Читать онлайн Академия Нави. Яга на подмену бесплатно

Глава 1: Аптека на краю света

Звонок входной двери прозвучал как сигнал воздушной тревоги. Вера, стоя за стойкой, даже не вздрогнула. Она просто медленно перевела взгляд с экрана компьютера, где уже пятнадцать минут пыталась стрясти со страховой компании оплату за «Гипертропил-Форте», на дверь.

Вошел не клиент. Вошел её личный символический конец светлого времени суток – Сергей Петрович, управляющий сетью «ФармацевтЪ» по их району.

– Воронцова, – отчеканил он, сбрасывая на вешалку пальто цвета влажного асфальта. Оно повисло с таким видом, будто и само собиралось провести планерку. – Отчет по остаткам антисептиков за прошлую неделю. Он у вас, я так понимаю, готов?

Вера натянула на лицо что-то среднее между улыбкой и гримасой.

– Добрый вечер, Сергей Петрович. Практически. Осталось сверить данные с…

– «Практически» – это не «готово», – перебил он, проходя за прилавок и беглым, критическим взглядом окидывая полки. Его взгляд задержался на чуть сдвинутой с линии коробке леденцов от кашля. – Я же говорил, выкладка по системе «взгляд покупателя». Это не просто прихоть, это маркетинг. Люди должны видеть товар.

– Люди, которые приходят за «Глициседом», обычно и так плохо видят, – пробормотала Вера себе под нос, снова уткнувшись в экран.

– Что?

– Ничего, Сергей Петрович. Сейчас все поправлю.

Он прошелся по узкому пространству за стойкой, словно капитан на палубе тонущего корабля.

– И освежите, пожалуйста, памятку по акционным позициям. Она у вас какая-то… выцвела. – Он ткнул пальцем в пластиковую подставку с листовками. Палец был идеально вымыт и, вероятно, обработан антисептиком. – Впечатление, Вера, оно складывается из мелочей. Аптека – это не просто точка продаж. Это место доверия. И комфорта.

Да-да, – пронеслось в голове у Веры. Особенно комфортно в восемь вечера, когда за окном уже темно, а тебе еще три часа до закрытия, и единственные посетители – алкаши, спрашивающие «что от головы?», и студенты за «Терафлю». Место доверия. Просто пипл хавает.

– Конечно, Сергей Петрович, – сказала она вслух, голосом, отполированным до бесчувственного блеска за пять лет работы.

Управляющий удовлетворённо кивнул, взял со своего столика (крошечного, но отделенного от общего пространства живой фикус в горшке) папку и удалился в подсобку, откуда через минуту донесся запах свежесваренного кофе и звук открывающегося ютуба.

Тишина снова обволакивала аптеку, густая, как сироп от кашля. За окном ноябрьский мрак давно поглотил серый день. Фонарь через дорогу мигал, будто в агонии, отбрасывая на стеллажи с витаминами нервные, подергивающиеся тени. Вера вздохнула и потянулась к своей кружке. Чай был холодным и горьким.

Двадцать пять, – безжалостно констатировал внутренний голос. Двадцать пять лет. Из них пять – в этой консервной банке под вывеской «ФармацевтЪ». Диплом с отличием. Мечтала создавать лекарства, спасать мир от вирусов. А в итоге – спасаю мир Сергея Петровича от недостаточной прибыли по категории «БАДы для суставов».

Она посмотрела на свои руки. Чистые, ухоженные, в одноразовых перчатках, которые чуть похрустывали. Руки, которые умели с ювелирной точностью отмерять порошки для внутриаптечной заготовки, но разучились играть на гитаре, которую ей подарили на восемнадцатилетие. Руки, которые последний раз держали чью-то руку так давно, что это воспоминание стало размытым, как старая фотография.

Звонок двери снова разорвал тишину. Вошла пожилая женщина, сгорбленная, в пальто, которое было ей явно велико.

– Девочка, мне что-нибудь… от тоски, – тихо сказала она, не поднимая глаз.

Вера моргнула. Прямо в яблочко.

– От тоски? У нас есть хорошие успокоительные на травах… «Ново-Пассия», «Персона»…

– Нет, – женщина качнула головой. – Это не то. У меня сын… далеко. И ноет тут, – она прижала костлявую ладонь к груди. – Ноет, будто рана.

Вера смотрела на нее, и вдруг ком подкатил к горлу. Не от жалости. От страшного, леденящего узнавания.

– Я… понимаю, – выдохнула она. – Знаете, иногда… чашка горячего чая с мятой и ложкой меда. И хороший, старый фильм. Это помогает. Немного.

Женщина посмотрела на нее впервые. Глаза были мутными, влажными.

– Спасибо, милая, – прошептала она. – Дайте мне тогда этого… «Персона». И мятный чай в пакетиках.

После того, как женщина ушла, тишина стала еще громче. Вера завершила отчет, поправила «выцветшую» памятку, переставила леденцы. Сергей Петрович, выйдя из подсобки, бросил одобрительный взгляд и удалился, сказав на прощание: «Завтра к открытию жду план по продажам иммуномодуляторов. С акцентом на «Иммуно-Бустер». Трендовая позиция».

Наконец, в 22:55, она повернула ключ в замке, заглушив мертвый свет неоновых ламп. Вечерний воздух ударил в лицо колючей, промозглой свежестью. Город шумел, гудел, мигал рекламой, но этот шум не имел к ней никакого отношения. Он был фоном, белым шумом ее одиночества.

Путь домой лежал через спальный двор-колодец между панельными гигантами. Именно здесь, между детской площадкой с покосившейся горкой и рядами унылых гаражей, городская экономия на освещении достигала апогея. Фонарь здесь один, да и тот горел через раз. Сегодня, похоже, был его выходной.

Вера закуталась в шарф, засунула руки в карманы и зашагала быстрее, слушая, как эхо её шагов отдаётся от тёмных стен. В голове, как заезженная пластинка, крутился монолог.

Вот и всё. День сурка на полной скорости несется к своей развязке. Дом. Холодильник. Полупустой. Яичница или доширак? «Доширак», конечно. Потом сериал, который уже не смешит. Прокрутка ленты со свадьбами, рождением детей и отпусками бывших однокурсников. Потом сон. Потом звонок будильника. И снова – «ФармацевтЪ». Где я? Что я делаю? Когда успела стать призраком в собственном теле? Жизнь проходит мимо, а я стою у стойки и продаю таблетки от её симптомов: от головной боли, от бессонницы, от тоски…

Она так увлеклась этим внутренним сожалением, что почти не заметила, как земля под ногами изменилась. Не было привычного глухого стука подошв об асфальт. Был какой-то… пустой, металлический звук.

Вера остановилась, нахмурившись. При свете далекой и тусклой луны она разглядела, что стоит на крышке люка. Черный, круглый, ничем не примечательный. Но крышка была сдвинута в сторону. Совсем чуть-чуть, всего на пару сантиметров, образуя узкую, зияющую щель во тьме. И из этой щели…

Из этой щели не пахло канализацией. Не пахло ничем городским. Оттуда веяло странным, холодным ветерком, который пах… мхом? Сырой древесной корой? И чем-то ещё. Чем-то старым и забытым.

«ЖКХ-шники, идиоты, – мелькнула единственная связная мысль. – Оставили открытым. Кому-нибудь ногу сломать».

Она сделала шаг в сторону, чтобы обойти. И в этот момент её телефон, лежавший в кармане куртки, завибрировал от уведомления. Инстинктивно, не глядя под ноги, Вера потянулась за ним.

Это была роковая ошибка.

Край подошвы её недорогих, уже порядком стёршихся ботинок зацепился именно за этот злополучный сдвинутый край люка. Вера попыталась удержать равновесие, взмахнула руками, но было поздно. Мир опрокинулся, завертелся. Она услышала собственный короткий, обрывающийся вскрик.

И полетела вниз.

Но не вниз. Не в ожидаемую ледяную темноту коллектора, где пахнет отходами и сыростью. Она провалилась в воронку из искрящегося, переливающегося всеми оттенками сумеречного света тумана. Падение было странным, беззвучным, словно её выдернули из привычной физики. Воздух свистел в ушах, но не обжигал. В глазах замелькали невозможные картины: пробегающие, как в ускоренной съемке, корни гигантских деревьев, мелькание чьих-то огромных, невиданных глаз, всполохи чужих звёзд.

Последней осознанной мыслью перед тем, как сознание начало уплывать, было нечто совершенно абсурдное:

«Сергей Петрович убьёт меня. Я не сдала план по иммуномодуляторам…»

А потом был только свистящий вихрь и наступающая, беспросветная тьма.

Глава 2: Люк в никуда

Последнее, что Вера ощутила в мире Яви – это резкий, неприятный толчок в ребра. Не о край люка, нет. Словно кто-то невидимый и нетерпеливый подтолкнул её в спину, помогая сделать этот роковой шаг. Её крик, короткий и обрывистый, не успел даже как следует оформиться, прежде чем был проглочен не ртом шахты, а чем-то совершенно иным.

Падение.

Но не то свободное, стремительное падение в пропасть, от которого сводит живот. Это было парение. Медленное, невесомое вращение в густой, сияющей пустоте.

Туман, – успела подумать она, цепляясь за последние крохи логики. – Но он… искрится.

Искры были не электрическими. Они напоминали перламутровую пыльцу, споры светящихся грибов, микроскопические осколки разбитых радуг. Они облепляли её куртку, цеплялись за ресницы, мерцали тихим, гипнотическим светом. Воздух (если это был воздух) не двигался. Он был плотным, как желе, и при этом совершенно невесомым. В нём не было запаха канализации. Не было вообще никаких привычных запахов мегаполиса – бензина, пыли, пищи из соседних окон. Он был… чистым. Чистым и пустым, как стекло после дождя, но с привкусом чего-то древнего. Сырой глины, распаренного дерева, лесной прохлады после грозы.

И тишина. Не та глухая тишина, когда затыкаешь уши. А живая, напряжённая тишина огромного пространства, в котором звук просто не рождался. В ушах стоял не звон, а некое давление, будто её опустили на большую глубину.

Вера зажмурилась, инстинктивно втянув голову в плечи, ожидая удара. Удара о воду, о бетон, о решётки. Удара, который так и не приходил. Она медленно, боясь сдвинуть что-то в этом хрупком равновесии, открыла глаза.

И мир вокруг плыл.

Она не летела вниз по трубе. Она парила в центре колодца из переливающегося света. Стены этого колодца не были из бетона или кирпича. Они напоминали то ли застывшее дерево с бегущими по нему золотыми прожилками, то ли гигантские кристаллы, внутри которых танцевали тени. Тени принимали знакомые очертания и тут же рассыпались: мелькали силуэты деревьев, пробегали звери неведомых пород, на мгновение возникали и таяли очертания лиц – смеющихся, плачущих, поющих. Словно она провалилась сквозь киноплёнку всех снов, которые когда-либо снились человечеству.

Паника, острая и жгучая, схватила её за горло. Она задвигалась, забилась в этой вязкой субстанции, пытаясь плыть, оттолкнуться от ничего. Движения были медленными, тягучими, как во сне.

«Это сон, – отчаянно убеждала себя Вера. – Кофе был несвежий. Или в „Дошираке“ что-то было. Галлюцинация. Сейчас ударюсь и проснусь в больнице».

Но ощущения были слишком яркими, слишком… физическими. Текстура куртки на ощупь, холодок у висков, учащённое, гулкое биение сердца в груди. Это не походило на сон.

Вдруг сияющий туннель начал сужаться. Переливы света стали быстрее, тени – резче. Она почувствовала лёгкое ускорение. Теперь её действительно понесло вниз, но всё так же плавно, словно на парашюте, который вот-вот раскроется.

И он раскрылся.

Стены растаяли, растворились в сверкающем вихре. Вера выпала из света в… темноту. Но не городскую ночь. Это была густая, бархатная, живая темнота. Она мягко, без единого звука, приземлилась на что-то упругое и прохладное.

Тишина взорвалась.

Сначала она услышала шум. Не городской гул, а единый, мощный, многоголосыйгул жизни. Шелест. Не шелест листвы под ветром, а шелест миллионов листьев, говорящих друг с другом на неведомом языке. Глухие, размеренные толчки где-то далеко в земле, будто по ней ступали великаны. Звенящий пересвист ночных птиц (если это были птицы), от которого по коже бежали мурашки.

Вера лежала на спине, не в силах пошевелиться, уставившись вверх. Над ней было небо. Но не небо Москвы, залитое оранжевым светом фонарей. Здесь висели две луны. Одна – большая, опаловая, испещренная тёмными прожилками, как глаз слепого гиганта. Вторая – меньше, с фиолетовым отливом, окружённая роем искрящихся, словно живых, звёзд. Они не светили в привычном понимании. Ониисточали свет. Он струился, как молоко, окрашивая всё вокруг в сюрреалистичные, невозможные цвета.

Она медленно, со скрипом в суставах, подняла голову. И увидела, где лежит.

Это был мох. Но мох бирюзового цвета, мягкий и глубокий, как матрас. Он покрывал землю вокруг, сливаясь с подножиями… деревьев.

Вера села. И забыла, как дышать.

Деревья стояли вокруг неё тихой, древней стражей. Их стволы были не коричневыми, а цвета тёмного серебра и старой бронзы. Кора не была шершавой – она переливалась, как кожа мифических зверей, и на ней проступали сложные узоры. Узоры, до жути напоминавшие что-то знакомое… карты кровеносной системы? Схемы нервных сплетений? Спирали ДНК? Листья на невероятной высоте были не зелёными. Они переливались всеми оттенками меди, тёмного янтаря и ржавого золота, и с каждого листа струился собственный, едва уловимый свет.

Один из стволов, самый близкий, шевельнулся. Не от ветра. Медленно, как просыпающееся существо, повернулся к ней. В узорах коры сместились тени, сложившись на мгновение в нечто, похожее на огромный, внимательный,видящий глаз.

И лес вздохнул.

Шёпот, который она приняла за шелест, обрёл форму. Обрывки слов, фраз, наполовину забытых мелодий просочились прямо в сознание, минуя уши.

…заблудилась…

…явинка… пахнет страхом и аспирином…

…как попала? Портал… неужели снова?..

…смотрите, смотрите, живая…

Это не был голос. Это был хор. Тысячи голосов, от писка букашки до гула древнего камня, сплетённые воедино.

Паника, с которой Вера боролась всё это время, наконец вырвалась наружу. Она вскрикнула – коротко, беззвучно – и вскочила на ноги. Ноги подкосились, мох скользил под подошвами. Она оттолкнулась от него и побежала. Куда? Не имело значения.Прочь. Прочь от этих видящих деревьев, прочь от шёпота в голове, прочь от двух лун, наблюдавших за ней с невозмутимым, леденящим душу любопытством.

Она бежала по бирюзовому мху, обгоняя странные, светящиеся грибы-фонарики, спотыкаясь о корни, которые, казалось, намеренно высовывались ей под ноги. Воздух, густой и сладкий, обжигал лёгкие. Шёпот леса преследовал её, нарастая:

…бежит… куда?..

…всё дальше от камня…

…болотница будет рада… свеженькая…

Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с сияющей пылью, всё ещё прилипшей к коже. Куртка цеплялась за невидимые ветви, волосы развевались. Она бежала, пока в груди не начало колоть, а в глазах не поплыли тёмные круги.

Наконец, силы оставили её. Вера рухнула на колени, опершись руками о холодный, узловатый корень. Она задыхалась, и каждый вздох был полон этого чужого, дикого, живущего своей жизнью воздуха.

«Где я?» – прошептала она, и её голос, такой тихий и хриплый, был тут же поглощён всеобщим гулом. На этот простой вопрос у неё не было ответа. Только леденящий ужас и одно ясное, неоспоримое знание, пробившееся сквозь весь шок:

Обратной дороги нет. Тот люк, тот искрящийся туннель… он исчез. Она осталась одна. В лесу, который смотрит. И дышит. И говорит.

Глава 3: Лес, который смотрит

Паника отступала медленно, как мороз с оконного стекла, оставляя за собой холодное, кристально ясное понимание безнадежности. Вера сидела на корточках, прижавшись спиной к самому обычному, на первый взгляд, дереву. Она выбрала его потому, что его узорчатая кора не складывалась в узнаваемые образы, а его листья наверху светились ровным, не пульсирующим желтым светом. Здесь не было шепота. Только тихое, сонное гудение, похожее на трансформаторную будку в летнюю жару.

Она пыталась дышать ровно, по методу «4-7-8», которому училась в приложении для медитации. Вдох на четыре, задержка на семь, выдох на восемь. Но воздух здесь был другим – слишком насыщенным, слишком живым. Каждый глоток казался поступком, почти насилием.

«Ладно, Воронцова, – прошептала она себе, и голос её был хриплым от бега и слёз. – Ситуация оценена. Ты не в Москве. Ты не в больнице. Ты не в алкоголическом трипе, потому что даже самое дешёвое вино из соседнего ларька не могло вызвать… этого». Она посмотрела на двойные луны, висевшие в небе, как плоды на ядовитой ветке. «Значит, это реально. Нужно действовать».

Действовать. Как? Она, фармацевт с опытом работы за прилавком и навыками выживания, ограниченными умением разогреть «Доширак» в двух видах воды, была здесь так же полезна, как инструкция по применению к «Иммуно-Бустеру» на Марсе.

Шепот вернулся. Но не тот хаотичный, пугающий хор. Откуда-то справа, из чащи, где светились синеватые грибы размером с табуретку, доносился один, чёткий, настойчивый поток.

…сюда… иди сюда, явинка… устала? Холодно?.. У меня тепло… и тихо…

Голос был сладким, медовым, и от этого только страшнее. Вера вжалась в ствол дерева.

«Не слушай, – приказала она себе. – Это как в инструкции к сильнодействующим: «Возможны галлюцинации». Не поддаваться».

Но тут «заговорило» другое дерево, прямо перед ней. Его узоры зашевелились, сложившись в подобие скорбного, старческого лица с дуплом вместо рта.

…заблудишься… одна зачахнешь… мхом станешь… как все они… – «лицо» как будто скосило «взгляд» в сторону, и Вера машинально посмотрела туда же.

У подножия соседнего исполина лежала груда камней, обросшая тем самым бирюзовым мхом. Но приглядевшись, она с ужасом различила контуры: плечо, согнутую руку, очертания черепа, сквозь которые проросли тонкие, серебристые корешки. Это было не нагромождение. Это был скелет. Покрытый мхом, вросший в землю, но несомненно человеческий. Или почти человеческий.

По спине Веры пробежал ледяной пот.

«Стать мхом. Прекрасно. Альтернатива карьере в аптеке».

Шёпот старого дерева стал настойчивее:

…знаю дорогу… знаю выход… поделюсь… за плату… маленькую плату…

Вера невольно прикусила губу. Плата. Вся её сущность фармацевта восставала против этой идеи. Никогда не доверяй сомнительным поставщикам, сулящим дешевизну. Но что у неё есть? В карманах: ключи от квартиры, которую она вряд ли ещё увидит, смятая пачка бумажных салфеток, полудохлый пауэрбанк и пузырёк с антисептиком. Не самая ценная валюта в мире говорящих деревьев.

«Какую плату?» – вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать. Она тут же зажала рот ладонью, но было поздно.

Лес вокруг будто затаил дыхание. Шепот стих. Даже гудение её «трансформаторного» дерева притихло. Тишина стала ещё более давящей.

Скорбное лицо на коре оживилось. Узлы-глаза, казалось, сверкнули внутренним светом.

…память… – прошипело дерево, и звук был похож на шелест сухих листьев под сапогом. – Давай мне память… теплую, яркую… самую дорогую…

Вера замерла. Память? Как это – дать память? Это же не вещь.

…я возьму… ты не потеряешь… просто она станет… моей… тусклой… как старая монета… – пояснил шёпот, будто читая её мысли.

Жуткое предложение. Но у неё был выбор? Сидеть здесь, пока не станешь удобрением для следующего поколения говорящего леса? Или побежать наугад, чтобы наткнуться на того, кто захочет не памяти, а чего-то более осязаемого?

«Нет, – твёрдо сказала она вслух, пытаясь звучать увереннее, чем чувствовала. – Я не торгую воспоминаниями. Особенно с… с кем-то, кто не может даже представиться».

На дереве что-то изменилось. Скорбная маска на коре расплылась, исказилась. Теперь это было выражение холодной, древней злобы.

…глупая… гордая… как все твое племя… тогда иди… иди на зов Болотницы… она любит… таких… упрямых…

Последнее слово повисло в воздухе ядовитым эхом. Дерево словно окаменело, узоры замерли, свет в листьях померк. Диалог был окончен.

Вера медленно поднялась. Ноги дрожали, но в груди тлел крошечный уголёк гнева. Гордая? Да. Глупая? Возможно. Но она не отдаст кусок своей жизни, своей личности, первому встречному… дереву. В аптеке её учили проверять сертификаты. Здесь, видимо, нужно проверять… что? Добрые намерения?

Она осмотрелась. Бежать куда глаза глядят было самоубийством. Нужен ориентир. И он был. Пока она разговаривала с деревом (Боги, она уже принимала это как данность), она заметила, что тропинка, по которой она примчалась, едва заметная среди мха, вела куда-то в одну сторону. А в противоположную – уходила в густую, почти чёрную чащу, откуда доносился запах влажной земли и гниющих цветов. Туда, видимо, и звал «сладкий» голос.

Но был третий вариант. Слева, между двумя гигантами с аметистовыми листьями, виднелся слабый, ровный свет. Не пульсирующий, не мигающий, а постоянный, как свет из-под двери в тёмной комнате.

«Если это не выход, то хотя бы источник света, – решила Вера. – А где свет, там… ну, не всегда цивилизация. Но шансы есть».

Она сделала шаг. Потом другой. Лес следил за ней. Она чувствовала это на спине – тысячи невидимых взглядов, скользящих по её куртке, волосам, коже. Шёпот больше не складывался в слова, но был слышен – тихий, насмешливый пересвист, будто деревья обсуждали её неуклюжие попытки сориентироваться.

Она шла к свету. Каждые десять шагов останавливалась, оглядывалась, стараясь запомнить обратный путь (абсурдная надежда). Мох глушил шаги. Воздух становился прохладнее. Свет впереди рос, превращаясь из точки в размытое пятно, а затем – в явный просвет.

И вот она вышла на край. Лес расступился, образовав небольшую поляну. Но это была не поляна в привычном понимании.

Перед ней лежало огромное, почти круглое болото. Вода была не чёрной, а цвета тёмного нефрита, и она не стояла, а медленно, лениво вращалась, словно в гигантской чаше. Над поверхностью стелился сиреневый туман, клубящийся и принимающий причудливые формы. А источником света был… камень. Огромный, приземистый валун, стоящий на единственном твердом островке посреди трясины. Он светился изнутри мягким, молочным сиянием, и на его отполированной поверхности что-то было высечено.

Это был единственный рукотворный (или, по крайней мере, нерастительный) объект, который она видела с момента падения. Ориентир. Цель.

Но между ней и камнем было болото. И на самом краю топи, спиной к Вере, сидела женщина. Или то, что выглядело как женщина.

У неё были длинные, спутанные волосы цвета болотных водорослей, в которые были вплетены увядшие кувшинки и бледные, светящиеся цветы. Одежда, лохмотья темно-зелёного и серого, сливалась с местностью. Она сидела, свесив босые ноги в воду, и тихо, монотонно напевала. Напев был полон такой бездонной, вековой тоски, что у Веры снова сжалось сердце.

Вот она, – пронеслось в голове. – Болотница.

И, похоже, у неё не было выбора. Вернуться в шепчущий лес? Нет. Остаться здесь? Тоже нет.

Сделав глубокий вдох, полный сладковато-гнилостного запаха болота, Вера осторожно ступила на зыбкую почву у кромки воды.

Напев оборвался. Болотница медленно, с тихим шелестом засохших стеблей, повернула голову.

И Вера увидела её лицо. Бесконечно печальное, прекрасное и пустое, как поверхность тёмной воды. Глаза, большие и бездонные, смотрели сквозь неё, будто видя что-то далеко позади.

Пришла, – прозвучал голос. Он не исходил из рта, а родился прямо в сознании Веры, тихий и влажный, как утренний туман. – Явинка. Заблудшая. Ты ищешь путь?

Вера кивнула, не в силах вымолвить слово.

Болотница улыбнулась. Её улыбка была подобна трещине на льду – красивой и опасной.

Я знаю путь. Я укажу тебе дорогу к Камню, к Приёмному Камню. Оттуда… могут помочь. Могут не помочь. – Она медленно протянула руку. Рука была бледной, почти прозрачной, с длинными пальцами, между которыми вились тонкие водоросли. – Но моя помощь… не бесплатна, милая. Всё в этом мире имеет цену.

Глава 4: Цена прохода

Влажный голос в голове звучал не как насильственное вторжение, а как эхо её собственных мыслей, подхваченное и окрашенное чужой тоской. От этого было ещё страшнее.

– Всё в этом мире имеет цену, – повторила Вера, и её собственный голос, земной и хриплый, казался чужеродным на этом фоне. – Я начинаю понимать. Дерево… там, в лесу… просило память.

Болотница кивнула, и вплетённые в её волосы цветы тихо зазвенели, будто стеклянные.

Дерево старое и жадное. Оно взяло бы всё – свет, вкус, чувство. Оставило бы только пустую скорлупу факта. Я… милосерднее.

Она повернулась к Вере всем телом. Под лохмотьями угадывались очертания, более призрачные, чем реальные. Казалось, если присмотреться, можно разглядеть сквозь неё медленное вращение тёмной воды.

Мне нужно теплое воспоминание. Не самое важное. Не самое страшное. Просто… согревающее. То, что ты носишь в себе, как маленькое солнышко. Я так давно не чувствовала тепла.

Вера сжала кулаки в карманах куртки. Тёплое воспоминание. У неё их было не так уж много за последние годы. Рабочие будни выжигали их, как кислотой. Но в глубине, в самом защищённом сундуке детства…

– Зачем оно вам? – спросила она, не отпуская взгляда пустых глаз Болотницы. В аптеке она научилась задавать вопросы, даже когда боишься. Особенно когда боишься.

Существо на берегу тихо рассмеялось, и это звучало как плеск воды в заброшенном колодце.

Зачем? Я питаюсь им. Как вы – хлебом или… этими вашими яркими пилюлями. Ваше тепло на мгновение согреет мою вечную стужу. Осветит мою тьму. Станет частью меня. А ты… ты почти ничего не потеряешь. Просто оно потускнеет. Станет сном о сне.

Обещание «почти ничего не потеряешь» звучало зловеще. Но что было альтернативой? Бродить по лесу, пока не станешь мхом? Или пытаться в одиночку пересечь это гипнотически вращающееся болото?

– Как это… работает? – Вера сделала шаг ближе. Под ногой чавкнула влажная земля.

Дай мне свою руку. И подумай о нём. О воспоминании. Я возьму только отблеск. Самый яркий миг.

Вера медленно вынула руку из кармана. Она дрожала. Она посмотрела на свою ладонь – обычную, с маленькой царапиной от коробки с бинтами, полученной вчера. Ладонь, которая держала миллионы таблеток, но ни разу – руку существа из кошмара.

Болотница протянула свою. Её пальцы были длинными, холодными и влажными, как речная галька на рассвете. Прикосновение вызвало мурашки по всей спине. Оно было не болезненным, а… высасывающим. Как будто тепло тут же начало утекать из её кожи.

– Думай, – прошептала Болотница уже вслух, и её дыхание пахло тиной и увядшими лилиями.

Вера зажмурилась. Отблеск. Самое яркое. Что было по-настоящему тёплым? Не из последних лет. Глубже.

И оно всплыло. Само. Как будто её разум, пытаясь защитить главное, выставило вперёд самое простое, самое невинное.

Лето. Дача у бабушки. Ей семь лет. Жара, от которой дрожит воздух над грядками. Она в любимом синем платьице в горошек, уже испачканном землёй. Скрип калитки. Бабушка возвращается из посёлка, в руках у неё тряпичная сумка, а из неё выглядывает картонная упаковка. «Мороженое!» – кричит бабушка, и её глаза смеются. Не «Пломбир» из супермаркета, а то самое, советское, в бело-голубом картонном стаканчике с круглой картонной крышечкой. Они садятся на ступеньки крыльца. Бабушка деревянной лопаточкой аккуратно снимает верхний слой и отдаёт его Вере – он самый сладкий. Холодное, ванильное, кремовое. Оно тает на языке быстрее, чем его можно есть. Липкие капли на пальцах. Бабушка обнимает её за плечи, и пахнет яблоками и солнцем. Полная, безоговорочная, простая радость. Ощущение, что весь мир – это вот эти ступеньки, это тающее мороженое и эти крепкие, любящие руки.

Она удерживала этот образ изо всех сил. Видела каждую деталь. Чувствовала каждый вкус.

И вдруг… что-то щёлкнуло. Тихо, внутри черепа. Как будто кто-то нажал кнопку «вырезать».

Воспоминание не исчезло. Оно… обесцветилось. Стало плоским. Как старая фотография, выгоревшая на солнце. Она всё ещё помнила факты: дача, бабушка, мороженое. Но исчезлоглавное. Исчез вкус на языке. Исчезло то самое чувство сладкого, липкого восторга. Исчезло тепло бабушкиных рук. Осталась только констатация: «Да, было такое». Без эмоций. Без жизни. Пустота.

Вера ахнула и рванула руку назад, как от ожога. По её щекам текли слёзы, но она даже не сразу поняла, почему. Казалось, плакало её тело, помнящее потерю, которую разум ещё не осознал.

Болотница медленно поднесла свою руку к лицу. Сквозь полупрозрачную кожу на ладони заиграл свет – золотистый, тёплый, живой. Существо прикрыло глаза и вдохнуло, и на его лице впервые появилось выражение, отдалённо напоминающее блаженство. На миг её черты стали чёткими, почти красивыми, а в глазах вспыхнул отблеск того самого летнего солнца.

Спасибо, – её голос в голове Веры звучал теперь чуть громче, насыщеннее. – Оно… сладкое. И очень чистое. Так давно…

Потом свет под кожей погас. Лицо Болотницы снова стало печальным и пустым, но в глубине глаз ещё тлела искорка чужого счастья.

Вера стояла, обхватив себя руками, пытаясь согреться. Внутри была дыра. Небольшая, но очень конкретная. Как будто у неё вырезали кусочек души скальпелем. Она чувствовала потерю физически – лёгкую тошноту, головокружение.

– Вы… вы взяли больше, чем отблеск, – прошептала она, и в голосе дрожали обида и предательство.

Болотница покачала головой.

Нет. Я взяла именно отблеск. Но то, что осталось у тебя… без него меркнет. Это закон. Теперь слушай.

Она повернулась и указала длинным пальцем вдоль края болота.

Иди по этой тропе. Не своди глаз с Камня. Не слушай голоса из трясины. Они будут звать, обещать, угрожать. Они лгут. Иди, пока не упрёшься в сухую землю. Там будет тропа, выложенная белыми камнями. Она приведёт тебя к Приёмному Камню. Скажи ему… что тебя прислала Болотница с Озера Зеркальной Тоски. И что ты заплатила за дорогу.

– И что тогда? – спросила Вера, всё ещё не в силах двинуться с места, зализывая внутреннюю рану.

Тогда? – Болотница уже снова смотрела на воду, её профиль был полон неземной грусти. – Тогда ты узнаешь, была ли твоя цена достаточной. Иди. Пока я не передумала и не захотела ещё одного твоего солнышка. Их у тебя… не так много осталось.

Этот последний холодный расчёт заставил Веру вздрогнуть. Она больше не раздумывала. Повернулась и пошла вдоль зыбкой границы болота, туда, куда указали.

Тропинка была едва заметной, просто чуть более плотным скоплением мха между кочек. А Камень светил впереди, как маяк. Молочный, постоянный, манящий.

И почти сразу же начались голоса.

Сначала из тумана над водой донёсся плач ребёнка.

– Мама! Мамочка, помоги!

Вера замерла, кровь стыла в жилах. Но она вспомнила слова: «Они лгут». Стиснула зубы и пошла дальше.

Потом послышалось позади знакомое ворчание:

– Вера, ты куда? Отчёт по иммуномодуляторам не сдан!

Сергей Петрович. Здесь. Голос был настолько точен, что она чуть не обернулась. Но нет. Это не он. Это болото. Она ускорила шаг.

Голоса множились, становились навязчивее. Шёпот обещал ей возвращение домой, крики угрожали смертью в трясине, лесть предлагала власть и знание. Она затыкала уши пальцами, но звуки проникали прямо в мозг. Она неотрывно смотрела на Камень. На его ровный, немерцающий свет. Он был её якорем.

Идя, она пыталась насильно вызвать в памяти то самое мороженое. «Было вкусно, – беспомощно думала она. – Бабушка была добрая. Я была счастлива». Сухие, безжизненные фразы. От них становилось только холоднее. Она отдала не просто память. Она отдалаощущение счастья. И теперь боялась, что больше никогда не сможет по-настоящему радоваться.

Тропинка стала твёрже. Бирюзовый мох сменился обычной, хотя и странного лилового оттенка, травой. Болото осталось слева, его шепот стих, словно потеряв к ней интерес. Впереди, между деревьями, она наконец разглядела ту самую дорожку – белые, почти фосфоресцирующие камни, уложенные ровной змейкой, уходящей вглубь леса.

Вера обернулась в последний раз. Болотница сидела на прежнем месте, снова напевая свою бесконечную, тоскливую песню. Казалось, она уже забыла о ней.

«Заплатила за дорогу, – с горечью подумала Вера, поворачиваясь к белой тропе. – Дорогу в неизвестность. Надеюсь, оно того стоило».

Она ступила на первый белый камень. Он был тёплым на ощупь. Сделав первый шаг по этому странному, рукотворному пути, она поняла, что точка невозврата пройдена. Обратно к болоту – нет. Остаётся только идти вперёд. К Камню. К ответам. К чему бы то ни было, что ждёт её в этом безумном, живущем по своим жестоким правилам мире.

Глава 5: Декан Леший и Кикимора-секретарь

Белая тропа привела её прямо к подножию Приёмного Камня. Вблизи он был ещё внушительнее – высотой с двухэтажный дом, а его молочное сияние не слепило, а мягко освещало поляну, отгоняя тени и лесной шёпот. На отполированной поверхности, казалось, самой природой, были высечены сложные, перетекающие друг в друга символы. Они напоминали то ли письмена, то ли карту звёздного неба, то ли схему корней гигантского дерева.

Вера стояла, запрокинув голову, чувствуя себя ничтожной букашкой перед этим древним артефактом. Что теперь? Кричать? Трогать его? Болотница не дала инструкций.

– Ну? – раздался скрипучий, нетерпеливый голос прямо у неё за спиной. – Пришла – говори. Камню видней, слушать он не любит. Он – указатель, а не собеседник.

Вера вздрогнула и резко обернулась.

На краю поляны, прислонившись к стволу дерева (которое, к её удивлению, не шептало и не моргало), стоял… мужчина? Существо? Он был одет в потрёпанный, выцветший мундир лесника образца где-то XIX века, с потёртыми пуговицами и заплатами на локтях. Из-под широких полей шляпы, сплетённой из коры и живого мха, виднелась борода, больше похожая на клубок спутанных серо-зелёных корней. Его лицо было морщинистым, как старая кора, а глаза, маленькие и острые, сверкали в тени, как два уголька. В руке он держал не то посох, не то суковатую дубину, которой небрежно постукивал по земле.

– Я… меня прислала Болотница с Озера Зеркальной Тоски, – выдавила Вера, вспоминая формулировку. – Я… заплатила за дорогу.

Лесовик (а это явно был он) хмыкнул. Звук напоминал скрип старых веток.

– С Богдановной познакомилась? Милая дама. Вечно тоскует. Ну, раз заплатила, значит, не зря наша Богдановна на тебя время потратила. И что ты хочешь, явинка? – Он прищурился. – Хочешь обратно? В свою… Явь?

В его голосе прозвучала такая откровенная издевка при последнем слове, что у Веры ёкнуло сердце.

– Да! Конечно! Меня… засосало в какой-то люк, я…

– Люк? – Лесовик расхохотался, и его смех был похож на треск ломающегося сухого дерева. – Это, милочка, не люк. Это нечаянно открывшийся портал. Ректор наш, Кощей Бессмертный, по всем мирам их настроил, таланты ищет. Видимо, в тебе какой-то талант углядел. Или просто портал рядом с твоей… Явью… заклинило. Бывает.

Он оттолкнулся от дерева и сделал несколько шагов к ней, разглядывая с ног до головы. От него пахло сырой землёй, хвоей и чем-то звериным.

– Так что насчёт «обратно»?

– Да! Я хочу домой! – почти выкрикнула Вера, в голосе прорвалась вся накопленная паника и отчаяние.

Лесовик усмехнулся, обнажив жёлтые, крепкие, как орехи, зубы.

– Нельзя.

Одно слово. Просто и бесповоротно.

– Как… нельзя? – прошептала Вера. – Я должна работать! У меня квартира, вещи… меня будут искать!

– Искать будут. Не найдут. Портал закрылся. – Он щёлкнул пальцами. Звук был удивительно громким, как выстрел. – Шлюз между мирами – не дверь в подъезд. Открывается по расписанию, по нужде или по прихоти ректора. Следующий сеанс связи с вашей Явью… – он приподнял шляпу, почесал мшистый лоб, – через полтора столетия, если мне память не изменяет. Плюс-минус десятилетие.

Вера почувствовала, как земля уходит из-под ног в прямом смысле. Она пошатнулась.

– Полтора… века? Но я… я умру тут раньше!

– Умрёшь, – согласился Лесовик с убийственной простотой. – Если ничего не будешь делать. Лес тебя сожрёт. Болото – утянет. Местные духи – разорвут на сувениры. Перспектива так себе, да?

Он снова постучал дубиной по земле. Из-за его спины, словно из самой тени, вынырнуло ещё одно существо.

Это была маленькая, не выше метра, тщедушная фигурка в грязноватом сарафане. Её лицо было сморщенным, как печёное яблоко, а острый нос и выпученные глаза придавали ей вид вечно недовольной совы. Но самое поразительное – её руки. Их было десять. Две обычные, а остальные восемь росли будто из спины и боков, тонкие и суетливые, как лапки насекомого. Этими руками она ловко управляла, печатая на… на трёх странных устройствах, стоявших на пне. Устройства напоминали клавиатуры, но были вырезаны из разных пород древесных грибов-трутовиков. При нажатии на «клавиши» – выпуклые наросты на шляпках – раздавался не щелчок, а тихое, влажное похлопывание.

– Кики, наша девочка хочет домой, – сказал Лесовик, подмигивая многорукому созданию. – Объясни ей ситуацию.

Кикимора (другого слова не подобрать) бросила на Веру взгляд, полный раздражения и превосходства.

– Д-домой? – цыкнула она тонким, скрипучим голосом. Одна из её дополнительных рук в это время листала свиток из берёсты, другая – чинила перо из совиного пера, третья – чесала за ухом. – П-портал обратно в её Явь, номер семь-сорок-три по реестру, з-закрыт по техпричине. Следующий запуск – через сто пятьдесят три года, семь месяцев и четыре дня, по н-нашему летоисчислению. В её годах… – она что-то быстро пробормотала, постукивая по грибной клавиатуре, – да кто их поймёт, у них время течёт неровно, то быстрее, то м-медленнее.

– Видишь? – развёл руками Лесовик. – Технические неполадки. Но не расстраивайся! У нас для потерянных явинок есть программа реабилитации. Или, как мы это называем, Академия Нави.

– А-академия? – растерянно переспросила Вера, её мозг отказывался обрабатывать этот поток бреда.

– Именно. Учись, получай диплом, осваивай полезную в нашем мире профессию, – говорил Лесовик, расхаживая перед ней. – А уж с дипломом нашего заведения… может, и найдёшь способ домой наведаться. По служебной надобности. Мы такие контакты поощряем. Под присмотром, конечно.

– А если я… не хочу учиться? – слабо спросила Вера.

Лесовик остановился. Его маленькие глазки-угольки вдруг потемнели, стали глубокими, как лесные озёра в беззвёздную ночь. Он наклонился к ней, и запах сырой земли и древней силы стал почти удушающим.

– Тогда, милочка, у тебя два пути. Первый – попробовать дожить до открытия портала в одиночку. Уверяю, ты станешь мхом на том пне, – он ткнул дубиной в сторону гниющего ствола, – гораздо, гораздо раньше. Лес не любит праздных гостей. Второй путь… – он выпрямился, и в его голосе зазвучала ледяная формальность, – ты нарушила границу миров. Несанкционированное проникновение. Это подсудное дело. Суд Нави быстр и… окончателен. Кики, какая статья?

Кикимора, не отрываясь от своих грибных клавиатур, тут же отчеканила:

– С-статья седьмая, пункт три: «За самовольный переход без пропуска и цели». Мера п-пресечения: утилизация с пользой для биоценоза. Обычно – превращение в удобрение для С-серебряных Рощ.

Вера похолодела. Она посмотрела на безразличную Кикимору, на невозмутимого Лешего, на молчаливый Камень. Её загнали в угол. Изящно, без криков, но бесповоротно.

– Что… что за профессии? – спросила она, ненавидя себя за эту покорность, но инстинкт выживания был сильнее.

Леший тут же просветлел, снова стал похож на чудаковатого лесника.

– О, выбор богатый! Кого душа пожелает! Оборотни-волки – факультет Лесного Шепота. Домовые – бытовые маги. Русалки – гидроманты и сирены. Лешие, как я, – управление локальными биомами. Кикиморы – делопроизводство и архивное дело. – Он кивнул на секретаршу, та фыркнула. – А для тебя, явинка, с твоим… гм… уникальным опытом пребывания по ту сторону, есть идеальный вариант.

Он сделал паузу для драматизма.

– Факультет Хранителей Границ. Специальность – «Баба-Яга».

Вера уставилась на него в полном недоумении.

– Вы… шутите? Баба-Яга? Избушка на курьих ножках, костяная нога, летающая ступа?

– Ступа – это уже продвинутый уровень, optional, – махнул рукой Леший. – А так – да. Работа ответственная. Ты будешь сидеть на самой границе миров, в избушке. Решать, кого пропустить из Яви в Навь (редко, но бывает), а кого – нет. Кого накормить, чтобы дух окреп, кого в баньке попарить, чтоб смыл мирскую шелуху, кого спать уложить, а кого… ну, ты в фольклоре наша специальность отражена, – он многозначительно ухмыльнулся. – Защита границы от нежелательных проникновений. В общем, менеджер пограничного контроля. С элементами психолога, банщика и повара.

Это было настолько абсурдно, что у Веры даже отлегло от сердца. Это же сказка. Грубая, странная сказка.

– А если я не справлюсь? Не потяну эту… магию?

– Справишься, – уверенно сказал Леший. – В тебе портал увидел потенциал. И потом, у нас прекрасный преподавательский состав. Декан факультета – Баба-Ежка, между прочим, классика жанра. Строгая, но справедливая. Выпускники нарасхват. И главное – после диплома ты получишь право на легальное пребывание в Нави и, повторюсь, возможность служебных визитов в Явь. Лучше, чем стать мхом, правда?

Кикимора что-то быстро напечатала, и одна из её дополнительных рук вытянула к Вере свиток из серой, плотной бумаги (или кожи?) и перо, чьё острие было из заточенного кремня.

– Ф-форма семь-«А». «Заявление о добровольном зачислении на курсы Академии Нави». П-подпись внизу. Или крестик, если писать не умеешь.

Вера посмотрела на перо, на свиток, на насмешливую физиономию Лешего и суетливую Кикимору. У неё не было выбора. Совсем. Мысль о том, чтобы стать удобрением, не вызывала энтузиазма.

– А что будет, если я подпишу?

– Будешь студенткой. С общежитием, питанием (не ахти, но съедобно), стипендией (символической). И шансом не сгинуть в первую же неделю.

– А если откажусь?

– Тогда я, как декан приёмной комиссии и старший Леший этой чащи, объявляю тебя нарушителем. И мы переходим к процедуре утилизации. – Его голос снова стал ледяным. – Выбор за тобой, явинка. Но выбирай быстрее. У меня через полчаса совещание по поводу нашествия короедов-светляков на Серебряные Рощи.

Вера взяла перо. Оно было холодным и неудобным в руке. Она посмотрела на непонятные строки на свитке, написанные витиеватыми, чужими письменами, которые, однако, почему-то читались: «Я, нижеподписавшаяся, добровольно соглашаюсь на обучение в Академии Нави…»

Глубокий вдох. Она вспомнила пустоту на месте воспоминания о мороженом. Вспомнила шепчущий лес. Вспомнила безразличие двух лун.

Она поставила подпись. Размашисто, как на рецепте. «В. Воронцова».

Как только чернила (они были цвета черёмухи и пахли дымом) впитались, свиток сам собой свернулся и с лёгким хлопком исчез в воздухе.

Леший удовлетворённо хлопнул себя по коленке.

– Отлично! Принята! Кики, оформляй документы, поселение в блок №7, «избушка на курьих ножках», общежитие для новичков. Расписку о зачислении выдай.

Кикимора что-то проворчала, и одна из её многочисленных рук сунула Вере маленький деревянный жетон на верёвочке. На нём было выжжено число «7» и символ, напоминающий стилизованную куриную лапу.

– Н-носи не снимая. Покажет дорогу к общежитию. П-питание – в столовой «У Кикиморы» (не у меня, у тёзки), р-расписание получишь завтра на общем собрании. Опоздаешь – будет стыдно.

Леший уже собирался уходить, но обернулся на прощание. Его глаза снова сверкнули смешинкой.

– И добро пожаловать в Навь, Вера Воронцова. Постарайся не вылететь после первой сессии. Академия – не аптека. Тут за ошибки платят не штрафом, а иногда и кожей. В прямом смысле.

Он растворился между деревьями, словно стал частью леса. Кикимора, фыркнув в последний раз, скрылась в тени, и только влажное похлюпывание её грибных клавиатур ещё секунду висело в воздухе.

Вера осталась одна. С деревянным жетоном в руке, с пустотой в душе и с новым, невероятным статусом: студентка факультета Хранителей Границ. Будущая Баба-Яга.

Жетон вдруг слабо дрогнул и потянул её за верёвочку, как собачка на поводке, указывая направление вглубь леса.

«Ну что ж, – с горькой иронией подумала она, шагая на поводу у куска дерева. – Карьера пошла вверх. Из фармацевта в сказочные монстры. Главное – чтобы в трудовой книжке это как-то отразили».

Глава 6: Тридевятое Царство: Первый день

Деревянный жетон-путеводитель оказался на удивление настойчивым. Он не просто тянул верёвочку в определённом направлении – когда Вера пыталась замедлиться или оглядеться, он начинал мягко, но ощутимо вибрировать, словно нетерпеливый родитель, дергающий за руку отпрыска у витрины. Пришлось смириться и почти бежать за ним сквозь всё тот же сюрреалистичный лес.

Но лес постепенно менялся. Исполинские деревья с лицами и внутренними узорами стали редеть, их место заняли более обычные (если слово «обычный» здесь вообще применимо) дубы и сосны, кора которых лишь изредка переливалась перламутром. Воздух потерял густую, почти осязаемую сладость и стал просто чистым и прохладным, с запахом хвои и прелой листвы. Исчез и тот давящий, многоголосый шёпот. Теперь Вера слышала лишь привычный шелест листьев и странные, но не пугающие перекликающиеся звуки – то ли птицы, то ли насекомые.

Она начала дышать свободнее. Адреналин отчаяния понемногу отступал, уступая место оцепенению и острой, грызущей тоске по дому, которая пробилась сквозь все защитные барьеры. Она думала о тёплой, пустой квартире, о не выключенном, наверное, свете в ванной, о несданном отчёте Сергею Петровичу… Ей стало неловко за него. Что он подумает? Что она просто не вышла на работу? Позвонит ли её маме в другой город? Эта бытовая, человеческая суета казалась теперь невероятно ценной и далёкой, как сон.

Жетон дёрнул особенно резко, и Вера споткнулась о корень. Подняв голову, чтобы возмутиться, она застыла с открытым ртом.

Лес закончился. Резко, будто по линейке. Перед ней открывалась огромная, чашеобразная долина, и на её склонах, террасами, буйным, хаотичным садом рослооно.

Академия Нави.

Это было не здание. Это был архитектурный винегрет, город-сновидение, воплощённая фантазия. И в то же время во всём этом чувствовалась своя, чуждая логика.

Прямо перед ней, у самого края леса, стояли срубы – добротные, как из русских сказок, с резными наличниками и коньками на крышах. Но дым из их труб был не серым, а изумрудно-зелёным и вился в небо необычайно герметичными спиралями. Чуть дальше врезались в склон холма землянки, но их округлые крыши были покрыты не дёрном, а живым, переливающимся мхом, который пульсировал слабым светом в такт какому-то невидимому ритму. За ними вздымались готические шпили из тёмного, почти чёрного камня, увенчанные не крестами, а хрустальными сферами, в которых клубились миниатюрные грозы. А ещё дальше виднелись строения, похожие на гигантские раковины или коконы, сотканные из шёлка и света. И всё это – терема, шпили, землянки, кристаллические башни – было соединено между собой крытыми галереями, висячими мостами из лозы, а кое-где и просто тропинками, по которым сновали фигурки.

Жетон успокоился, его миссия, видимо, была завершена. Вера стояла на краю, не решаясь сойти с последней тропинки леса на аккуратно вымощенную булыжником дорогу, ведущую в этот безумный городок.

Первыми её заметили они.

Мимо, громко топая и переговариваясь на хриплом, гортанном наречии, пробежала группа… существ. Они были одеты в нечто среднее между спортивной формой и звериными шкурами. Это были крупные, мускулистые парни и девушки, но в их движениях была какая-то звериная грация, а взгляды, которые они бросили на Веру, были мгновенными, оценивающими, словно фиксировали не лицо, а позу, запах, уровень угрозы. Один из них, с густой рыжей шевелюрой, на бегу что-то сказал, и его товарищи громко заржали. Вера поймала обрывок фразы: «…пахнет аптекой и страхом, новенькая…».

Оборотни, – догадалась она, вспомнив слова Лешего. Факультет Лесного Шепота или как там.

Едва они скрылись за углом самого ближнего сруба, по дороге проплыло… нечто иное. Три девушки (если это были девушки) двигались плавно, словно не шли, а катились на невидимых колёсиках. Они были облачены в струящиеся одежды цвета морской волны, а их длинные, зелёные волосы были убраны в сложные причёски из ракушек и жемчуга. Но самое удивительное – они несли перед собой… аквариумы. Небольшие, размером с дорожную сумку, сделанные из какого-то прозрачного, само излучающего материала. Внутри плескалась вода, и в ней плавали маленькие, светящиеся рыбки и водоросли. Девушки-русалки (а кем ещё они могли быть?) переговаривались тихими, мелодичными голосами, похожими на журчание ручья. Одна из них, с глазами цвета тёмного янтаря, заметила Веру, на мгновение встретилась с ней взглядом и тут же, с лёгким презрением, отвела глаза, что-то сказав подруге. Та рассмеялась – звук был похож на переливчатый звон хрустальных бокалов.

Вера почувствовала, как краснеет. Она стояла тут, в своей потрёпанной городской куртке и джинсах, покрытая лесной пылью и сияющими спорами, и чувствовала себя последним зачуханным провинциалом в столичном вузе.

Жетон снова дёрнулся, мягко направляя её в сторону одного из срубов с изумрудным дымом. По дороге ей пришлось посторониться, чтобы пропустить ещё одну группу. Эти были маленького роста, коренастые, с бородатыми лицами и руками, испачканными чем-то то ли сажей, толи маслом. Они тащили ящики с причудливыми инструментами: что-то вроде гаечных ключей, но изогнутых, как корни, паяльники, из жал которых сочился не раскалённый металл, а жидкий свет, и мотки «проводов», сплетённых из сухой травы. Они спорили о чём-то на повышенных тонах, и их речь была густо пересыпана странными техническими терминами: «…не состыковывается поток эфира по каналу левого нижнего угла!», «…попробуй поджать гайку на сущности, должно помочь!».Домовые, – поняла Вера. Факультет бытовой магии. Звучит как отдел ЖКХ в кошмаре.

Один из домовых, с седой бородой, заплетённой в две косы, споткнулся о камень и выругался так, что у Веры заложило уши. Потом он заметил её и, к её удивлению, кивнул вполне дружелюбно.

– Новенькая? Не стой столбом, иди, оформляйся. А то до темноты не поселят, а ночью тут, на окраине, гуляют не только студенты.

Он сказал это так буднично, что Вера лишь кивнула в ответ и поспешила дальше, снова ведомая жетоном.

Подойдя к срубу, она увидела на дубовой двери табличку, выжженную на дощечке: «Блок №7. Общежитие «Курья Ножка». Заезд по пропускам и жетонам. Самовольное проникновение карается обращением в фрикадельки».

Вера неуверенно потянула за железное кольцо. Дверь с лёгким скрипом открылась.

Внутри пахло деревом, воском и чем-то печёным. Это был просторный холл с грубо сколоченной стойкой, за которой никого не было, и несколькими дверями, ведущими, видимо, в комнаты. На стенах висели объявления, написанные тем же витиеватым, но читаемым почерком: «Не шуметь после полуночи (особенно ученикам факультета Ночных Стражей! Ваши песни будят домового-смотрителя!)», «Поломки сантехники сообщать Кикиморе Ильиничне (не путать с Кикиморой из приёмной комиссии!)», «Стипендия выдается раз в лунный цикл в буфете «У Кикиморы» (см. выше)».

Вера стояла посреди холла, не зная, что делать дальше. Жетон безжизненно висел на груди. Тишину нарушил лишь треск дров в большой печи в углу.

– Эй, ты! Новенькая?

Голос прозвучал сверху. Вера вздрогнула и подняла голову.

На широкой балке-матице, под самым потолком, сидела девушка. Нет, не сидела – скорее, удобно устроилась, свесив ноги. Она была круглолицей, с взъерошенными каштановыми волосами, собранными в беспорядочный пучок, и с веснушками по всему лицу. Одета она была в практичную, поношенную одежду, перепачканную чем-то похожим на сажу и муку. В руках она держала огромное яблоко странного лилового цвета и грызла его с аппетитом.

– Ты на меня так смотришь, будто я привидение, – сказала девушка и прыгнула вниз. Она приземлилась легко, почти бесшумно, несмотря на свой совсем не хрупкий вид. – Я не привидение. Я Маруся. С факультета Домовых. А ты, если судить по запаху тоски, дезориентации и городской грязи – явинка. Только что через Портал?

Вера кивнула, не в силах вымолвить слово. Эта Маруся излучала такую бурную, неостановимую энергию, что рядом с ней хотелось либо спрятаться, либо сесть и заплакать.

– Понятно. Меня тоже пять месяцев назад принесло. Из зеркала в заброшенной усадьбе. Долго думала, что это я сошла с ума. – Маруся откусила ещё кусок яблока и жестом предложила Вере. Та машинально покачала головой. – Ну и зря. Яблочки с Фруктового Факультета – объедение. Так, дай посмотреть твой жетон.

Маруся подошла вплотную, взяла жетон в руки и осмотрела его.

– Семь… «Курья Ножка». О, отлично! Значит, соседки будем!

– Соседки? – прошептала Вера.

– Ну да! Я в комнате номер три. А тебя, наверное, в шестую. Там как раз свободно. Пойдём, покажу. – Маруся схватила Веру за руку и потащила к одной из дверей. Её прикосновение было тёплым, шершавым и удивительно успокаивающим. – Не бойся, тут все свои. Ну, почти все. Есть, конечно, зазнайки с факультета Светил, но их все терпеть не могут. Или те, кто из старых родов – они смотрят на нас, «самородков», свысока. Но по большей части народ нормальный. Все когда-то были в шоке.

Она открыла дверь. Комната оказалась небольшой, но уютной. Деревянные стены, крохотное окошко, застланное слюдой, вместо стекла, печка-голландка, узкая кровать с матрасом, набитым, судя по запаху, сеном и травами, и простой стол со стулом. На столе стоял глиняный кувшин с полевыми цветами. Не избушка на курьих ножках, уже что-то.

– Вот, твои новые апартаменты, – с гордостью сказала Маруся. – Санузел общий, в конце коридора. Там, кстати, живет наша банщица-полтергейст, так что, если услышишь ночью плеск воды и ругань – не пугайся, это Оксана парится после дежурства. А сейчас самое главное! – Она таинственно подмигнула и вытащила из кармана своего передника носовой платок, в который было что-то завёрнуто. Развернув его, она показала Вере несколько печений странной формы, напоминающей то ли звёзды, то ли спирали. – Держи. Печенье «Самоприход». Первокурсникам всегда дарю. Особенно потерянным.

Вера осторожно взяла одно печенье. Оно было тёплым и источало умопомрачительный аромат ванили, корицы и… домашнего уюта. Того самого, которого ей так не хватало.

– Спасибо, – сказала она, и голос её наконец обрёл твёрдость.

– Не за что! Кушай. Оно… особенное, – Маруся снова подмигнула.

Вера откусила кусочек. И чуть не вскрикнула. Печенье было не просто вкусным. Оно буквальнопросилось в рот. Каждый следующий кусочек она хотела откусить ещё до того, как проглатывала предыдущий. Оно таяло на языке, оставляя послевкусие детства, безопасности и чего-то беззаботного. За две минуты она съела всё печенье, даже не заметив, как.

Маруся наблюдала за ней с довольной улыбкой.

– Видала? Магия простых вещей. Факультет Домовых рулит. Оно не насытит желудок, но насытит душу. Теперь рассказывай, как тебя затянуло?

И Вера рассказала. О люке, об искрящемся падении, о шепчущем лесе, о Болотнице и украденном воспоминании, о Лешем и Кикиморе. Говорила сбивчиво, путаясь в деталях, но Маруся слушала внимательно, лишь иногда кивая или хмурясь в нужных местах.

– Богдановна с Озера… – протянула Маруся, когда Вера закончила. – Да, она любит тёплые воспоминания. Жаль, что пришлось отдать. Но ты правильно сделала, что не пошла на поводу у дерева. Они бы ободрали тебя как липку. А Леший… он хоть и выглядит пугающе, но свой в доску. Справедливый. Главное – правила не нарушай. Академия их тут чтит.

– А что… что будет завтра? – спросила Вера, чувствуя, как сытое спокойствие от печенья начинает размывать острые углы страха.

– Завтра? Общее собрание в Зале Кости и Янтаря. Выступит сам Кощей. Будешь глаза таращить. Потом распределение по факультетам, расписание… Начнётся учёба. – Маруся вздохнула. – Готовься, будет нелегко. Особенно на твоём факультете. Баба-Ежка – это вам не Сергей Петрович. Она за провал на экзамене не штраф выпишет, а в печь посадит. Ненадолго. Но впечатляет.

Вера почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Но рядом с Марусей даже это предупреждение звучало не как приговор, а как вызов.

– А как ты… справляешься? – спросила она.

– Я? – Маруся рассмеялась. – Я люблю это! У нас на факультете учат, как сделать дом живым, как договориться с печкой, чтобы не дымила, как заставить чайник свистеть весёлую песенку. Это же волшебство! Настоящее! А не тоска по душной Москве, прости за прямоту. Тут, может, и страшно, и странно, но зато…настояще. И люди ну, существа тут… разные. Но есть ради кого жить и учиться.

Она встала и потянулась.

– Ладно, я пойду. У меня ещё котлы сегодня чистить в общественной кухне. А ты устраивайся. Осмотрись. Если что – я в третьей комнате. И помни: главное – не падать духом. Ты в Нави. Тут всё возможно. Даже стать Бабой-Ягой с высшим образованием.

Маруся выпорхнула из комнаты, оставив после себя запах печёного и тёплую, почти осязаемую уверенность.

Вера осталась одна. Села на кровать. Она смотрела на странную слюду в окне, за которой уже зажигались огоньки в том безумном, прекрасном городе-академии. В груди было пусто от украденного воспоминания, но что-то новое, маленькое и тёплое, начало пробиваться сквозь лёд страха.

Она была в другом мире. Её загнали в угол и предложили сделку. Она подписала контракт. Завтра начнётся её новая жизнь. Странная, пугающая, невероятная.

Вера Воронцова, фармацевт, вздохнула и обняла себя за плечи.

– Ну что ж, – прошептала она в тишину комнаты. – Раз уж попала в сказку, придётся играть по сказочным правилам. Главное – не стать удобрением до первой сессии.

За окном прокричала невидимая птица. И в этом крике не было ни тоски, ни угрозы. Было просто… жизнь. Другая.

Глава 7: Кощей и контракт

Утро в Нави начиналось не с солнечных лучей, а со странного, волнообразного света, который исходил от самих небес – то ли от спрятанных светил, то ли от радужной дымки, окутывающей долину. Маруся вломилась в комнату Веры с грохотом, который могла устроить только существо, знакомое с бытовой магией на «ты».

– Подъём, соня! Через час сбор у Чёрного Древа! – крикнула она, держа в каждой руке по кружке, откуда валил густой, пряный пар.

Вера, спавшая в забытьи, с трудом открыла глаза. Реальность навалилась на неё с той же тоскливой тяжестью, что и вчера. Не её комната, не её мир. Но запах из кружек был божественным – мёд, имбирь и что-то древесное, бодрящее.

– Это что? – прохрипела она, садясь на кровати.

– Чай «Отрезвление». Пей. Вчерашний шок ещё в костях сидит, его выгонять надо, – деловито протянула кружку Маруся. – А то на ассамблее глаза закатишь при виде Кощея, а он этого не любит. Считает неуважением.

Вера сделала глоток. Напиток обжёг рот, ударил в нос пряностью, а потом тепло разлилось по всему телу, вытесняя остатки оцепенения. Действительно, отрезвляло.

– Спасибо, – сказала она уже бодрее. – А где это Чёрное Древо?

– В центре кампуса. Я проведу. Только оденься… ну, как можешь. Твоя городская одежда тут как скафандр на балу. Но для первого дня сойдёт. Потом со стипендии купишь что-нибудь в лавке «Обноски Лешего». Там дешево и сердито.

Через полчаса они уже шли по мощёным улицам Академии. Днём всё выглядело ещё более сюрреалистично и оживлённо. Мимо них пронеслась упряжка из шести… ворон? Они тащили маленькую тележку, нагруженную свитками. С балкона одного из кристаллических шпилей спускалась по верёвочной лестнице девушка с кожей, покрытой мелкими, переливающимися чешуйками. Из окна землянки с пульсирующим мхом доносился гортанный распев – кто-то репетировал заклинание. Повсюду кипела своя, непонятная Вере жизнь.

Маруся без устали комментировала:

– Вон, смотри, факультет Воздушных Танцев. У них практика – летать на паутине между шпилями. А это общежитие русалок – «Водяные Лилии». Видишь, у входа аквариумы для гостей? Там вода особенная, чтоб сухопутные не задохнулись. Ой, посторонись!

Из-за угла выкатилось, лязгая и поскрипывая, нечто, напоминающее оживший самовар на паучьих лапках. Оно промчалось мимо, оставляя за собой шлейф пара и запах смородинового листа.

– Факультет Механических Духов, – пояснила Маруся. – Чудаки. Вечно что-то паяют.

Наконец они вышли на огромную круглую площадь, вымощенную гладким, тёмным камнем. В её центре росло то самое Чёрное Древо. Оно было древним, могучим, его ветви, лишённые листьев, сплетались в сложный, ажурный узор. Но древо было не просто деревом. Оно было построено. В его стволе зияли арочные входы, на толстых ветвях стояли беседки и смотровые площадки, а в кроне, среди переплетений, угадывались окна и шпили. Это был храм, крепость и символ в одном лице.

К Древу стекались студенты. Все разные, все необычные. Вера видела юношу с рогами, обёрнутыми медной проволокой, девушку, чьи волосы шевелились сами по себе, словно живые змеи, компанию низкорослых существ в кожаных фартуках, снующих между ног толпы. Здесь уже не было той настороженности, что в лесу. Здесь царила деловая, оживлённая суета первого учебного дня.

Маруся взяла Веру за локоть и повела к одному из входов в ствол.

– Не отставай, сейчас все ринутся внутрь. Мест на галереях хватит всем, но лучшие виды – сверху.

Внутри Древа оказался грандиозный зал. Он был вырезан (или вырос?) внутри исполинского ствола. Стены, пол и сводчатый потолок были из того же тёмного, отполированного дерева, но в него были инкрустированы пластины причудливого, медово-золотого янтаря. В каждом куске янтаря что-то было застывшим: насекомые неведомых видов, листья, капли воды, а иногда – крошечные, замершие сцены из жизни. Свет исходил от самих стен – тёплый, живой, мерцающий, как огонь в очаге.

Зал ярусами поднимался вверх, и студенты рассаживались на скамьях, вырезанных прямо из древесной массы. Маруся ловко провела Веру по боковой лестнице на один из верхних ярусов, откуда открывался вид на всю авансцену – круглую площадку, окружённую невысоким барьером из резного костяного кружева.

– Смотри, вон деканы занимают места, – прошептала Маруся, указывая на первые ряды.

Вера увидела знакомую фигуру Лешего в своём потрёпанном мундире. Он что-то оживлённо обсуждал с высокой, костлявой женщиной в тёмных одеждах, лицо которой было скрыто глубоким капюшоном. Рядом сидела русалка в переносном аквариуме, переговариваясь с сухопарым мужчиной, от которого исходил лёгкий туман. Это был весь преподавательский состав Академии – сборище кошмаров и легенд, собранных в одном месте.

Гул голосов стих, когда на костяную сцену взошёл он.

Он не вышел – он возник. Просто появился в центре, словно всегда там стоял. Ректор. Кощей Бессмертный.

Он не был древним скрюченным стариком из сказок. Да, годы (или века, или тысячелетия) оставили на его лице сетку тонких морщин, но они были подобны трещинам на древнем, отшлифованном временем мраморе – не старили, а подчёркивали некую вечную завершённость. Его волосы, цвета воронова крыла с проседью, были зачёсаны назад, открывая высокий, умный лоб и пронзительные глаза. Глаза… они были самыми старыми во всей его внешности. В них мерцал холодный, всевидящий интеллект, глубина, в которой терялись эпохи. Но при этом его осанка была прямой, а движения – энергичными и точными. Он был одет в строгий камзол глубокого тёмно-синего цвета, почти чёрного, расшитый серебряными нитями, изображавшими звёздные карты. В руках он держал не посох, а простую, тёмную трость.

Он обвёл зал взглядом. И этот взгляд, казалось, коснулся каждого. Вера почувствовала, как по спине пробежали мурашки – не от страха, а от осознания, что на неё смотрит сама История, воплощённая в одном существе.

– Доброе утро, – начал Кощей. Его голос был низким, бархатным, и он звучал в голове так же отчётливо, как если бы он стоял рядом. В зале воцарилась абсолютная тишина. – Или добрый вечер. Или доброй ночи. В зависимости от того, с какого факультета вы смотрите на мир. Добро пожаловать в новый учебный цикл в Академии Нави.

Он сделал небольшую паузу, давая словам прозвучать.

– Для многих из вас это первый день в нашем мире. Вы растеряны, напуганы, возможно, злы на судьбу, что вырвала вас из привычного русла. Понимаю. Каждый из нас когда-то прошёл через это. – Его взгляд скользнул по рядам, и Вера невольно подумала, что он видит не просто студентов, а их истории, их страхи. – Но запомните: вы здесь не по ошибке. Портал выбирает тех, в ком есть потенциал. Потенциал к магии, к пониманию, к служению балансу. Ваша прежняя жизнь закончилась. Новая – начинается сегодня.

Он начал расхаживать по сцене, и его трость отстукивала по костяному полу тихий, ритмичный звук.

– Академия Нави – не просто школа. Это крепость на границе миров. Наш долг – поддерживать хрупкое равновесие между Явью, Навью и Правью. Мы – те, кто стоят на страже, кто решает, кто может пройти, а что должно остаться. Мы – фильтр, мембрана, дверь с доверенным привратником. И ваша задача – стать этим привратником. Или инженером, поддерживающим механизм. Или целителем, лечащим прорехи в ткани реальности.

Он остановился и снова посмотрел на зал, и теперь в его глазах загорелся какой-то внутренний огонь.

– Но мир не статичен. Границы испытывают давление. В последние циклы участились… возмущения. Старая, казалось бы, уснувшая проблема вновь даёт о себе знать. Некоторые из старших преподавателей помнят последнюю её активность. Имя ей – Лжесвет.

В зале прокатился вздох – смесь страха и почтения. Даже Маруся рядом с Верой напряглась.

– Лжесвет – не дух разрушения. Он хитер. Он питается ложью, нереализованными мечтами, тоской по несбывшемуся. Он обещает то, чего вы хотите больше всего, и просит за это малую, якобы, плату. Его цель – не сломать границу, а… переписать её. Подменить истину своей правдой. И в этом его главная опасность, – голос Кощея стал твёрже, металлическим. – Бдительность, критическое мышление и верность долгу – ваше оружие против таких угроз. Запомните это имя. И помните: он не появится перед вами в облике чудовища. Он придёт как друг, как надежда, как единственный выход из тупика.

Он выдержал паузу, дав этим словам впитаться.

– Но не сегодня. Сегодня – день начала. День выбора и клятвы. Теперь первокурсники подойдут для подписания Контракта.

По залу пробежал взволнованный шёпот. Из рядов начали подниматься и спускаться к сцене самые растерянные, самые «новые» лица. Вера увидела среди них и себя – вчерашнюю, потерянную. Маруся толкнула её локтем.

– Иди. Тебя тоже вызовут. По жетону.

Действительно, деревянный жетон на её груди начал слегка светиться. Вера, сжав кулаки, спустилась по лестнице и присоединилась к группе первокурсников у сцены. Их было человек тридцать – самых разных: парень, всё время поправлявший очки (которые, приглядевшись, Вера увидела, были сделаны из застывшего льда), девушка с крыльями бабочки за спиной, дрожавшими от волнения, рослый детина, от которого пахло дымом и шерстью.

Кощей сошёл со сцены и прошёл перед шеренгой. Он не смотрел на них свысока. Его взгляд был оценивающим, но не уничижительным.

– Контракт – это не просто бумага. Это магическая клятва. Она свяжет вас с Академией, даст вам доступ к знаниям, защитит в пределах кампуса. Но она также наложит обязательства. Учиться. Соблюдать устав. Не раскрывать тайн Нави несанкционированным лицам. Нарушение контракта… имеет последствия. – Он не стал уточнять, какие. Но по тому, как сжались губы у некоторых студентов, было ясно, что догадываются.

К каждому подходила Кикимора из приёмной комиссии (или её точная копия) с грибной клавиатурой в дополнительных руках. Она набирала что-то, и в воздухе перед студентом возникал светящийся свиток с текстом и висящее перо из того же света.

Когда очередь дошла до Веры, она прочла:

«Я, Вера Воронцова, обязуюсь: впитывать преподанные знания; соблюдать законы Нави и устав Академии; использовать полученные навыки для поддержания баланса; не причинять умышленного вреда сокурсникам и преподавателям; хранить в тайне от обитателей Яви информацию о местоположении, устройстве и методах Академии Нави. В случае нарушения Академия оставляет за собой право на изъятие вложенных знаний, памяти о пребывании здесь и, в крайних случаях, самой сущности подписанта для нужд магического хозяйства.»

Холодный ужас сковал её. Это был рабский договор. Но вокруг неё другие первокурсники, бледные, но решительные, уже брали светящиеся перья и подписывались. Отказ? Но тогда – «утилизация». Леший не шутил.

Она посмотрела на Кощея. Он наблюдал за ней, его старые глаза были непроницаемы. В них не было ни злорадства, ни угрозы. Была лишь… констатация факта. Таковы правила игры.

Вера взяла перо. Оно было тёплым, почти живым. Она подписала. «Вера Воронцова». Имя вспыхнуло золотым светом и влилось в текст свитка. Свиток свернулся и исчез у неё в груди, оставив лишь лёгкое, едва ощутимое тепло где-то под сердцем. Ошейник был надет.

Кощей кивнул, удовлетворённый.

– Отлично. Теперь вы – часть Академии. Ваши жетоны проведут вас к деканам ваших факультетов для получения расписания. Удачи. И помните: Лжесвет любит новичков. Не дайте ему слабину.

Церемония была окончена. Толпа начала расходиться. Маруси протиснулась к Вере.

– Ну что, подписалась? Не переживай, все так делают. Главное – не нарушай устав. А он, в общем-то, простой: учись, не дерись, не воруй, не открывай порталов на кухне. Пойдём, познакомлю тебя с декашкой, Бабой-Ежкой. Она, между прочим, легенда. – Маруся понизила голос. – Говорят, она одной левой избушку на поганке может развернуть.

Вера шла за ней, ощущая под сердцем тепло контракта. Она продала душу. Опять. Сначала Болотнице – за дорогу. Теперь Академии – за шанс выжить. Но в отличие от пустоты от украденного воспоминания, это тепло было обнадёживающим. Это была не потеря, а… привязка. Пусть к чему-то странному и страшному, но к чему-то, что стало её новым домом.

И имя «Лжесвет» отложилось где-то в глубине сознания, как предостережение. В этом мире опасности были не только физическими. Они могли приходить под маской друга. И она, Вера Воронцова, бывший фармацевт, теперь должна была научиться различать яд, даже если его предложат в красивой, позолоченной пилюле.

Глава 8: Факультет Хранителей Границ

Жетон, после подписания контракта, вёл Веру уже с иным чувством – не как надзиратель, а как преданный пёс, знающий дорогу домой. Домом, по его мнению, оказался один из самых мрачных и основательных срубов на окраине академического хаоса. Он стоял в стороне от весёлой суеты «Механических Духов» и воздушных шпилей, прислонившись к скале, поросшей чёрным лишайником. Над тяжелой дубовой дверью висела вырезанная из цельного корня вывеска: «Факультет Хранителей Границ. Корпус «Сторожевая Застава». Вход для уполномоченных лиц».

Вера толкнула дверь. Внутри пахло старым деревом, воском, сушёными травами и чем-то ещё – холодным, как глубокая осень. Коридор был узким, освещённым не лампами, а светящимися шариками мха в железных решётках на стенах. Из-за одной из дверей доносился размеренный, булькающий звук, словно кто-то очень большой полоскал горло водой. Из-за другой – сухой, методичный стук, похожий на стук дятла, но явно исходивший от какого-то инструмента.

Маруся, проводив её до входа, дала ободряющий толчок в спину и умчалась по своим домовым делам, пообещав встретиться в столовой. Вера осталась одна в этом новом, пугающем логове своей будущей профессии.

Она вошла в аудиторию, указанную жетоном. Это была просторная комната с низким потолком из тёмных балок. Вместо парт – грубые деревянные столы и табуреты, расставленные полукругом перед невысоким помостом. На стенах висели не карты, а… шкуры. Но не звериные. Это были странные, полупрозрачные «шкуры», напоминавшие снятые слепки с участков пространства: на одной застыл в вечном порыве ветер, на другой мерцал кусок ночного неба с чужими созвездиями, на третьей пульсировал замысловатый узор, похожий на схему энергетических потоков.

В аудитории уже сидело человек десять. Вера бегло окинула их взглядом. Вот рослый парень с лицом, покрытым бледными шрамами, похожими на следы от когтей – он сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Девушка с волосами цвета воронова крыла и бледной, почти прозрачной кожей – она перебирала чётки из высушенных мышиных косточек. А вот и те, кого она сразу выделила.

На самом видном месте, у центрального стола, восседала девушка. Она была необычайно красива в том холодном, отстранённом смысле, в каком красивы узоры на морозном стекле. Прямая осанка, длинные, иссиня-чёрные волосы, заплетённые в сложную косу с вплетёнными серебряными нитями и… колючками какого-то растения. Её лицо было правильным, но лишённым тепла. Она разглядывала ногти – они были окрашены в тёмно-зелёный, почти чёрный цвет. На ней было платье из грубого, но явно дорогого льна, украшенное вышивкой в виде стилизованных папоротников. Когда Вера вошла, девушка подняла на неё взгляд. В её глазах – цвета поздней осенней листвы – не было ни интереса, ни даже презрения. Было лишь безучастное скольжение, как по пыли на мебели.

Рядом с ней, у самого края, почти сливаясь с тенью, сидел другой студент. Молодой человек в простой серой робе, с лицом, скрытым капюшоном. Из-под капюшона виднелся лишь острый нос и быстрые пальцы, лихорадочно строчившие чем-то, похожим на заострённую палочку, по листу бересты. Он не поднял головы при её появлении, полностью поглощённый конспектированием… пустоты, ибо лекция ещё не началась.

Вера робко присела на свободную табуретку в конце ряда. Она чувствовала себя так, будто явилась на собеседование в корпорацию монстров, забыв надеть галстук и не выучив языка древних рун.

Тишину нарушил звук, похожий на то, как кто-то продирается сквозь частый бурелом. Из двери за помостом появилась она.

Баба-Ежка. Но опять же – не сказочная карга с костяной ногой. Она была высока, суха, поджара. Её лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало старое, высохшее яблоко. Серебристо-седые волосы были туго заплетены в жгут и убраны под тёмный платок. Но её глаза… Это были два бурых, горящих угля. Взгляд был настолько пронзительным, острым и неумолимым, что Вере захотелось сползти с табуретки и забиться под стол. Казалось, этим взглядом Ежка видела не её лицо, а скелет, душу, все спрятанные страхи и глупые надежды.

Она неспешно прошла к кафедре (простой пень, покрытый резьбой) и обвела аудиторию тем самым сверлящим взглядом. Тишина стала абсолютной, давящей.

– Меня зовут Ежка, – сказала она. Голос был низким, хрипловатым, как шорох сухих листьев под сапогом, но каждое слово отдавалось чётким звоном в тишине. – Я декан факультета и ваш основной преподаватель по теории пограничного дела. Забудьте всё, что вы знали о границах. Здесь они живые. Они дышат, болеют, их можно поранить или отравить. Ваша задача – не просто стоять на посту. Вы будете их врачами, психологами и, если потребуется, хирургами. Провалите экзамен – станете для них удобрением. Понятно?

Она не ждала ответа. Её взгляд упал на Веру и задержался.

– Воронцова. Явинка. Портал вышвырнул тебя прямо к нам. Ты – наше окно в тот мир. И наша потенциальная ахиллесова пята. Твоя тоска по дому, твоя человеческая мягкость – это слабость. Я выбью её из тебя. Или ты сломаешься. Третьего не дано.

Вера почувствовала, как кровь отливает от лица. Она попыталась кивнуть, но мышцы шеи не слушались.

– Преподавательский состав, – Ежка жестом указала на дверь. – Знакомьтесь.

В аудиторию, переваливаясь и оставляя за собой мокрый след, вошёл… Водяной. Но не бородатый дед с лаптями. Это было высокое, одутловатое существо в длинном, когда-то дорогом, но теперь потрёпанном и заросшем тиной сюртуке. Его лицо было бледным, с большими, грустными глазами цвета мутной речной воды и длинными, влажными усами, свисавшими, как водоросли. В руках он держал трость с набалдашником в виде застывшей волны.

– Профессор Топейник, – представила его Ежка. – Гидромантия, психология путников, философия потоков. Он научит вас чувствовать течение энергий и понимать, что плывёт к вам по реке между мирами.

Водяной тяжело кивнул, и с его усов капнула вода на пол.

– Всё течёт, – произнёс он меланхоличным, булькающим баритоном. – И всё возвращается. Вопрос лишь в том, в каком виде. И готовы ли вы принять обратно то, что однажды уплыло.

Следом за ним, словно вынырнув из жара, появился второй. Невысокий, коренастый, с красным от постоянного жара лицом, покрытым блестящим потом. На нём был простой холщовый фартук, а в руках он держал не метлу, а странный инструмент – нечто среднее между щипцами и огромным деревянным термометром. Его маленькие, хитрые глазки быстро пробежались по студентам.

– Банник, – отрывисто представил он себя. Голос был сиплым, будто надышался пара. – Практика очистки, температурные режимы для разных типов сущностей, основы безопасности в приграничной бане. Моё правило просто: перегрел – получил призрак, не прогрел – выпустил обратно неготовым. Ошибешься – будешь сам мыть полы в моей парной. Которую, замечу, последний раз мыли при царе Горохе.

Ежка кивнула, явно считая представление оконченным.

– Теория сегодня у меня. Практика – с ними, по расписанию. Теперь – знакомство. По порядку. Назовите имя, откуда, и почему, по-вашему, Портал принёс вас именно сюда.

Первым вызвался парень со шрамами.

– Игнат. Из чащи Глухомань. Портал открылся на звериной тропе. Думаю, потому что я умею слушать лес и знаю, кто в нём чужой.

Девушка с костяными чётками сказала тихо:

– Ульяна. Из болот Тихой Скорби. Портал нашёл меня, потому что я вижу печаль, которая тянет души через границу.

Дошла очередь до заносчивой красавицы. Она неспешно поднялась, её платье мягко зашуршало.

– Марена. Из рода Яг. Наших из поколения в поколение Порталы находят. У нас в крови – стеречь пороги. Я здесь, чтобы продолжить традицию и научиться делать это… правильно, – она чуть заметно подчеркнула последнее слово, и её взгляд скользнул по Вере, будто указывая на того, кто делает это неправильно по умолчанию.

Потом поднялся парень в капюшоне. Он говорил, не отрывая взгляда от своей бересты, голосом тихим и быстрым, как бег мыши:

– Сович. Из архива Теней в городе Полночь. Портал открылся в книгохранилище. Я полагаю, потому что я умею систематизировать информацию и видеть закономерности в хаосе пересечений. И чтобы конспектировать. Много конспектировать.

Наконец, очередь дошла до Веры. Она встала, чувствуя, как все взгляды (и особенно сверлящий взгляд Ежки) впиваются в неё.

– Вера… Воронцова. Из мира Яви. Город Москва. Я… работала фармацевтом. Портал был в люке. Я думаю… это была ошибка. Или случайность.

В зале повисла тишина, которую нарушил лишь короткий, пренебрежительный выдох Марены.

Ежка склонила голову набок, изучая Веру.

– Ошибки? – повторила она. – Случайности? В работе с границами таких понятий нет, Воронцова. Есть закономерности, которые ты не видишь. Портал мог притянуть тебя потому, что в твоей душе есть трещина – тоска по чему-то большему. Или потому, что мир Яви через тебя пытается что-то понять о Нави. Или потому, что где-то в будущем твой «аптечный» опыт понадобится на границе. Наша задача – выяснить, что именно. И либо развить это, либо выжечь калёным железом. Садитесь.

Лекция началась. Ежка говорила о природе границ. Это был не сухой теоретический материал, а рассказ о живом организме. Она описывала «кожу мироздания», её чувствительность, болезни – «склероз реальности», когда граница твердеет и не пропускает даже нужное; «лихорадку отражений», когда она начинает множить проходы; «раны» – незаживающие разрывы от древних катастроф.

– Ваш главный инструмент – не заклинание, – гремел её хриплый голос. – Ваш главный инструмент – решение. Кого впустить? Кого выпроводить? Кого накормить кашей из печи, чтобы окреп, а кого – метлой по загривку, чтобы неповадно было? Вы – судья на последнем рубеже. И ваш приговор – окончательный. Не пересматривается.

Водяной Топейник время от времени вставлял свои меланхоличные комментарии:

– …и помните, даже самый грязный поток может нести в себе чистую каплю. Важно не отшвырнуть её вместе с грязью…

– …тоска – это тоже течение. Очень сильное. Оно может утопить не только путника, но и хранителя, если тот поддастся…

Банник хмыкал и что-то записывал на своей деревянной планшетке, изредка бросая реплики:

– Температурный режим! Не забывайте! Дух с промёрзших болот – ему пар погорячее, но не долго. А сущность из солнечного луча – еле тёплый, почти холодный пар. Перепутаете – будет конфуз. А то и взрыв пара с эфиром.

Вера пыталась конспектировать, но её тетрадь (выданная утром вместе с парой гусиных перьев и чернилами из сока черники) быстро покрывалась не стройными рядами, а нервными каракулями. Всё было слишком странно, слишком непонятно.

Во время перерыва Марена подошла к её столу. Она не смотрела на Веру, а разглядывала её записи.

– Какие… примитивные символы, – заметила она. – Явская письменность. Ты и правда оттуда. Думаешь, эти каракули помогут тебе, когда к твоей избушке подойдёт Гнетущая Тень или Смех Сквозь Слёзы? Ты даже базовых рун защиты не знаешь.

– Я… только начала, – тихо сказала Вера, чувствуя, как закипает от унижения.

– Начала с конца, – холодно парировала Марена. – Нас, Яг, учат с пелёнок. У нас в роду семь поколений хранителей. А ты… аптекарь. – Она произнесла это слово так, будто это была профессия вроде «чистильщик отхожих мест». – Не понимаю, зачем Портал тратил силы на такое. Но раз уж ты здесь… постарайся не опозорить наш факультет. Хотя, судя по всему, это бесполезно.

Она развернулась и отошла к своим спутникам – Игнату и Ульяне, которые слушали её с подобострастным вниманием.

Вера сидела, сжимая перо так, что костяной стержень трещал. Глаза горели от обиды и гнева. В этот момент кто-то тихо присел на соседнюю табуретку. Это был Сович. Он не поднимал капюшона.

– Не обращай внимания, – прошептал он, его пальцы продолжали что-то быстро нацарапывать на бересте. – Марена из рода Яг. Они все такие. Считают факультет своей вотчиной. Её предки, возможно, сторожили границы, когда мои предки ещё пыль в архивах разгребали. Но статистика показывает: «самородки» с Яви и других миров имеют на 17.3% более высокий процент успешной адаптации после третьего курса, чем потомственные хранители. Видимо, свежий взгляд. И отсутствие родовых предрассудков.

Он говорил быстро, монотонно, как зачитывал справку.

– Спасибо, – удивившись, сказала Вера. – Ты… всё конспектируешь?

– Всё. Лекции, комментарии, невербальные реакции преподавателей, температурные колебания в аудитории, – кивнул Сович. – Информация – ключ. Особенно когда своей магии нет. У меня её нет. Только аналитические способности. И хорошая память. – Он наконец на миг поднял голову, и Вера увидела большие, круглые, очень серьёзные глаза за стёклами очков, сделанных из отполированных прозрачных кристаллов. – Ты тоже, наверное, пока без магии. Но у тебя есть опыт. Фармацевт – это же система, рецепты, знание свойств веществ. Здесь то же самое. Только вещества другие, и последствия ошибок… масштабнее.

Его слова были неожиданной отдушиной. Он не предлагал дружбы, как Маруся. Он предлагал логику. А это Вера понимала.

– Спасибо, – повторила она уже искренне.

– Не за что. Собранные данные полезны для всех, – Сович склонился над своей берестой. – Кстати, профессор Топейник смотрел в твою сторону семь раз за лекцию. Чаще, чем на других новичков. Интересный факт. Возможно, ты ему чем-то напоминаешь кого-то. Или в тебе есть потенциал к гидромантии. Или ты просто сидишь на сквозняке, и он переживает за свои усы.

Сович удалился так же незаметно, как и появился.

Вторая часть лекции была посвящена «первичному собеседованию путника». Ежка описывала типы существ, стремящихся пересечь границу: тоскующие тени, заблудшие сны, хищные сущности в обличье соблазна, стихийные скитальцы.

– Первый вопрос – не «кто ты?», – наставляла она. – Первый вопрос – «чего ищешь?». И смотри не на слова. Смотри на то, как дрожит воздух вокруг них, какой след они оставляют на пороге, чем пахнут. Ложь на границе имеет вкус медной монеты и оставляет маслянистый след. Тоска пахнет озоном и инеем. Агрессия – жжёной серой и сталью.

Банник добавил:

– И смотри на состояние «одежды». Если путник в лохмотьях из тумана – значит, истощён. Напои чаем, накорми. Если одет в броню из чужих кошмаров – гони в шею, не раздумывая. Моя баня тут не поможет. Разве что на отпаривание такой брони уйдёт год, а мне за это не платят.

Когда лекция наконец закончилась, Вера вышла из корпуса с головой, готовой взорваться от нового, чудовищного объёма информации. Она стояла на каменной площадке перед «Сторожевой Заставой», глядя на безумный, прекрасный пейзаж Академии, и пыталась осмыслить один простой факт.

Ей предстояло научиться всему этому. Или стать удобрением. Или тем, кого отпаривают в бане Банника год.

– Ну что, Вера-аптекарь, – прошептала она сама себе, глядя на двойные луны, уже начавшие подниматься над кристаллическими шпилями. – Похоже, твоя новая специализация – пограничная психиатрия, банно-прачечный комплекс и борьба с нелегальной миграцией потусторонних лиц. Принимай пациентов.

Глава 9: Красавец и насмешка

Расписание, полученное от Совича (который, как оказалось, был неофициальным старостой и имел копию всего и вся), напоминало бред сумасшедшего. Помимо лекций Ежки, Топейника и Банника, были «Гримуарный этикет и основы пограничной дипломатии», «Топография Не-Мест: Пустоши и Тенистые Тропы», «Кулинарная магия для начинающих стражей: от каши-забудухи до пряников-убегунов».

Вера слонялась по лабиринту коридоров «Сторожевой Заставы», пытаясь найти кабинет «Гримуарного этикета». Карта, нацарапанная Совичем на обороте меню столовой, была точной, но совершенно не учитывала тот факт, что здание иногда… шевелилось. Дверь, которая минуту назад вела в кладовку с вениками, вдруг оказывалась входом на винтовую лестницу, уходящую вниз, в темноту, откуда пахло сырой глиной и чьим-то сном. Лестница, по которой она только что поднялась, внезапно заканчивалась тупиком с фреской, изображавшей плачущего дракона. Архитектура Нави явно не подчинялась евклидовой геометрии.

Выручил её, как ни странно, запах. Сквозь щель под одной из неприметных дверей просачивался знакомый, почти родной аромат – чернил, старой бумаги и чего-то пыльного. Это должен был быть кабинет. Она толкнула дверь.

И попала в водоворот.

Не метафорический. Буквальный. В узком каменном коридоре, куда вывела дверь, двигалась плотная группа студентов. Они не шли – они плыли, плавно и бесшумно, заполняя собой всё пространство. И они были… другими.

Если студенты её факультета пахли лесом, сыростью и дымом, то эти – ночью. Холодной, звёздной, бездонной. Их одежда была тёмных, глубоких оттенков: индиго, цвета грозового облака, чернильно-чёрного. Ткани струились, как туман, и на них мерцали вышитые серебром и жемчугом узоры – созвездия, фазы луны, глаза сов. Они почти не разговаривали, общаясь взглядами, лёгкими кивками, едва уловимыми жестами. Их аура была плотной, самодостаточной и отстранённой.

Это были студенты факультета Ночных Стражей и Светил. Элита Академии. Те, кто управляли снами, сторожили покой миров в тёмное время, читали судьбы по звёздам и, по слухам, были ближе всех к самому Кощею.

И они преградили ей путь. Вера замерла, прижавшись к холодной стене, пытаясь стать незаметной. Но было поздно. Её заметили.

Центром этой тёмной звезды был он.

Он шёл чуть впереди других, не как лидер, а как естественный центр притяжения. Высокий, с осанкой, в которой угадывалась многовековая привычка смотреть свысока – не из гордыни, а просто потому, что всё остальное находилось внизу. Его лицо… Вера, увидев его, на мгновение забыла, как дышать. Это была красота ледяной скалы, освещённой луной: резкая, безупречная и смертельно холодная. Резкие скулы, тёмные, идеальные брови, губы, сложенные в лёгкую, безразличную складку. Волосы, цвета воронова крыла с серебристым отливом, были собраны у затылка. Но главное – глаза. Они были цвета лунного света на лезвии – серебристо-стальные, почти бесцветные, и в них не было ни капли тепла или интереса к происходящему вокруг.

Его взгляд скользнул по Вере. Задержался на её обычной, потрёпанной куртке, на простых джинсах, на лице, на котором ещё не сошли следы вчерашнего потрясения и сегодняшнего страха. В его глазах что-то промелькнуло. Не любопытство. Скорее… лёгкое, брезгливое удивление, как при виде странного насекомого, заползшего не туда.

Он не остановился. Но его голос, низкий, бархатный и леденяще спокойный, разрезал тишину коридора, обращаясь не к ней, а к своим спутникам:

– Смотрите, Явинка. Заблудилась среди теней. Надеюсь, у неё хороший иммунитет…

Он сделал маленькую, театральную паузу, давая свите оценить его остроумие.

– …к тоске по дому.

Его слова не прозвучали громко, но они отозвались в каменных стенах, как удар колокола. Вокруг него тихо рассмеялись. Негромко, изысканно. Девушка с волосами цвета тёмного шёлка и глазами, полными звёздной пыли, прикрыла рукой рот. Парень с бледным, как полная луна, лицом усмехнулся уголком губ.

Вера почувствовала, как кровь бросается в лицо. Сначала от стыда – она действительно выглядела жалко, как потерявшийся щенок. Потом – от унижения. А потом – от яростного, белого гнева, который выжег всё остальное.

Она не была плаксой. Не была слабой. Она пять лет отбивалась от хамоватых клиентов, от пошлых «доброжелателей» в аптеке, от вечных придирок Сергея Петровича. У неё была броня из сарказма и усталости. И сейчас эта броня дала трещину, выпустив наружу всё, что копилось с момента падения в люк.

Она выпрямилась. Перестала прижиматься к стене. И посмотрела на него. Прямо в эти ледяные, серебристые глаза.

– Иммунитет оттачивается практикой, – сказала она, и её голос, к её собственному удивлению, не дрогнул. Он звучал ровно, холодно и отчётливо. – А тоска, как я поняла, здесь – хроническое заболевание. Судя по вашему… профессиональному интересу к чужим диагнозам, у вас уже выработалась устойчивая зависимость. Сочувствую.

Тишина в коридоре стала абсолютной. Смешки стихли. Спутники «красавца» смотрели то на него, то на Веру с откровенным изумлением, как будто увидели, как мышь загнала в угол кота.

Его лицо не дрогнуло. Ни одна мышца. Но в его глазах что-то изменилось. Ледяное безразличие сменилось холодным, пристальным вниманием. Он медленно, как хищник, повернул к ней голову.

– Остроумие, – произнёс он тем же бархатным тоном, но теперь в нём слышалось лёгкое, шипящее шипом змеи, презрение. – Милый атрибут для обитателя… аптеки. Здесь же острота нужна в другом. Чтобы отличать тень от сущности. Сон от яви. И чтобы не резаться о лезвия, которые тебе не по рангу.

Он сделал шаг вперёд. Не угрожающе. Просто чтобы сократить дистанцию. От него пахло холодным воздухом высокогорий, инеем и чем-то металлическим, звёздным. Этот запах ударил в ноздри, чистый и безжалостный.

– Меня зовут Месяц, – сказал он, и это звучало не как представление, а как констатация факта, вроде «меня зовут Смерть». – Факультет Ночных Стражей. И мой совет тебе, Явинка: прежде чем бросаться словами, научись видеть, куда они падают. А то рискуешь накликать на себя не тоску по дому, а нечто более… ощутимое. Ночью, например.

Это была откровенная угроза. Но сказанная так изящно, что её можно было принять за предостережение.

Вера не отступила. Гнев кипел в ней, давая сил.

– Спасибо за заботу, – парировала она. – А мой совет вам: прежде чем ставить диагнозы, убедитесь, что пациент в них нуждается. А то выглядит как профессиональная деформация. Ночного сторожа, например.

Она подчеркнула последние два слова, дав понять, что уловила суть его угрозы.

У одного из спутников Месяца – того, что с лунным лицом – вырвался непроизвольный смешок, который он тут же подавил, сделав вид, что поперхнулся.

Лицо Месяца оставалось каменным. Но в его стальных глазах вспыхнула искра. Не гнева. Скорее… живого, холодного интереса. Как будто он увидел не просто наглую явинку, а нечто новое, неучтённое в его картине мира.

– Запомнилась, – сказал он просто. И это прозвучало ещё страшнее, чем угроза. Потом он повернулся и пошёл дальше по коридору, его свита безмолвно поплыла за ним, как шлейф из теней.

Через мгновение они растворились за поворотом, оставив после себя лишь запах звёздной пыли и ледяного ветра, да тяжёлую, звенящую тишину.

Вера стояла, опершись о стену, и вдруг поняла, что дрожит. Не от страха. От выброса адреналина. Её руки сжаты в кулаки так, что ногти впились в ладони. В ушах гудело.

«Месяц. Факультет Ночных Стражей. Красавец. Самовлюблённый, ядовитый…» – мысли путались.

Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. И вдруг осознала, что он сказал «пациент». Откуда он знал про аптеку? Откуда он знал, что она фармацевт? Слухи в Академии распространялись со скоростью света? Или… он специально узнал? Зачем?

И эта его последняя фраза – «Запомнилась». Она прозвучала как приговор. Или как клеймо.

Шум шагов заставил её вздрогнуть. Из-за угла появилась Маруся, запыхавшаяся, с лицом, выражавшим живейшее любопытство.

– Вера! Я тебя пол-Академии ищу! Ты что здесь… – Она замолчала, оглядев Веру, потом принюхалась к воздуху. – Ой-ой-ой. Я чую, тут только что прошла целая процессия высокомерных светил с их сияющим прицепом. И… – её взгляд стал аналитическим, – и была словесная перепалка. Сильная. От тебя ещё парит гневом, как от самовара. Ты что, наткнулась на Месяца?

– Ты его знаешь? – глухо спросила Вера.

– Знаю? Вся Академия его знает! – Маруся ахнула. – Он же звезда, в прямом и переносном смысле! Старшекурсник, любимец Кощея, гений ночной магии, красавец, вокруг которого девчонки с других факультетов стайками вьются… И при этом холодный как лёд на обратной стороне луны. Говорят, он может одним взглядом погрузить в кошмар или навеять сон такой сладкий, что из него не захочешь выходить. С ним что случилось?

Вера коротко, сжав зубы, пересказала диалог.

Маруся слушала, широко раскрыв глаза, и к концу её лицо выражало уже не просто любопытство, а некое суеверное восхищение, смешанное с ужасом.

– Ты… ты ему такое сказала? В лицо? А он тебе ответил? И ещё запомнил? Вера, ты либо герой, либо самоубийца. С ним так не разговаривают. Его либо боготворят, либо боятся. Но не дерзят.

– Он начал первым, – упрямо сказала Вера, хотя внутри всё ещё скребли кошки. – Я не позволю кому угодно третировать себя, даже если он… звёздный принц из кошмара.

– Принц-то принц, – Маруся понизила голос до шёпота, оглядываясь, – но говорят, у него характер… лунный. То есть непредсказуемый и холодный. И злопамятный. Фраза «запомнилась» – это не комплимент. Это значит, ты попала в его поле зрения. А это, по отзывам, не самое безопасное место.

Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но гнев всё ещё перевешивал.

– Пусть смотрит. У меня своих проблем хватает. Мне Ежку усмирить, Банника не перегреть, с Мареной не поцапаться, и ещё научиться отличать «тоску» от «агрессии» по запаху. Мне не до высокомерных красавцев.

Маруся покачала головой, но в её глазах светилось одобрение.

– Ладно, держись, подруга. Если что, я с тобой. Домовые хоть и не ночные стражи, но в тёмных углах кое-что понимаем. А теперь пошли, а то на «Гримуарный этикет» опоздаем. Тебя там уже, наверное, как прокажённую, ждут после истории с Месяцем.

По пути Маруся, чтобы отвлечь, тараторила о преподавателе этикета – старом Филине, который, по слухам, был личным библиотекарем Кощея и считал, что любое обращение, начинающееся не с троекратного поклона и эпитета «многоуважаемый», – вопиющее хамство.

Но Вера почти не слушала. В ушах у неё всё ещё звучал тот бархатный, ядовитый голос: «…иммунитет к тоске по дому». И её собственный, на удивление твёрдый ответ.

Он задел её за живое. За самую открытую рану. За то самое чувство потери и ноющую пустоту, которую оставила Болотница. Он ткнул в это пальцем, да ещё и с насмешкой.

«Хорошо, – думала она, сжимая в кармане кулаки. – Хорошо, Месяц. Ты меня запомнил. И я тебя запомню. Посмотрим, у кого иммунитет окажется крепче. У меня к тоске по дому, или у тебя – к человеческому упрямству.»

И эта мысль, горькая и злая, была странным образом обнадёживающей. В этом мире абсурда и опасностей у неё появился не просто абстрактный враг в виде сложной учёбы или тоски. Появился конкретный, надменный, прекрасный раздражитель. И это, как ни парадоксально, заставляло чувствовать себя живее. Гнев был лучше оцепенения. Борьба – лучше пассивного ожидания превращения в мох.

Она вошла в аудиторию, где старый Филин в очках толщиной с дно бутылки уже начинал лекцию о том, как правильно обращаться к Водяному, чтобы не быть утащенным на дно в качестве комплимента. И, встречая любопытные и насмешливые взгляды сокурсников (новость, видимо, уже разнеслась), она подняла подбородок.

Её здесь не ждали. Её презирали, боялись или жалели. Но она уже дала отпор одному из самых влиятельных студентов Академии. Маленькая, но победа. Или первая ошибка в череде многих. Пока не ясно. Но одно она знала точно – отступать она не собиралась. Ни перед Ежкой, ни перед Мареной, ни перед этим ледяным красавцем, считающим, что имеет право судить о её тоске.

Глава 10: Фольклор как выживание

Кабинет «Гримуарного этикета» представлял собой нечто среднее между музеем древностей и берлогой книжного червя. Полки, гнущиеся под тяжестью фолиантов в переплётах из древесной коры и кожи неведомых существ, вздымались до самого потолка. Воздух был густ от запаха пыли, старого пергамента и чего-то пряного, похожего на сушёные грибы. За кафедрой, больше похожей на дубовый пень с выдолбленным углублением для сидения, восседал профессор Филин.

Он и был похож на свою тезку: маленький, сгорбленный, с огромными круглыми очками в золотой оправе, увеличивавшими его и без того большие, невероятно внимательные глаза до размеров блюдец. Когда он смотрел на студента, казалось, что тот видит не только его лицо, но и все его прошлые грехи, записанные в невидимом каталоге.

– Этикет, – начал он тонким, скрипучим голосом, который, однако, заполнял собой всё пространство, – это не блажь. Это система кодов, предотвращающая ненужный мордобой, потерю конечностей и спонтанные акты вендетты. Особенно при общении с… представителями иных народностей Нави.

Он медленно, с хрустом позвонков, поднялся и подошёл к одной из полок. Его длинные, костлявые пальцы с неожиданной нежностью провели по корешку книги в переплёте, похожем на рыбью чешую.

– Возьмём, к примеру, Водяного. Существо капризное, обидчивое, с тягой к драматизму и коллекционированию… гостей. Прямой отказ от его приглашения «спуститься на дно попить чайку» может быть расценен как смертельное оскорбление.

Вера, сидя рядом с сосредоточенно пишущим Совичем, пыталась записывать. Её гусиное перо скрипело по грубой бумаге.

– Стандартная формула вежливого отказа, – продолжал Филин, вынимая книгу и листая её, не глядя, – звучит так: «Благодарю за честь, многоуважаемый Хозяин Глубин, но моя стезя ныне пролегает по берегу сухому, а стопы мои тяжки для вашей хрустальной сени. Да не оскудеет щедрость вод твоих, и да пребудут твои запасы пива да браги неистощимы». Ключевые моменты: подчёркнутое уважение, ссылка на собственную неготовность или несоответствие, пожелание благополучия его хозяйству. И обязательное упоминание алкоголя. Они это любят.

Маруся, сидевшая с другой стороны, прошептала Вере:

– Слышала историю, как один студент-оборотень сказал просто «не хочу». Его неделю потом вылавливали из озера, и он откашливался тиной.

Филин, казалось, услышал шёпот. Его огромные глаза за очками уставились на их ряд.

– Пункт второй: Леший. С ним проще, но опаснее в долгосрочной перспективе. Если вы заблудились в его владениях, нельзя говорить: «Я потерялся». Нужно сказать: «Зашёл в гости, да путь-дорожка запутала, не укажешь ли, хозяин, где тут тропа к людям?» Леший обожает, когда признают его власть. Может, и выведет. А если повезёт, ещё и подарок вручит – гриб-боровик, который указывает дорогу к кладу. Или к пропасти. Как повезёт.

Так прошла неделя. Расписание Веры было адской смесью высокой теории и абсурдной практики.

Предмет: «Топография Не-Мест».

Преподаватель – сухопарый, вечно встревоженный мужчина по имени Тень-На-Стене. Он объяснял, как ориентироваться в местах, где север может быть внизу, а время течёт боком.

– Вот смотрите, – его тень на стене отделилась и стала показывать на карте, вышитой на гобелене из паутины, – здесь, в Урочище Спящих Эхо, шаг влево – и ты в прошлогоднем сне соседа. Шаг вправо – попадаешь в завтрашний кошмар незнакомца. Ваша задача – идти посередине, ориентируясь на сердцебиение местных камней. Они бьются раз в сто лет, так что придётся подождать.

Предмет: «Кулинарная магия для начинающих стражей».

Его вела круглая, розовощёкая Бабка-Повитуха, которая на самом деле была специалистом по «рождению» правильных настроений у путников.

– Каша-забудуха, – наставляла она, помешивая в котле что-то дымящееся и фиолетовое, – варится на воде из семи родников, с добавлением мха забвения и щепотки соли из слёз радости. Переборщишь со мхом – путник забудет, как дышать. Недобор – будет помнить все свои беды так ярко, что сойдёт с ума. Главное – помешивать против часовой стрелки, думая о светлом прошлом. О своём, милки, не о его!

Вера стояла у своего котла, пытаясь заставить воду из странного синего родника (который, как оказалось, был источником «тихой грусти») закипеть, просто думая о чём-то светлом. Проблема была в том, что её самое светлое воспоминание – то самое мороженое – было выхолощено. Она представляла его изо всех сил, но внутри была лишь пустая рама от картины. Её каша в итоге получилась пресной и вызывала лёгкую меланхолию, а не здоровое забвение.

Но самым унизительным оказался практикум по «Основам устрашения и авторитета» под руководством самой Бабы-Ежки. Занятие проходило на заднем дворе «Сторожевой Заставы», на поляне, уставленной… пеньками. Но не простыми. Это были тренировочные «пеньки-пугалки». Каждый из них был оживлённым магическим артефактом, имитирующим самого глупого, настырного и трусливого путника – того, кого нельзя впускать, но которого нужно отпугивать без применения серьёзной силы.

– Ваша задача, – гремела Ежка, расхаживая перед шеренгой студентов, – не убить. Не покалечить. А напугать. Чётко, убедительно, с первого раза. Используйте взгляд, интонацию, позу. Заложите в свою команду частицу своего веления. Пенёк должен дрогнуть, поникнуть, ощутить непреодолимое желание быть где угодно, но только не здесь. Марена! Покажи класс!

Марена, с холодным презрением глядя на назначенный ей пенёк, сделала шаг вперёд. Она не кричала. Она даже не повышала голос. Она просто выпрямилась, и её лицо стало маской ледяной, древней власти. Она смотрела на пенёк, и её глаза, казалось, темнели, становясь бездонными, как лесная чаща в полночь. Когда она заговорила, её голос приобрёл металлический, резонирующий оттенок, словно в нём звучали голоса всех её предков-Яг.

–ИСЧЕЗНИ.

Одно слово. Произнесённое с безраздельной уверенностью в том, что так и будет.

Пенёк задрожал. Из его коры посыпалась труха. Он съёжился, стал визуально меньше и, со скрипом развернувшись на своих корнях, пополз прочь с поляны, пока не упёрся в забор, где и замер, имитируя полную капитуляцию.

Ежка кивнула, удовлетворённо.

– Приемлемо. Чувствуется родовая школа. Игнат!

Оборотень со шрамами вышел вперёд. Он не говорил. Он издал низкий, звериный рык, который шёл не из горла, а, казалось, из-под земли. Его поза изменилась, стала угрожающей, готовой к броску. Пенёк затрясся так, что с него посыпались лишайники.

– Хорошо. Грубо, но эффективно для простых сущностей. Ульяна!

Девушка с болот склонилась к своему пеньку и что-то прошептала. Тот начал… плакать. Из щелей в коре закапала мутная жидкость, и он, жалко поскуливая, отполз в сторону.

Так прошли почти все. Даже Сович, к всеобщему удивлению, подошёл к пеньку, снял капюшон и уставился на него своими огромными глазами. Он что-то быстро и монотонно зашептал, цитируя, как потом выяснилось, параграфы из устава Надзора о штрафах за несанкционированное приближение к границе. Пенёк, скукожившись, замер в полной прострации.

Наконец, очередь дошла до Веры. Она вышла вперёд, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги. Все смотрели на неё: Ежка – с холодной оценкой, Марена – с откровенной насмешкой, другие – с любопытством.

Перед ней стоял самый невзрачный пенёк, покрытый ягелем. Он даже как-то беззащитно покачивался на ветру.

«Нужно напугать. Вложить волю. Как Марена. Просто… издать команду», – думала Вера, сжимая кулаки.

Она попыталась вспомнить самый грозный голос, который слышала. Голос Сергея Петровича, когда тот был недоволен отчётом. Она выпрямилась, нахмурилась и, изо всех сил стараясь вложить в голос металл и власть, прокричала:

–УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!

Это прозвучало не как леденящая команда, а как истеричный, срывающийся на визг крик загнанной в угол кошки. В голосе не было ни капли магии, только чистая, неподдельная паника и беспомощная ярость.

Наступила тишина. Пенёк не дрогнул. Он просто стоял. Потом, медленно, на его «лицевой» части (где была сучковатая шишка) образовалось нечто, напоминающее ухмылку.

Из рядов студентов вырвался сдержанный смешок. Марена фыркнула, прикрыв рот рукавом платья.

Лицо Ежки стало похоже на гранитную глыбу.

– Повтори, – сказала она ледяным тоном.

Вера, пунцовая от стыда, попыталась собраться. Она глубоко вдохнула, представила, что это не пенёк, а очередной хам в аптеке, требующий без рецепта сильнодействующее. Она выдохнула и снова крикнула, уже более собранно, но всё ещё слишком по-человечески, слишком эмоционально:

–ПШЕЛ ВОН!

На этот раз пенёк не просто ухмыльнулся. Он издал короткий, издевательский звук, похожий на щелчок тростью. И остался на месте.

Тишина стала густой, как кисель. Ежка медленно подошла к Вере так близко, что та почувствовала запах сухих трав и древней пыли, исходивший от неё.

– Ты не командуешь, – прошипела Ежка тихо, так, что слышала только Вера. – Ты умоляешь. Ты просишь. В твоём голосе нет власти. Есть только страх и желание, чтобы тебя оставили в покое. На границе такой голос – приглашение. Приглашение тебя сожрать, подчинить, пройти по твоей душе в Явь. Ты думаешь, что твоя явинская логика или аптечный сарказм тебе помогут? Они – твоя слабость. Пока ты не выжжешь их из себя, ты – не хранитель. Ты – мишень.

Она отступила и громко, на всю поляну, сказала:

– Воронцова. Неудовлетворительно. До следующего занятия ты будешь отрабатывать здесь, после основных уроков. Каждый день. Пока не научишься издавать звук, от которого будет замерзать кровь в жилах у этого дерьмового полена. Иначе я сама превращу тебя в тренировочный манекен для следующих поколений. Всё, занятие окончено.

Студенты стали расходиться, бросая на Веру жалостливые или насмешливые взгляды. Маруся подошла и хотела что-то сказать, но Вера резко отвернулась. Она не могла сейчас вынести даже сочувствия.

Она осталась одна на поляне с десятком немых, но, как ей казалось, насмешливо покачивающихся пеньков. Солнце (или то, что выполняло его роль в Нави) клонилось к закату, отбрасывая длинные, уродливые тени.

Вера подошла к своему обидчику-пеньку. Она смотрела на него, и слёзы злости и унижения застилали глаза.

– Ну что, – прошипела она. – Доволен? Я – мишень. А ты – кусок дерева.

Пенёк, естественно, не ответил.

Она закрыла глаза. Вспомнила голос Месяца. Холодный, уверенный, режущий. В нём не было истерики. В нём была… непреложность. Как закон природы. «Иммунитет к тоске…» – пронеслось в голове.

«Хорошо, – подумала она со злой решимостью. – Я научусь. Не для Ежки. Не для Марены. Для себя. Чтобы никогда больше не слышать такого тона. Ни от кого.»

Она открыла глаза. Не пыталась кричать. Она просто посмотрела на пенёк. Представила, что это не просто дерево. Это – воплощение всего, что её унижало: насмешка Месяца, высокомерие Марены, потеря памяти, страх, тоска. И она, больше не прося, а констатируя, тихо, но с той самой железной непреложностью, которую искала, произнесла:

–Ты – ничто. Исчезни.

Магии не было. Никакого сверкания глаз, изменения голоса. Но в интонации было что-то новое. Холодное. Окончательное.

Пенёк дрогнул. С ним не произошло ничего фантастического. Он не пополз. Но его ухмылка сгладилась. Он как будто… съёжился. Стал меньше, обычнее. Просто пеньком.

Это была не победа. Это был первый, крошечный шаг. Но Вера почувствовала разницу. Она вытерла глаза и, не глядя больше на поле битвы, пошла прочь. У неё было задание по «Гримуарному этикету» – написать три варианта отказа Домовому, который предлагает «починить» твою судьбу в обмен на первый смех твоего будущего ребёнка.

Учёба продолжалась. Абсурдная, сложная, унизительная. Но теперь у неё была цель. Не просто выжить. А выжить так, чтобы её голос, наконец, приобрёл тот самый, железный, не терпящий возражений оттенок.

Хотя бы для того, чтобы однажды сказать тому ледяному красавцу с факультета Ночных Стражей что-нибудь этакое. И чтобы он дрогнул. Хотя бы на миллиметр.

Глава 11: Друзья по несчастью

Стыд от провала с пеньком горел на щеках Веры ещё несколько дней. Она отчаянно тренировалась после занятий, крича на неодушевлённые предметы в своей комнате, пока соседка-полтергейст из санузла не начинала стучать по трубам, требуя тишины. Результаты были мизерными. Казалось, сама природа Нави сопротивлялась её попыткам звучать угрожающе. Её крики оставались слишком человеческими, слишком «явинскими».

Спасение, как это часто бывало, пришло от Маруси. В пятницу, после особенно изматывающей лекции Топейника о «печали как проводнике между мирами» (Водяной плакал почти всю пару, что, впрочем, было частью учебного процесса), она вцепилась в Веру мертвой хваткой.

– Всё, хватит киснуть! Ты не видела солнечного света три дня, если не считать тусклое свечение мшистых ламп. Мы идём в «Самоварную»! – объявила она.

– В какую? – устало спросила Вера, собирая в сумку свои каракули.

– «Самотечную Самоварную»! Единственное приличное, почти не магическое заведение в Академии. Там собираются все, кто устал от высоких материй и хочет просто посидеть. И там есть настоящий, живой, огромный самовар, который сам наливает чай. Ну, почти сам. За символическую плату.

Мысль о чём-то «почти не магическом» и «настоящем» звучала как музыка. Вера позволила себя увести.

«Самотечная Самоварная» оказалась не отдельным зданием, а огромной, уютной пещерой в одном из холмов на окраине кампуса. Внутри было тепло, пахло дымом, хвоей, мёдом и свежей выпечкой. Свет исходил от камина, в котором горели не дрова, а какие-то светящиеся поленья, и от множества свечей в железных подсвечниках. Главным же украшением зала был он – Самовар. Медный, блестящий, высотой почти до потолка, украшенный чеканкой с сюжетами из народных сказок Нави. От его краников тонкими струйками стекал пар, а вокруг на длинных дубовых столах стояли глиняные кружки, которые, подрагивая, сами подползали под нужный краник, когда гость клал на стол монетку-чешуйку.

Зал был полон. Вера увидела знакомых оборотней в более расслабленном виде – некоторые даже позволяли себе показывать уши или когти. Домовые в уголке что-то горячо спорили, чертя схемы прямо на деревянной столешнице. Русалки сидели в специальных нишах с небольшими бассейнами, их аквариумы стояли рядом на подставках. Были и совсем странные существа: девушка, чьи волосы были похожи на струящийся дым, парень, от которого пахло свежевскопанной землей и прелыми листьями.

Маруся, как опытный проводник, провела Веру к дальнему столику у стены, где уже сидел… гигант. Молодой человек такого роста и ширины в плечах, что он казался вытесанным из цельного гранита. У него были густые тёмные волосы, доброе, слегка простоватое лицо и огромные, лопатообразные руки, которые с нежностью держали крошечную фарфоровую чашечку. На нём была просторная рубаха из грубого холста, а из-под стола виднелись мощные сапоги, явно сделанные на заказ.

– Вера, знакомься, Володя! – весело сказала Маруся, плюхаясь на скамью. – Он с факультета Лесного Шепота. По-паспортному – Волкодав. Но только не вздумай так называть при всех, обидится.

Гигант застенчиво улыбнулся и кивнул.

– Привет. Просто Володя. Садитесь. Я уже чай заказал. Самовар сегодня в настроении, обещал что-то с мятой и мёдом.

Вера робко села. Ряд с Володей она чувствовала себя мышкой.

– Привет. Я Вера. С… факультета Хранителей.

– Знаю, – кивнул Володя. Его голос был глухим, бархатистым, как рык большого доброго зверя. – Про тебя уже легенды ходят. Что явинка Лешего облаяла, да ещё и Месяца на слове поймала. Уважаю.

– Это не совсем… – начала Вера, но Маруся перебила.

– Вера у нас боевая! А Володя у нас – наш медведь. Точнее, волк. Ну, пытается быть волком.

Володя смущённо вздохнул, отпивая из своей кукольной чашечки. Зрелище было сюрреалистичным.

– С превращением… не ладится, – признался он печально. – Теорию знаю на отлично. Энергетические потоки чувствую. А как дело доходит до практики… В прошлый раз на контрольной вместо волчьей лапы получился… ласт. Как у тюленя. Преподаватель, старый Серый Хромой, минут пять хохотал, потом сказал, что я, наверное, в прошлой жизни был морским духом.

Он говорил об этом с такой искренней обидой, что Вера невольно улыбнулась. Её собственные неудачи вдруг показались не такими уж уникальными.

– А у меня вместо леденящего окрика получается истеричный визг, – призналась она. – Ежка грозится меня в манекен превратить.

– О, Ежка! – Володя с пониманием покачал головой. – Она и к нам на факультет иногда заглядывает – читает курс по «Устрашению нарушителей границ лесными методами». Мы все её как огня боимся. Ходят слухи, она одним взглядом может обратить в сухой хворост.

– Не слухи, – мрачно подтвердила Маруся. – Мой куратор по домоводству, старый Домовой-смотритель, видел, как она это проделала с буйным лешим, который пытался избу на спор разломать. Три щепки и кучка пепла. Правда, потом она его из пепла собрала и заставила сто лет служить дровосеком у той же избы. Справедливо.

В это время их кружки, мелко подрагивая, подползли под один из краников Самовара. Из него с тихим шипением полился ароматный, золотистый чай. Вера взяла свою – чашка была тёплой, почти живой.

– А что это за чешуйки такие? – спросила она, рассматривая монетку, которую Маруся бросила на стол.

– Чешуя речного царя, – пояснила Маруся. – Не самого, конечно, а дальнего родственника. У нас тут бартер. За чай – чешуйка, за пирог – серебряный наконечник от стрелы ночной ведьмы, за серьёзный разговор с барменом-гномом – забытое воспоминание. Но чай у нас по студенческому, можно отработать. Я, например, иногда прихожу вечером Самовару бока начищать. Он любит, когда до блеска.

Они пили чай, и разговор потек сам собой. Володя рассказал, как его, деревенского парня из глухого угла Яви, нашёл портал в старом колодце.

– Я думал, водяной. Полез вёдра вытаскивать, а провалился куда-то, где деревья говорят, а волки – философы. Сначала испугался. Потом понял – тут хоть волки, да свои. А в деревне одни пьяницы да тоска.

Маруся поведала историю про зеркало в заброшенной усадьбе, которое оказалось «зеркалом нереализованных амбиций предков».

– Смотрюсь, а там не я, а какая-то барышня в кринолине смотрит и говорит: «Ну что, милая, хочешь приключений?» Я кивнула, а она меня за руку – и сюда. Теперь учусь, как сделать так, чтобы чайник сам свистел мазурку.

Вера, в свою очередь, рассказала про люк, Сергея Петровича и доширак. Её история прозвучала настолько обыденно и абсурдно на фоне их сказочных сюжетов, что Володя расхохотался своим глухим, грудным смехом, а Маруся чуть не поперхнулась чаем.

– Нет, ты представляешь, – давясь от смеха, говорила Маруся, – управляющий сетью аптек! Он бы тут с Кощеем потягался! «Сергей Петрович, вы по статье семь-три за самовольный переход!» – «Нет, это вы по статье «невыполнение плана по иммуномодуляторам»!»

Атмосфера была тёплой, почти домашней. Вера впервые за долгое время расслабилась. Она чувствовала, что здесь, среди таких же «потеряшек», она не одна. У Володи свои проблемы с ластами, у Маруси – с мазуркой чайника, у неё – с визжащими пеньками. Это было… нормально.

– А вы слышали последнюю страшилку? – понизив голос, спросила Маруся, оглядываясь.

– Какую? Про Лжесвета? – спросил Володя.

– Нет, про Надзор. Про инспектора.

Володя нахмурился и сделал глоток чая.

– Ой, не надо. После прошлой проверки у нас на факультете у двоих от стресса хвосты отвалились. Пришлось пришивать.

– Какого инспектора? – спросила Вера.

Маруся придвинулась ближе.

– Надзор – это такая контора. Они следят за соблюдением законов Нави, особенно в приграничных зонах и в Академии. А самый жуткий их инспектор – Скиталец-Без-Тени. Его так и зовут. Говорят, он когда-то сам нарушил закон, и в наказание у него отняли тень. А без тени, знаешь, душа не цельная. Он стал… пустым. Абсолютно. Не злой, не добрый. Он – функция. Ходит, проверяет всё с микрометром. Пылинку на подоконнике нашёл – штраф на факультет. Неточность в отчёте о сновидениях – отстранение от практики. А взгляд у него… – Маруся поёжилась. – Говорят, когда он на тебя смотрит, ты чувствуешь, как будто тебя сканируют на предмет брака. И если найдет хоть малейшую трещинку в твоей душе или в знании устава – всё, пиши пропало. Он может отозвать твой студенческий билет, а то и контракт аннулировать. И тогда… обратно в лес. Или куда похуже.

Володя мрачно кивнул.

– Он к нам на факультет приходил, когда один первокурсник на практике случайно медведицу из Яви призвал. Та разгромила пол оранжереи с говорящими грибами. Так этот Скиталец час ходил, всё замерял, температуру воздуха, следы когтей, уровень паники в ауре студентов. Потом вынес вердикт: «Недостаточный контроль за энергетическими выбросами. Некомпетентность преподавателя. Рекомендован пересмотр учебной программы и увольнение педагога». Педагога, между прочим, сто лет тут проработал! Еле отстояли.

– А он часто появляется? – спросила Вера, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Её собственные «недостатки» казались теперь гигантскими, сияющими неоновой вывеской.

– Непредсказуемо, – вздохнула Маруся. – Но ходят слухи, что сейчас участились какие-то «возмущения на границе». Кощей на ассамблее говорил. Так что проверки могут участиться. Говорят, Скиталец просто появляется. Без предупреждения. И начинает… проверять.

В зале внезапно стало тише. Даже Самовар на мгновение перестал шипеть. Вера невольно оглянулась, ожидая увидеть в дверях бестелесную фигуру с микрометром. Но там были только обычные студенты.

– Ладно, хватит о грустном, – отмахнулся Володя, стараясь вернуть лёгкое настроение. – Вера, а ты кем хочешь стать после выпуска? Классической Ягой в избушке? Или есть амбиции?

Вера задумалась. Раньше этот вопрос вызывал только панику. Теперь, после чая и смеха, он казался не таким уж пугающим.

– Не знаю. Мне пока бы с пеньком разобраться. Но… избушка на курьих ножках звучит как карьера с недвижимостью. Пусть и мобильной.

– А я хочу стать главным домовым в каком-нибудь большом, старом поместье в Яви, – мечтательно сказала Маруся. – Чтобы там печки пели, утюги сами гладили, а по ночам в залах вальсировали привидения под мою музыку.

– А я… – Володя посмотрел на свои огромные ладони. – Хочу просто хорошо превращаться. Чтобы без ластов. А потом… может, в лесные рейнджеры. Следить, чтобы духи не буянили, а заблудшие путники – не терялись. Просто помогать.

В его простых словах была такая искренность, что Вера снова почувствовала прилив тепла. Они были разными. Из разных миров, с разными проблемами. Но их объединяло одно: они пытались найти своё место здесь. Не сгинуть, не стать мхом или удобрением.

– Знаете что, – сказала Вера, поднимая свою кружку. – Давайте выпьем. За иммунитет. Ко всему. К тоске, к ластам, к истеричным визгам и к инспекторам без тени.

Маруся и Володя улыбнулись и чокнулись с ней.

– За иммунитет!

– И за то, чтобы Самовар всегда был в настроении!

Они просидели ещё долго, смеясь, обмениваясь слухами и советами. Володя научил Веру паре простых лесных заклинаний для успокоения нервов (они пахли хвоей и почему-то вызывали лёгкую сонливость). Маруся пообещала достать для неё «учебный мануал по интонациям» из запретного раздела библиотеки домовых.

Когда они наконец вышли из тёплой пещеры, в небе Нави уже горели оба месяца, окрашивая кампус в серебристо-фиолетовые тона. Воздух был свеж и пах ночными цветами.

– Спасибо, – сказала Вера тихо, провожая взглядом уходящего к своему общежитию-логову Володю. – Я… я думала, что тут совсем одна.

– Никто здесь не один, – уверенно сказала Маруся, взяв её под руку. – Все мы в одной лодке. Только у кого-то она на курьих ножках, у кого-то – с ластами, а у кого-то самоваром заправляется. Главное – не молчи. И не давай всяким Месяцам и Маренам себя затравливать. У тебя теперь есть мы.

Они шли обратно к «Сторожевой Заставе», и Вера впервые за долгое время смотрела на причудливые очертания Академии не со страхом, а с… любопытством. Да, это был сумасшедший дом. Но, возможно, именно в таком месте и могли найтись друзья – добродушный оборотень с комплексами и бойкая домовушка-выдумщица. И, возможно, именно здесь, среди всей этой магии и абсурда, она, Вера Воронцова, бывший фармацевт, могла найти нечто большее, чем просто способ выжить.

Может, даже найти себя. Той, чей голос однажды заставит дрогнуть не только пенёк.

Глава 12: Граница-симулятор и провал

«Граница» оказалась не где-то далеко, за пределами Академии. Она была здесь же, в подвалах «Сторожевой Заставы», в помещении, которое официально называлось «Практикумом моделирования пограничных сценариев». Студенты называли его просто – «Симулятор».

Это была огромная, холодная зала с земляным полом и каменными стенами, с которых сочилась влага. В центре залы стояла… точная копия избушки на курьих ножках. Миниатюрная, высотой по грудь человеку, но идеально детализированная: скрипучие ставни, резные наличники, дымящаяся труба, и даже курьи ножки, сделанные из корявых корней, иногда подрагивали, будто птица во сне. Перед избушкой лежал порог – просто доска, но от неё веяло таким холодом и древностью, что по коже бежали мурашки.

Но главное в зале было не это. Это были «камеры». Полупрозрачные, мерцающие кубы из тумана и сгущённого света, расставленные вдоль стен. Внутри каждого клубились образы, видения – фрагменты возможных сценариев, с которыми столкнётся будущий хранитель.

Декан Ежка стояла перед студентами, её фигура в свете призрачных сфер казалась ещё более угловатой и неприступной.

– Сегодня – ваше первое практическое испытание. Не на пеньках. На живых, точнее, полуживых моделях. Каждая камера содержит «путника» – сущность, стремящуюся пересечь границу. Ваша задача: войти в симуляцию, провести оценку и принять решение. Впустить, выпроводить, накормить, напоить, усыпить, испугать. Протоколы выучили. Теорию знаете. Теперь покажите, на что способны.

Она обвела взглядом группу. Взгляд, как всегда, сверлил.

– Марена. Первая. Сценарий «Заблудший сон».

Марена, с холодным спокойствием, шагнула к одной из камер. Туман расступился, впустив её внутрь. Для остальных сценарий проецировался на стене зала как матовое, беззвучное кино. Они видели, как внутри камеры Марена стоит перед полупрозрачной фигурой, похожей на ребёнка, который плачет без звука. Марена не шевелилась. Она что-то говорила (губы двигались), её лицо было бесстрастным. Потом она сделала резкий, отбрасывающий жест рукой. Фигура «сна» вздрогнула и растворилась. Марена вышла из камеры.

– Решение? – спросила Ежка.

– Выпроводила. Сон был заражён кошмаром-паразитом. Впустить – значит, впустить заразу, – отчеканила Марена.

– Верно. Следующий. Игнат. Сценарий «Стихийный скиталец».

Оборотень вошёл в камеру, где бушевала миниатюрная буря из листьев и песка. Он не пытался говорить. Он издал тот самый низкий рык, встал в определённую стойку, и буря, словно наткнувшись на невидимую стену, утихла и, покружив, ушла в глубину симуляции.

Так прошли Ульяна (она убаюкала плачущий ручей, шепча ему что-то), и даже Сович, который, войдя в камеру с путаным клубком светящихся нитей (запутавшаяся мысль), быстро, как компьютер, проанализировал узор и ткнул пальцем в одно конкретное место. Клубок распутался сам и исчез.

Вера наблюдала, и её сердце колотилось всё сильнее. Они все знали, что делают. Они видели то, чего не видела она.

– Воронцова, – раздался ледяной голос Ежки. – Твоя очередь. Сценарий «Тоскующая тень».

Желудок Веры ушёл в пятки. Она сделала шаг вперёд, чувствуя, как на неё смотрят десятки глаз: оценивающие, насмешливые, равнодушные. Она подошла к указанной камере. Туманная стена дрогнула и впустила её внутрь.

Мир изменился. Зал исчез. Она стояла на краю туманной поляны. Было тихо, сыро и очень одиноко. Воздух пах влажной землёй и… озоном. Тем самым запахом тоски, о котором говорила Ежка.

Посреди поляны стояла фигура. Неясная, полупрозрачная, колеблющаяся, как дым от костра. Это была женская тень. В ней не было ничего угрожающего. Только бесконечная, всепоглощающая печаль, которая исходила от неё волнами, вызывая у Веры ком в горле и желание плакать.

Тень не двигалась. Она просто… тосковала. Это было её единственное свойство, её суть.

Вера вспомнила протокол. «Тоскующая тень. Причина: привязка к месту или существу в Яви. Не агрессивна, но опасна энергетическим истощением хранителя. Стандартное решение: выявление якоря, мягкий разрыв связи, направление к Болотницам или в Реку Забвения для окончательного успокоения.Не впускать. Не поддаваться эмпатии.»

Она должна была задать вопросы. Выяснить, за что тоскует тень. Потом провести обряд разрыва.

Вера сделала шаг вперёд, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

– Кто ты? Что ищешь?

Тень медленно повернула к ней некое подобие лица. Глаз не было, только две тёмные впадины.

…тепла… – прошептал голос прямо в сознании Веры, тихий, как шелест опавших листьев. – Так холодно… Я ищу… его руки… Они были такими тёплыми…

Голос был полон такой бездонной, чистой любви и потери, что у Веры перехватило дыхание. Она вспомнила пустоту от украденного воспоминания. Вспомнила свою тоску по дому, по простым вещам – по запаху кофе из соседней булочной, по шуму трамвая под окном. Эта тень тосковала не абстрактно. Она тосковала по чьему-то прикосновению. По чьей-то любви.

– Кого ты ищешь? – спросила Вера, и её голос дрогнул.

…не знаю… забыла… только тепло помню… так хочется согреться…

Тень сделала шаг к ней. От неё веяло ледяным холодом, но в нём была та самая, знакомая Вере, ноющая пустота.

Протокол кричал в голове: «Остановить! Начать обряд разрыва!» Но другое, человеческое, невыжженное ещё ядро в ней, сжалось от боли. Эта тень была как она сама. Заблудившаяся. Потерявшая что-то самое важное. Её жалко было до слёз.

«А что, если… – мелькнула предательская мысль. – Что, если не гнать её? Что, если… помочь по-другому? Не отправлять в Реку Забвения, где она забудет и это последнее чувство тепла. Может, просто… дать ей немного этого тепла? Ненадолго. Чтобы она успокоилась и ушла сама?»

Это было нарушением всех правил. Но правила писали не люди, а существа, для которых эмоции были слабостью или инструментом.

Тень была уже близко. Её холод пронизывал до костей.

…можно я… просто постою рядом?.. Ты кажешься… живой… у тебя есть тепло…

Вера зажмурилась. Вспомнила совет Володи: «В лесу иногда нужно не рычать, а просто поделиться теплом, чтобы зверь ушёл сам». Это была не магия Лесного Шепота. Это была простая человечность.

Она протянула руку. Не для рукопожатия. Просто ладонью вверх, как бы предлагая что-то.

– Вот, – прошептала она. – Немного тепла. Возьми. И иди… ищи свой покой.

Она сосредоточилась, пытаясь представить то самое тепло, которого ей самой так не хватало. Тень, колеблясь, приблизила к её ладони свою бестелесную «руку».

И в этот момент мир взорвался.

Симуляция погасла. Камера исчезла. Вера снова стояла в холодном зале, а перед ней, в ярости, подобной грозовому фронту, высилась фигура Бабы-Ежки. Её глаза пылали настоящим, алым огнём.

–ЧТО. ЭТО. БЫЛО?!

Голос Ежки не гремел. Он резал, как обсидиановый нож. Весь зал замер.

– Я… я пыталась помочь… – начала Вера, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

–Помочь? – Ежка бросила на неё взгляд, от которого кровь стыла в жилах. – Ты нарушила протокол! Ты вступила в энергетический контакт с нестабильной сущностью! Ты предложила ей часть собственной жизненной силы! Своё тепло! СВОЁ!

Она сделала шаг вперёд, и Вера невольно отпрянула.

– Ты знаешь, что происходит, когда тоскующей тени дают «немного тепла»? Она не успокаивается! Она привязывается! Она начинает высасывать это тепло, пока от тебя не останется холодная, пустая оболочка! Ты хотела стать для неё новым «якорем»? Вечной батарейкой? Или просто самоубийцей, которой наплевать на свою жизнь и на безопасность границы?

Каждое слово било, как хлыст. Вера стояла, опустив голову, сгорая от стыда и ужаса. Она слышала сдержанные перешёптывания за своей спиной.

– Протокол существует не для галочки, дура девка! – продолжала Ежка, её хриплый голос наполнял каждую щель зала. – Он написан кровью и потерянными душами таких же, как ты, слюнтяев, решивших, что их жалость важнее законов мироздания! Твоя «помощь» в реальных условиях закончилась бы тем, что тень вошла бы в тебя, выела бы твою душу, а потом, напитавшись, прорвалась бы в Явь, неся с собой не тоску, а смертельный холод отчаяния! И виновата в этом была бы ты! Хранительница!

Ежка повернулась к остальным студентам, её взгляд метнул молнии.

– Все смотрите! Запомните это позорище! Это – цена сентиментальности! Цена человеческой слабости! Вы здесь не для того, чтобы жалеть! Вы здесь для того, чтобы судить! Резать! Жечь! Чтобы отсекать гнилое, даже если оно плачет! Потому что за вами – целые миры! Понимаете?!

В зале стояла мёртвая тишина. Даже Марена не смотрела с презрением – на её лице было что-то вроде холодного удовлетворения: «Я же говорила».

– Воронцова, – Ежка снова нависла над ней. – Твоя оценка за сегодня – «катастрофа». Ты не просто провалила задание. Ты продемонстрировала полную профессиональную непригодность. И опасность для окружающих. До следующего практического занятия ты будешь отрабатывать на хозработах. Чистка нужников у Банника. Выгребание золы из печей по всему факультету. И ночные дежурства в архиве с Совичем – перепишешь свитки по технике безопасности до тех пор, пока не станешь видеть их во сне. А теперь – марш отсюда. Не видеть меня до завтрашней лекции.

Вера не помнила, как вышла из зала. Она шла по коридору, не видя ничего перед собой, её уши горели, а внутри была ледяная пустота, гораздо страшнее, чем оставила Болотница. Она слышала за спиной шаги, чей-то шёпот: «…представляешь, предложила тепла…», сдавленный смешок.

Она не пошла в столовую. Не пошла в «Самоварную». Она просто дошла до своего общежития, заперлась в комнате и села на кровать, уставившись в стену.

Она хотела помочь. Она искренне хотела сделать что-то хорошее. А в итоге оказалась дурой, преступницей и позором факультета. Ежка была права. Она слабая. Сентиментальная. Её место – не на границе. Её место… где? Чистить нужники у Банника?

В дверь постучали. Сначала тихо, потом настойчивее.

– Вера? Это я, Маруся. Открой.

Вера не ответила. Она не могла сейчас ни с кем говорить.

– Вера, я знаю, ты там. Я всё слышала. Открой, пожалуйста.

Молчание. Потом в замочной скважине что-то щёлкнуло, и дверь, вопреки замку, мягко открылась. На пороге стояла Маруся с отмычкой в руках (которая, приглядевшись, оказалась согнутой в нужную форму ложкой).

– Домовые, понимаешь ли, – слабо улыбнулась она, видя Верино выражение лица. – Можно войти?

Вера кивнула, не в силах говорить. Маруся вошла, прикрыла дверь и села рядом.

– Жестко, – просто сказала она. – Ежка сегодня была в ударе. Но слушай… она не совсем права.

– Она полностью права, – прошептала Вера, и голос её сорвался. – Я нарушила всё. Я могла… я не знаю, что могла натворить.

– Могла. Но не натворила. Потому что это был симулятор, – твёрдо сказала Маруся. – И в симуляторе ты дала тени не свою душу, а пучок смоделированной энергии. Никто не пострадал. Кроме твоей репутации.

– И этого достаточно! – вырвалось у Веры. – Все теперь знают, что я – ноль. Жалостливая тряпка. Мне никогда не стать хранителем.

– А кто сказал, что хранитель должен быть безжалостным роботом? – Маруся нахмурилась. – Да, протоколы нужны. Да, Ежка учит выживать. Но я видела архивные записи о лучших хранителях. Некоторые из них как раз прославились тем, что находили нестандартные решения. Правда, уже имея опыт и силу, чтобы контролировать последствия. Ты… поторопилась. Полезла в драку, не научившись драться. Но желание помочь – это не порок. Это… потенциал.