаяния. Причем, совершенно неважно, кому человек молится. Я имею в виду, какой образ он мне придал. С рогами и хвостом —или с нимбом. Человек молится звезде или туману, деревянному идолу или камню. В храме и под открытым небом. Каким бы ни был образ, структура мышления четко запечатлена в его могу —Бог выше, сильнее и могущественнее человека. Он вездесущ, все видит и знает о человеке. От него не спрячешься. Но от него можно откупиться.

Ха! Красота! Сколько экспрессии в твоих чувствах я ощущаю сейчас!

Девочка моя милая. Я лишаю человека Бога, к которому он привык, и ты, мое невинное молчаливое оружие, отбираешь у него последнюю надежду.

Я не приду, человек.

–Зачем ты так?

–А что такого? Я действительно не приду. Я подарил вселенную своему старшему сыну, Аргусу. Кстати, не зови его Сатаной—он этого терпеть не может. Он хозяин вселенной и ее повелитель. Пусть молятся ему. Он теперь тоже Бог, как и я. Правда, первое впечатление о нем было так себе, мягко говоря. Он подпортил себе репутацию своими делишками в аду, но его можно понять, дитя мое. У него была депрессия. Он половину жизни вселенной искал сбежавшую невесту. Где только мог. Он бесился и ненавидел человека. Он и сейчас его недолюбливает. Но теперь он стал мягче и податливее на мольбы и уговоры. И— нужно отдать ему должное— он грандиозен и велик. Он справедлив и холоден, когда дело касается порядка. У него всегда железный порядок, не то, что у меня.

–Ты все еще со мной, значит не все так плохо.

–Да. Я с тобой. И те, кто мне молятся и почитают добро и свет, все еще мои. Но им нужно очень хорошо запомнить, что отличить зло от добра очень тяжело в мире, где нет темноты. Зло—это тоже свет, и еще какой яркий и прекрасный. Иногда истины добра и зла содержатся в полутонах. Они идут настолько близко, рядом друг с другом, что проблема в том, чтобы не перепутать.

Человек улыбнулся тебе по-доброму или с насмешкой? Он сказал спасибо от души или поиздевался? Он сказал «конечно, люблю» или «да отстань, люблю я тебя»? Понимаешь меня?

–Да. Я понимаю. Научиться видеть фальшь очень сложно.

–Научиться пытливо смотреть в душу человеческую —талант, который не приобретешь. Ты умеешь видеть, но часто не хочешь. Жалеешь тех, кто рядом с тобой, не желаешь разочаровываться в них.

–Это так гадко.

–Согласен. Но лучше увидеть эту гадость, чем почувствовать ее на себе. Мы с тобой отвлеклись. Человек не хотел лицезреть бога, которого больше нет. Теперь его заставят лицезреть дьявола, который пришел, чтобы остаться. С Землей покончено. Вернемся к нашей истории о первом впечатлении.

–Ты о Вечных?

–О них, родимых.

–Я мало с кем познакомилась. Но они —лицедеи.

–О, девочка моя! Ты совершенно права! Вечное существо любит посмеяться над ближним, особенно таким юным и наивным, как ты. Они примеряли карнавальные маски и костюмы, когда встречали тебя. Навешивали декорации, величественные или смешные. Создавали антураж, словно хорошую картину. Ты была впечатлена?

–Да. Ни один из них не повторялся.

–А сколько чувства и экспрессии! И даже твои слезы!

–Ты смеешься надо мной. Неужели все это игра?

–Разумеется, девочка моя. Вечное существо холодно и бесчувственно. Оно—законченный эгоист, который знает и любит только себя. Оно живет в своем устоявшемся мире не миллиарды лет, а миллиарды вселенных, таких как твоя. Ты вообще представляешь, как оно старо? Как закостенело в своем величии? И тут—бац, получите! – ребенок. Нечто маленькое, хрупкое, несуразное. С сияющими глазами, нежными руками и умилительной мордашкой.

–Перестань.

–Прости. Они играли, сколько могли, дитя мое. Пока не полюбили тебя. Это грустная история, но очень поучительная. Вечные тянутся к любви, потому что в большинстве своем лишены ее. В нашем мире трудно полюбить—здесь все видишь насквозь. Слова, мысли, поступки еще не сформировались, только проигрываются, а о них уже все знают. Здесь трудно спрятаться, потому что за прозрачными стенками мира Вечного такие же прозрачные стенки миров других Вечных. И даже чувство страдания и любви на всех одно.

–Ты хочешь сказать, что, если кто-то любит или испытывает наслаждение…?

–Договаривай. От близости с женщиной или мужчиной—да! —его испытывают и другие. Не так ярко и открыто, но они воспринимают чужое счастье или чужую беду.

–Ужас.

–А я о чем. Невозможно ничего скрыть или спланировать, не нарвавшись на сочувствие или осуждение миллионов, которые ты слышишь, как свои собственные.

–Так невозможно жить.

–Тебе это трудно принять, но мы очень даже неплохо живем. Одиночество все равно остается, внутреннее одиночество. Желание найти кого-то, кто полюбит тебя и кого полюбишь ты—бич нашего мира. Мы не бесполы, можем быть мужчинами или женщинами по своему выбору. Но мы всегда выбираем мужское начало как доминирующее. Оно более агрессивно, цельно и не так болезненно. Он позволят нам безраздельно властвовать в мирах, которые мы создаем, без излишней мягкотелости, сострадательности и жалости. Поэтому в основном наши попытки полюбить связаны с женщиной. Мы ищем женщину, хотя могли бы искать и мужчину. Понимаешь меня?

–Понимаю. Ты говорил, что такая любовь обречена на страдание, потому что нужно искать того, кто лучше тебя.

–Вот именно, дитя, вот именно. Поди докажи Вечному, что существует кто-то лучше его!

–Да, очень грустная история.

–Еще какая! Трагедия! Которую ты превратила к комедию.

–Я ничего не сделала.

–Ты просто родилась. В нашем мире. Как снег на голову. И что прикажешь делать с этим? Вот они и бегают теперь с куклами и шелковыми шарфами, пытаясь заманить тебя хотя бы в гости.

–Перестань, прошу тебя.

–Прости. Мне нечего пенять. Я весь твой. Я люблю тебя. И это все знают. Но, главное, ты любишь меня. И это важнее. Мы проросли друг в друге, сплелись друг с другом. Мы живем друг другом… Иди ко мне… Дай мне обнять тебя… Ну, что с тобой? Что ты вздыхаешь?

–Я люблю тебя, мой печальный бог. И это —единственная правда, которую я знаю и за которую держусь, чтобы не утонуть.

–Я знаю, любовь моя. Ты—мой ребенок, и всегда останешься моей любимой маленькой розой, занесенной северным ветром.

Ах, как сладок аромат утра, когда ты открываешь свои лепестки.

Как нежен становится солнечный свет.

Как осторожно и бережно поет соловей, чтобы не спугнуть твой утренний сон.

Как мягко тает роса на листиках, бархатных и теплых.

Нет больше ни одного цветка, над кем я бы склонился, которому бы принес свои дары.

Все мои богатства, собранные за долгую жизнь, я отдам за один только миг.

Вдохнуть аромат, коснуться губами капельки нежного сока, увидеть, как сияют и дрожат лепестки.

Здравствуй, новый день! Теперь я могу прожить тебя!

Глава вторая. Детские забавы

Часть 1. Леденец на палочке

Мужчины играли в мяч. Команда в черных майках и облегающих как вторая кожа, черных шортах, состояла из высоких светлокожих мужчин под три метра ростом, накачанных как культуристы, сильных и прекрасных. Вторая команда с поправкой на красный цвет одежды была более разномастной— цвет кожи колебался от черной до бронзовой. Большой сверкающий мяч носился по площадке, освещенной полуденным солнцем. Смешки и веселые комментарии сопровождали игру. Сверкали ослепительно белые зубы, сияли глаза всех цветов радуги.

–Это баскетбол, —заговорил сидящий рядом со мной мужчина в белой тенниске, широкополой соломенной шляпе и с большой упаковкой попкорна на коленях.

Я сообразила, что нахожусь на пустых трибунах, и мы двое —единственные зрители. Блондин в черной майке с ярко-золотой кожей высоко подпрыгнул и забросил мяч в кольцо на правой стороне поля. Мужчина в шляпе громко засвистел и заулюлюкал, а игроки радостно запрыгали вокруг ловкача, похлопывая его по спине и поздравляя. Все было прекрасно—и солнечный свет, и синее небо, и прохладный воздух, и молодые стремительные спортсмены—за одним исключением. Мяч исчез в кольце и больше не появлялся.

Один из игроков подбежал к большой квадратной сетке, висевшей на краю поля, и выудил из нее другой мяч. Присмотревшись, я с суеверным ужасом различила на поверхности мяча синие океаны и желтые пятна суши.

–Призовой фонд, —обронил мужчина.

Сетка была набита странными шарами.

–Это не мячи, —сказала я глухо.

–Разумеется, —ответил мужчина, не отводя взгляда от поля, и неожиданно заорал: —Подсечка! —Он засвистел так, что у меня заложило уши. Потом повернулся ко мне и бросил: —Это планеты.

Парни на поле тем временем заметили меня. Они радостно засвистели и закричали, махая руками, подпрыгивая и играя мускулами.

–Оболтусы, —пробурчал мужчина, покосившись на меня. —Обрадовались новому зрителю.

Закончив посылать мне воздушные поцелуи и трясти майками, парни принялись за новую планету, яростно колотя ею о белый камень площадки.

–Надеюсь, это не Земля, —пробормотала я.

–Это она и есть, —ответил мой сосед.

Я вскочила с места, а он даже не пошевелился, продолжая увлеченно комментировать действия игроков. Парни на мгновение приостановились и посмотрели на меня.

–Не волнуйся, малышка, —пропел черноволосый белокожий парень в черной майке. —Если я выиграю, то буду нежен с тобой.

Все громко рассмеялись и заулюлюкали. Я без сил упала на скамью.

Парень с золотой кожей опять оказался на высоте. Он повел мяч, но его опередил огромный чернокожий парень с ослепительно синими глазами. Он погнал планету на левую половину поля и подпрыгнув, попытался забросить ее в корзину. У него не получилось. Все разочаровано засвистели, и тогда он ловко обошел черную команду, снова подпрыгнул, и, ухватившись за край кольца, и с грохотом забросил в него планету.

–Разве так можно? —спросила я растерянно. —Это против правил.

–Это же вечность, —Мой собеседник оторвался от поля. Глаза цвета темного меда уставились мне в лицо. —Здесь нет никаких правил. —Потом заорал парню, который вел мяч: —Мазила! —И засвистел, яростно подпрыгивая.

–Что они делают с этими планетами? —спросила я, думая о Земле.

–Это дело того, кто ее выиграл, —пожал плечами сосед. —Может, выпьют ее досуха.

–Разве жители ничего не чувствуют?

–Нет, разумеется. У них сменится бог, но они этого даже не заметят. Вероятно, поменяются предпочтения. Или нравы. Или законы. Может, начнутся землетрясения или войны. Или болезни. А, может планета просто сгорит.

–Не могу поверить, что Отец…

–Твой Отец не играет в баскетбол, —отозвался сосед. —С тех пор как ты с ним, он ни во что не играет.

Растерянная, огорченная, я молча встала и, спустившись с трибун, покинула территорию стадиона. Пройдя по дорожке, мощеной белым камнем, я уселась на скамейке под тенистыми деревьями, глядя на раскинувшееся за стадионом поле с беговыми дорожками. Ровный золотой свет падал, не согревая и не даря, безразличный и холодный, как этот мир. Вечный мир с его дурацкими играми.

Тень заслонила свет— мой сосед по стадиону уселся рядом вместе со своим попкорном.

–Напрасно ты так расстраиваешься, —обратился он ко мне, всматриваясь в одинокого бегуна, которой несся с неимоверной скоростью по одной из дорожек. —В этом мире все не такое, каким кажется.

Не дождавшись ответа, он продолжил:

–Планеты из призового фонда, который ты видела, обречены на умирание. Это произошло по разным причинам. Нарушение экологии жителями. Войны. Неудачные эксперименты с материей. Потеря жителями нравственных ориентиров и деградация. В любом случае их создатели, измучившись, не в силах изменить что-либо, внесли их в призовой фонд. Тот, кто выиграет планету, получает не приз, а головную боль—он попытается свежим взглядом посмотреть на проблему и решить ее, чтобы спасти планету и ее жителей.

Монолог прервался—спортсмены, уставшие, довольные, скалящие зубы, вышли из ворот стадиона. Остановившись напротив нас, они, посмеиваясь, стали бесцеремонно рассматривать меня. Наконец, парень с золотистой кожей опустился передо мной на корточки.

–Не расстраивайся, малышка, —сказал он ласково и протянул мне леденец на палочке в виде петушка. – Вот. Возьми.

Я почувствовала его жалость и печаль. Мужчины заулыбались и, негромко рассмеявшись, пошли дальше, легкие, сильные и ослепительно прекрасные.

–Что с тобой происходит? —спросил меня сосед, когда голоса стихли. —Ты сама не своя.

–Мне трудно принять ваш мир и его законы, —ответила я, теребя обертку конфеты. —Вы играете чужими жизнями как игрушками.

–Они и есть наши игрушки, —Он подбросил кусочек попкорна и поймал его ртом. —Разве не мы их создали?

–Почему же ты сам не играешь?

–Я слишком стар для этого.

–Хочешь сказать, что я тоже к этому привыкну?

–Ты смотришь на вещи как человек, —отозвался он. —Разумеется, привыкнешь. В жизни все бывает в первый раз, и первое впечатление—всегда самое сильное, оно запоминается навсегда. Первая женщина. Первый поцелуй. Первый стакан водки. Первая смерть. Остальные впечатления стираются, но первые мы помним всю жизнь. —Он помолчал. Потом спросил: —Ты что-то узнала о дороге, по которой идешь?

–Да, —ответила я глухо.

–И это знание поразило тебя?

Я не ответила. Засунув леденец в рот, я старательно сдерживала слезы. Он посмотрел на меня искоса и отвернулся.

–Никто из нас не может пойти с тобой, помочь тебе. Ты кажешься такой маленькой и хрупкой. Нам иногда страшно за тебя и совершенно не понятно, откуда ты берешь силы.

Мы помолчали, думая каждый о своем.

–Если бы ты встретил того, кто создал все, о чем бы ты спросил его? —отозвалась я, наконец.

–Ни о чем, —ответил он. —Я бы сказал ему «спасибо». За то, что живу. За то, что он создал меня. Позволил мне насладиться этим днем, этим прекрасным миром. За каждое прожитое мною мгновение. За каждый миг счастья, который он мне подарил. Разве этого мало?

Часть 2. Последний матч

Я так отчетливо видела землю, сухую, потрескавшуюся, что невольно отстранилась—слишком четкая картинка ранит, за ней идет соблазн безумия.

Но детали не хотели размываться. В предрассветных сумерках выплывали огромные мраморные статуи мужчин и женщин с точеными чертами, завитками волос, мягкими изгибами губ и подбородков. С трудом оторвавшись от деталей—я чувствовала даже прохладную текстуру мрамора— я попыталась сообразить, где нахожусь. Мраморные статуи лежали в траве рядом с огромным котлованом. Вокруг раскинулось предгорье с низкими деревьями и небольшими участками почвы, которое на западе переходило в высокую горную гряду.

За моей спиной послышался шорох—и я обернулась. Мужчина в темной потрепанной накидке из плотной шерсти обматывал статую белым полотном и перевязывал веревками. Судя по всему, это была даже не статуя, в что-то наподобие саркофага, на крышке которого четко проступали очертания женской фигуры. Закончив паковаться, мужчина стал опускать саркофаг в котлован, потихоньку стравливая длинный конец веревки. Ветер трепал его длинные темные волосы, скрывая лицо. Он обращался со своей ношей очень бережно, беспокойно поглядывая на восток, где горела зарница, странная для раннего утра. Судя по количеству разбросанных рядом со статуями кусков белого полотна, мужчина намеревался спрятать в котловане их все. Но зачем?

Оставив хмурого человека, я полетела на восток, где поднимались высокие угловатые здания чужого города. Если существует ответ на вопрос, то я найду его там. Я пожалела о своем опрометчивом поступке еще не раз.

Я почувствовала запах пожарищ задолго до того, как увидела их. Город пылал. Каменные здания еще держались, но из большинства окон уже тянулись струйки серого дыма. Город был завален умершими. Мужчины, женщины и дети лежали просто на улице. Кровь из колотых и резаных ран заливала мостовую. Жители выбегали из домов и падали из окон. Отовсюду слышался звон мечей. Воины в металлизированных, словно вторая кожа, доспехах, неспешно переступали через свои жертвы, добивали живых и шли дальше.

Я взмыла над городом и, заприметив плоскую крышу, решила приземлиться—мне не хотелось находиться в гуще резни. Как оказалось, это было не самым лучшим моим решением.

На крыше находился Вечный. Поставив на парапет ногу в высоком белом сапоге, он смотрел на город. Его одежда напоминала наряд древних греков. Светлая туника, не скрывающая широких плеч и мощных бицепсов, была стянута на поясе кожаным ремешком. Короткие светлые волосы поддерживал обруч из перекрученных черных и белых нитей. Почувствовав мое присутствие, Вечный обернулся, и на красивом властном лице мелькнуло подобие усмешки.

–Тебе никто не говорил, что являться без приглашения—дурные манеры, —прохрипел он, и в черных глазах загорелся злой огонек.

–Что здесь происходит? – спросила я.

Он не ответил, только опустил ногу с парапета и повернулся ко мне.

–Я видела за городом человека, который прятал мраморные статуи. —продолжала я.

–У этого мира теперь новый бог, —ответил он.

–Город завален трупами.

–И что с того? Новое всегда вбивается с кровью, —ответил он. —Это теперь моя планета. И я с ней сделаю все, что захочу.

–Я тебя помню, —отозвалась я. —Парень в черной майке. Ты выиграл планету в баскетбол.

Он усмехнулся и подошел ближе, но я отступила на шаг.

–Я видел тебя на трибунах, —ответил он, играя желваками. —Если бы я выиграл Землю, то иначе с тобой разговаривал.

–Вечные передают планеты в призовой фонд, чтобы выигравший попытался вернуть ее к жизни. А ты убиваешь вместо того, чтобы помогать.

–Заткнись! —заорал он, бешено вращая глазами. —Слишком много возомнила о себе! Не смей вмешиваться в то, чего не понимаешь! Это теперь моя планета! И я сделаю с ней, все, что захочу!

–Ты мерзавец! Чудовище! —закричала я.

Лицо Вечного потемнело, глаза сузились, и он сделал шаг ко мне.

–Ты всего лишь женщина, —прохрипел он. —И находишься на моей земле. А судьбу женщины я решаю просто—она принадлежит мне, где я хочу и как я хочу.

Я вспыхнула и взялась за меч. Никогда не знаешь, что тебе пригодится в дороге, но я не думала, что мне придется… Как бы то ни было, я вынула меч из ножен.

–Игра? —Вечный оскалился. —Занятно. Никогда еще не дрался с женщиной. Люблю дерзких. Их приятнее ломать.

То, что произошло дальше, находится за гранью моего понимания. Что-то древнее, что во мне спало, пробудилось —и поглотило меня. Я не помню, как билась. В какой-то момент Вечный вскрикнул и отступил.

–Ладно, —зарычал он, вытирая кровь. —Раз так… Никто не придет, чтобы помочь тебе. Я закрыл планету куполом—тебя никто не услышит.

Он бросился на меня со всей яростью разъяренного зверя… Он и был зверем, опьяненным смертью. Я почувствовала боль и, опустив глаза, увидела, как по моей руке стекает кровь— он ранил меня. Вечный отступил, коснулся пальцем лезвия своего меча и поднес его к губам, пробуя мою кровь на вкус.

–Сладкая, —пробормотал он мечтательно, закрыв глаза. —Она дурманит, словно наркотик.

Тяжело дыша, я заглянула в его мутные глаза, и ничего там не увидела. Мы столкнулись. Я потерла счет времени и смысл. Была это я? Наверняка. Но мое «я» родил мир, который я забыла. В нем были войны, битвы и смерть. Навыки ведения боя, выпады, удары и подсечки, и молниеносное владение мечом—все это казалось чужим другой половине моего «я», которая не держала в руках ничего кроме тупого кухонного ножа. Потому что острым всегда ранилась. В какой-то момент я перекувыркнулась через голову, и, когда Вечный поворачивался, вонзила меч ему в живот. Он тихо охнул и, согнувшись, посмотрел на меня с удивлением.

–Ты не можешь, —прохрипел он.

Странная жгучая радость, почти нежность, затопила все мое существо. Этот восторг от чужой смерти был почти мистическим. Он стал откровением. Он освобождал меня от идеализированной привязанности к миру, который я честно пыталась полюбить. И он сказал мне слишком много обо мне самой. Выбор, кем быть—жертвой или палачом— похоже был сделан мной уже давно.

Небеса взорвались —с неба посыпались Вечные, синие ангелы, воины в черных доспехах. Я опустилась на черепицу и закрыла глаза. Словно во сне я слышала, как меня кто-то трясет, и, открыв глаза, увидела Ариэля.

–Где? —вопил он, и на бледном лице горели одни глаза. —Где болит?

Увидев кровь, он стал белее мела. Рядом со мной опустились синие ангелы.

–Ничего страшного, —услышала я голоса— и отключилась.

Когда я очнулась, над городом вставало солнце. Надо мной склонилось улыбающееся лицо.

–Все в порядке, дитя мое, —сказал Александр. —Видишь, даже следа не осталось.

Я посмотрела на разорванный рукав и нахмурилась.

–Ариэль…Темный правитель выставил Землю в призовой фонд. Зачем он это сделал?

Мой ангел-хранитель перестал улыбаться, осторожно поднял меня и усадил спиной к парапету.

–Ему трудно управлять Землей, —ответил Александр. – Из-за тебя. Он перестал быть объективным. И не хочет, чтобы вы постоянно ссорились из-за тех решений, которые он принимает.

–Это порочно и жестоко—проводить подобные игры, —продолжала я.—Я буду обращаться к совету старейшин Колыбели, чтобы их запретили.

Александр посмотрел поверх снующих по крыше голов ангелов, рыцарей и Вечных, и нахмурился.

–Похоже, ты опоздала.

Я увидела, как в нашу сторону, словно тяжелый эсминец, движется Ариэль, черный, мрачный, с ног до головы залитый кровью. Он остановился в двух шагах от нас, опираясь о свой огромный окровавленный меч, и молча уставился на меня.

–Где ты был? —спросила я и задрожала, уже зная ответ.

–Больше никакого баскетбола, – ответил он хрипло. —Это был их последи матч.

–А что будет с планетами?

–Их вернут прежним хозяевам. —Он сверкнул глазами и добавил: —Придется мне самому заняться Землей.

Часть 3. Хрустальное отражение

—Надо же, как быстро получилось, —сказал голос. —Я только собрался позвать, а ты уже здесь.

Я упала в кромешную темноту. Она поглощала все, даже мой собственный свет.

–Это что, ад?

Голос тихонько рассмеялся.

–Нет, не ад. Но должен признаться, не слишком далеко ушел от него. По крайней мере по накалу страстей. —Голос помолчал. —Так и будешь сидеть? Прости, не могу подать тебе руки. Это будет слишком для меня.

–Сама справлюсь.

Темнота сгустилась в одном месте, обретая контуры человеческой фигуры, но я по-прежнему не понимала, кто передо мной. Влияние было слишком глубоким и сильным для обычного ангела или демона. В нем чувствовалась рука мастера.

Я поднялась с того, что казалось деревянным полом, но могло и не быть им. Уловив порыв свежего ветра— вероятно открылась дверь—я пошла ему навстречу, и через мгновение стояла в центре бескрайней темной равнины. Ее поверхность выглядела чуть более светлой, чем небо. Я ощущала присутствие еще одного живого существа, кроме нас двоих, но не здесь, а дальше, в темноте.

Мой невидимый собеседник стоял рядом, и мне казалось, он улыбается, ждет, когда я, наконец, закончу свои исследования и сделаю выводы.

–Ты —Вечный, —сказала я.– И не один здесь. Вас двое.

–Так оно и есть, —ответил он.

–Но Вечные не делят одно пространство на двоих. У каждого свое место в Колыбели. Кстати, сколько вас?

–Восемнадцать миллионов.

–Сколько?!

–Восемнадцать миллионов юных богов, которые еще не переросли свое детство. Мы взрослеем очень медленно, потому что никуда не торопимся. Твой Отец —такой же ребенок, как и все мы. По мере взросления мы выходим из Колыбели в вечный мир и получаем место среди совершенных существ, Сияющих.

Мы уже какое-то время брели в темноте, и чужое присутствие ощущалось все более явно.

–Почему вы живете вдвоем?

–Ты, вероятно, уже знаешь, что вечный мир неоднороден. Он полон не только хороших, но и плохих парней. Между вечными часто вспыхивают конфликты, которые заканчиваются настоящей войной.

–Вы что, на войне?

–Можно и так сказать, —ответил другой голос, низкий, тяжелый, обволакивающий. – Она в какой-то мере и сейчас идет.

–Я не понимаю.

Ночь сгустилась темным зданием, и через мгновение мы уже входили в небольшой дом, внутри которого едва брезжил свет. У окна, глядя в темноту, стоял человек. Он был невысок и крепок, с короткими волнистыми волосами, которые словно щетка торчали в разные стороны, и смуглым породистым лицом. Когда он обернулся нам навстречу, его глаза блеснули, как у волка.

–Представь себе корабль, несущийся в открытом море, —заговорил он негромко, пока его товарищ закрывал за нами дверь. Я тут же почувствовала, как тихо и замкнуто окружающее нас пространство. —И одна часть команды взбунтовалась против другой части и капитана. Бунт довольно быстро подавили. Как по-твоему, что сделают с бунтовщиками?

–Посадят в трюм или тюрьму. Как Жнеца. Закроют в собственном мире. Но он не выглядел удрученным этим обстоятельством.

–Жнец принял это решение добровольно. – мужчина помолчал. —Тебе следует понять кое-что, прежде чем мы продолжим.

Я не успела опомниться, как оказалась в темном каменном мешке с низким потолком со скованными цепями руками и ногами. Я попыталась закричать, но не могла издать ни звука. Решив, что пришел мой конец, и никто никогда не найдет меня в этой тюрьме, я рванулась изо всех сил, и, пробив стену, ввалилась в комнату. Двое негодяев сидели у стола, потягивая золотистый напиток из тонких бокалов. Вечный, который меня встретил, невозмутимо наблюдая как я освобождаюсь от остатков кандалов и цепей и отряхиваю каменную пыль с лица и одежды, сказал своему брату:

–Я тебе говорил, она слишком сильная. Ее не удержать.

Теперь я могла рассмотреть, что он высок, худ и светловолос. Серые и холодные, словно льдинки, глаза спокойно и внимательно изучали мое возмущенное лицо.

–Теперь ты понимаешь, —заключил темноволосый. —Ты ведь, и сама знаешь, что такое цепи.

–Вы сбежали, – поняла я.

–Хочешь чего-нибудь прохладительного? —спросил темноволосый.

–Прохладительного? —изумилась я.—В таком холоде?

Они негромко рассмеялись. Мир вспыхнул жаром и светом. Маленький домик стоял в центре пустыни, правда, такой же безводной и голой, как и темная равнина до нее.

–Пойдем.

Они встали из-за стола. Мы молча вышли из дома и углубились в пустыню. Настоящее солнце, настоящий зной, горячий песок и дрожащее марево – я не сразу заметила, что темноволосый преобразился. Рядом со мной шел огромный темно-коричневый волк с горящими как угольки глазами. Второй Вечный внешне не изменился, только его кожа стала гораздо темней.

–Я люблю эту форму больше любой другой, —сказал волк и оскалился.

Он неторопливо засеменил впереди, а мы со светловолосым Вечным двинулись следом. Я заметила хрустальную стену только потому, что волк остановился. Она совершенно растворялась в дрожащем зное, превращающем формы и предметы в мираж. За стеной, искажая пространство и время, струилась вечность.

–Это что-то наподобие летающего дома? – спросила я, прикоснувшись к ледяному камню.

–Хрустальный шар, —отозвался темноволосый. —Он каждое мгновение меняет свое местонахождение. Поэтому нас невозможно отследить. Внутри мы можем существовать без всяких ограничений, раздвигая бесконечность до каких угодно пределов и конструируя все, что нам нравится.

–Но из-за чего вы поссорились?

–Из-за тебя.

–Я что-то слышала об этом, но мне никто не рассказывал подробностей.

Волк подошел к хрустальной стене и застыл, играя мышцами.

–Как ты себе представляешь совершенное существо? —спросил он глухо. —Вечные приучили тебя к мысли, что совершенствоваться в одном направлении—это правильный путь. Ты выбираешь то, в чем ты силен или что тебя интересует, и сосредотачиваешься на этом. Чтобы понять досконально этот предмет. Стать лучшим в его познании. Так живут Вечные. Каждый увлечен чем-то одним, остальное их мало интересует. Каждый совершенен, единственен в своем роде. – Он помолчал. —Наше представление о совершенном существе отличается от принятого в Колыбели. Мы считаем, что по-настоящему совершенное существо должно быть идеально во всем. Оно должно познать глубину каждого чувства так, как никто до него. И только испытав все, пройдя сквозь череду ошибок и падений, выбрать, кем и каким оно хочет быть. Твой Отец и большинство Вечных, наоборот, считали такое образование слишком жестоким испытанием для тебя. Они учили тебя доброте и свету, избегая травмировать знаниями о темной стороне жизни.

Волк обернулся и уставился на меня горящими глазами.

–Несколько наших экспериментов, которые мы провели на свой страх и риск, так травмировали тебя, что ты впала, так сказать, в искусственную кому, или скорее летаргический сон, убегая от боли, которую узнала.

–Отец говорил, что мне уже лучше. Я просыпалась несколько раз.

–Мы знаем. Эта жизнь в теле человека для тебя последняя. Ты проснешься и больше не уснешь.

Они переглянулись.

–У нас есть кое-что для тебя. Подарок.

Тьма сгустилась и упала холодом и давлением. Я стояла на черной земле ада. В нескольких шагах от меня девушка в темной кольчуге с голубым мечом склонилась над поверженным врагом. Он еще дышал. На его восковом лице выступили капли пота. Она замахнулась – но так и не ударила. Огромные золотые глаза пылали в темноте, и я почувствовала странное головокружение —этой девушкой была я сама.

Она снова замахнулась, и снова опустила меч.

–Я не могу, —сказала она себе устало.

Человек перекатился на живот и исчез. Девушка отбросила меч и тут только заметила меня.

–Я все время пытаюсь, но у меня не получается убить, —обратилась она ко мне. —Я познала многие чувства темного мира, почти все. Ложь, подлость, обман и лицемерие. Злобу и ненависть. Я заглянула в них, поняла их и научилась им. Мне осталось убийство. Но я не могу убить, как не пыталась.

–Ты так и не примешь убийства, —ответила я. —Я не приму.

Золотые глаза блеснули.

–Ты старше меня, —сказала она. —Значит ли это, что ты—мое будущее, а я— твое прошлое?

–Так и есть.

–Но в тебе горит свет. Он такой манящий. Во мне его нет.

–Ты еще не узнала его, как и много других вещей. Доброты и красоты. Жалости и сострадания. И любви.

–Любовь. —Она опустила голову. —Я знаю только одну любовь. Но в ней больше темноты, чем света. – Она помолчала. Потом спросила: – Он все еще рядом со мной, Правитель темного мира?

–Да. Он рядом со мной. Но он очень изменился.

Она вздохнула.

–Мы постоянно ссоримся. Он считает меня неуправляемой. Говорит, что я не поддаюсь никакому контролю.

–В этом как раз все осталось по-прежнему.

Золотые глаза впились в мое лицо. Потом она сказала:

–Меня манит этот свет. Во мне все переворачивается, когда я смотрю на тебя. Неужели я смогу испытать и познать его глубину и красоту? Где он живет?

–За пределами темного мира.

–Хорошо, —отозвалась девушка глухо. —Это хорошо. Мне все равно все опротивело здесь. Теперь я знаю, что мне делать.

Мне в глаза ударил яркий свет —и я очнулась. Я стояла в пустыне у хрустальной стены под пристальным взглядом двух пар горящих глаз.

–Вы снова сделали это, —сказала я, понимая и принимая. —Вы только что подтолкнули меня на путь к свету. Теперь я знаю, почему ушла.

Они радостно оскалились.

–Тебе пора, —пророкотал голос.

И все исчезло.

Часть 4. Достойно прожитый день

—Убери это.

Унылые сумерки, серый дождь.

–Почему?

Я протерла рукой запотевшее стекло. В маленькой темной комнате едва поблескивали головешки сгоревших в камине дров. За окном лил осенний дождь. Он стоял стеной и гудел, словно ветер в печной трубе.

–Потому что это неправда. Дождь идет на Земле. В моем мире осень.

–А так?

Мне в лицо ударил сухой ветер. Я стояла в центре бескрайнего поля, поросшего серым сухим ковылем. Темные тучи клубились у горизонта. Там, где солнце уже коснулось краешка земли, горела алая полоска. Казалось, вот-вот начнется гроза, воздух уже дышал ею, но мир вокруг все еще сопротивлялся ее приходу.

–Зачем тебе все это? Это только иллюзии, отражения моего состояния.

–А чего же ты хочешь?

–Правды.

–Правды…Ну, хорошо. Ты ее получишь.

Мир вспыхнул и засиял ровным золотым светом. Существо, которое плавало рядом со мной в сверкающей пустоте, не имело лица, только контуры человеческой фигуры. Оно было глубже и ярче мира, в котором жило. Золотая полужидкая субстанция пылала за тонкими линиями формы. Она была живой. Сильной. Я чувствовала личность, характер и некоторую досаду. Вероятно, моя дерзость не доставила ему удовольствия.

–Пойдем.

Существо поплыло вглубь золотистого сияния.

–Куда?

–Ты же хотела правду. Ты ее получишь.

–Ты искатель правды?

–Я ее изучаю.

–Ты—Вечный.

–Да.

–И в чем же она? Правда? Истина?

–Твой Отец как-то сказал тебе, что истина—это достойно прожитый день, —отвечал Вечный. —Каждый из нас видит ее по-своему. Но она всегда поступает жестоко с теми, кто ищет ее.

Ни о чем больше не спрашивая, я полетела следом за ним. Через несколько мгновений мы уже стояли у мерцающей стены.

–Что это? —спросила я немного испуганно.

–Правда, —ответил Вечный.

За стеной клубилась пустота. Она была наполнена собой и замыкалась в себе. Ни жизни, ни смерти. Ни формы, ни движения. Ничего. Глубокий черный свет с таким же успехом мог, вероятно, стать голубым или зеленым. Я видела ее такой. И она стала для меня такой. Мой спутник мог видеть ее по-своему. Я думаю, для каждого она— разная.

–Ты права. —Он стоял за моей спиной, и я чувствовала его взгляд, устремленный в пустоту. —Восприятие живым существом мира, в котором оно живет, разнится в зависимости от степени его развития. Душа ощущает бесконечность воздуха и света, прозрачную и глубокую. Вечные – плотность и текучесть Колыбели, в которой мы плаваем, словно мухи в киселе. Жители вечности— разреженность и зыбкость, яркое касание света. Но это все —оттенки пустоты, которую построил Создавший нас. А там. – Он помолчал. —Там правда. Истина, которую ищут все и умирают, когда находят.

–Я тебя не понимаю.

–Никто никогда не вернулся оттуда, —ответил он мрачно. —Все, кто уходил на поиски ответов на свои вопросы, сгорают. Пустота забирает их.

–Что она такое?

–То, что ты зовешь тканью мира. Основа всех миров. Всего живого. То, из чего Создавший нас построил вечность. Все, что ты видишь и знаешь, этот свет, Колыбель, где живем мы и твой Отец, вечные миры, лежащие за нею— все это построено из пустоты.

–Но ведь это всего лишь пустота. Что из нее можно построить?

–Зачерпни ее.

–Но я же умру.

–Это я умру, —возразил он. —Вот, смотри. —Он протянул край полы длинного золотого кафтана к стене. Едва пройдя сквозь стену, ткань вспыхнула и рассыпалась пеплом. —Ты—нет. Давай, не бойся.

Я протянула руку сквозь стену и коснулась темноты. Она оказалась гибкой и упругой, очень плотной и в то же время разреженной. Я набрала пустоту в ладонь, с удивлением ощущая ее теплоту и податливость.

–Теперь подумай о том, что хочешь увидеть.

На моей ладони расцвел цветок. Тонкие серебристые лепестки задрожали, внутри чашечки загорелся неяркий свет. Я не знала этого цветка, никогда не видела такого. Я сама придумала его когда-то, и была уверена, что его не существует. Забыв обо всем на свете, я шагнула сквозь стену.

Через мгновение пустота поглотила меня. Я плавала в ней словно в мягкой перине. Она обнимала меня, ласково касаясь каждой частички моего существа. Я воспринимала это не как исследование, а скорее знание. Не знакомство, а приветствие. Я ощущала ее безграничность как данность. Ее разумность была иной, не понятной мне— между нами не происходило ни разговора, ни обмена мыслями. Я не чувствовала, что готова, а, может, никогда не буду готова понять это существо, столь отличное от всего, что я знаю. Сейчас это казалось не важным. Единственным чувством, которое я испытывала и которое сразило меня наповал, было одиночество.

Мое одиночество… Пустота, в которой никто не живет. В ней ничего нет. Не с кем поговорить. Некого обнять. Некого любить. Некого ненавидеть. Нет солнца и неба. Нет свежего ветра. Нет маминых рук. Ненавистной работы. Войны. Голода и смерти. Ничего нет. И никогда не было. Я могла вечно скитаться здесь без всякой надежды встретить кого-то хоть сколько-нибудь похожего на себя. Вообще хоть кого-нибудь.

Оглянувшись, я увидела, как за моей спиной струится вечность, похожая на необъятный золотистый шар, как переливаются внутри нее города и страны, галактики и вселенные, как ярко светятся силуэты Вечных и Сияющих. Живая струящаяся вечность, единственный островок света и жизни в бесконечном ничто.

Я прижала к груди цветок и заплакала. Я почувствовала, как Пустота осторожно собирает мои слезы, превращая их в драгоценные камни. Как бережно прячет их, словно сокровища. Я чувствовала ее печаль и жалость, и неожиданно осознала свое одиночество как неизбежность, а звенящую бесконечность как дорогу, по которой буду идти вечно. Я вдруг поняла, что никогда не найду никого похожего на себя. И все что я создам и построю, будет только моим собственным отражением, тем, что живет внутри меня. Светом или тьмой, добром или злом, но всегда —моим собственным.

Мягкие объятия баюкали меня, не давая упасть. Я чувствовала, как Пустота растекается, превращается в жидкое золото или солнечный свет. Основа мира. Материал. Ткань, из которой создано все. Строитель, который создает, но не оживляет. Мечту, которая оживит цветок, должен вложить кто-то другой.

Пустота мягко нависала надо мной. Я не чувствовала мыслей, только образы, словно легкое касание. И следуя этому неслышному желанию, я придумала еще один цветок. Потом еще один, потом еще. Цветы расцвели в Пустоте, словно огоньки серебряного света. Я перестала плакать. Я улыбнулась. Я подумала, что цветы— подарок. Пустота обрадовалась и с благодарностью приняла его. И захотела сделать подарок мне.

Из темноты стали выплывать фигуры тех, кто вошел в нее в поисках ответов.

–Нет, —подумала я, —не надо. Может быть, они не хотят возвращаться.

Фигуры исчезли. Осталась одна. Золотой контур, сияя, замер в нескольких шагах от меня.

–Ты права, —услышала я тихий голос в своей голове. —Не к чему возвращаться. Все ответы здесь.

–Неужели тебе не хочется снова ощутить солнечный свет, любовь, радость, надежду?

–Все это имеет значение при наличии цели, —отвечал он. —Вечные, мои братья, ищут смысл бытия, стремятся найти идеал. Они хотят достичь невозможного, возвыситься над реальностью, в которой живут, стать лучше, совершеннее. Они хотят понять, для чего созданы. Как устроен мир. Где его начало и конец. Найти смысл. —Он помолчал. —Я все это нашел здесь. Так зачем мне снова возвращаться к бесконечным поискам, страданию и сомнениям? Я хочу стать нитью, из которой сплетена ткань мира, той нитью, из которой ты построишь что-то необыкновенное. Ты придумаешь мечту, и я хочу стать ее частью. Мне нечего больше желать.

Он склонился и исчез в Пустоте, растворился в ней.

Пустота отнесла меня к золотистому сиянию. Я знала, что вернусь к ней. Только не знала, когда. Понимаю ли я, что происходит? Думаю, что нет. Иногда нужно время, чтобы осмыслить суть происходящего. Я держала в руках живое и мертвое, словно податливую глину. Кто в состоянии принять это? Кто может своим воображением родить красоту, чистоту, благородство, создать вечность, которая не умрет никогда, потому что будет совершенной?

Оглянувшись, я увидела, как мерцают в темноте серебряные цветы.

Подарок. Или напоминание?

Часть 5. Зимние цветы

—Осторожно, —сказал голос. —Не прикасайся к зернам.

Я стояла посреди поля, поросшего кирпично-красными растениями, похожими на пшеницу. Алые зерна, идеально круглые, густо покрывали высокие стебли, достающие мне до груди. Над полем танцевали багровые облака. Их свет ложился по лицо и руки склонившегося над растениями человека, отчего казалось, что они покрыты кровью.

Человек был огромен, невероятно могуч и тяжел. Мощные руки, крупное лицо, большая голова с короткими черными волосами и накидка из толстых переплетенных красных и коричневых нитей гармонично вплетались в атмосферу ужаса и отчаяния, которые здесь царили.

–Одного этого зерна хватит, чтобы затопить кровью всю вечность, —прорычал он, поднимая на меня черные глаза с воспаленными белками. —Но они еще не совсем созрели.

Я молча уставилась на него.

–Вечные исключили мой род из числа твоих учителей. – Он выпрямился во весь свой огромный рост, нависая надо мной, словно гора. – Они считают, что розовые слюни тебе нужнее. Но теперь это не имеет значения.

–О чем ты? —отозвалась я, поднимая голову на гору мышц.

–Теперь встречи не назначаются, а определяются путем слепого выбора, и шансы у всех равны. Я могу говорить с тобой. Имею на это право.

–Я не о том.

–Знаю. Нежность, красота, доброта – не те качества, которые нужны избранному, который пойдет в одиночестве по Пустоте, —прорычал он. – Чтобы построить новое, сначала нужно разрушить старое. Для этого требуются сила и мужество. Холодная чистая ярость —вот то, что тебе требуется.

–Ты ее изучаешь.

–Она то, что есть я.

–Как тебя зовут?

–Мое имя переводится как Разящий.

–Очень символично. Хочешь научить меня ненавидеть?

Он хмыкнул.

–Ненависть —это другое. Она сжигает дотла. Холодная ярость— то, что после нее остается.

–Значит, убивать.

–Не просто убивать. Воздавать виновному по делам его, без эмоций ненависти, страха и раскаяния. Это чувство яркое, чистое и холодное, словно клинок. —Он молча смотрел на меня, потом добавил: —Вижу, ты знакома с ним.

–Да, —вздохнула я.—Однажды я его испытала… Я —дитя убийцы. Того, кто родил, и того, кто убивает, когда считает это нужным…

–Ну что же, —ответил Вечный, —если ты приняла это, тогда тебе следует познать и все стальное. Иди за мной.

Широко шагая, он двинулся вглубь красного поля по едва заметной тропинке. Большой темный дом возвышался шагах в пятистах от того места, где мы встретились. Тяжелый сруб, огромные бревна, мощные двери – я словно вошла в жилище великана. Внутри царил полумрак. В нем распоряжались красное и багровое. Но это продолжалось недолго. Краски выцвели, превращаясь в белое и серебристое. Личина сползла с великана как ненужная одежда. Исчезли воспаленные глаза и грубо вытесанное тело. Передо мной стоял Вечный, высокий, сильный, блистательный. Только голос, низкий, рокочущий, властный, остался прежним.

Он втащил меня в большую комнату и усадил в огромное старое кресло с высокой спинкой, в котором я совершенно утонула. Устроившись напротив, он долго молча изучал меня. Потом заговорил.

–Я понимаю твоего Отца и многих своих братьев. Они стараются уберечь тебя от потрясений и травм в слабой надежде, что ты подрастешь и станешь менее ранимой. Но творец не может не быть ранимым —это его судьба. Он рождает мечту, он рисует надежду. Он должен быть таким. Я говорил им и скажу тебе: вечность— это отражение внутреннего мира, творящего ее. А он очень сложен, этот мир. Все, что мы создаем, вселенные, которые строим—только отражение нас самих. Мы отображаем в них свои достоинства и недостатки, обнажая их, чтобы рассмотреть, как следует, отказаться от одних и культивировать другие, более близкие нам. В этом смысле творец ничем не отличается от нас. Он создает вечность, которая есть отражение его самого. Он должен вывернуть себя наизнанку, понять, кто он, прежде чем браться за дело. И он должен разрушить, прежде чем построить. —Он помолчал. —Мы все умрем. И ты это знаешь. Ты пойдешь одна, в темноте, без дороги. Ты должна научиться противостоять тому, что встретишь. Стать сильной. Безжалостной, если хочешь. Отвечать ударом на удар, спокойно и холодно. Потому что от того, насколько сильной ты будешь, зависит, каким будет мир, который ты придумаешь, или мы все канем в пустоту с нашими знаниями и мечтами.

Вокруг меня сгустился белый туман, и все поплыло перед глазами.

–Войди, —услышала я словно издалека голос Разящего, тихий и ласковый. —Войди в него. Ощути холодную ярость так, как чувствует ее он.

Мужчина входил в многоголосый шумный город. Я ощутила себя в его теле —высокий, поджарый, лет сорок пяти, в запыленной дорожной одежде, высоких черных сапогах, с портупеей, на которой в вытертых ножнах бился о бедро широкий меч. Светлые волосы и небольшую бородку припорошило пылью. Прохожие, которые встречались взглядом с его серыми глазами, тут же испуганно шарахались в сторону.

Мужчина искал женщину, которая предала его. Несколько лет назад во время набега был разрушен его дом и убиты дети. Предводитель отряда, который это сделал, взял себе жену мужчины. И она разрешила. Не умерла. Легла под него. Теперь она жила с ним. Она родила ему двоих детей. Она радовалась и веселилась рядом с ним, наслаждаясь счастьем, которого не заслуживала. Она должна была умереть вместе со своими детьми, ради памяти о них, а не жить с их убийцей.

Я вслушивалась в мысли и чувства мужчины, пытаясь понять и принять их. Я чувствовала, что в его душе ничего не осталось —ни обиды, ни ненависти, ни разочарования. Только печаль и какая-то холодная нежность к тому, что должно произойти. Это было не освобождением для него. Чем-то другим. Роком, неизбежным концом дороги, долгом, который тяготит, пока не выполнишь его.

Он прошел пыльной широкой улицей и остановился напротив большого белого дома с красной крышей. За высоким металлическим забором из витых прутьев открывался небольшой двор, усаженный плодовыми деревьями. Мальчик лет восьми играл во дворе с деревянной лошадкой. Из открытых дверей дома доносились женские голоса. Мать и дочь.

Мужчина толкнул дверь и вошел внутрь, непроницаемый и холодный, словно покрытый изморозью. Мальчик поднял на него глаза и выпрямился. Невысокий, тонкокостный, с глубокими синими глазами, он выглядел как обычный человеческий ребенок. Но когда он заговорил, во мне все похолодело.

–Я ждал тебя, —сказал маленький мужчина спокойно и обреченно. —Я знал, что ты придешь.

Мужчина взял мальчика за руку. Я ничего не почувствовала, кроме все той же холодной леденящей нежности, от которой во мне все содрогнулось. Из дома выбежала девочка лет пяти, черноволосая и черноглазая. Наткнувшись на незнакомца, держащего брата за руку, она остановилась, потом доверчиво потянулась к нему. Мужчина поднял ее одной рукой и усадил на высокую поленницу. Надрывный женский крик вывел меня из оцепенения. На пороге дома стояла молодая женщина в темном домашнем платье. Густые пряди черных волос выбились из-под серой косынки.

–Нет! —крик раздался как стон. —Возьми меня. Не тронь детей.

Я погрузилась в чувства мужчины— и потеряла связь с реальностью. Он видел своих детей, погодков, мальчика и девочку, изрубленных на куски всадниками. Я слышала его надрывный звериный крик. Боль, которая выжгла его изнутри там, на пепелище дома, теперь превратилась в серебряный чистый свет, холодную печаль.

Он поднял меч—и оскопил мальчика. Потом острием меча перечеркнул его лицо крест на крест, оставив глубокие, развернувшиеся плотью, разрезы. Из них тут же брызнула кровь. Женщина перестала кричать и упала на землю. Мужчина поднял глаза на девочку, которая замерла на поленнице. Он поднял меч и нарисовал такой же крест на ее лице. Потом подошел к женщине и склонился над ней. Я искала в нем хоть какое-то чувство, но ничего не находила. Эта женщина была ему чужой. Та, которую он так страстно любил когда-то, умерла вместе с его детьми. Он поднял окровавленный меч и отсек женщине длинные черные косы. Потом таким же образом, как детям, искромсал ей лицо.

–Отныне вы —отверженные, —загремел его голос. —Вас будут гнать отовсюду, никто не даст вам пищу и кров. Вы будете скитаться по этому миру, как бездомные псы, пока не сдохните. Смерть —слишком легкое наказание. Вы его не достойны.

Сзади послышался скрип калитки. Во двор вошел человек. Это был мужчина примерно того же возраста, что и тот, в чем сознании я находилась. Я думала, что хозяин дома бросится защищать свою семью, но этого не произошло. Он только бессильно облокотился о забор и на мгновение закрыл глаза. Мститель ждал. Внутри него царили холод и пустота. Он не испытывал вражды к этому человеку, я это чувствовала. Он понимал его. Они оба были воинами. И всегда поступали так… как поступали. Он даже не винил его. Воин взял чужую женщину —мужчины всегда поступали так на войне. Но честь женщины в этом мире принадлежала семье, и она несла ее с гордостью и самоотверженностью. Потеря чести вела к добровольной смерти. Та, кто нарушила этот закон, становилась изгоем своей семьи и общества.

Мститель молча прошел мимо поникшего мужчины и только на мгновение остановился рядом с ним.

–Если оставишь их в своем доме, —сказал он тихо и холодно, —я приду за тобой и всеми, кого ты любишь.

И исчез.

Я без сил откинулась в кресле и открыла глаза. Во мне звенела пустота, яркая и холодная, словно январский снег.

–Ты не боишься, – сказал Вечный с восхищением. —Ты принимаешь. Теперь посмотри сюда.

На широком белом дворе всадники бились на мечах. Я сразу поняла, что это не подлинное сражение, хотя порезы мечи оставляли настоящие. Это напоминало тренировку, дружеский поединок. Мужчина, в сознании которого я находилась, крепкий, с железными мышцами, носил металлическую кольчугу и такой же шлем. Ловкий и быстрый, он оказался сильнее пятерых или шестерых, которые нападали на него. Прислушавшись к своим ощущением, я поняла, что он старше и опытнее воина, сознание которого я покинула. Думаю, пройдет немало времени, прежде чем мститель станет таким, как этот воин. В этом мужчине холодная ярость стала чище, глубже и светлей. Она была почти нежностью, зимними цветами, не боящимися мороза. Она сияла как зимний солнечный день, прозрачный и холодный.

Какой-то человек в одежде слуги остановил поединок, и я почувствовала досаду и недовольство владельца тела. Служка сказал, что у ворот стоит путник, который желает сразиться с мужчиной. Без всякого удивления воин прошел к высоким каменным воротам, приказал открыть их и вышел, небрежно играя мечом. За воротами раскинулось небольшое, но шумное селение, дворов сто. Дорога, которая тянулась мимо ворот, напоминала оживленный проселочный тракт, по нему передвигались путники, пешие, с котомками за плечами, и конные, с переметными сумами. Молодой человек лет двадцати, в темной кольчуге и таком же шлеме, сверкая глазами, ожидал его. Мельком взглянув на своего соперника, воин процедил:

–Я не стану биться с тобой. Ты мне неинтересен.

–Ты убил мою семью, – крикнул юноша. —Уничтожил все, что я любил.

–Да, я сделал это, —отвечал воин спокойно. – Но этого недостаточно, чтобы сразиться со мной. Ступай на войну. Убивай, вытравливай в себе ненависть. И когда станешь достойным меня, возвращайся, мы сразимся как равные.

Воин отвернулся, чтобы уйти.

–Нет! —завопил юноша и бросился на него, вынимая на ходу меч.

Все остальное произошло почти мгновенно. Воин повалил своего соперника на землю, скрутил, сорвал с него шлем и кольчугу. Потом он перевернул юношу на живот и стал сдирать с него брюки. Вокруг стала собираться толпа, холодная и насмешливая.

–Сейчас я поимею тебя на глазах этой толпы, —прошептал воин на ухо вырывающемуся юноше. —Ты пойдешь с этим стыдом, этим позором, пока не утопишь его в крови, пока не вытравишь в себе остатки жалости. И когда в тебе все сгорит внутри, когда ты почувствуешь холод, и твой разум станет чистым и ясным, ты вернешься.

Я отшатнулась.

В камине пылали дрова. Вечный сидел, глядя на пламя, и молчал. Я тоже молчала. Мне не хотелось говорить. Нарушил ли он что-то во мне? Ничего. Научил меня чему-то? Ничему. Кажется, он и не преследовал такой цели. Он хотел понять, что есть я. Хотел понять, хватит ли у меня сил и мужества сделать то, что я должна буду сделать. Теперь он знал ответ.

Часть 6. Война в Колыбели

Золото мерцало сквозь песок. Кто-то осторожно сметал песчинки с выпуклых форм. Чем больше руки разрывали песок, тем громаднее казался предмет, который в нем был спрятан. Я так увлеклась наблюдением за процессом откапывания, что даже не заметила, что оказалась у края белой пустыни. Слева от меня поднималась плотная непрозрачная стена. Она уходила к горизонту, перекрывая небосвод и, кажется, отгораживала не физический мир, а нечто совсем другое.

Пока я рассматривала стену, предмет был очищен от песка. Сильные руки подняли и поставили высокий золотой столб, высотой с пятиэтажный дом. Это была фигура уродливого, с моей точки зрения, человека, с большим животом и лысой головой, макушку которой украшал пучок волос, собранных в хвост. Руки, сложенные на животе, кривоватые ноги, глаза навыкате – статуя в полный рост производила странное впечатление старости и чуждости одновременно.

–Это пограничный столб, – сказал усталый голос.

Оглянувшись, я увидела яркое золотое сияние, из которого выплыло лицо, отточенное под мое восприятие. Вечный был молод и хорош собой, но его внешность ничем мне не сказала. Иногда она отражает внутреннюю суть, иногда—нет. Но печаль казалась подлинной, глубокой.

–Зачем нужен пограничный столб в Колыбели? Вечные ведь не воюют между собой.

–Теперь воюют.

–Началась война? Когда?

–Вчера.

–Но что случилось?

–Разящий был неосторожен и горяч. После вашей встречи он оспорил решение о выборе для тебя учителей. Вечные разделились на три лагеря, началась война.

–Три лагеря?

–Пять миллионов теперь воюют против пяти миллионов. Остальные пока придерживаются нейтралитета. Но это ненадолго.

–Я не понимаю.

–Рано или поздно, как показывает история, все Вечные вступают в войну.

–И что теперь будет?

– Они все погибнут. Посмотри на этот столб. Это все, что осталось от предыдущей Колыбели.

–Ты хочешь сказать, что все Вечные, которые здесь жили, погибли?

–Да.

Я задумалась. Потом спросила:

–А как у Вечных проходит война? Воины? Пушки? Другое оружие?

–Нет. Они бьются один на один. Тот, кто побеждает в поединке, забирает силу и жизнь побежденного. В предыдущей Колыбели к концу войны остались всего двое. Они оба погибли в последнем поединке.

–Понимаю теперь, почему Вечные не воюют.

–Они воюют, но войны обычно длятся недолго и носят локальный характер. Они не любят говорить об этом.

–Но мой Отец…

–Он и те, кто составляет твое ближайшее окружение, не участвуют в войне. Это всеобщее решение. Этот столб как раз отмечает границы нейтральной территории, где не ведется война.

–Но я не понимаю, в чем причина. Война не может вестись из-за того, кто меня станет учить.

Он вздохнул.

–Это только повод, всего лишь спусковой крючок. Вечные потеряли смысл в жизни. Движение к идеалу, улучшение себя и создание новых совершенных существ —все это перестало казаться привлекательным для них с тех пор, как они узнали, что срок жизни вечности движется к концу. Они обрели новую цель – право на место у престола Идеального. Каждый из них хочет стоять у престола и получить право на вечную жизнь.

–Мне кажется, есть что-то еще, —ответила я задумчиво.

–Может быть. Война очищает. Убирает все наносное, вскрывает давние обиды, которые накопились за долгое время и не находили своего выхода. Они слишком долго сдерживали себя, убеждая, что не хотят и не могут воевать. Но кажется, это неизбежно.

–Сияющие тоже воюют?

–В высокой вечности нет конфликта интересов. Двенадцать родов разделили безграничное пространство и властвуют в своей части вечности безраздельно. Никто никому не мешает. Для всех достаточно места. —Мой собеседник помолчал. —Юные боги более агрессивны и нетерпеливы. В них слишком много амбиций и желаний. Они еще не научились властвовать над своими чувствами, да и не хотят этого. Пойдем.

Он взял меня за руку и втолкнул в слепящий белый свет…

–Пора уже давно решиться, милый мой, —сказал голос, высокий и яркий, словно чистая нота.

–Пора, пора. Я хожу вот так, —ответил мягкий бас.

Я стояла в большом овальном зале, стены которого переливались бледными оттенками золотого, а потолок отсутствовал вообще. Что касается пола…Не знаю, можно ли назвать полом пушистое нечто, похожее на облако. В дальнем углу зала двое играли в очень странные шахматы. Доска разворачивалась в нескольких реальностях, пространствах и времени. Фигуры из белого полупрозрачного металла размещались на этой объемной доске совсем не так, как в земных шахматах —темные фигуры, перемешанные со светлыми, занимали всю доску. Завидев меня, игроки как по команде повернули в мою сторону головы.

–Ну, что же ты застыла? —обратился ко мне невысокий черноволосый мужчина в ярко-золотой накидке, которому принадлежал колоритный бас. —Подойди, не стесняйся.

–Не хочу вам мешать.

–Ты и не помешала, —ответил обладатель второго голоса, высокий, худощавый, с длинными льняными волосами. – Мы играем эту партию довольно давно, но сделали всего по десять ходов. На один ход уходит примерно… сколько?

Он посмотрел на своего партнера.

–Около тысячи земных лет, —ответил тот, уставившись на меня яркими зелеными глазами.

–Но война…

–Это место—что-то наподобие гостиной, – перебил меня темноволосый Вечный. —Мы здесь собираемся, чтобы отдохнуть, поговорить, обсудить свои дела. Это нейтральная территория.

Я подошла, рассматривая необычную доску. Они молча наблюдали за мной, утратив интерес к своим шахматам.

–Неужели нельзя как-то остановить это? —спросила я глухо.

Я говорила не о шахматах. О войне.

–Что ты хочешь остановить? —отвечал темноволосый, откинувшись на спинку кресла. —Давнюю вражду? Накопившиеся обиды? Взаимные претензии?

–Но ведь раньше вы как-то справлялись с этим.

–Когда не видели цели—да. Это казалось неважным. Но теперь это словно прорвавшаяся плотина. Ее уже ничем не остановить.

–Но предыдущая война…

–С нами этого не случится! —темноволосый Вечный резко вскочил со стула, сильный и быстрый, словно ветер. —Может быть, это буду я! Стану победителем! Неужели ты прогонишь меня от своего порога?!

–Оставь ее, —вмешался светловолосый. —Ты ее пугаешь. Не слушай его, дитя мое, —обратился он ко мне мягко. —Мы сейчас все немного не в себе. Вчера Повелитель ночи убил в поединке двоих Вечных. Это было феерическое зрелище!

–Я знаю, – вздохнула я.—Он вчера был очень сильно возбужден.

–Еще бы! Он получил силу двух Вечных.

–Но зачем обязательно убивать?

Они переглянулись.

–Вечный —это сила и свет. Лишившись того и другого, он перестает существовать, растворяется, переходит в небытие.

–Но как же миры, которые они создавали?

–Извлечение силы сопровождается таким огромным выбросом энергии, что все созданное Вечным погибает. Сгорает дотла.

–Но там же живые существа! Им же больно!

–Это наши игрушки. Мы их создали! —ответил темноволосый. —Они разделят нашу участь, участь своих создателей. Как же может быть по-другому? Их судьба занимает нас меньше всего.

Длинный тяжелый звук разлился в зале, и Вечные поднялись.

–Пойдем, —обратился ко мне светловолосый. —Посмотришь, что такое война в Колыбели.

Они увлекли меня к одной из стен, и мы просочились сквозь нее.

Огромный круглый зал, похожий на амфитеатр, был забит зрителями. Золотистые фигуры, некоторые имеющие контуры тел, некоторые выглядевшие как сияющие облачка различной яркости, занимали все свободные места. В центре зала на площадке размером со стадион друг напротив друга зависли два рыцаря – в золотом и алом. Странно, это действительно напоминало рыцарский турнир. Оба моих спутника не предпринимали никаких попыток занять места на трибунах. Они остановились у входа в зал, заняв позиции по обе стороны от меня. Я не успела подумать об этой странности —рыцари начали сходиться.

Мне никогда не забыть этой схватки. У Вечных не было мечей или другого оружия. Сила, которой они владели, стала разгораться по мере их сближения. Золото потемнело, алое стало багровым. Две фигуры не сошлись, а столкнулись со всей мощью, на которую были способны.

Мир вокруг перестал существовать. Я погрузилась в пучину красного и золотого, которая пылала и вопила на все голоса. В моем сознании проплывали вселенные, звезды и планеты, охваченные первородным огнем, породившем их. Вопли миллиардов живых существ слились в один вздох, одну мучительную ноту, и на взлете захлебнулись и смолкли. Это длилось всего мгновение, но никогда в жизни я еще не переживала столь громадного накала страстей и столь ярких эмоций. Это зрелище завораживало и ужасало. Чувство жалости? Сострадания? Я не успела понять, что со мной. Я ощутила чужую боль и умерла вместе с теми, кто сгорел в пламени поединка. А мертвый ничего не чувствует.

Если бы не мои спутники, я бы, вероятно, упала на песок арены.

Вечный с алым ореолом умирал. Вечный в золотом повернулся к нам. Я увидела, как пылают его глаза. В них горело алое пламя, сила его умирающего брата. Он указал на меня и проревел:

–Награда!

–Награда! Награда! —ревел зал, утративший в эти мгновения все свое величие и самобытность, забыв о дорогах, которые прошел каждый из них, ответственности и величии, памяти и надежде.

Один из моих спутников протянул мне тонкий лучик света, который извивался в его руке, словно плеть.

–Обмотай вокруг его запястья, —сказал темноволосый властно. —Ты обязана это сделать. Это его право.

Вечный шагнул мне навстречу. Он был страшен и казался безумным. Я видела вчера такие же глаза, и теперь понимала, что стоит за всем этим. Я молча обвила послушный солнечный луч вокруг левого запястья Вечного. Зал заревел как один человек. Я ошибалась. Это мало походило на рыцарский турнир. Скорее, на гладиаторские бои.

Через мгновение на ринге стояло еще двое. Рыцарь в белом свете и рыцарь в голубом. Все повторилось как в страшном сне. Трибуны вопили и сканировали как безумные. Свет разгорелся вокруг фигур. Голубое стало ярко-синим, а белое сгустилось до молочного. Они столкнулись. Вспышка. Агония, крики и вопли живых существ, горящие города и реки, пылающий воздух, плавящийся камень, яркий белый огонь, холодный и мертвый. Последняя агония —и тишина.

–Награда! —вопил синий рыцарь.

–Награда! Награда! —скандировал зал.

Я пришла в себя среди пустого безжизненного пространства, которое когда-то было территорией проживания одного из погибших Вечных. Я не помнила, как забрела сюда. Кажется, в тот момент я размышляла, что остается от мест, где жили умершие. Теперь я молча смотрела как все вокруг пожирает чернильно-черная Пустота, как исчезают краски, как Пустота разъедает прозрачную перламутровую ткань, в которой плавал этот мир, как образуется черное пятно, пожирая остатки форм и цвета.

–Напрасно ты пришла сюда, —сказал уставший голос.

Я подняла голову, ощущая, а не видя своего знакомого, который меня встретил у золотого столба. У меня не было сил говорить.

–Теперь темнота будет расползаться по Колыбели, пока окончательно не поглотит ее, —добавил он с грустью.

–Я могу придумать их снова, —отозвалась я глухо, —тех, кто умер.

–К чему воскрешать то, что умерло? —ответил он. —Разве они не хотели умереть?

–Я тебя не понимаю.

–Умереть как мужчины, на поле боя, не дожидаясь конца вечности, которая поглотит их —разве не этого они ищут?

–Но ведь этого может и не случиться.

–Может. Но не для всех. Не каждый в состоянии смириться с мыслью, что он не вечен и не так велик, как ему казалось. Они предпочитают уйти в зените славы как воины, а не дожидаться конца, чтобы узнать, что их не выбрали.

–Но я…

–Разве ты знаешь, чего хочешь?

Часть 7. Звездопад

—Этот ручей никогда не замерзает, – сказал голос.

Я подставила ладони и набрала кристально чистой воды, которая сочилась из ледяной стены. Она была сладкой, мягкой и не очень холодной несмотря на то, что стены и пол пещеры покрывал толстый слой серебристо-белого льда.

Тот, кто склонился надо мной, носил пушистую ушанку из бело-желтого меха и толстый белый тулуп на меху. Выудив откуда-то из-за спины такие же, только меньшего размера, ушанку, тулуп и высокие белые сапоги, похожие на валенки, он обрядил меня во все это, не слушая моих возражений.

–Я не могу замерзнуть, —говорила я. —я же всего лишь привидение в этом мире.

–Ты можешь чувствовать себя привидением, если тебе так нравится, —отвечал он, увлекая меня к выходу, —но простудишься и заболеешь по-настоящему.

Снаружи царствовала зима, ярко-голубая и ослепительно-белая. Огромные застывшие волны высотой с десятиэтажный дом, нависали над белым берегом. Высокое жемчужно-серое небо, чистое и умытое, переливалось красками, которые землянин счел бы северным сиянием.

–Это зима или лето?

Он рассмеялся.

–Лето, конечно. Посмотри сюда.

На берегу в небольших проталинах пробивалась зеленая трава и распускались маленькие розовые цветы. Он были так неуместны среди холода и синей пустоты, что я недоверчиво покачала головой.

–Ты их убьешь, когда я уйду,

Прозрение накатило как головокружение.

Он посмотрел на меня сверху вниз без всякой улыбки. Глаза цвета пепла, льдистые, прозрачные, как и его мир, говорили о смерти, а не о жизни.

–Ты изучаешь смерть.

–Во всех ее проявлениях, – ответил он и провел ладонью над цветами.

Он понаблюдал как они умирали, как покрывались ледяной прозрачной коркой, превращаясь в часть его мира, потом впился взглядом в мое лицо.

–Иди за мной, —сказал он властно и холодно, и широко зашагал вдоль кромки застывшей воды.

Путаясь в длинном полушубке, я пошла за ним. Вскоре показалось куполообразное сооружение из белого льда, похожее на жилище эскимосов. Поскольку сооружение не имело ни окон, ни дверей, я подумала, что мне придется проходить сквозь стену. Собственно, так и сделал мой новый знакомый. Едва я подошла достаточно близко к ледяному сооружению, оно втянуло меня в себя. Внутри было пусто, светло и холодно. В центре странного помещения горел большой костер, вокруг которого, протягивая руки к огню, разместились четверо. Пятый, хозяин дома, стоял, сложив руки на груди, чуть в стороне. Одинаковая одежда из меха и кожи делала их почти близнецами. Свет костра скользил по непроницаемым бледным лицам. Когда один из них поднял на меня глаза, властные, темные, мерцающие, мне стало еще холоднее.

–В этом месте нас никто не услышит, —сказал владелец темных глаз. —Нам нужно поговорить с тобой.

–О чем?

–О войне.

–Я ее не начинала.

–Но стала ее невольной причиной.

Я промолчала, не предпринимая никаких попыток подойти к огню.

–Если войну не остановить, мы все умрем, —сказал другой Вечный и отдернул руки от огня.

–Мне не нужна эта война, —ответила я, зябко поводя плечами. —И мне больно видеть, с какой радостью Вечные встретили ее.

–Войну можно остановить, если убить ее зачинщиков.

–Сомневаюсь, что это поможет, – возразила я. —Кроме того, я никогда не приму такой смерти. – Я покосилась на моего нового знакомого, нисколько не сомневаясь в его способности сделать то, о чем говорилось. —Это отвратительно и неправильно.

–Чего же ты хочешь?

–Чтобы за прекращение войны проголосовали все Вечные.

Все пятеро беспокойно зашевелились и уставились на меня.

–Тебе придется самой сказать им об этом.

–Хорошо. —Я вздохнула, —Когда я должна это сделать?

Я понятия не имела, что могу сказать этим существам, насколько совершенным, настолько и непредсказуемым в своих чувствах и поступках.

–Сейчас, немедленно.

Я растерянно уставилась в холодные лица.

–Ну, хорошо. —Я задумалась. – Только отнесите меня к золотому столбу.

Я оказалась в белой пустыне через мгновение. Чьи-то руки бережно раздели меня, освободив от мехов и кожи. Я коснулась рукой золотого столба, и в то же мгновение с неимоверным ужасом осознала, что восемнадцать миллионов высших существ смотрят на меня. Я чувствовала легкое касание их разумов, негодование, скорбь и надежду, и еще жажду, словно они хотели выпить меня до дна. Поборов дрожь, я заговорила:

–Этот золотой столб —последняя память о тех, кто жил до вас в Колыбели. Они начали войну, и проиграли ее. Два воина, оставшиеся в живых, сошлись здесь в своей последней битве. И погибли оба, похоронив Колыбель. Вы —те, кто наследовал им— повторяете их шибки и заблуждения, которые приведут вас к такому же печальному концу. —Я замолчала. —Я люблю вас. Я еще не узнала вас. А мне так хочется прийти в дом каждого, увидеть и понять все то, что он нашел в своих исканиях, трудных и счастливых, почувствовать его, понять и принять его. Я хочу научиться у вас всему, что вы знаете. Я хочу любить вас. И не хочу терять никого, ни единого, потому что каждый из вас —прекрасен и совершенен, и нет такого другого. И потеря любого из вас невосполнима. —Слезы полились по моим щекам, и я добавила тихо: – Прошу вас, остановитесь. Моя жизнь, жизнь человека на маленькой планете в крошечной вселенной, так коротка. Мне сейчас трудно прийти к каждому из вас. Но я обязательно это сделаю. Я обещаю.

Сообщество Колыбели вздохнуло как единое существо.

–Мы принимаем, —заговорили миллионы, радостно смеясь. —Мы принимаем твои слова и твое обещание. Это конец войне.

Горизонт вспыхнул разноцветными красками. Начался звездопад. Сияющие вспышки напоминали праздничный фейерверк. Маленькие огоньки падали словно дождь, высушивая мои слезы.

Кто-то вздохнул рядом со мной с облегчением и, повалив столб, стал засыпать его песком.

Часть 8. Жажда

Звезды хрустели у меня по ногами словно стекло.

–Что в этом такого? —спросил голос. —Ты можешь ходить по звездам. Они всего лишь стекляшки, игрушки, которыми играют боги. Посмотри в окно.

Я подошла к окну, такому же темному, как прозрачный дом, в котором пол устилали солнца. За ним сияли гирлянды звезд, необыкновенно ярких и крупных.

–Ты не увидишь такого с Земли. – продолжал голос. —эти созвездия не видны с нее. Правда, красиво?

–Да, —ответила я.—Они красивые, только чужие.

–Ну, что ты. —Силуэт, темнее ночи за окном, стоял рядом, сложив руки на груди. Я чувствовала его тепло и спокойную ровную энергию, любопытную, но ненавязчивую. —Я очень люблю бывать в мирах твоего Отца. Они такие непредсказуемые. В них всегда есть что посмотреть.

–Ты путешествуешь или что-то ищешь?

–Вот именно, ищу, —ответил он. —Всегда ищу. Как и все живое в этом мире, я ищу то, чего не имею.

–Ты изучаешь любознательность?

–Любознательность? Может быть. И еще пытливость. И настойчивость. И стремление идти вперед. И желание познать и понять.

–Что же это за чувство, которое ведет тебя?

–Жажда, дитя. Это жажда. Посмотри сюда.

Звезды исчезли. В пространстве открылось окно.

Мужчина сидел в окружении множества красивых молодых женщин. Он был печален и хмуро отталкивал обнимающие его руки.

–Этот человек ищет любовь, которая бы изменила его жизнь, —говорил голос. – У него огромный гарем. Он вспыхивает при появлении каждой новой женщины в надежде, что это и есть та, единственная, которая осветит его жизнь. Но каждый раз разочаровывается.

В другом окне нервный человек метался в маленькой комнате, заставленной пробирками и странными приборами.

–Ученый редко ищет славы, хотя и это встречается, —говорил голос. —Он мечтает стать первым. Единственным. Тем, кто откроет что-то новое. Он ищет знание, которое не нашел до него никто.

Я обернулась к сумрачной фигуре.

–А Вечные? Чего жаждут они?

–Все живое и неживое, способное думать, мыслить и чувствовать, от пылинки до бога, жаждет одного, —отвечал он. —Мы всегда ищем ответы, даже если не надеемся найти их. Человек ищет любовь. Или знание. Или власть. Или смысл жизни. У Вечного интересы более изощренные, но смысл остается тем же. Каждый из нас ищет совершенства в том, что нам дорого, к чему мы привязаны, тянемся. Мы стремимся к познанию мира и самих себя, но более всего— к пониманию того, зачем живем. Каждый из нас несется вперед в безумной надежде понять. Нам кажется, что вот-вот, осталось совсем немного, и мы поймем, зачем живем. Найдем совершенное чувство, совершенную ноту, совершенную жизнь, совершенное существо. Мы стремимся к идеалу бессознательно, вопреки логике, забывая обо всем, что нам дорого, стоит только впереди засверкать надежде. Эта сумасшедшая жажда, сжигающая изнутри, жажда понимания—проклятие, которой наделил нас творец, когда создавал этот мир.

Он замолчал и повернулся ко мне. В темноте засверкали глаза яркого василькового цвета.

–Желание быть понятым, найти того, что понимает тебя —самое страшное и мучительное из всех чувств, подаренных нам творцом. Мы зависимы от него как наркоман от дозы. Однажды встретив кого-то, кто отвечает нашим преставлением о разделенном одиночестве, кто коснулся нас, заполнил пустоту внутри, мы уже никогда не сможем отказаться от него. Желание испить, заглушить жажду, заполнить себя чужим пониманием, разделившим твое одиночество —высшее благословение и высшее проклятие жажды. Дело в том, что ее трудно утолить, понимаешь? Она превращает живущего в раба. Она требует новой дозы, новой пищи. Она хочет пить. И она сделает все что угодно и пойдет на все что угодно, чтобы напиться.

–Значит, война Вечных…

–О, да. Но, кажется, теперь у нас есть чем удовлетворить свою жажду. Мы познали идеальное, и оно совершенно поглотило нас. Мы хотим коснуться его снова и снова. Хотя бы видеть и слышать его. Мы будем старательно готовиться к встрече с ним. Горделиво показывать то, чего достигли, что нашли, чего добились за свою долгую жизнь. Теперь у нас есть слушатель, и благодарный слушатель. Идеальное пришло в наш дом. Чего еще может желать жаждущий, как не коснуться источника жизни?

Часть 9. Неожиданный поворот

Меня разбудил звон колокола. Так тревожно звонят, когда случается что-то плохое. Я неохотно потянулась навстречу звуку—и упала в сухую колючую траву. Предрассветные сумерки, серые, душные, поглощали звук, делая его глухим и оттого еще более тревожным.

К маленькой белой церкви с позолоченным куполом, со странным символом на верхушке, в виде круга и полумесяца, бежали какие-то существа. Они были о двух ногах и двух руках, но этим их сходство с человеком заканчивалось. Большие головы, близко посаженные глаза, чересчур длинные руки делали их похожими на обезьян.

Неожиданно низкое небо вспыхнуло, и из туч выскочила пылающая колесница с впряженной в нее тройкой коней. Управлял тройкой всадник цвета расплавленной меди.

–Склонитесь! —раздался громоподобный голос. —Склонитесь!

Существа в испуге попадали на землю, а тройка, развернувшись, пошла на второй круг.

–Шутка удалась! —сказал молодой веселый голос рядом со мной. —Теперь они будут молиться ему и почитать за бога.

Юный вечный, высокий, смеющийся, зеленоглазый, в распахнутом длинном пиджаке из белого шелка, возник рядом со мной. Сложив руки на груди, он с интересом наблюдал за расчерчивающей небо сверкающей молнией.

– Вам что, нечем заняться? —спросила я.—Зачем вы их пугаете?

–Им это не повредит. —ответил Вечный. —И не отразится на их морали, если тебя это беспокоит. Они скоро умрут.

–Почему?

Бешеный галоп пылающей колесницы разогнал тучи— я увидела солнце. Ярко-желтое, в короне багрового света, оно пульсировало, словно живое сердце. Зрелище, прекрасное и жуткое одновременно, совершенно заворожило меня, и я забыла о безобразной выходке юных Вечных. Поэтому, когда колесница, притормозив, снизилась рядом с нами, я никак на нее не отреагировала.

–Ух, ты! —рассмеялся горящий всадник, и, обращаясь к своему зеленоглазому товарищу, воскликнул: —Откуда она здесь? Давай ее сюда!

Меня втолкнули в колесницу, и не успела я опомниться, как уже стояла между двумя хулиганами. Теперь мы все трое пылали ярким светом, только я—золотым, зеленоглазый—бело-голубым, а возница —огненно-медным. Тройка рванулась вверх, и мы исчезли в полыхающем небе.

–Не волнуйся, —отозвался возница, поворачивая ко мне пылающее лицо. —Религия о трех богах просуществует недолго. —Он посмотрел на своего приятеля. —Здесь еще две заселенных планеты.

Они рассмеялись—и мы рванули в пустоту космоса.

–Вы совсем свихнулись, —пробормотала я, когда мы стали снижаться над планетой, покрытой водой.

–Не сердись, малышка! —кричали он радостно. —Вот так приключение!

Наша колесница превратилась в подобие огненного пузыря, а мы сами —в существ, похожих на земных крокодилов, стоящих на задних лапах. Над поверхностью воды поднимались круглые сооружения, напоминающие непрозрачные пузыри. При виде нашей колесницы из воды стали высовываться тысячи чудовищных морд, которые что-то квакали. Вечные проквакали им громоподобными голосами, и мы, сделав торжественный круг, ретировались.

–Третья цивилизация более высокоразвитая, —сообщил зеленоглазый своему приятелю. —С ней не получится. Смотри. Они построили корабли и собираются покидать планету.

Мы зависли рядом с планетой. Мне она показалась похожей на огромный хрустальный шар, внутри которого плавали моря и черные континенты, покрытые городами.

–Ничего у них не получится, —отозвался возница. Наш огонь погас, колесница стала прозрачно-белой, а сам возница превратился в высокого юного Вечного с гривой ярко-рыжих волос. —Они прозевали момент, гравитация резко возросла. Кораблям не оторваться от поверхности.

–Почему вы им не поможете? —спросила я жалобно. —Не спасете их? Они могла бы найти себе дом на другой планете.

–Твоя сострадательность не уместна, дитя мое, —отозвался рыжий и посмотрел на меня с иронией. —Они полетят к другой планете, которая окажется заселена. Жажда жизни заставит их уничтожить менее развитую цивилизацию. А если бы не ее месте оказалась планета Земля?

Я растерянно замолчала.

–Ну, все, —сказал зеленоглазый, не сводя глаз с солнца. —Пора.

Звезда вспухла, словно гнойник, увеличилась в несколько раз, ярко пульсируя—и взорвалась. Огненная лавина затопила солнечную систему, и планеты сгорели в ней, превратившись в черные головешки.

–Какой ужас, —прошептала я.

Мои спутники молча в восхищении уставившись на грандиозное, действительно завораживающее, зрелище.

–Погоди, —зеленоглазый остановил меня, видя, что я собираюсь уходить. —Еще не все.

Огненный смерч пульсировал еще мгновение—и солнце погасло. На его месте образовалась черное пространство. Со сморщенных черных планет в пустоту понеслись яркие золотистые искорки света.

–У этих существ были души? —спросила я.

–Души? Нет, конечно, —ответил рыжеволосый. —С душами экспериментирует только твой Отец. Энергия жизни, которую ты видишь, вольется в энергетическое поле вселенной, сольется с нею. А вот, наконец, что-то интересное.

От первой планеты отделилась яркая пульсирующая точка и понеслась в нашу сторону. Оба Вечных, не отрываясь, смотрели на тощего невысокого паренька в порванной рубашке и потрепанных брюках с дырами на коленях. Отбросив темные волосы с низкого лба, он хмуро уставился на нас пронзительными черными глазами.

–Ну, здорово, приятель, – сказал рыжеволосый Вечный весело. —Ну, и натворил ты дел. Зачем солнце взорвал?

Паренек вздрогнул, на его глаза навернулись слезы.

–Я… Я ничего…—Он замолчал. —Я и не умею такого.

–Ты батрачил на своего хозяина с утра о вечера, —продолжал рыжеволосый Вечный, —пахал его поле, ухаживал за животными, жил впроголодь с больной матерью, пока твой хозяин веселился, ел досыта, постоянно унижал и бил тебя. —Юноша вздрогнул, но промолчал, только в глазах появился холодный зловещий огонек. —И вот однажды, после очередных побоев, ты отчаянно пожелал, чтобы это солнце взорвалось и похоронило этот несправедливый мир вместе с тобой.

–Да ты уникум, брат, —оскалился зеленоглазый Вечный. —Самородок. Откуда только ты такой взялся?

–Я не знаю, —ответил парнишка растерянно. —Простите. Я нечаянно.

–Разумеется, ты нечаянно. —отозвался рассеянно зеленоглазый и посмотрел на своего приятеля. —Ты видишь то же, что и я?

Он кивнул в сторону черной дыры, которая стремительно всасывала остатки планет. Внутри провала мерцал серебристый свет.

–Вот это да! —протянул восхищенно рыжеволосый. —Он пробил дыру в вечность. Вселенная сейчас взорвется. Надо срочно убираться отсюда!

Ухватил в парнишку за ворот рубашки, он втащил его в колесницу, и кони рванули в образовавшийся просвет. Едва мы успели выскочить в вечность, как раздался оглушительный треск, словно лопнул огромный воздушный шар—и вселенной не стало.

–Ты разрушил вселенную, самородок, —сказал зеленоглазый Вечный, отпуская колесницу.

Мы стояли на берегу Вечного моря, спокойного, тихого, сияющего. От перенесенного потрясения у меня подкосились ноги, и я упала на белый песок. Паренек, оправившись от смущения, во все глаза смотрел вокруг, не выявляя никаких признаков раскаяния или страха.

–Придется обращаться к Совету, —сказал зеленоглазый рыжеволосому, и они, отойдя в сторонку, стали о чем-то совещаться.

Паренек присел рядом со мной, бесцеремонно рассматривая меня, но я посчитала это следствием потрясения.

–Эй ты, самородок, —позвал его зеленоглазый. —Отойди от моей сестры. И без тебя полно желающих поглазеть на нее.

Парень вскочил на ноги, но я почувствовала его досаду и гордость и подумала, что для вечности он— проблемное приобретение. Но разве темнота—это не тот же свет?

Над Вечным морем открылось окно, и холодный голос произнес:

–Пусть он подойдет.

Парень спокойно подошел. Неожиданно я поняла, что он сияет точно таже как юные Вечные.

–Ты разрушил вселенную, —сказал голос. —Ты очень силен. Твой создатель не знает, как случилось, что сила пробудилась в тебе. Это происходит спонтанно и не контролируется нами. Ты можешь присоединиться к Вечным. Если хочешь этого.

Юноша посмотрел в просвет межу мирами и сказал спокойно:

–Да, я этого хочу.

Часть 10. Страж четвертого порога

—Долго ты еще будешь там сидеть? —спросил голос.

Облака убаюкали меня. Зарывшись в них, как в мягкую перину, я незаметно уснула.

–Прости, – ответила я виновато, сама не знаю, кому.

Пока глаза не закрылись, я видела далеко внизу голубую бескрайнюю воду и белый остров. Его очертания показались мне странными, текучими, словно жидкое стекло. Контуры скалы, выпирающей из воды, были округлыми, на вершине росло дерево, единственное на острове. Пока я спала, по воде поползли синие тени, и стало совсем темно.

Не успела я опомниться, как уже сидела у огня. Колоритный старик, крепкий, загорелый, с красивыми руками, белой бородой и длинными седыми волосами, что-то помешивал в большом котелке, висящем над костром.

–Ну вот.

Он опустил в котелок кусок ткани.

–Что ты делаешь?

–Это краска. —Раскосые темные глаза сердито блеснули. —Подштанники крашу.

–Что?

Он усмехнулся.

–Подарили мне, понимаешь, голубые подштанники. Позорище! Вот, крашу в коричневый цвет.

Он помешал палкой в котелке свое варево, потом снял его с огня и отнес вглубь небольшого дворика, в котором мы сидели – рядом с высоким деревом располагался небольшой уютный дом с темно-коричневыми ставнями и покатой крышей того же цвета. Старик поставил котелок на землю под навесом, затем палкой вытащил тряпицу и развесил подштанники на веревке над котелком. С тряпицы потекла противная коричневая жидкость.

–Гадость какая! —поморщилась я.

–Совершенно с тобой согласен! —ответил старик с чувством. —Я не собираюсь их носить. Вот высохнут – и передарю их. Своему дарителю, —добавил он мстительно.

Старик тихонько рассмеялся и вернулся к огню. Откуда ни возьмись появился котелок поменьше. Скоро он висел над огнем, и в нем булькала вода.