Читать онлайн Фактотум: серая зона бесплатно

1. Вступление: золотой мост

Дождь в Октябрьске мог быть разным. Иногда – мелкой колючей пылью, иногда – непроницаемой завесой водяных нитей. Сегодня он был похож на бесконечное полотно из мокрого шелка, марево, состоявшее из миллиардов крошечных капелек, в котором тонули огни фонарей и стирались границы между реальным и возможным.

Таня шла по мокрому тротуару, подняв воротник своего длинного серого пальто. Она возвращалась от заказчика, и в голове у неё, словно четки, перебирались варианты решения очередной житейской проблемы. В кармане пальто лежала астеничная пачка денег – аванс. Дело было несложным, почти скучным.

Внезапно её слух, отточенный годами жизни в ожидании подвоха, уловил иной ритм. Не просто шум дождя и далекий гул города. Сперва – сдавленный смех. Мужской, с хрипотцой. Потом – короткий, обрывающийся всхлип. И снова смех, уже ближе.

Таня замедлила шаг. Из-за угла старого склада, в глубокой нише, где когда-то была дверь, виднелись три силуэта. Они стояли кольцом, заслоняя кого-то от мира. Четвёртая тень, меньше ростом, метнулась в сторону, но один из парней грубо оттеснил её обратно, вглубь ниши.

– Ну, куда ты, красотка? Пойдём, согреемся.

Очередной взрыв смеха.

Таня не видела лица девушки, только край светлого плаща и белую руку, вцепившуюся в кирпичную стену. Она оценила ситуацию за секунды. Трое против одной. Пьяные, агрессивные, уверенные в своей безнаказанности. Тупик. Полиция не успеет. Кричать бесполезно: гул города и дождь поглотят любой звук.

Обычный человек почувствовал бы страх, ярость, панику. Таня почувствовала лишь холодную концентрацию. Её мозг, машина по улаживанию проблем, начал работу.

Она не крикнула «Отстаньте!». Она не полезла в драку, не побежала за маловероятной помощью. Проанализировала данные и начала действовать.

Первое. Это не настоящие крупные хищники. Те долго не разговаривают, дают в солнечное сплетение и кидают в машину. Тогда оставалось бы только затихариться в тени, запомнить номер и звонить в полицию, а потом Светке Орловой, чтобы та подключила свои связи и погоны. Дальше…дальше молиться, чтобы девчонку, оказавшуюся не в то время и не в том месте, нашли хотя бы живой. Впрочем, такие встречаются нечасто и ещё реже хватают случайную добычу на улице – к их услугам сейчас армия проституток и просто доступных девиц.

Но сейчас перед Таней была просто уличная шпана, шакалы, довольные, что нашли кого-то слабее себя. Или обычные парни, чьи мозги затуманены алкоголем и гормонами. Значит, имелся неиллюзорный шанс справиться самой.

Таня вышла из тени и подошла к группе уверенным, но неспешным шагом. Её каблуки отстукивали четкий, равномерный ритм по мокрому камню. Она остановилась в паре метров.

– Маша, наконец-то я тебя нашла, – её голос прозвучал удивительно спокойно, почти радостно, с лёгкой ноткой упрека. – Мы же договорились у библиотеки. Все уже собрались.

Четвёртая тень вздрогнула. Трое обернулись. Их разгорячённые алкоголем лица выражали глупое недоумение. Они ожидали криков, сопротивления, страха, а получили женщину в дорогом пальто, которая выглядела так, будто случайно встретила подругу.

– Ты кто такая? – просипел самый крупный, с кепкой набекрень.

– Я – Таня, – просто представилась она, глядя ему прямо в глаза. Её взгляд был не испуганным, а оценивающим, как будто она разглядывала некондиционный товар. – А вы, наверное, те новые друзья Маши? Она говорила, что познакомилась с парнями из института. Очень приятно.

«Первый шаг всегда самый трудный. Теперь создать иллюзию численности. Казаться, а не быть».

– Ребята, вы уж извините, мы её ждем, – Таня говорила ровно, обращаясь ко всем троим, но так, будто бы за её спиной стояла целая группа людей. «Все уже собрались». «Мы её ждем».

– У нас презентация проекта, вся группа в сборе. Преподаватель уже нервничает.

Она сделала полшага вперед, не нарушая их личного пространства, но демонстративно протянула руку к девушке.

– Маш, идём, а то Пётр Сергеевич просто взбесится. Ты же знаешь, каков он, когда ждёт.

Имя и отчество прозвучали так естественно, с такой легкой усталостью, что сомнений в их реальности не возникало. Девушка, поймала, наконец, спасительную нить и рванулась к Тане, выскользнув из кольца ошеломленных парней. Её лицо было залито слезами и дождем, глаза – огромные от ужаса.

«Отлично. Полдела сделано. И пусть отступят без потери лица. Мол, мир-дружба-жвачка. Умный полководец строит противнику золотой мост».

Трое стояли в растерянности. Сценарий рушился на глазах. Это была не жертва, а студентка, которую ждёт преподаватель, и которую ищут друзья. А эта женщина… в ней было что-то неуязвимое.

– Мы… мы просто поговорить.., – пробормотал второй, пониже ростом.

– Конечно, – кивнула Таня, её голос внезапно стал твёрдым и холодным, как сталь, не теряя дружелюбия. – Разговор окончен. Идите своей дорогой. А мы опаздываем. Приятно было познакомиться.

Она не ждала ответа. Развернулась, обняла за плечи дрожащую девушку и повела её прочь своим чётким, неспешным шагом. Она подавила инстинктивный импульс обернуться, хотя спина ныла от напряжения. Таня знала – они не решатся. Их сила была в чужом страхе. Когда страх исчез, испарилась и их уверенность.

Они прошли так метров двести, пока склад не скрылся за поворотом. Девушка, которую Таня инстинктивно продолжала держать, вдруг обмякла и зарыдала, уже не сдерживаясь.

– Тихо, всё кончено, – сказала Таня, гладя ее по мокрой спине.– Как тебя зовут?

– А… Алина…

– Хорошее имя. Пойдем, я отведу тебя домой.

Они дошли до невзрачной пятиэтажки на соседней улице. Алина, наконец, успокоилась.

– Спа…Спасибо… Я… я Вам… сколько..? У меня совсем… – прошептала она, рыская в сумке глазами. – Переведу…потом…

Таня посмотрела на неё. На этом лице не было ни грамма косметики, только следы слёз. Студенческий билет торчал из бокового кармашка сумочки.

– Ничего не должна, – тихо ответила Таня. – Иди домой. Прими горячий душ. И забудь как страшный сон. Тебе просто не повезло… а потом повезло. Так бывает.

Алина кивнула, не в силах вымолвить слова, и скрылась в подъезде.

Таня осталась стоять под дождем. Она глубоко вздохнула. Запах дождя, влажной шерсти её пальто и чужих слез. Повернувшись, Таня пошла к себе, её прямая спина растворялась в бесконечном осеннем тумане. Очередная проблема была улажена. Не зря, когда ей было столько же лет, сколько Алине, Таня штудировала не любовные романы, а «Военно-историческую библиотеку».

Очередной день фактотума подходил к концу.

2. Возвращение в Октябрьск

В Октябрьске всегда осень. Говорили, что, закончив свою работу в каком-либо другом городе, эта капризная плаксивая дамочка в рыжем плаще всегда отбывает в Октябрьск. Не знаем, не знакомы, но факт остаётся фактом – других времён года здесь не ведают. Октябрьчане могли бы извлечь из этого выгоду – на улицах городка, в его дворах, подъездах, заведениях можно был бы снимать прекрасные фильмы в жанре нуар – но вот незадача: когда нуар был популярен, шансов проникнуть в маленький советский город у его режиссёров не было, а когда границы открылись, нуар давно уже вышел из моды.

Когда на перроне единственного городского ж/д вокзала остановился столичный поезд, из вагона которого вышла наша героиня, тоже была осень. Таня ступила на перрон в чёрных замшевых сапогах на каблуке. Дорогих, безупречно скроенных, купленных в бутике в Москве. Но теперь замша была потёрта в складках, на носках виднелись неотмываемые тёмные пятна от соли и грязи, а каблуки были стоптаны с одной стороны – след долгих, бесцельных блужданий по столичным улицам.

На ней были тонкие шерстяные брюки-клеши оливкового цвета. Когда-то они были частью стильного костюма, но пиджак она в отчаянии оставила в проданной московской квартире – он слишком пропах казёнными кабинетами и страхом. Брюки, с чёткой стрелкой, но без верха, выглядели нелепо и ущербно.

Поверх кашемирового джемпера, последнего намёка на роскошь, женщина натянула дешёвую синтетическую ветровку безликого серого цвета, купленную впопыхах, чтобы было во что завернуться. Она не грела, лишь отталкивала влагу, и шуршала при каждом движении, как целлофановый пакет.

Через плечо была перекинута сумка-кисет из мягкой кожи – подарок мужа, который теперь казался язвительной насмешкой. Внутри – паспорт, тощенькая пачка денег, ключи от маминой однушки, электронная книга (читать в телефоне она не любила, жалея глаза), китайский смартфон и пузырёк с успокоительным, которое ей выписала психотерапевт после первого допроса.

Остальное имущество (в основном одежда, бельё и документы) находилось в небольшой тёмно-синей спортивной сумке, вроде тех, с которыми ходят в недорогие качалки студенты.

Таня шла по знакомому перрону, и прохожие оборачивались на этот диссонанс: дорогие, но убитые сапоги, элегантные брюки и убогая ветровка, сливавшаяся с гаммой унылого вокзала. В этом образе не было ни стиля, ни даже простой опрятности.

Одежда кричала о том, что она потеряла: статус, деньги, заботу, право на красоту. Но в этой уродливой смеси угадывались и осколки её воли. Она не надела треники и растянутый свитер. Она инстинктивно цеплялась за остатки своего прежнего Я, даже в таком искажённом виде. Эти сапоги, брюки и сумка были якорем, который не давал ей окончательно превратиться в ничто. Татьяна была похожа на разорившуюся аристократку, на беженку из собственной жизни.

Именно в этом образе, пахнущем дорогими духами, перебитыми потом и страхом, она впервые подняла глаза на серое небо Октябрьска и поняла, что вернулась домой. Так возвращаются солдаты наголову разбитых армий.

Теперь ей предстояло полюбить серый цвет и научиться жить в серой зоне.

***

Таня повернула ключ в замке и вошла туда, куда последние годы заходила дерзкой хорошо упакованной столичной штучкой, покорившей вопреки зловещим предсказаниям знакомых Белокаменную. Сначала одинокой, потом озарённой сиянием шикарного, но не аляповатого обручального кольца. Потом она приехала уже на поминки (отец умер, ещё когда Таня училась в одиннадцатом классе), и через месяц корректные строгие молодые люди замкнули в Москве наручники на её запястьях. Как бы чудовищно это ни звучало, но Таня теперь была почти рада тому, что мама ушла в полной уверенности: дочка будет жить счастливой москвичкой. Квартиру эту она оставила Тане по завещанию, права нашей героини были неоспоримы, и сейчас она подумала, что нет худа без добра: если б не уголовное дело, однушка в Октябрьске давно была бы ушла за четверть цены, лишь бы сбыть с рук, и возвращаться было бы некуда.

Таня повесила ветровку на крючок, стянула сапоги. Потом вдруг сгребла ключи с трюмо и в который раз перечила выгравированную на брелоке-жетоне надпись: древнегреческие слова и русский перевод.

«Ἄφοβον ὁ θεός».

«Божественное не внушает страха».

«Ἀνύποπτον ὁ θάνατος».

«Смерть не имеет к нам отношения».

«καὶ τἀγαθὸν μὲν εὔκτητον».

«Благо легко достижимо».

«τὸ δεινὸν εὐεκκαρτέρητον».

«А ужасное легко переносимо».

Те долгие месяцы в Москве между заседанием и приговором, когда мир сжался до размеров опустевшей квартиры и маршрута до суда, были похожи на медленное удушье. Давление системы, презрительные взгляды бывших коллег, леденящий ужас перед будущим – всё это сжимало горло Тани стальным обручем.

В один из тех вечеров, когда отчаяние грозило поглотить её целиком, она в отчаянии запустила пальцы в стопку старых книг, оставшихся от Влада. Рука наткнулась на потрёпанный университетский учебник по философии. Она механически открыла его на главе об Эпикуре и его «тетрафармакосе» – «четверолекарствии».

И тогда слова ударили с силой откровения:

«Бог не внушает страха».

Таня смотрела на эту строчку, и её ум заменял слово «бог» на «Закон», «Суд», «Система». Эти институты казались всесильными и карающими, как боги. Но Эпикур говорил: они безразличны. Они – механизм. Не нужно перед ними трепетать, нужно понимать их устройство. И её страх перед судом и тюрьмой начал медленно отступать, сменяясь холодным, аналитическим взглядом.

«Смерть не имеет к нам отношения».

Для Тани «смертью» была тюрьма. Полное исчезновение её старой жизни, социальная смерть. «Пока ты жив – смерти нет», – говорил философ. Пока приговор не вынесен, тюрьмы не существует. А если её не избежать… что ж, тогда всё настолько изменится, что мерять это состояние нынешними ещё относительно благополучными категориями просто глупо.

«Благо легко достижимо».

В её ситуации благом было всё, что не являлось болью или страхом. Глоток горячего чая. Луч солнца на подоконнике. Тишина в квартире. Таня училась замечать эти микроскопические блага, цепляясь за них, как за спасательные круги. Это не делало её счастливой, но позволяло не сойти с ума.

«Ужасное легко переносимо».

Она повторяла это как мантру, ложась спать и просыпаясь. Любые допросы, любые унижения, любой приговор – конечны. Человеческая психика способна перенести всё. Я перенесу. Просто нужно дышать и ждать.

Таня не просто читала. Она вгрызалась в эти идеи, как утопающий вцепляется в соломинку. Они стали духовным камертоном, который не дал ей сломаться, не позволил страху и горю раздавить её в лепёшку. Она вышла из зала суда с условным сроком, но без сломленной воли. А за пару дней до отъезда домой зашла в мастерскую, положила перед улыбчивым кавказцем бумажку с тетрафармакосом для гравировки и выбрала на витрине брелок-жетон.

Сейчас Таня провела пальцем по холодному металлу. Положила ключи на место, подошла к зеркалу. Она спокойно улыбнулась себе. «Думала, будет хуже. У тебя прям карамазовская живучесть, Танюха».

Выглядит ровно на свои тридцать, не меньше, но и не больше.

Осанка по-прежнему королевская, визуально добавляет роста. Плечи всегда расправлены, подбородок чуть приподнят. В этом мире никто, кроме самых близких, не должен видеть тебя слабой.

Фигура та же – женщины, которая много ходит. «Большие красивые города познают ногами», – говорила она себе в Москве.

Испытания прошлись по лицу, но не нарушили гармонии черт, лишь придали грусти проницательному взгляду янтарных глаз. Сохранилась и аристократичность овала, подчёркнутая невысокими, но чётко очерченными скулами. В уголках губ – умеренно-полных, с очень чётким, красивым контуром, появились скорбные складки. Таня повернула голову, разглядывая свой профиль. «По-прежнему хоть сейчас на монету».

Мысль о монете принадлежала не ей. Её подарил Тане пожилой мужчина много лет назад, ещё до знакомства с Владом. В тот день после удачного процесса в арбитраже наша героиня пила кофе в недорогой кафешке. Таня сидела на барном стуле, повернувшись в три четверти к залу, ее взгляд отсутствующе скользил по струйке дождя на оконном стекле.

Она не заметила, как к ней подошел пожилой мужчина. Он был странно элегантен для этого места – в дорогом, но поношенном твидовом пиджаке, с седыми зачесанными назад волосами.

– Прошу прощения за бестактность, – его голос был глуховатым, но чётким. – Я не могу не высказаться.

Таня медленно повернула к нему голову, ее лицо застыло в бесстрастно-доброжелательной маске. Её рука инстинктивно потянулась к чашке, чтобы отодвинуть её подальше от края стола.

Мужчина улыбнулся, видя её настороженность, и поднял руки в умиротворяющем жесте.

– Я не одержимый поклонник и не сумасшедший. Я – скульптор. Раньше был, во всяком случае. Потом преподавал. Сейчас пенсионер.

Он сделал паузу, его взгляд, профессиональный и цепкий, скользнул по ее лицу.

– У вас невероятный профиль.

Таня промолчала, позволив ему продолжать. Лесть уже тогда была её рабочим инструментом, и она научилась отличать ее от искренности. Эти слова были искренними.

– Сильный подбородок. Высокий, ясный лоб. И нос…

Он чуть наклонил голову, изучая ее,

– …нос с горбинкой. Римский. Это не та слащавая кукольность, что сейчас в моде. Это профиль с характером. Такие чеканили на монетах в Древнем Риме.

Он выдержал паузу, давая ей осмыслить сказанное.

– Простите ещё раз за беспокойство. Спасибо, что позволили старому человеку высказаться. Вы – готовый памятник самой себе.

Он кивнул и удалился, оставив Таню одну с внезапно нахлынувшим странным чувством.

Она никогда не любила свой нос. В юности он казался ей слишком крупным, портящим деликатность черт. Она даже думала о ринопластике, но отложила, а закружила столичная жизнь, стало не до этого.

Таня повернулась к большому зеркалу за стойкой бара. Прищурилась. Да, он был с горбинкой. Небольшой, но четко очерченной. И он не портил её. Он её…завершал. Делал лицо не просто миловидным, а запоминающимся. Сильным. Таким, которое не стыдно отчеканить на металле, который переживет века.

Сейчас Таня усмехнулась. Не только скульптор, но и провидец, ведь на тот момент никаких подвигов за ней не числилось.

Самую яркую отметку система оставила в её ярком рыжевато-каштановом каре. Прядь. Одна-единственная. Белая, как пепел. Она начиналась у виска и уходила в гущу волос, будто морозный след от прикосновения чего-то ледяного и непоправимого.

Таня нашла её ещё в Москве и не стала закрашивать. Эта седая прядь стала её молчаливым протестом, её личным знаком отличия за выживание. Это была печать опыта. Таня смотрела на неё и вспоминала не унижение, а тот момент, когда решила, что больше никогда не будет уязвимой. Эта седая прядь была не символом поражения, а знаком трансформации. Пройденного нигредо.

***

В тот день в Москве тоже была осень. Жёлтые листья носились по двору их дома, где не жили простые люди. Таня вышла из подъезда, дожидаясь такси (муж был в командировке). Из машины вышли люди в штатском. Их движения были резкими, как взмахи ножниц.

– Соколова? Татьяна Владимировна? Надо поговорить.

Она не поняла сразу, голова была занята совсем другим. После последней поездки в Октябрьск в жизни Тани поселилось грызущее чувство вины. Мама привыкла во всём полагаться на себя; когда ей стало нехорошо, она сама вызвала скорую. Через три дня Тане позвонил врач.

Таня уговаривала себя: «Ты не бросила её, ты не виновата. Ты – взрослая женщина, живёшь свою жизнь. Имеешь полное право». И всё же факт оставался фактом: её не было рядом.

Она угрюмо покосилась на незнакомцев и буркнула:

– По какому делу?

Ей не ответили. Один из них взял её за локоть, жестко, почти больно. Второй достал из кармана наручники. Матовые, стальные. Они сверкнули тусклым светом сквозь осеннюю хмарь.

– Что вы делаете? – её голос прозвучал тонко, по-детски. – Это ошибка.

Щелчок.

Холод обжег кожу. Он был таким живым, таким чужеродным, что у Тани перехватило дыхание. Металл плотно охватил ее тонкие запястья, сомкнув их за спиной. Это было унизительно. Нечеловечески тесно. Как будто её собственное тело стало ей тюрьмой.

Они повели её к машине. Она шла, спотыкаясь, не видя дороги. Мелькнуло лицо соседки, спешившей на работу и остолбеневшей, как жена Лота. Слышала, как где-то далеко, за гулом в ушах, плачет ребенок. И всё это – сквозь призму леденящего холода на запястьях, который проникал глубже кожи, глубже костей, прямо в душу, оставляя шрам, который не заживет никогда.

Таня вздрогнула и отшатнулась от зеркала, наткнувшись на комод. Она стояла, тяжело дыша, и смотрела на свои руки. На тонкие красивые запястья, где не было ни царапины, ни синяка. Только память.

Она провела пальцами по коже. Там, где когда-то впивались стальные дужки, до сих пор чувствовался фантомный холод.

Таня прошла в комнату. Возвращение сюда было капитуляцией. Её личный Карлсхорст.

Она помнила, как почти десять лет назад уезжала отсюда с чемоданом и дипломом, с твёрдой уверенностью, что путь лежит только вперёд и вверх. А теперь она возвращалась, отступая по тому же пути, опозоренная, с клеймом судимости.

Квартира встретила её запахом пыли, старого паркета и затхлости. Обои с мелким выцветшим цветочком, скрипучий пол, допотопная газовая колонка. Вид из окна на такой же унылый соседний дом, ржавые балконы и голые осенние деревья.

«Прости, мамочка. Прости свою Таньку».

Первые дни Таня почти не вставала с дивана в зале, том самом, на котором умерла мама. Она лежала и смотрела в потолок с трещиной, похожей на реку на старой карте. Это был потолок её детства, и он видел её совсем другой – отличницей, мечтательной девочкой, которая рисовала в альбоме пышные платья и верила в любовь.

Теперь эти стены видели её дно. Они впитывали её беззвучные слёзы ярости и отчаяния. Они наблюдали, как она ночами ворочается от кошмаров, в которых слышится щелчок наручников и голос судьи.

Но постепенно эти же стены стали её коконом. Здесь её никто не искал. Здесь не было глаз бывшего мужа, сбежавшего, как крыса с тонущего корабля, и попытавшегося свалить всё на неё. Здесь не было «друзей» и «подруг», отворачивавшихся при встрече и радовавшихся поражению новоиспечённой московской фифы. Здесь был только скрип паркета, шум воды в трубах, книги и её собственное дыхание.

А ещё Таня узнала о себе: внешние атрибуты успеха и достатка действительно не на словах не имели для неё значения. Здесь, в Октябрьске, в однушке она не чувствовала себя хуже, неполноценнее, ущербней, чем в Москве.

Это радовало.

3. Призраки

Говорят, язык может довести до Киева. Незавидная перспектива по нынешним временам. А вот Таню хорошо подвешенный язык и знание законов (она окончила один из сильных региональных вузов, не столичный, но с хорошей репутацией) привели сначала в Москву, а затем и в ЗАГС. Чашка кофе с клиентом после выигрышного процесса затянулась до вечера и в итоге переросла в нечто большее. Клиента звали Влад, он был успешным предпринимателем, прекрасным любовником, идеальным мужем. Амбициозный, харизматичный, умный… Вот тут-то нашей героине и насторожиться бы, ведь идеал в этом несовершенном мире невозможен, но…

… – А ещё юрист, – следователь произнёс это слово с таким сладким убийственным презрением, будто сплёвывал. – Смотрите-ка. И как же Вам, юристу, не стыдно было попасться на такой ерунде? Или думали, что диплом как индульгенция работает?

Кабинет пах пылью, старым табаком и несбывшимися надеждами. Следователь, мужчина с усталым, одутловатым лицом, перебирал папку с её делом. Он вёл себя не злобно, а с отстранённым, почти клиническим цинизмом. Это было хуже.

– Слушаю я Вас, Татьяна Владимировна, – продолжил он, – Слушаю, печатаю добросовестно всё за Вами, сами же читали. Так? Так. Грамотно говорите. Как на экзамене.

Следователь пометил что-то в деле. А потом отложил ручку, откинулся на спинку стула и посмотрел на неё с тяжёлым, оценивающим взглядом. В его глазах плескалась не просто насмешка, а некое подобие жалости, смешанной с брезгливостью.

– Но Вы мне объясните просто, своими словами, нахрена Вы это подписывали всё (он ткнул пальцем в подшивку изъятых договоров), если везде не при делах. Чисто по-человечески мне Вас даже жалко. Посмотришь – вроде, не жулик хулиганистый, не аферистка. Интеллигентная красивая дама. Но…

Он сделал паузу, давая ей прочувствовать каждый слог. Таня не нашла, что ответить. Внутри всё оборвалось, и в наступившей пустоте зазвучал лишь частый стук собственного сердца. Горячая волна стыда залила её с головой. Она опустила глаза, сжимая пальцы, чтобы они не дрожали. Человек по ту сторону казённого стола показал ей, что в этом кабинете её диплом не свидетельство ума, а доказательство её глупости, её наивности, её полного провала.

Таня платила за то, что любящее сердце победило холодный трезвый мозг. Она подписывала, не читая или читая вполглаза, веря в сказки мужа о том, что всё это «ненадолго», «безопасно» и «ради нашего будущего».

– Свечку Богу поставьте, что практика по мерам пресечения поломалась. Лет пять назад уехали бы в СИЗО со свистом, волосы назад.

Изначально обвинение было громким и тяжёлым, сулившим немаленький реальный срок. Влад же исчез, как будто его и не было. Снял все деньги со счетов, оставив Тане папку с подтверждающими документами, где её подпись красовалась под самыми роковыми договорами и деловыми письмами. Муж был хитрее и циничнее, чем она думала. Он годами готовил себе путь к отступлению, и этим путём оказалось её имя.

«Ты же мне доверяешь, Танюша?», «Это для нашего будущего», «Танечка ты у меня умнее всех этих юристов, тебе не нужно вникать в эти скучные детали».

Сначала был шок. Следом слёзы. Затем леденящая ярость. А потом включился профессионализм. Таня поняла, что надежды на назначенного адвоката, всё бубнившего об особом порядке, надежды нет. Собрав последние деньги, продав даже украшения, машину, часть одежды и техники, она пошла на приём к адвокатессе, чьё имя, окружённое почти религиозным почтением, не раз слышала в судах. Та, выслушав Таню и скользнув взглядом по документам, прогудела внушительным контральто:

– Берусь за Ваше дело, Татьяна Владимировна, чисто из научного и спортивного интереса. Любопытный казус, да и пободаться с бывшим коллегами всегда приятно. Попили кровушки, теперь моя очередь. Чудес не ждите, но чем смогу, помогу.

Они бились за каждый пункт. Галина Фёдоровна, немолодая, опытная и беспардонная женщина, бывший следователь выявляла процессуальные ляпы экс-сослуживцев, нарушения в проведении обысков и выемок, нестыковки в показаниях свидетелей. Её поистине неистощимой энергии хватало ещё и на написание докторской диссертации плюс преподавание в университете. Бывших коллег Галина Фёдоровна порой буквально тыкала носом в ошибки, словно нерадивых студентов на экзаменах.

Таня, в свою очередь, напрягала память, вспоминая свои разговоры с Владом, услышанные ею случайно отрывки телефонных бесед мужа, имена, телефоны, перерывала не изъятые бумаги, предоставляла адвокату сырые данные, из которых та уже выстраивала стальные логические цепочки.

– De nihilo nihil fit, – назидательно говорила Галина Фёдоровна. – Материалы, Танюша, материалы, материалы… Дальше моя работа. У них там не одна папка, но девяносто процентов – лошадиное дерьмо. Однако если Вы мне не поможете, закроют Вас, девочка моя, на основании этого дерьма, как миленькую. Не Вы первая, не Вы последняя.

Она разводила руками.

Их задача была доказать одну простую вещь: Татьяна Соколова не бенефициар, а слепой инструмент в руках мужа.

Вдвоём им удалось невозможное. Часть обвинений в ходе следствия сняли, сумма «особо крупного размера» похудела, во многом трансформировавшись в гражданско-правовые споры. По остальным эпизодам следствие и гособвинение сражались, как гарнизон в осаждённой крепости, но Галина Фёдоровна добилась для Тани условного срока. Приговор устоял в апелляции, в кассации, и адвокатесса поздравила её с «блестящим результатом в Вашем положении».

Таня вернулась в их некогда общую московскую квартиру. На зеркале в прихожей губной помадой было нарисовано огромное сердце – её же собственная нелепая записка ко дню рождения Влада почти год назад. Как будто незримая рука отпустила зрительные нервы, и она, наконец, заметила собственный рисунок, по которому столько раз скользила невидящим взглядом. Таня посмотрела на это розовое пятно, на своё бледное, истасканное лицо, и впервые за все месяцы процесса её вырвало от бессилия и отвращения к самой себе.

Победа была пирровой. Система не могла признать ошибку.

Полиция, следователь, вложивший месяцы работы, прокуратура, – все они не могли просто взять и прекратить дело. Им нужна была хоть какая-то добыча. И Танина голова, даже с условным сроком, была для них подтверждением: они не ошиблись. Они поймали преступницу. Просто суд проявил снисхождение к брошенной мужем молодой женщине.

Таня вышла из зала суда не оправданной, а «частично виновной». На её плечи легла тень, которую она не заслуживала. Эта тень была удобна всем: системе – чтобы сохранить лицо, Владу, настоящему преступнику – чтобы оставаться в тени в нетях, обществу – чтобы иметь козла отпущения.

Именно в этот момент наша героиня окончательно поняла, что справедливость и Закон – это не синонимы. Закон не священные скрижали, а просто набор правил, продиктованных властью: людьми, контролирующими страну. Мир несправедлив, закон далеко не всегда защищает правых, всё чаще умеющих подстраховаться или имеющих власть, деньги, высоких покровителей.

Абстракции вроде «Справедливости», «Чести», «Славы», «Успеха», «Репутации» – лишь призраки, порождённые мозгом для удобства. Иные репутации рушатся от одного клеветнического плевка, другие выдерживают доказанную педофилию. Они не существуют в объективной реальности. В отличие от холода наручников на запястьях, вкуса желтоватой воды из казённого стакана на многочасовом допросе, голоса следователя, твоего страха и гнева, скорби и чувства вины.

Но боль переносима.

А Закон, при всей его ущербности и избирательности, – это рамки. Пусть кривые, пусть ржавые, но они не дают обществу скатиться в кровавый ад, где царит голое право сильного. Система, при всей её бюрократической тупости и коррумпированности, – это всё же процедура. И процедуру можно изучить, аккуратно обойти, использовать в своих интересах.

Ведь она теперь навеки отрезана от «нормальной» жизни, где люди верят в абстракции, верят словам, верят в то, чего нельзя потрогать. Она – узкий специалист по реальности в мире, который предпочитает убегать в красивые сказки.

Но не будем забегать вперёд. Таня подумает об этом позже, в Октябрьске. Потом нашей героине попадёт в руки книга Штирнера. А сейчас она слишком устала, и у неё много проблем. Будем к ней милосердны, Таня этого заслужила.

De nihilo nihil fit (лат.) – ничего не берётся из ничего.

4. Работа не волк, работа – work

Слово «решала» действует на Таню, как скрежет металла по стеклу. Оно грубое, вульгарное и отдаёт уголовщиной и пошловатым пафосом дешёвых сериалов. Оно стирает всю тонкость её работы, низводя её до уровня усатого мужлана в спортивном костюме, который «договаривается» с помощью кулаков и намёков на «понятия», или взяточника в форменном кителе, или скоробогатея в плохо сидящем дорогущем костюме.

От него пахнет тем миром, который задел Таню по касательной и оставил седую прядь в волосах.

Когда какой-нибудь неотёсанный клиент, наслушавшийся баек, называет нашу героиню так, её лицо застывает маской.

– Я не «решала», – говорит она металлическим голосом. – Я не «решаю» чужие проблемы магическим образом. Я их анализирую и улаживаю. Или объясняю, почему не могу уладить. Есть разница.

– А в чём? – услышала она однажды.

Тонкие пальцы непроизвольно коснулись складки на юбке.

– Можно сказать «штаны», можно – «брюки». «Баба» или «женщина». Если женщина для Вас – баба в штанах, то не удивляйтесь, что она будет вести себя как баба. Хамить, стервенеть, жиреть… А решала нарешает Вам на реальный срок. Вот и разница.

Себя Таня называет – «фактотум».

***

Добрая слава дома лежит, худая – по миру бежит. В справедливости этой пословицы Тане предстояло убедиться на своей шкуре.

Долго лежать на диване не получалось. Деньги были нужны позарез: платить московские долги (в том числе часть долгов экс-мужа), коммуналку, что-то кушать, во что-то одеваться. В Октябрьск Таня ехала в полной уверенности, что диплом и опыт её всяко прокормят. С этим призраком пришлось тоже распрощаться.

Таня рассылала резюме. Параллельно, чередуя два свитера, юбку и брюки, чтобы не казаться нищей, целыми днями ходила по собеседованиям, где при призрачном намеке на судимость её вежливо, но твердо выпроваживали. Впрочем, на большинство её и не приглашали.

Отказы звенели в ушах, как набат.

«Мы вам перезвоним, Татьяна Владимировна» (никто не перезванивал).

«Ваша квалификация впечатляет, но… корпоративная культура…»

«Есть кандидаты без компрометирующего фона».

Фраза «компрометирующий фон» вызывала тошноту. Ее прошлое стало клеймом, шлаком, который она была обречена таскать на себе.

Однажды Таня вышла из отдела кадров в шикарном по меркам Октябрьска офисе. Шедший по коридору менеджер уронил папку с бумагами, наша героиня на автомате помогла их собрать. Их взгляды встретились.

– Спасибо, – сказал менеджер, и вдруг его глаза округлились. – Таня? Татьяна Соколова? Боже, это Вы?

Это был Алексей, ее бывший однокурсник, земляк. Умный амбициозный парень. Теперь он был в дорогом костюме, сидел в отдельном кабинете с панорамным окном.

– Я слышал… о Ваших неприятностях, – его взгляд скатился с её лица на потрёпанную куртку. В глазах Лёши было не столько сочувствие, сколько смущение и брезгливость. – Жаль, что так вышло. Если что… ну, Вы знаете, где я.

Он не предложил помощи. Он констатировал пропасть между ними. Тане хотелось провалиться сквозь пол. В тот момент она почувствовала себя не просто осуждённой, а представителем другого, ущербного вида.

Таня поняла, что пришла пора временно снизить планку карьерных ожиданий. Лишь бы платили, и не требовалось нарушать закон или торговать собой. Вскоре ей «повезло»: нашлась служба доставки «Стриж», где смотрели сквозь пальцы на судимость, лишь бы рабы в корпоративных куртках соглашались на меньшую зарплату и не бунтовали.

Таня металась по городу в промокшей форменной ветровке, которая не грела, не выпуская из рук телефона с приложением-навигатором. Ноги гудели, спина ныла. Она носила документы, пиццу, цветы, подарки. Видела радость на пороге, когда вручала букет, и разочарование, когда человек понимал, что это не та посылка. Таня стала призраком, функцией, человеком-тенью в промозглой осенней мгле.

Она мысленно благодарила себя за тысячи километров, пройденных в Москве в одиночку или с Владом и укрепивших её ноги. Вечерами, жертвуя сном, впивалась глазами в карту родного городка, который днём вспоминала ногами.

Вместе с квартирой Тане достался и забытый Богом и людьми, не фигурирующий ни каких документах гараж с отцовским жигулёнком. Машина в завещании упоминалась, и вскоре соседи подсказали Тане «Михалыча с автосервиса», который реанимировал бы и откопанный в Прохоровке «Тигр» или «Тридцатьчетвёрку». Нагрузка на стройные ноги нашей героини снизилась, количество заказов, которые она могла брать, увеличилось.

Именно в эти месяцы унижений и выживания и родилась новая Таня. Она научилась быть невидимой. Подмечать детали: где срезать путь дворами, где подлезть под забор, какой замок в каком подъезде проще вскрыть, в какое время охранник в бизнес-центре пьёт чай, а куда вообще можно зайти с чёрного хода, как читать эмоции и угрозу в глазах человека, принимающего посылку, как разговаривать с людьми разных слоёв, разных темпераментов, умов. Она изучила город не как житель, а как тактик – все его задворки, короткие пути и слепые зоны.

Именно тогда, замерзая в разбитой будке на автобусной остановке с термосом дешевого кофе, Таня дала себе клятву. Больше никогда. Никогда она не будет зависеть от чьего-то решения, от справки, от снисходительного взгляда. Она создаст, выгрызет себе такую жизнь, где прошлое будет не клеймом, а лишь частью легенды. Где её сила будет исходить не из казённых справок, а из воли и ума.

Скопив первые жалкие гроши для себя, Таня купила ношеный, но качественный шерстяной жакет «перец с солью» в секонд-хэнде. Это был не каприз. Это был первый кирпич в фундамент её новой крепости.

Ведь благо достижимо.

***

В установленные сроки Таня переступала порог уголовно-исполнительной инспекции. Это был ритуал, ненавистный, но необходимый. Воздух здесь пах старым линолеумом, дешевым кофе и тоской – обычный запах Системы.

В свой первый визит Таня с удивлением, помноженным на удовлетворение, подумала, что уже в силах процитировать про себя Мандельштама:

И государства жёсткая порфира,

Как власяница грубая, бедна.

Старая деревянная двухэтажка, впрочем, меньше всего напоминала о византийской пышности. И всё же здесь у Тани появился странный островок если не симпатии, то уважения. Её инспектор – Светлана Петровна Орлова.

Их первая встреча была ледяной.

– Так-так, Татьяна Владимировна, – тогда Светлана Петровна просматривала Танино дело, и её взгляд был тяжелым, как пресс. – Мошенничество. Интересно. Обычно у меня тут или пьяные драчуны и дебоширы, или мелкие воришки. Был один фрукт с покушением на изнасилование. А Вы, значит, с интеллектом.

Таня молчала, сжавшись внутри. Она ждала презрения, грубости.

– Вы оступились, Татьяна Владимировна, но государство и общество вновь оказали Вам доверие. Ваша задача сейчас оправдать его. Чтобы условное не стало реальным. Этот путь мы пройдём вместе. Повернёте не туда – пеняйте на себя. У меня или исправляются, или садятся. Первое падение может быть ошибкой, верю. Второе – уже система.

Инспектор снова подняла на взгляд на Таню. Её глаза были светлыми, почти прозрачно-серыми, и невероятно пронзительными.

Светлана была женщиной, которую невозможно было представить вне этих стен и вне формы, бывшей словно продолжением её тела. Форменные китель и юбка сидели на ней безупречно, как влитые, подчеркивая аккуратные плечи и узкую талию. Мелированные волосы, убранные в строгую, но изящную причёску, отливали платиной. Светлана по виду была лет на десять-двенадцать старше Тани, и каждая морщинка у её глаз говорила о бесчисленных человеческих историях, которые инспектор пропустила через себя.

– Я ценю свою свободу, Светлана Петровна. Я не собираюсь её терять.

– Рада это слышать.

Выходя из кабинета, Таня поймала себя на мысли, что, пожалуй впервые с того щелчка наручников человек в погонах не вызвал у неё только страх и отторжение. Она, впрочем, сурово одёрнула себе. Ты размякаешь, расслабляешься, поддаёшься ложному чувству безопасности, будь начеку, от них можно ждать чего угодно.

И всё же дальнейшее общение со Светланой убедило Таню в справедливости этого первого впечатления.

***

Таня встретила первый Новый год в Октябрьске в полной тишине. Она не стала включать телевизор с его шумными концертами и фальшивым весельем. За окном взрывались хлопушки и рассыпались искрами салюты, окрашивая тусклое небо над городом в ядовито-праздничные цвета. А в её старенькой однушке было тихо, и только чайник на плите издавал утробное урчание.

Наша героиня не чувствовала тоски. Тоска – это для тех, у кого есть что терять, у кого есть тёплое радостное прошлое, с которым жалко расставаться. Её прошлое было ядовитым, и Таня была рада оставить его в уходящем году, как оставляют мусор на пороге.

Это одиночество было её выбором. Осознанной стратегией.

Люди пока ранили её. Не специально – самим фактом своего существования. Их взгляды, в которых читалось недоброе любопытство и брезгливость. Их праздничные приготовления, их семейные хлопоты – всё это было частью того «нормального» мира, из которого Таню вышвырнули. Быть среди них – значило снова и снова невольно чувствовать себя порченой, клеймённой.

Таня приготовила себе скромный ужин. Болоньезе, простые и сытные. Влад любил шутить, что у неё вкусы итальянского пролетария. Купила в алкомаркете бутылку сухого белого вина. Не шампанского. Шампанское – для тостов, шумных компаний, для красивых абстракций и воздушных замков, в которые она больше не верила. Вино было просто напитком. Вкусным, дающим приятный хмель и всегда уместным. А вся эта этикетная канитель с тем, что пить под рыбу и мясо, красное или белое – ещё один глупый призрак.

Она надела – для себя – спасённое из Москвы любимое тёмно-синее платье без рукавов из хорошего тонкого трикотажа.

Ровно в полночь, когда город взорвался салютами и криками «Ура!», Таня подошла к окну. Она смотрела на это буйство чужих эмоций и не чувствовала ничего, кроме лёгкой усталости и странного, почти мистического спокойствия.

Она была одна. Но она была цела. Она была свободна. У неё над головой была крыша, пусть и старенькая. В кармане – первые деньги, заработанные честно. И перед ней – целый год, чистый лист, на котором она могла писать новые правила. Свои правила. Ну, почти… Таня вспомнила Светлану – без страха, без отвращения. Это просто строгая женщина в форме. Ты, но с майорскими погонами.

Люди ранили. Но одиночество не ранило. Оно было её броней. Её камерой декомпрессии, где она могла зализать раны и заново собрать себя по кусочкам.

Таня подумала о том, какой урок она может извлечь из уходящего года, и тут же ощутила чувство яростного протеста.

Жизнь не Учитель, а хаос. Слепой, безразличный, часто жестокий. Неосознанно жестокий, потому что у него нет сознания. В нём нет «уроков», есть лишь причины и следствия. Не «судьба наказала тебя за гордыню», а «ты доверился мошеннику, и он тебя обманул» (как Влад обманул её). Не «Вселенная дала тебе испытание», а «ты родился в бедной семье в умирающем городе, и это просто неудачная лотерея».

Боль переносима, но никто не обязан страдать «для опыта». Страдание – это просто страдание. И его нужно по возможности прекращать. Она сделает всё, от неё зависящее, чтобы оно прекратилось.

Счастье – это не сияющий дворец на вершине горы, куда надо взбираться десятилетиями. Это – базовый уровень комфорта, безопасности и самоуважения, который должен быть у каждого по умолчанию. Как право на воздух. И если этого уровня нет, надо не терпеть и надеяться, а просто действовать. Вернуть законное право на ту самую, базовую, непритязательную форму счастья – жизнь без постоянного страха и унижения. Решите «простые» проблемы – и львиная доля «глубинных», внутренних исчезнет сама собой, потому что была лишь их порождением.

Когда последние вспышки салюта погасли в небе, Таня откинулась на спинку стула, допила вино и подумала, что этот одинокий, тихий Новый год, пожалуй, самый честный праздник в её жизни. Безо лжи, без масок, без ненужных надежд. Только она и её воля. И этого было более чем достаточно для нового начала. Она обязательно найдёт свою дорогу.

Таня достала наушники, отключила смартфон от зарядки. Остановила мысли, заполнила голову музыкой. Постпанк, который она любила ещё в университете. The Cure, Joy Division, Bauhaus, открытая недавно ею группа Lebanon Hannover… Ещё через час она легла спать и почти сразу провалилась в спокойный сон без сновидений.

5. Явление фактотума

Таниной соседкой по этажу была Лида, пожилая пенсионерка, подрабатывавшая вахтёршей. Однажды, зацепившись за какую-то мелочь, они разговорились на лестничной клетке, и Лида проронила: «Я ж тоже одна живу… Эх, Тань, вот бы мне такого человека, который бы моего хама урезонил».

«Хам» оказался её сыном, Славой. Алкоголик и дебошир, он после каждого перечисления пенсии навещал мать, чтобы выпросить денег, а в ответ на отказ крушил ее же скромную комнатушку. Вызывать полицию или просто не пустить сына Лида не решалась – «родная кровь же».

Таня слушала и чувствовала, как внутри закипает знакомая, горькая ярость. Бессилие. Перед законом, перед системой, перед тупой жестокостью жизни. Та самая ярость, что глодала её все месяцы процесса и условного срока.

В тот вечер Слава явился снова. Таня слышала за стеной его пьяный ор, звук бьющейся посуды и приглушенные всхлипывания Лиды. И тут в её голове что-то щелкнуло. Перегорел предохранитель. Она не позвонила в полицию. Она не пошла разнимать их драку.

Таня налила стакан воды и выпила его медленными глотками, глядя на своё отражение в тёмном окне. Потом надела недавно купленный жакет, простую чёрную юбку. Это придавало ей солидности на вид.

Она подождала в коридоре.

Когда Слава, довольный собой, вывалился из квартиры матери, Таня преградила ему путь. Она не кричала. Её голос был тихим, ледяным и абсолютно неоспоримым.

– Стоять. Поговорить надо, Вячеслав.

– Чё надо? – ухмыляясь и обдавая Таню перегаром, рыкнул Слава.

Но остановился.

– Я – новая соседка Лидии Ивановны. Татьяна Владимировна.

– И чё?

– Лидия Ивановна моя подопечная, – солгала Таня, глядя ему прямо в глаза. – Я соцработник. Специализируюсь на проблемах пожилых людей. И твоё имя уже есть в моём отчете. В следующий раз здесь появлюсь уже не я, а комиссия…

– И чё? Чё ты меня лечишь вообще, тёлка?!

– А ты выслушай до конца. Так вот, комиссия. Люди с собеса, с мэрии, участковый, помощник прокурора. Они оценят её жилищные условия и её дееспособность. Если решат, что она не может себя обеспечивать и жить самостоятельно из-за внешних угроз, – Таня сделала паузу, давая словам осесть, – маму определят в государственный пансионат. А эту комнату… освободят. Государству тоже не интересно всех задарма кормить. Ты останешься без денег, без перспектив получить эту квартиру и с матерью, которую ты сам и упёк в богадельню. А если выяснится, что ты её хоть пальцем тронул… Понимаешь последствия?

Таня не угрожала расправой. Она нарисовала Славе картину неотвратимого логичного бюрократического, возмездия, последствия которого били точно в его шкурные интересы. Страх таких, как Слава, перед озвученными Таней представителями власти, был и всегда будет сильнее ненависти к ним. Соотносимость всей этой картины с действующим законодательством в данном случае не имела значения.

Слава побледнел. Его пьяная бравада испарилась.

– Я… я просто зашёл проведать…

– Ты её больше не проведаешь. Ну, разве что мама сама тебя позовёт в гости. Этим теперь занимаюсь я, и если я услышу, что ты опять её обижаешь, я просто оформлю рапорт. Понял?

Таня добавила в голос чуточку дружелюбия, чтобы парень не чувствовал себя припёртым стенке и не ушёл в неконтролируемую ярость. Она не угрожает, а указывает верный путь.

– Я этого делать не хочу, неохота ломать тебе и ей жизнь, но придётся. Своя шкура дороже, мне за твою маму тоже отвечать. Могла бы сразу написать, но решила сперва поговорить. Ты, вроде, парень не глупый.

Слава понял. Кивнул и, не говоря ни слова, зашагал вниз по лестнице. Таня нажала пуговку звонка квартиры Лиды.

– Если он ещё раз придёт нехороший, сразу говорите мне.

На следующей неделе Лида, плача от облегчения, принесла Тане банку домашних солёных грибов. «Он уехал! Собрал вещи и уехал к какой-то бабе в область! Спасибо тебе, родная!»