Читать онлайн ВЕРНЫЕ бесплатно
- Все книги автора: Олег Николаевич Калугин
ОТ РЕДАКТОРА
«Безверное войско учить – что перегорелое железо точить»
– Генералиссимус, Суворов Александр Васильевич
Секретарь исполкома ВОД «СТР» Савченко Андрей Олегович
Книга, которую Вы держите в руках, прошла путь от научной монографии до живого разговора с теми, кто служит. В 2022 году, работая над серией изданий «ГВАРТ» (книжная серия Всероссийского общественного движения «Союз танкистов России», официальный сайт – vod-str.ru), мы столкнулись с вопросом, который звучал из уст бойцов в зоне СВО всё чаще: как сохранить моральную устойчивость в экстремальных условиях? Как не сломаться под давлением страха, усталости, потери товарищей? Где искать внутреннюю опору, когда внешний мир рушится? Ответ автор искал не в кабинете, а на передовой – и нашёл в опыте А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова, в вере, которая держала русского солдата во все времена.
Автор этой работы, гвардии подполковник Олег Николаевич Калугин, принёс в проект главное – живой боевой опыт. Офицер, прошедший Кавказ и добровольно вернувшийся в строй в 2023 году для участия в Специальной военной операции, он говорит о вере не как теоретик, а как человек, познавший её силу под огнём. Именно его свидетельства, собранные материалы от десятков участников СВО, систематизированные наблюдения заместителей командиров по военно-политической работе и военного духовенства составили фактологическую основу монографии.
Наше сотрудничество началось в первые дни спецоперации. Олег Николаевич обратил внимание на патриотические материалы, которые я, будучи коренным крымчанином, готовил для информационной поддержки участников СВО, и предложил совместную работу в рамках проекта «НОРДXXIВЕК» (@nord21vek). С первых месяцев мы организовали гуманитарные сборы, разработали брошюру «Советы бывалых танкистов», которую автор лично доставлял в танковые подразделения. Меня удивляло, с какой энергией он брался за дело и как ладно у него всё складывалось. За короткий срок Олег Николаевич сформировал «7-й отдельный танковый батальон» из ветеранов-танкистов (личный состав разошёлся по действующим частям Армии России) и сам вернулся в строй. Его способность системно решать задачи, авторитет среди товарищей по оружию, умение видеть стратегическую перспективу – всё это определило успех совместной работы в том числе над четырьмя книгами серии «ГВАРТ». Даже находясь на линии боевого соприкосновения, автор находил время надиктовывать наблюдения, которые легли в основу серии и этой монографии.
Зачем понадобилась адаптация
Первый вариант работы мы готовили в формате научно-прикладной монографии – с соблюдением всех академических требований, со ссылками на труды по психологии религии, социологии, историографии. Это было необходимо: автор защищал свои идеи перед учёной комиссией, доказывал цифрами и источниками то, что сам видел глазами. Монография вышла, получила признание в профессиональной среде – но Олег Николаевич на этом не остановился. Он хотел, чтобы эти мысли дошли не только до генералов и профессоров, но и до сержантов, прапорщиков, младших офицеров – до тех, кто каждый день работает с живыми людьми в окопе, в блиндаже, на марше. А высокий слог кабинетной профессуры, при всём уважении к науке, для этого не годится. Нужен был другой язык – прямой, солдатский, без обиняков, такой, каким говорят между собой офицеры после боя.
Так родилась идея переработать монографию в публицистическую книгу. Мы убрали академическую тяжеловесность, раскрыли примеры, добавили живые детали из фронтовых бесед, показали механизмы, как знание духа войск превращается в конкретный тактический приём. Книга выросла почти на сто страниц и стала, по сути, самостоятельным произведением – не пересказом монографии, а её развитием, адресованным тем, кто в окопе, а не в библиотеке. Автор сознательно шёл на это: он хотел донести правду о вере и духе не только наверх, в кабинеты, но и вниз, в подразделения – с полным уважением ко всем, кто служит, независимо от звания и должности.
Как мы работали
Задача редактора заключалась в том, чтобы сохранить авторский голос Олега Николаевича – его манеру говорить просто о сложном, его уважение к бойцу, его нетерпимость к показухе и канцеляриту – и при этом выстроить материал так, чтобы читатель видел логику, чувствовал связь между главами, понимал, как опыт А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова ложится на сегодняшний день. Мы привлекали исторические параллели, разбирали примеры из XXVIII века, Великой Отечественной и СВО, показывали, как психология веры работает на поле боя. Редакторская работа охватывала литературную обработку текста, расширение иллюстративного материала, сохранение баланса между научной точностью и живым языком.
Эта книга – результат коллективного труда. В ней соединены опыт автора, экспертиза товарищей по ВОД «Союз танкистов России», свидетельства участников СВО, рекомендации военных психологов и священнослужителей. Но сердцем работы остаётся личный путь Олега Николаевича – офицера, который сумел на практике соединить воинский долг, интеллектуальный поиск и глубокую веру.
Эта книга адресована Вам – офицерам органов военно-политической работы, командирам, военным психологам, священнослужителям, работающим с личным составом, а также всем, кто осмысливает духовные основы воинского служения. Она создавалась не для формального выполнения научных требований, а для решения практической задачи – помочь защитникам Отечества обрести и укрепить ту внутреннюю опору, которая позволяет выстоять и победить не только на поле боя, но и в борьбе за сохранение человеческого достоинства в нечеловеческих условиях.
Андрей Олегович Савченко, главный редактор серии книг «ГВАРТ» и монографии «Вера как щит и меч Российской Армии в зоне СВО», секретарь исполкома ВОД «Союз танкистов России»
ОБ АВТОРЕ
Олег Николаевич Калугин. Гвардии подполковник запаса Вооружённых Сил Российской Федерации. Танкист. Ветеран. Человек, который прошёл через многое и не потерял главного – чести офицера и веры в своих товарищей, в народы России.
Гвардии подполковник Калугин Олег Николаевич
Родился в 1967 году. В 1988-м окончил Ташкентское высшее танковое командное училище – туда поступал мальчишкой, оттуда вышел офицером. Служба началась сразу с испытаний: участие в ликвидации последствий землетрясения в Армении – не война, но смерть рядом, разрушенные дома, люди под завалами. Первый урок: армия нужна не только для боя, но и для того, чтобы спасать.
С 1988-го – служба в Закавказском военном округе и Группе российских войск в Закавказье, в зоне межнациональных конфликтов. Развал СССР – и всё время на границе, на окраинах той самой великой державы, которая рушилась на глазах. Там, где официально войны не было, но стреляли. Там, где офицер учился понимать: приказ – это одно, совесть – другое, сохранение государства и подчинённых – третье. И выбирать приходится самому. За службу и выполнение долга в мирное время (хотя какое там мирное – это только на бумаге) был неоднократно представлен к государственным наградам. Получил главное – уважение товарищей и медаль «За верность присяге и Родине».
С 1998 по 2000 год – преподаватель в Рязанском гвардейском высшем воздушно-десантном командном училище имени генерала армии В.Ф. Маргелова. Учил курсантов не по учебникам, а по опыту – как оно бывает на самом деле, когда карта врёт, связь не работает, а решение принимать надо здесь и сейчас.
В 2000 году уволен в запас. Но армия из человека не уходит – она остаётся внутри. Гражданская жизнь началась с самых низов – грузчик, агитатор. Потом работа на руководящих должностях в органах государственной власти и местного самоуправления Рязанской области: региональное и городское отделения «Единой России», администрация города Рязани, заместитель главы сельского поселения Рязанского района. Руководящие должности в промышленном секторе. Это дало то, чего не даёт армия, – широкий взгляд на общество, понимание того, как устроена власть, экономика, политика, как опираясь на народ и реальные дела выигрывать выборы на разных уровнях. Обогатило как исследователя – позволило увидеть армию не только изнутри, но и извне, со стороны гражданского общества.
С 2011 года активно участвовал в общественно-политических процессах, а с 2013-го – в событиях, связанных с воссоединением Крыма и «Русской весной» на Донбассе. Это было время, когда каждый делал выбор: с кем ты и во что веришь. Калугин выбрал сразу. Стал автором символики периода «Русской весны» – той, что использовалась в новых регионах Российской Федерации. Не для славы, а потому что знал: людям нужны символы, за которыми они пойдут.
В том же 2013 году вышла книга «Преданные» (позже – «Хранители») – о судьбе офицерского корпуса Вооружённых Сил СССР и России в постсоветский период. О тех, кого страна забыла, кого обманула, кто остался верен присяге даже тогда, когда это было невыгодно и опасно. Книга без прикрас – жёсткая, честная, горькая. Но правдивая. Потому что написана не журналистом со стороны, а тем, кто сам был внутри этой истории.
Книга «Преданные» 2013 г.
Калугин выступал инициатором и организатором военно-патриотических и культурно-образовательных проектов: Всероссийская выставка стендового моделизма и военно-исторической миниатюры с участием школьников и воспитанников детских лагерей; проект «День истории» – исторические плакаты на остановочных павильонах в городах России, чтобы люди помнили, откуда мы и кто мы; разработка и внедрение элементов Жилищного кодекса РФ в части применения современных технологий в ЖКХ – даже здесь старался сделать жизнь людей лучше; участие во Всероссийском проекте фонда «Гермоген» по восстановлению исторической справедливости и установке памятника патриарху Гермогену у кремлёвской стены.
У памятника патриарху Гермогену 2024-11-23
С 2018 года – активное участие в деятельности Всероссийского общественного движения «Союз танкистов России» (ВОД «СТР»). Организация региональных отделений, разработка методических материалов, формирование резерва кадров танковых специальностей – более трёхсот танкистов прошли через эту работу. Соавтор серии книг и методических пособий: серия «ГВАРТ» (выпуски 1–4, 2023–2024) – издания, посвящённые истории, символике и боевому опыту российских танкистов, включая участников Специальной военной операции. Методическое пособие «Советы бывалых танкистов» – несколько переизданий, практические рекомендации по эксплуатации и боевому применению бронетанковой техники, написанные простым языком, без академических заумностей. Чтобы молодой механик-водитель мог взять, прочитать и применить. Соавтор символики бронетанковых и мотострелковых войск, включая гвардейский танковый флаг «ГВАРТ», который получил широкое распространение в частях и подразделениях Вооружённых Сил РФ. Флаг стал узнаваем – не по приказу, а по тому, что танкисты сами его приняли как свой. Сегодня он реет над танками на передовой.
Калугин О.Н. под с. Клещеевка, ДНР весна 2024
С 2022 года участвовал в гуманитарных миссиях и подготовке личного состава в зоне проведения Специальной военной операции. А в июне 2023 года, в 57 лет, добровольно вернулся на военную службу по контракту для выполнения боевых задач. Не писать книги, не давать интервью – воевать. Потому что когда твоя страна в войне, офицер не может сидеть в стороне. В настоящее время исполняет обязанности заместителя командира бригады по военно-политической работе в 88-й отдельной мотострелковой бригаде.
Два его сына пошли по его стопам – оба участники СВО. Младший – кавалер ордена Мужества.
Многогранный опыт Олега Николаевича Калугина – офицера-танкиста, преподавателя военного вуза, государственного служащего, общественного деятеля и непосредственного участника Специальной военной операции – обеспечивает комплексный подход к исследованию вопросов морально-психологической устойчивости и духовно-нравственного воспитания военнослужащих в условиях боевых действий. Он знает, о чём пишет. Потому что прошёл это сам – от училища до окопов СВО, от молодого лейтенанта до подполковника в запасе, вернувшегося на войну добровольцем. И продолжает проходить.
Книга «ВЕРНЫЕ» – продолжение серии. После «Преданных» и «Хранителей» – новая глава. О тех, кто остался верен до конца. Несмотря ни на что.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Война проверяет людей на прочность каждый день. И дело не только в технике или тактике – важно то, что у человека внутри. Вера. Не на показ, да тут такая и не проходит, у тех, кто всегда между границ находится, а настоящая, которая держит в окопе, когда снаряды рвутся рядом. Эта книга – о том, как вера становится щитом и мечом для российского солдата в условиях Специальной военной операции. Щитом – потому что защищает душу, не даёт сломаться, даже тогда, когда кругом изматывающий ад, или тихий ужас ожидания. Мечом – потому что именно вера придаёт сил выстоять и идти вперёд, когда в тебя пробирается ужас, становится холодно, внутри пустота и непонятно, зачем всё это. Без веры в бою долго не продержишься – это факт. Кто был под огнем на краю смерти и жизни, тот знает и поймет. ТЕ, КТО ПРИХОДИЛИ ЗА РУБЛЕМ и жили БЕЗ ВЕРЫ – ИЛИ СТАНОВИЛИСЬ МОЛИТВЕННИКАМИ, ну ИЛИ БЫСТРО заканчивались.
Здесь нет академических рассуждений про «религиозные факторы моральной устойчивости» и подобного словесного академического языка. Всё намного проще и честнее: рассказы с передовой, примеры из жизни реальных подразделений, истории офицеров и рядовых, которые воюют не за красивые лозунги, а за своих. За товарищей, за семьи, за Родину – называй как хочешь, но суть одна: – выжить и желательно победить, и скорее всего, никак не наоборот.
Первая грань книги строится на опыте великих русских воинов, полководца – Александра Васильевича Суворова и флотоводца – Фёдора Фёдоровича Ушакова. Не для того, чтобы процитировать их мудрые слова как было в моей научно-прикладно монографии, а чтобы показать: принципы, которыми они руководствовались два века назад, работают и сейчас. Да, они очень востребованы сейчас в зоне СВО, они будут востребованы и далее, ибо все только начинается. А. Суворов учил солдат верить в правое дело и не бояться смерти, если она приходит с честью. Ф. Ушаков воспитывал моряков так, чтобы каждый знал – флот не просто техника, это братство, спаянное общей верой и долгом. Их наследие живо. Оно прошито в традициях наших частей, в словах командиров, не всегда, но это уже есть хотя бы в том, как наши солдаты, идущие на штурм и в атаки малыми группами, ведут себя под огнём противника.
Вторая грань – это опыт СВО с 2022 по 2025 год. Три года гуманитарщика, военного специалиста и участия в боевых действиях, тысячи судеб, сотни примеров того, как вера помогает выживать и побеждать. Здесь нет придуманных героев и отредактированных до блеска историй. Здесь реальные ребята: танкисты, пехотинцы, снайперы, сапёры. Те, кто перед боем крестится, кто носит с собой иконку или просто про себя шепчет слова молитвы, которой когда-то бабушка, или мама научила. Кто-то верит в Бога открыто, кто-то молчит об этом, ложно стесняясь, но держится за эту веру как за последнюю опору. И это работает. Не в теории, а на практике – когда командир роты перед штурмом говорит ребятам несколько слов о долге и мужской работе, за которую каждый взялся по своей воле, когда священник приезжает на пвд (пункт временной дислокации) подразделений и служит молебен прямо в «поле», когда после тяжёлого боя выжившие вспоминают погибших товарищей не просто как имена в списках, а как живых людей, с которыми делили окоп, надежду, а часто и молитву.
В книге много конкретики: как строится духовная работа в подразделениях, какие методы используются для укрепления морального духа, что помогает бойцам не сломаться после потерь. Есть примеры того, как офицеры, командиры и заместители командиров по военно-политической работе – работают с личным составом. Не через приказы и формальные беседы, а через живое общение, через доверие своего сокровенного, что сами испытали. Есть рассказы священников, которые служат в зоне СВО, и их взгляд на то, что происходит с душами людей на войне. Есть истории простых ребят, которые пришли в армию обычными парнями, а стали настоящими воинами – не потому, что научились стрелять или управлять техникой, а потому что поняли, ради чего стоило рисковать своей жизнью, когда идет переоценка всех прожитых лет.
Эта книга для тех, кто служит или собирается служить. Для офицеров, которые несут ответственность за своих подчинённых не только как за солдат, но и как за людей. Для преподавателей военных вузов, которые готовят будущих командиров и должны понимать: воспитание командира и военнослужащего начинается не с уставов, а с души. Для всех, кто хочет разобраться, что такое современная война не по сводкам новостей, а изнутри – через опыт тех, кто её ведёт.
Война меняет людей. Кто-то ломается, кто-то крепнет. Но те, у кого есть вера – в Бога, в нашу церковь, в правду, в товарищей, в своё дело – те держатся до конца. Именно они остаются верными – до конца. У тех, у кого мерило – совесть, а ее всегда есть столько, сколько в тебе Бога. Именно о них эта книга, о живых и ушедших к Богу, ибо у Бога нет мертвых!
Важно. Данный труд стал возможен трудами многих людей, а значит, когда будет написано «Мы», это значит мнение многих, когда текст вдруг идет в первом числе, то это уже от себя – свои наблюдения, личная практика, свое мнение. Заранее просим и прошу прощения за неудобство. Просто примите как своеобразный авторский стиль.
Калугин О.Н. у памятника атаману и разбойнику Булавину, собор Пресвятой Троицы, ЛНР, 2023
«Безбожие поглощает государства
и государей, веру, права и нравы»
Генералиссимус
Суворов Александр Васильевич
«В условиях современной войны,
увы, все стало значительно сложнее.
За мои полгода там – характер войны
меняется на глазах. Очень про Суворова сильно.
К сожалению, таких полководцев в наше время нет»
Участник СВО,
Смоленский Руслан Владимирович,
в прошлом глава Тарусского района,
зам. губернатора
ВВЕДЕНИЕ
О чем эта книга и зачем она нужна
Эта книга написана не для защиты диссертации. Не для того, чтобы собрать научные термины в красивую упаковку и положить на полку. Она для тех, кто служит, кто командует, кто учит будущих офицеров и для тех, кто хочет понять – что на самом деле держит человека в ежедневных и ежечасных экстремальных ситуациях, когда всё вокруг превращается в огненную пустоту или в черно серый махровый кошмар.
Да, формально этот труд сделан на основе научного исследования в области военной педагогики, психологии и социологии религии. Но здесь делается попытка объяснить сложное доступными для человека словами, а за всеми этими словами стоит простая и жёсткая правда: без веры на войне долго не протянешь. Кто-то верит в Бога – православные, мусульмане, буддисты, иудеи, индуисты. Кто-то верит в товарищей, в правое дело, в то, что стоит за его спиной и внутри его в виде – Совести. Суть одна – вера даёт силы не сломаться, когда психика не выдерживает и орет ужасом: беги, спасайся, бросай всё – да ну его…
Обложка книжной версии монографии
Будучи православным христианином и офицером Вооружённых Сил РФ, стараюсь придерживаться принципа научной объективности. Не хочу навязывать своё мировоззрение как единственно верное. В этой книге рассматриваются точки зрения представителей разных позиций – от атеистов до верующих людей различных конфессий. Обращение к классическим трудам светской психологии (включая психоанализ, теорию групповой динамики, концепции морального стресса – для тех, кто не в курсе, это всё про то, как психика человека работает под давлением войны) служит не подменой религиозного взгляда, но инструментом понимания: как именно вера действует на человека, который держит автомат или сидит за рычагами танка.
Работа служит одной ключевой цели – усилению обороноспособности многонациональной и многоконфессиональной Российской Федерации и её Вооружённых Сил. Это не абстрактная патриотическая фраза. Это конкретная задача: сделать так, чтобы наши ребята держались крепче, чтобы меньше ломались после боёв, чтобы командиры знали, как работать с личным составом не только через приказы, но и через душу.
И последнее, важно отметить, что я вырос в самом советском городе в мире, и этот город – Ленинск, более известный как Байконур. Я видел космонавтов и улетающие в космос ракеты чаще, чем храмы и даже батюшек. Когда в первый раз увидел священника, то обомлел и подумал:
– А они что на самом деле есть?
Это был шок молодого человека. Другими словами, я был атеист, а потом еще и воинственный атеист. Как известно, у каждого свой путь к Богу, но это уже другая история. И всё же скажу, что никогда не думал, что уйду от некого обряда и буду проповедовать Бога и веру в армии, да еще на войне. Познайте моё – и Вы поймете, о чём сказал.
Вера в армии – выполнение боевой задачи
Религиозные объединения в последние годы всё чаще выступают как субъект воспитания военнослужащих. Это факт, который невозможно игнорировать. Объясняется просто: в обществе растёт интерес к религии, и чем критичнее ситуация, тем больше её влияние на массовое сознание. Люди ищут опору – не в лозунгах, а в чём-то настоящем, проверенном веками. Религия воздействует прежде всего на духовный мир верующих, в том числе и на военнослужащих, на их нравственные ориентиры и жизненные установки. Наши мужчины в униформе, на всех уровнях ощущают моральную поддержку с её стороны – это не выдумка, это то, что они сами говорят, когда с ними разговариваешь честно, без так называемой официальной повестки, как равный, или в силу возраста – как отец, старший брат.
А военнослужащие, как никто, нуждаются в сохранении высоких нравственных идеалов и глубокой внутренней целостности. Подрыв этих идеалов лишает их моральной убеждённости, нравственной мотивации труда (а служба в воюющей армии – это тяжёлый труд, причём с риском для жизни). Поэтому в формировании и развитии воинского духа, укреплении морально-нравственных сил русских воинов всегда в прошлом, особое внимание отводилось не только светскому воспитанию, но и религиозно-нравственному просвещению. В нём доминирующую роль играло православие – это исторический факт, от которого, как ни старайся – не спрятаться и не затереть.
Вопросы духовно-нравственных основ военной службы всегда находились в центре внимания Русской Православной Церкви, как в прошлом, так и в настоящее время. На протяжении многих веков Церковь и Армия тесно взаимодействовали, воспитывая храбрых и сильных духом защитников Отечества. Это не абстрактные слова, это традиция, которая проверена кровью и победами. Имена Александра Невского, Дмитрия Донского, монахов Троице-Сергиева монастыря Родиона Осляби и Александра Пересвета, подвиг гражданина Минина и патриарха Гермогена и многих других православных воинов церковь глубоко чтит за их ратные подвиги. Святыми на Руси назывались ордена Андрея Первозванного, Георгия, Владимира, Александра Невского. Средневековая летопись показывает немало примеров, когда в трудный для Родины час священники с оружием в руках защищали Отечество, а монахи становились воинами. Не по призванию, а по необходимости – потому что враг у ворот, и выбора нет.
Армия – это не только техника, это дух
Осмысляя духовную суть армии, русский философ Иван Александрович Ильин (помним, что он антисталинист и оправдывал вермахт) в работе «Путь духовного обновления» 1937 г. писал:
– …армия есть сосредоточенная волевая сила моего государства, оплот моей родины; воплощение храбрости моего народа, организация чести, самоотверженности служения… Сердце человека вообще принадлежит той стране и той нации, чью армию он считает своею… Без армии, стоящей духовно и профессионально на надлежащей высоте, – Родина останется без обороны, государство распадётся, и нация сойдёт с лица земли.
Это высказывание довольно точно определяет фундаментальную предпосылку настоящего исследования: духовное состояние вооружённых сил является не просто одним из компонентов боеспособности, но выступает в качестве экзистенциального условия существования нации и государства. Проще говоря: если дух армии сломан – армии нет. Есть толпа в форме, которая разбежится при первой серьёзной угрозе. История это доказала и не раз.
Своей сложностью и эмоциональной напряжённостью воинская служба отличается от любого вида гражданской деятельности не только в военное, но и в мирное время. Военный человек обязан вести строго регламентированный образ жизни, беспрекословно подчиняться командованию, большую часть времени и сил посвящая подготовке к защите Отечества. Такая подготовка проводится в условиях, максимально приближённых к боевым, часто вдали от исторических и культурных центров – в полях, в лесах, в степях, где кроме скромного и четко выверенного армейского быта и условий ничего лишнего нет. Нагрузки огромные, психологическое давление постоянное. В таких условиях религия зачастую выполняет компенсаторную функцию – успокаивает и умиротворяет человека. В этом проявляется психотерапевтический эффект религиозного воздействия. Религия в целом способствует верующим военнослужащим в личном духовном развитии и совершенствовании. Это не теория, это практика, которую видишь своими глазами, когда работаешь с людьми.
Именно религиозная составляющая в воспитании нижних чинов до революции, по мнению историка С.Э. Зверева, служила «преимущественно задачам дисциплинирования войска». Сложности воинского служения, наделённость военнослужащих правом применения оружия требуют от них стойкости духа и накладывают высокую нравственную ответственность. Опыт говорит о том, что верующий военнослужащий более исполнителен, более ответственен при выполнении приказов, в том числе жестких согласно сложившейся обстановке. Для верующего война присяга – это не просто некий ритуал, не набор красивых фраз, а священная клятва, которую надо неукоснительно выполнять. Верующий человек воспринимает своё служение народу как прямое поручение Божьей воли. Это внутренняя установка, которая делает солдата надёжнее, крепче.
Почему об этом надо говорить именно сейчас
В современных условиях ведения вооружённой борьбы, характеризующихся гибридным характером угроз и глобальной информационно-психологической конфронтацией (то есть, когда война идёт не только на поле боя, но и в головах людей, через медиа, через пропаганду), проблема морально-психологической устойчивости личного состава приобретает статус стратегического приоритета. Под психической устойчивостью в военной психологии понимается интегративное свойство личности, позволяющее сохранять продуктивность деятельности и внутреннее равновесие в условиях экстремальных нагрузок боевой обстановки. Проще говоря: способность не свихнуться, не впасть в ступор и продолжать делать свою работу, когда вокруг кружиться ад и смерть кругом.
Как демонстрирует опыт современных вооружённых конфликтов, включая Специальную военную операцию (СВО), именно духовная стойкость, внутренняя ценностная мотивация и психологическая готовность военнослужащего к выполнению задачи зачастую становятся решающими факторами, которые определяют исход боестолкновений на тактическом и оперативном уровнях. Данный факт находит подтверждение как в академической среде, так и в эмпирическом опыте непосредственных участников боевых действий, сталкивающихся с предельными психоэмоциональными нагрузками. В военной социологии и психологии данный феномен определяется как ключевой компонент духовно-нравственного потенциала армии, напрямую влияющий на её способность противостоять экстремальным вызовам.
Когда разговариваешь с мужчинами, которые вернулись из зоны СВО, слышишь одно и то же: техника – это хорошо, подготовка – важно, но главное – что у тебя внутри. Если внутри пусто, если не понимаешь, за что воюешь, если нет веры ни в Бога, ни в товарищей, ни в правду своего дела – сломаешься быстро и в итоге останешься – один. Один во всех смыслах. А если есть – держишься, ибо ты не один, с тобой Он и Его защита. Это не лозунг, это статистика, если хотите. Те подразделения, где командиры уделяют внимание духовной составляющей, где есть связь с военными священниками, где ребята молятся перед боем или хотя бы просто говорят друг другу честные слова поддержки – они крепче, они эффективнее. Там и потерь меньше, и боевые задачи выполняются вопреки всему, и это проверено и доказано. Но помните, что «ступеней» познаний Бога очень много, и чтобы их пройти надо очень постараться.
Уроки А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова: не музейная пыль, а живой опыт
В связи с вышеперечисленными аргументами обращение к военно-историческому наследию России приобретает особую научную и практическую значимость. Феномен высочайшей моральной сплочённости и боевой эффективности войск под командованием генералиссимуса А.В. Суворова и адмирала Ф.Ф. Ушакова традиционно атрибутирован к их военному гению. Это правда, но далеко не вся. Углублённый анализ источников, а также личный опыт с практическим переосмыслением знаний о действиях полководцев свидетельствует, что религиозный фактор в их военно-педагогических системах являлся не «культурным колоритом» эпохи (как любят писать некоторые ангажированные историки), а системообразующим элементом, пронизывающим все уровни – от стратегического замысла до тактического обучения.
Так, А.В. Суворов целенаправленно применял коллективные молитвы и богослужения для духовного единения войск, преобразуя армию в монолитный организм, сцементированный общей верой и готовый к осознанному самопожертвованию. Это не выдумка позднейших историков, это задокументированный факт. Перед каждым сражением – молебен. После победы – благодарственная служба. Солдаты видели, что сам Суворов молится искренне, без показухи, и это передавалось им. Командир, который верит в Бога и не стесняется этого, вызывает уважение. Командир, который молится вместе с солдатами, становится своим.
Ф.Ф. Ушаков, в свою очередь, через личный пример христианского благочестия и отеческой заботы о подчинённых формировал на флоте уникальный морально-психологический климат, который стал фундаментом для создания феномена «непобедимой эскадры». Моряки знали: адмирал за них молится, адмирал о них заботится не для галочки, а по совести. И шли за ним в любой бой, потому что верили – он их не предаст, он сделает всё, чтобы сберечь, но если надо умереть – умрём вместе, с честью.
А теперь скажу нечто для отрицающих. Представьте, что эти молитвы и молебны проводятся так искренне, что их слышит Бог, и Его реакция как Высшей Личности соответственная. Представили? Нет? Это просто вы не молились перед боем, а потом, уже выполняя боевую задачу, не встретились с чудесами и невозможным. Потому что это нечто объяснить невозможно, кроме одного – благодарения Богу. В приложениях обнаружите несколько прямых свидетельств.
Опыт СВО: вера работает здесь и сейчас
Эмпирические данные, полученные в ходе СВО, подтверждают, что исторические механизмы трансляции духовных ценностей не утратили своей актуальности. Для значительной части военнослужащих религиозная вера становится не абстрактной категорией, а действенным инструментом психологической адаптации и совладания с боевым стрессом (совладание – это когда человек справляется с тем, что его психику ломает, не даёт ей разрушиться окончательно).
В ходе проведения военно-социологических исследований и в личных беседах участники боевых действий свидетельствуют, что именно молитва, участие в богослужениях и убеждённость в высшей правоте своего дела позволяют им сохранять самообладание в моменты критического риска, действовать осмысленно в условиях хаоса и интенсивного огневого воздействия. Масштабное развёртывание института военного духовенства (по данным на февраль 2025 года, священники РПЦ совершили более 2,5 тысяч командировок в зону СВО) является прямым ответом на этот запрос. Армия не дура – она видит, что работает, а что нет. Если бы священники были бесполезны, их бы не принимали. Но они нужны, потому что делают то, что не может сделать ни один психолог и ни один замполит старой закалки – они говорят с человеком о вечном, о душе, о смыслах.
Современные социологические исследования в Вооружённых Силах РФ фиксируют устойчивую положительную корреляцию (то есть связь, зависимость) между уровнем религиозности военнослужащего и его готовностью к самопожертвованию, ответственностью за боевых товарищей и общей стрессоустойчивостью. Проще говоря: чем крепче у человека вера, тем больше вероятность, что он не подведёт, не сбежит, не сломается. Это статистика, а не пропаганда. При этом стоит подметить, что чем ниже по статусу военнослужащие, тем больше среди них веры и наоборот. То есть мы наблюдаем некий разрыв низов и верхов. Такой же разрыв есть между теми, кто только заключил контракт и пришел со сборных пунктов, и теми, кто уже давно познал «окопы».
Зарубежная военно-психологическая и социологическая наука также признаёт исключительную значимость данного фактора. В Вооружённых силах США и Армии обороны Израиля религия и духовность (spirituality) официально интегрированы в качестве ключевого компонента в программы формирования психологической устойчивости (resilience) и боевого духа. Ещё в годы Второй мировой войны фундаментальное исследование Сэмюэла Стоуффера «Американский солдат» эмпирически доказало, что для подавляющего большинства солдат молитва являлась главным и наиболее часто используемым психологическим ресурсом, помогавшим справляться со страхом в условиях боя. Американцы это поняли ещё тогда, и с тех пор не отказываются от института военных капелланов (это их военные священники). Израильтяне – ещё жёстче, у них религия вообще основа армии. Мы, по правде говоря, отстали в этом вопросе на несколько десятилетий, но сейчас наверстываем.
Зачем эта книга конкретно
Таким образом, актуальность настоящего исследования обусловлена комплексом взаимосвязанных факторов:
Первое. Практический запрос Вооружённых Сил РФ, которые в условиях затяжного вооружённого конфликта высокой интенсивности нуждаются в научно обоснованных и эффективных методиках укрепления морально-психологической устойчивости личного состава. Командирам и замполитам нужны не абстрактные рекомендации, а конкретные инструменты: как работать с военнослужащими, как поддерживать единый дух в подразделении, как не допустить массового выгорания и психических срывов.
Второе. Научная необходимость преодолеть существующий разрыв между описательным характером исторических работ, констатирующих роль веры, и насущной потребностью военно-политических органов в создании прикладной, верифицированной модели, адаптирующей духовный опыт прошлого к современным реалиям. Одно дело – написать, что Суворов молился, другое дело – понять, как это работало, и научить, или хотя бы подвигнуть современных командиров применять те же принципы сегодня.
Третье. Запрос в военном деле к практическим рекомендациям, для достижения поставленных целей и задач, в том числе с наименьшими потерями в личном составе при выполнении боевых задач в экстремальной и быстро меняющейся обстановке. Сберечь людей – святая обязанность командира. Вера помогает это делать, потому что верующий солдат действует осмысленнее, дисциплинированнее, не лезет на рожон без толку, но и не трусит, когда надо идти вперёд. С другой стороны и командиры всех уровней с совестью (а совести столько, сколько Бога в человеке) будет принимать более продуманные и взвешенные решения.
Четвёртое. Социальная значимость проблемы, поскольку разработка и внедрение эффективной системы духовной поддержки и последующей реабилитации военнослужащих напрямую влияет на снижение уровня посттравматических стрессовых расстройств (ПТСР – это когда человек после войны не может нормально жить, его мучают кошмары, flashback-и, он агрессивен или, наоборот, замкнут) в обществе и, как следствие, на укрепление долгосрочной социальной стабильности в государстве. Мужчины возвращаются домой – и что дальше? Если их души сломаны, они становятся проблемой для семей, для общества. Если их души целы – они строят страну дальше. Вера помогает сохранить эту целостность и не стать убийцами.
Что писали до этого труда
Анализ существующей историографии (то есть того, что уже написано по этой теме) позволяет условно выделить три основных этапа в изучении религиозного фактора в русской армии.
Первый этап – дореволюционный (конец XIX – начало XX веков). Он представлен трудами классиков отечественной военной мысли – Н.Н. Головина, Г.А. Леера, Н.И. Маслова и других теоретиков, которые рассматривали православную религиозность как неотъемлемый, ключевой элемент «нравственной упругости» войск (нравственная упругость – это способность армии не развалиться под давлением, держать удар). Квинтэссенцией (то есть самым ярким выражением) данного подхода стала работа П.П. Яковлева «Влияние веры на военное дело в нашей и в иностранных армиях», где автор на основе сравнительного анализа прямо утверждал, что именно православная вера исторически сформировала особый, высокоморальный тип «христолюбивого воина», наделённого уникальной стойкостью и готовностью к жертвенному подвигу, что и составляло главное нематериальное преимущество русской армии. Тогда об этом писали открыто, без страха показаться ненаучными.
Второй этап – советский. Он характеризовался полным идеологическим игнорированием данной темы в рамках государственной атеистической доктрины. В трудах ведущих военных историков (П.А. Жилин, Л.Г. Бескровный) религиозность А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова либо полностью замалчивалась, либо трактовалась как несущественный «пережиток прошлого», личная причуда, не оказывавшая влияния на их военное искусство. Это привело к формированию в массовом сознании и в военно-исторической науке искажённого, «стерильного» образа русской военной школы, искусственно лишённого её духовно-нравственного фундамента. В итоге А.В. Суворова превратили в атеиста-материалиста, который просто был хитрым и использовал религию для манипуляции солдатами. Чушь, конечно, но такова была суть.
Третий этап – постсоветский (с 1991 года по настоящее время). Он ознаменовался возрождением научного интереса к данной проблематике. Появился массив исследований, анализирующих православное мировоззрение великих полководцев как важный аспект их военно-педагогической системы. Переломным моментом, стимулировавшим изучение житийных аспектов деятельности русских военачальников, стала канонизация адмирала Ф.Ф. Ушакова Русской православной церковью в 2001 году. Когда флотоводца признали святым, учёным пришлось признать: нельзя игнорировать его веру, если сама Церковь его прославила. В этот же период выходят фундаментальные социологические труды, посвящённые анализу состояния и динамики религиозности в современных Вооружённых Силах РФ, среди которых выделяются диссертационные исследования В.И. Веремчука и Е.В. Дубограя.
Несмотря на наличие значительного корпуса литературы, в современной военной науке сохраняется научная лакуна (то есть дыра, пробел): отсутствует комплексная, междисциплинарная модель, которая объясняла бы конкретные социально-психологические механизмы трансляции духовных ценностей от командира к войскам и их прямое, измеримое влияние на боевую эффективность. Существует явное противоречие между эмпирически зафиксированной значимостью религиозного фактора и отсутствием научно обоснованного инструментария для его целенаправленного и системного применения в практике военно-политической работы. Проще говоря: все пишут, что вера важна, но никто толком не объяснил, как именно она работает и как её использовать в подготовке войск. В итоге в штабах, на КП и ППУ полков и бригад висят слова А.В. Суворова о Боге – «…он наш полководец и он нас водит», но это все больше для красоты, может быть для исторического антуража и только. Данный труд призван восполнить этот пробел.
На что смотрим, что исследуем и зачем
Объект исследования – система морально-психологической подготовки и механизмы формирования устойчивости воинских коллективов в исторической ретроспективе и в современных условиях. То есть смотрим на то, как раньше готовили солдат духовно и как готовят сейчас, что работало тогда и что работает теперь.
Предмет исследования – религиозный фактор как компонент формирования индивидуальной и коллективной морально-психологической устойчивости военнослужащих, его влияние на стиль командования и боевую эффективность подразделений. То есть, копаем конкретно в том, как вера влияет на бойца, на экипаж, на роту, на батальон, на воинскую часть и как командир может это использовать не для манипуляции, а для укрепления воинского духа и при воплощении своих замыслов в решения.
Проблема исследования заключается в противоречии между зафиксированной в исторических источниках и подтверждённой современным опытом СВО высокой эффективностью религиозно мотивированных систем управления войсками (на примере А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова) и отсутствием в современной военной науке научно обоснованной модели для воспроизводства и применения этого опыта в системе воспитания военнослужащих, а также в военно-политической подготовке ВС РФ. Короче говоря: Исследователи данной темы знают, что у А.В. Суворова работало, видят, что у наших ребят в СВО – работает, но на выхлопе только констатируют факты в связи с тем, что не знают, как это систематизировать и внедрить повсеместно. Или боятся выглядеть не современными.
Цель исследования – на основе исторического опыта и современной военной практики выявить и описать механизмы влияния религиозного фактора на морально-психологическую устойчивость воинских коллективов и разработать научно обоснованные рекомендации по интеграции духовно-нравственного компонента в систему подготовки личного состава. Хотим не просто написать книгу, а дать офицерскому корпусу реальный инструментарий, который можно использовать в работе.
Задачи исследования:
• Проанализировать философско-богословские и военно-теоретические основы осмысления воинского служения в трудах отечественных и зарубежных мыслителей. То есть посмотреть, что ученые мужи писали о войне, о долге, о вере и применить к делу как обоснования.
• Реконструировать военно-религиозные системы А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова на основе анализа архивных документов, приказов, мемуаров и выявить специфику влияния их религиозных убеждений на боевую мотивацию подчинённых. Разобрать детально, как именно они работали с войсками через веру, что говорили, что делали, какой эффект и результат получали.
• Разработать теоретическую модель механизмов трансляции морально-психологических установок от командира к воинскому коллективу, включающую личный пример, коллективный ритуал и институциональное закрепление. Создать схему: как вера командира передаётся подчиненным и становится верой всего подразделения (воинской части).
• Провести верификацию разработанной модели на материале Специальной военной операции и данных о практике духовной поддержки в зарубежных армиях (США, Израиль). Проверить нашу теорию на современных примерах – работает или нет.
• Сформулировать комплекс практических рекомендаций для командиров и начальников, а также для заместителей командиров по военно-политической работе по внедрению программ духовно-нравственной подготовки, включая проекты методических материалов. Дать конкретные советы: делай так, говори это, проводи вот такие мероприятия – и какой результат можно ожидать.
• Дополнительно – уменьшение у бойцов эффекта от ПТСР в мирное время, что позволит снизить социальную напряженность в обществе и уменьшить расходы государства и ниже на всех уровнях.
Данное учение прекрасно соотносится и применимо на практике для управления коллективами в гражданском обществе.
Научная новизна исследования
Впервые разработана и верифицирована на историческом (А.В. Суворов, Ф.Ф. Ушаков) и современном (СВО) материале трёхуровневая модель трансляции духовных ценностей в воинском коллективе («личный пример → коллективный ритуал → институциональное закрепление»). Это не просто слова, это конкретная схема: командир подаёт пример (сам молится, сам живёт, по совести), вовлекает подчинённых в общие ритуалы (молебны, беседы, традиции), и всё это закрепляется в приказах, инструкциях, а может быть и в уставах, для повседневной практики. Раньше никто такую модель не выстраивал системно.
Впервые религиозный фактор проанализирован не как отдельный элемент, а как системообразующее ядро военно-педагогической системы, что позволило выявить его прямое влияние на тактические решения, стиль командования и боевую эффективность. Показано, что вера – это не дополнение к военному искусству, а его основа. Без веры нет той самой Суворовской «Науки побеждать». Тем более это актуально, когда в конституции РФ записано, что государству запрещено иметь идеологию.
Выявлено и обосновано принципиальное отличие российской военно-религиозной модели от западной: если в западной традиции (США, НАТО) религия рассматривается преимущественно как индивидуальный психологический ресурс (копинг-стратегия – то есть способ справиться со стрессом лично для себя), то в отечественной она исторически выступает как инструмент коллективной интеграции, формирования групповой сплочённости и командного управления. У них – каждый сам по себе молится и взаимодействует с капелланом, у нас кроме личного общения – все вместе, как единое братство. То, что невозможно достигнуть некоторым людям в одиночку, раскрывается в коллективной молитве. Это разные подходы, и наш опыт поколений, как показывает история, эффективнее в условиях тяжёлых боёв.
Сформулированы и научно обоснованы практические рекомендации по модернизации системы управления командирами и начальниками, а также военно-политической работы в ВС РФ, оформленные в виде конкретных предложений для учебных программ военных вузов, и главное предложение – попытка предоставить основу в виде методических материалов для командиров. Это не абстрактные советы, а конкретные разработки, которые можно брать и внедрять. При этом разумное творчество для различных условий и ситуаций предполагается, ибо все случаи и обстоятельства невозможно предусмотреть.
Как работали: методология и методы исследования
Работа базируется на междисциплинарной методологии (то есть используем инструменты из разных наук – истории, социологии, психологии, педагогики), включающей: историко-генетический метод для реконструкции эволюции военно-религиозных традиций (смотрим, как эти традиции развивались от века к веку); сравнительно-исторический анализ для сопоставления отечественной и зарубежной моделей (США, Израиль); герменевтический анализ документов (приказы, мемуары, письма – читаем их, вникаем в смысл, понимаем контекст); анализ эмпирических данных (включённое наблюдение – то есть сам был там, сам видел; глубинные интервью с участниками и военными священниками в зоне СВО – разговоры по душам, без официоза; вторичный анализ социологических данных – берём уже готовые исследования других учёных и перепроверяем выводы); метод моделирования для построения структурно-функциональной модели влияния религиозного фактора (создаём схему, которая объясняет, как всё работает).
Зачем это нужно теоретикам и практикам
•Теоретическая значимость исследования заключается в расширении научных представлений о роли религиозного фактора в военной социологии, педагогике и психологии. В научный оборот вводится и обосновывается модель, объясняющая механизмы трансформации духовных убеждений командира в измеримый фактор боеспособности подразделения. Для учёных это важно – получить инструмент, который можно дальше развивать, проверять, применять в других исследованиях.
•Практическая значимость работы состоит в том, что её результаты могут быть непосредственно использованы при разработке учебных курсов для военных вузов, создании тренингов по развитию стрессоустойчивости для личного состава, а также в программах психологической реабилитации участников боевых действий и в системе патриотического воспитания молодёжи. Для практиков это ценнее золота – получить конкретные методики, которые работают, проверены и готовы к применению.
И да, бойтесь лицемеров, которые постараются – монетизировать свои услуги.
Что защищаем и обосновываем
Положения, выносимые на защиту:
Первое. Религиозное мировоззрение А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова являлось не частной характеристикой их личности, а системообразующим фактором их командно-педагогических систем, эффективность которого эмпирически подтверждается историческими данными и находит прямые аналогии в современном боевом опыте СВО. Их вера – это не личное хобби, это основа их жизни, метода командования и управления.
Второе. Трансляция духовных ценностей от командира к войскам осуществляется посредством трёхуровневого механизма: 1) личный поведенческий пример; 2) вовлекающий коллективный ритуал; 3) институциональное закрепление в инструкциях, приказах и, возможно, в уставах и повседневных практиках. Это работающая схема, которую можно воспроизвести.
Третье. Исторический переход от прусской модели, основанной на муштре и страхе наказания, к отечественной системе, базирующейся на триаде «вера – дисциплина – командный пример», является одним из ключевых факторов, объясняющих феноменальные победы русской армии и флота в XVIII веке. Пруссаки били солдат палками и держали в страхе – и проигрывали. А.В. Суворов учил солдат верить и любить своё дело, ибо это миссия на Земле от Бога – и побеждал.
Четвёртое. Для эффективной адаптации исторического опыта в современных ВС РФ необходимо системное внедрение разработанных механизмов в практику командной и военно-политической работы, что позволит повысить морально-психологическую устойчивость войск, укрепить сплочённость и снизить риски боевых психических травм. Это не призыв вернуться в XVIII век, это предложение взять лучшее из прошлого и адаптировать к настоящему.
Пятое. Предложенная структурно-функциональная модель влияния религиозного фактора является универсальным инструментом для анализа, прогнозирования и целенаправленного формирования морального состояния войск и может быть использована для совершенствования системы управления. Это не теория ради теории, это рабочий инструмент.
Как устроена книга
Структура работы. Книга состоит из введения, пяти частей, заключения, списка использованных источников и литературы. В первой главе разбираем философские и богословские основы понимания воинского долга. Во второй – анализируем систему А.В. Суворова. В третьей – систему Ф.Ф. Ушакова. В четвёртой – опыт СВО и зарубежных армий. В пятой – даём практические рекомендации. В заключении подводим итоги и намечаем пути дальнейшей работы.
Всё изложено максимально честно, без прикрас и без попыток выдать желаемое за действительное. Где есть факты – приводим факты. Где есть гипотезы – говорим, что это гипотезы. Где есть личный опыт – опираемся на него, но не выдаём за универсальную истину. Цель – помочь тем, кто служит, тем, кто командует, тем, кто учит. Чтобы наши военнослужащие были крепче, чтобы меньше ломались, чтобы больше побеждали. И чтобы возвращались домой живыми – не только телом, но и душой.
Еще раз о стиле изложения: Данный труд стал возможен трудами многих людей, а значит, когда будет написано «Мы» – это мнение многих, когда текст вдруг идет в первом числе, то это уже от себя – свои наблюдения, личная практика, свое мнение. Заранее просим и прошу прощения за неудобство. Просто примите как своеобразный авторский стиль.
Беседа с л/с штурмовых групп. Полигон ЛНР, 2025 год
ЧАСТЬ 1 ВЕРА В БОЮ – НЕ ТЕОРИЯ, А ПРАКТИКА
Глава 1. Теоретико-методологические основы исследования религиозного фактора в военной деятельности
Противоречие, которое только кажется неразрешимым
В основе христианского, особенно православного, учения о воинском служении лежит противоречие, которое многим кажется неразрешимым. С одной стороны – заповедь «Не убивай». Прямая, категоричная. Из Священного Писания, из Декалога – десяти заповедей, которые Моисей получил на горе Синай (Исх. 20:13). Это краеугольный камень, на котором стоит вся моральная система христианства. Нагорная проповедь Христа поднимает эту норму ещё выше – распространяет её не только на действие, но и на внутреннее помышление. «Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьёт, подлежит суду. А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду» (Мф. 5:21–22). То есть даже гнев – уже грех. Как же тогда воевать? Как брать в руки оружие и убивать врага, если это прямо противоречит словам Христа?
С другой стороны – реальность. Земная жизнь, повреждённая грехом, наполненная проявлениями зла, агрессии, несправедливости. Враг не спрашивает, готов ли ты к бою. Он нападает. И тогда перед христианином и обществом встаёт неизбежная задача – защищаться. Необходимость оборонять своё Отечество, свой народ, святыни и саму веру с оружием в руках, вступает в видимый конфликт с заповедью о любви к врагам. Вот оно – противоречие, которое веками мучило христианских богословов, философов и простых солдат. Убить врага – грех. Не убить врага и позволить ему уничтожить твоих близких – тоже грех. Что делать?
Православная богословская и философская традиция нашла выход. Разработала концепцию справедливой оборонительной войны, где воинский подвиг осмысляется не как греховное убийство, а как высшее проявление жертвенной любви. Не парадокс, а диалектика жизни: иногда любовь требует взять меч, чтобы защитить беззащитных. Иногда христианин должен стать воином – не из ненависти, а из любви.
Но при этом надо всегда помнить, что самое главная битва и постоянный бой происходит в сердце человека и главный наш враг, это не другой человек, а вечный враг человечества.
Жертвенная любовь – вот в чём суть
Ключ к пониманию этого парадокса лежит в строгом различении мотивов. Одно дело – убить человека из личной корысти, из ненависти, из мести. Это грех, преступление, нарушение заповеди. Другое дело – вынужденное применение силы воином, который исполняет свой долг по защите ближних от смертельной угрозы. Это не убийство в библейском смысле слова. Это защита. И оправдывается она не жаждой крови, а жертвенной любовью.
В противовес запрету на индивидуальное насилие Священное Писание ставит высшую христианскую добродетель. Слова Самого Спасителя: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13). Именно эта евангельская максима становится духовным и нравственным фундаментом для оправдания воинского служения. Воин, идущий в бой, рассматривается не как палач, а как человек, готовый к предельному самопожертвованию ради спасения других. Он не берёт чужую жизнь ради удовольствия или выгоды – он рискует своей жизнью ради чужого спасения. В этом вся разница. В этом вся суть.
Эту мысль предельно чётко и авторитетно для всей последующей традиции выразил один из величайших Отцов Церкви – святитель Афанасий Великий. В своём «Послании к Аммуну монаху» он писал:
– Непозволительно убивать, но убивать врагов на брани и законно и похвалы достойно. Таковых великих почестей сподобляются доблестные в бранях, и воздвигаются им столпы, возвещающие их превосходные деяния.
Слова, написанные в IV веке, но актуальные до сих пор. В контексте справедливой, оборонительной войны акт лишения жизни врага перестаёт быть преступлением против шестой заповеди. Он переосмысляется как трагическое, но необходимое исполнение высшего долга любви к ближнему. Воин не радуется смерти врага – он скорбит о ней. Но он выполняет свой долг, потому что если не он, то кто? Если не защитит своих – кто защитит?
Грех же за кровопролитие, согласно учению Церкви, возлагается не на солдата, исполняющего приказ и защищающего свою землю, а на тех, кто развязал несправедливую войну – на агрессора. Если ты напал – грех на тебе. Если ты защищаешься – ты прав перед Богом. Это не юридическая уловка, это богословская истина, проверенная веками.
Святые воины – не миф, а традиция
Русская православная традиция исторически последовательно развивала этот подход. Что нашло яркое отражение в формировании особого пантеона святых воинов. Центральной фигурой здесь, безусловно, является святой благоверный князь Александр Невский. Слова, которые летописная традиция вкладывает в его уста в «Повести о житии и о храбрости благоверного и великого князя Александра», стали квинтэссенцией русской воинской этики: «Не в силе Бог, а в правде». Это не просто красивая фраза – это мировоззрение. Утверждение о том, что духовная правота и справедливость дела важнее грубой материальной силы. Победа для русского воина – это не демонстрация военного превосходства, а торжество высшей, божественной правды, за которую он сражается.
Этот идеал воина-подвижника, служащего высшей метафизической цели, формировался веками. Через почитание таких святых, как Георгий Победоносец, Феодор Стратилат, Димитрий Солунский. Илья Муромский. Их жития подчёркивают: главный подвиг состоял не столько в воинской доблести как таковой, сколько в мученичестве за Христа – готовности пожертвовать земной жизнью, славой и карьерой ради верности Небесному Царю. Они утверждали идеал служения как жертвенной миссии. И эта модель глубоко укоренилась в сознании русского воинства. Не просто воин, а воин-христианин. Не просто служба, а служение.
В более позднее время эти идеи получили глубокое философское и богословское развитие. Святитель Филарет (Дроздов), митрополит Московский, в своих проповедях неоднократно подчёркивал нравственную чистоту мотивации воина:
– Война – ужасное дело для тех, которые предпринимают её без нужды, без правды, с жаждою корысти или преобладания… Но война – священное дело для тех, которые принимают её по необходимости, в защиту правды, веры, Отечества.
Простая и мощная формулировка. Война бывает грязной и справедливой. Всё зависит от того, зачем ты воюешь. Если за правду – это священное дело. Если за наживу – это преступление.
Философ Иван Ильин, осмысляя эту традицию уже в XX веке, когда мир захлестнули две мировые войны, писал:
—Воин, приемлющий бой и смерть, должен иметь в душе своей некую живую святыню, которую он защищает и за которую умирает… Творческое, христолюбивое приятие меча делает войну осмысленной и нравственно оправданной.
Без святыни в душе воин превращается в убийцу. Со святыней в душе он становится защитником. Вот в чём разница.
Суворов и Ушаков: вера как основа побед
Практическое воплощение этой доктрины мы находим в деятельности великих русских полководцев. В частности, Александра Васильевича Суворова, который сам был глубоко верующим человеком. Не напоказ, не для карьеры – по совести, по душе. Суворов, автор знаменитой «Науки побеждать», строил всю систему воспитания войск на православной вере. Его знаменитый девиз «Мы русские, с нами Бог!» – это искреннее выражение глубокого убеждения, что русская армия сражается за правое дело под покровительством Всевышнего. Для него солдат был не «пушечным мясом» (как в прусской армии того времени), а «чудо-богатырём», соратником в священном деле защиты Отечества. Суворов видел в каждом солдате человека, образ Божий. И солдаты это чувствовали. Поэтому шли за ним в огонь и в воду.
Святой Праведный Феодор Ушаков
Адмирал Фёдор Ушаков, прославленный Церковью в лике святых (канонизирован в 2001 году), являл собой пример флотоводца-христианина, который приписывал свои победы не только тактическому искусству, но и заступничеству Божию. Перед каждым сражением – молитва. После каждой победы – благодарственный молебен. Его гуманное отношение к пленным было прямым следствием его христианских убеждений и разительно отличалось от жестоких нравов той эпохи. Ушаков не истреблял пленных, не продавал их в рабство (как делали турки), а отпускал домой под честное слово или обменивал. Почему? Потому что для него враг после окончания боя переставал быть врагом – он становился просто человеком, которого надо пожалеть.
Религиозный копинг: как вера работает сегодня
В современных боевых действиях, в частности в ходе СВО, философско-богословские основы воинского служения получают новое, экзистенциальное подтверждение. Это не абстрактная теория – это живая практика, которую видишь своими глазами, когда работаешь с личным составом в зоне боевых действий. В условиях высочайшего психоэмоционального напряжения вера становится для многих военнослужащих ключевым фактором сохранения духовной стойкости.
Современная военная психология и социология для описания этого явления используют термин «религиозный копинг» (religious coping). Копинг – это совладающее поведение, то есть способ справиться со стрессом, не сломаться под его давлением. Религиозный копинг – когда человек обращается к своим религиозным убеждениям и практикам для преодоления стресса. Молится. Носит крестик или иконку. Читает Псалтырь. Молясь, крестится перед боем. Всё это – не суеверие, а если хотите психологический ресурс, который реально работает по тому, что это Вера в Божью защиту.
Свидетельства участников СВО подтверждают высокую эффективность этого механизма. Один из офицеров (позывной «Купол») в личной беседе описывает свой опыт во время ракетного удара:
– Когда лежишь под обстрелом и понимаешь, что от тебя уже ничего не зависит, остаётся только одно – молиться. И это даёт не страх, а удивительное спокойствие. Приходит понимание, что если на то воля Божья, ты выживешь. А если нет – то ты уходишь за правое дело, за своих.
А вот пишет с Рязани Алексей – майор, десантник:
– Забота об парнях – это обязательно, так как они на тебя смотрят как на грамотного человека и мудрого. Касаемо молитв это тоже обязательно: Я лично поверил, когда жена моя молилась сутками и ездила по Храмам, и мы попали в ад, тогда я почувствовал, как меня накрыло теплым одеялом и спасло, именно в тот момент я увидел выход из тяжелой ситуации; Мои знакомые кто уходил на СВО со словами «мы заработать», ни один живым не вернулся.
Итак, это не философская абстракция, это – реальный опыт людей, которые смотрели смерти в глаза. И вера помогла им не сойти с ума, не впасть в панику, а сохранить ясность мысли и способность действовать.
Работа военных священников также показывает, что обращение к духовным ценностям помогает военнослужащим всех уровней противостоять «моральной травме» (о ней поговорим ниже), сохранять человечность и оправдывать свои действия высшей целью защиты Отечества. Священник в зоне СВО – это не просто человек в рясе, который проводит службы по праздникам. Это тот, кто каждый день работает с душами людей, помогает им не озвереть, не потерять себя, не превратиться в машины для убийства. Помогает остаться людьми.
Таким образом, учение Церкви о жертвенном подвиге воина находит своё подтверждение не только в истории, но и в реальной боевой практике. Это придаёт воинскому труду высший смысл и формирует тот самый «esprit de corps» (боевой дух, дух корпуса), который, по словам военных теоретиков, является не менее важным фактором победы, чем вооружение и тактика. Можно дать солдату лучший автомат в мире, но если у него нет духа – он не будет воевать. А если есть дух – он будет воевать даже с винтовкой против танка и победит.
Страх смерти и компенсаторная функция религии
Необходимость в мощной духовной и морально-психологической поддержке военнослужащих обусловлена сугубо прагматическими, психофизиологическими причинами. Экстремальные условия боевой обстановки активируют базовые инстинктивные реакции, вступающие в противоречие с требованиями воинского долга. Проще говоря: когда рядом рвутся снаряды, инстинкт кричит «беги!», а долг требует «стой и выполняй задачу». Этот внутренний конфликт колоссален. И не каждый способен его выдержать.
Когда в 2023 году, в лето (июль), я первый раз оказался на лбс (линия боесоприкосновения), то случилась ситуация, когда наемники из числа поляков нас сильно жали по всему фронту – обстрелы из всего сводили с ума. Началось все примерно в 4:30, а закончилось где-то в 21:30, это был реально кошмар. Примерно в 16:00 был пик и бой все ближе приближался к кп (командному пункту) батальона… Я танкист, и соответственно, по своей психологии, воспитанной за десятки лет, готов был сгореть, погибнуть в танке, но не пехотинцем. И вот внутри всё взбунтовалось: – Уходи, тут конец! Ты уже всё сделал и даже больше! Тебя тут вообще не должно быть!
Я не знал, что солдаты знали, что в части не числюсь, в списках той бригады не проходил, прибыл как бы на стажировку. И вот, сержант связист и говорит напрямую: – Полковник, уходи, тебе никто, ничего не скажет, хоть кто-то про нас расскажет – что мы не сбежали. Тебя же тут не должно быть…
На кп (командном пункте) в «трубе» под железкой, на тот момент осталось только несколько связистов, медик из «Ахмата» и человек пятнадцать лежащих раненых, ну и я. Вспомнились мои сыновья, дальше выгнал бесов из головы, взял себя в руки, одел бронник с каской, шлем, взял автомат и пошел к своему последнему месту – боя. Я четко понимал, что против спецов продержусь несколько минут и всё… Дальше произошли череда событий, которые можно охарактеризовать только чудом… и мы выстояли! Но это уже другая история.
По данным классических исследований военной психологии, при огневом контакте с противником лишь небольшой процент личного состава способен вести эффективный огонь, в то время как большинство подвержены паническим реакциям или ступору. Американский военный социолог С.Л.А. Маршалл в своей книге «Men Against Fire» (1947) проводил исследования во время Второй мировой войны и обнаружил шокирующий факт: только 15–20% пехотинцев в бою реально стреляли в противника, остальные либо стреляли в воздух, либо вообще не стреляли. Почему? Потому что убить человека – это психологический барьер, который не каждый способен преодолеть. Стреляющий на войне в противника, чаще не имеет к нему личных претензий и поэтому убить человека просто-так дело не такое простое – нет мотивации. И это особо верно к американским солдатам, которые не видели зверств немецкой армии.
Этот феномен доказывает, что без прочного духовно-нравственного стержня, формирующего психологическую устойчивость, боец не может реализовать свои профессиональные навыки. Можно научить его стрелять, можно научить его тактике, но если у него нет внутренней мотивации – он не будет воевать эффективно. А вера, без лишней пропагандисткой машины даёт именно эту мотивацию при условии справедливой войны. Она превращает необходимость убивать врага из личной психологической травмы в выполнение высшего долга. Она снимает чувство вины, давая оправдание: ты не убиваешь, ты защищаешь. Другая концепция.
Именно поэтому, вся пропагандистская и идеологическая машина запада и Украины пытается насадить мнение в умы России, в том числе и через наши так называемые «элиты», что наша война не справедливая, и мы для них выступаем в роли оккупантов.
Экзистенциальный щит: вера против страха небытия
В условиях, когда рациональные установки ослабевают под натиском страха, на первый план выходит компенсаторная (психотерапевтическая) функция религии. Она предоставляет человеку смысловую и эмоциональную опору там, где светские идеологии бессильны, помогая справиться с фундаментальным страхом смерти. Религия предлагает мировоззренческую систему, в которой жизнь и смерть вписаны в трансцендентный контекст. То есть смерть – это не конец, а переход. Не уничтожение, а преображение. Для верующего солдата смерть в бою – это не просто исчезновение в небытие, это встреча с Богом, это награда за верность долгу, за исполненную миссию до самого конца.
Исследование Сэмюэля Стоуффера «Американский солдат» (1949), проведённое по заказу армии США после Второй мировой войны, эмпирически подтвердило, что для подавляющего большинства солдат личная молитва была главным ресурсом для совладания со стрессом. Не психолог, не командир, не товарищи (хотя они тоже важны), а молитва. Потому что молитва – это прямая связь с высшей силой, которая может защитить тогда, когда уже ничто земное не поможет.
Этот механизм создаёт своего рода «экзистенциальный щит» – смысловую структуру, защищающую психику от ужаса небытия. В современной психологии это явление описывается как религиозный копинг – использование религиозных убеждений и практик для совладания с трудностями. В боевой обстановке это проявляется в молитве, ношении религиозных символов, вере в заступничество высших сил. Эти практики дают военнослужащему чувство сопричастности к чему-то большему, снижают ощущение покинутости и помогают осмыслить травматический опыт.
Исторически этот механизм, но на основе личной и очень глубокой веры активно использовал А.В. Суворов. Его призыв «Молись Богу! От Него победа. Чудо-богатыри! Бог нас водит, Он нам генерал!» – это прямое указание на главный источник духовной силы, превращающее битву в акт священного служения. В православных и военных публикациях подчёркивается: «Суворов воспринимал победу не как заслугу тактики, а как результат божественного промысла. Его призывы – это не только инструменты управления, но и способы формирования высшего смысла воинского труда: битва как священное служение, солдат – чудо-богатырь, глубоко сопричастный идее защиты истины и Отечества». Итак, услышьте и осознайте: гений полководца с его же слов это не нечто умственное в голове нейронных связей и на основе некоего опыта, а с его же слов – результат Божественного промысла. Божьей воли – по его вере и праведной жизни.
Моральная травма: когда душа ранена сильнее тела
Для понимания психологии современного комбатанта (то есть участника боевых действий) важно разграничивать посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) и моральную травму (moral injury). Это разные вещи, хотя часто идут вместе. ПТСР – это реакция на страх за свою жизнь, моральное и физическое истощение на протяжении длительного времени. Когда человек пережил и не единожды, угрозы смерти, и его психика не может с этим справиться. Кошмары, флешбэки (внезапные воспоминания), повышенная тревожность, агрессия – всё это симптомы ПТСР. Это, грубо говоря, поломка в системе «бей или беги», когда организм продолжает реагировать на опасность, даже когда её уже нет. Помните знаменитую песню о ветеранах ВОВ: «Я сегодня до зари встану, по широкому пройду полю, все что было не со мной помню…», – это как раз о синдроме ПТСР или как раньше говорили «афганский синдром», потом синдром войны, далее синдром длительного пребывания в экстремальной ситуации, а сейчас – ПТРС.
Моральная травма – совсем другое. Это духовное страдание от совершения или наблюдения действий, нарушающих глубинные нравственные убеждения. Например: гибель мирных жителей в результате твоих действий (даже непреднамеренная), невозможность помочь раненому товарищу, приказ, противоречащий совести, участие в жестокостях. Ключевым переживанием здесь становятся стыд, вина и духовный кризис. Человек не боится – он винит себя. И эта вина разъедает душу. Еще говорят, что невинные жертвы вопиют и не дают уснуть.
В этом контексте религия проявляет свою двойственную природу. С одной стороны, участие в насилии может стать источником моральной травмы для верующего воина. Если он глубоко верит, что убийство – грех, а ему приходится убивать – это создаёт внутренний конфликт. С другой стороны – именно религия предлагает уникальные механизмы защиты и исцеления. Православная традиция через таинства Покаяния (Исповеди) и Причащения даёт возможность не просто «проговорить» травму (как делают психологи), а получить реальное прощение и духовное умиротворение. Священник в таинстве Исповеди от имени Бога прощает грехи – и для верующего человека это не формальность, а реальное освобождение от бремени вины.
Российские академические публикации подтверждают, что наличие у комбатантов выраженной духовной поддержки существенно снижает риск долгосрочных негативных последствий боевого стресса. Это сопоставимо с данными израильских исследований под руководством Захавы Соломон (крупнейшего специалиста по ПТСР у комбатантов), которая работала с ветеранами многочисленных арабо-израильских войн. Её исследования показали: религиозные солдаты (особенно те, кто активно практикует свою веру) имеют значительно более низкие показатели ПТСР и моральной травмы, чем нерелигиозные. Потому что у них есть система смыслов, которая позволяет интегрировать травматический опыт в целостную картину мира.
Изменённые состояния сознания и рождение братства
Экстремальная обстановка часто вызывает изменённые состояния сознания. Например, субъективное «растяжение» времени (тахипсихия) – когда в момент критической опасности время как будто замедляется, и человек успевает сделать и осмыслить гораздо больше, чем это возможно в обычных условиях. Ветеран-танкист Великой Отечественной войны Трунин Владимир Иванович так описывал свой опыт (полное свидетельство в приложениях):
– В момент попадания в танк… время словно остановилось, и я успел осмыслить, что надо делать для спасения экипажа. Это состояние – словно чудо, как будто кто-то защищает…
Такие пограничные состояния становятся почвой для формирования трансцендентных представлений – веры в чудо, в личное заступничество высших сил. Это не иррациональная глупость, а психологическая защита, которая помогает сохранить рассудок в нечеловеческих условиях.
Эти индивидуальные переживания, помноженные на общность судьбы и веры, становятся фундаментом для «esprit de corps» («духа корпуса» – командного духа) – особого состояния коллективного сознания, чувства братства и общей миссии. А.В. Суворов был гениальным мастером создания такого духа, апеллируя к общей православной вере и превращая армию в единый духовный организм. Его солдаты не просто подчинялись приказам – они шли за ним, потому что верили: они с Богом, а Бог с ними. Это не просто высокий моральный дух – это коллективная идентичность, спаянная верой.
Этот же феномен наблюдается и сегодня в сплочённых подразделениях в зоне СВО, где общая молитва перед боем или в экстремальной ситуации боя, становится мощнейшим фактором, превращающим группу солдат в боевое братство. Как бы странно не звучало, но подобные примеры коллективной молитвы небольших подразделений можно найти и в воспоминаниях ветеранов Великой Отечественной войны. Даже в условиях государственного атеизма, когда за веру могли репрессировать, солдаты тайком крестились перед боем, молились в окопах, носили иконки. Потому что инстинкт самосохранения и потребность в высшем смысле сильнее любой государственной идеологии.
Военно-религиозный институт: когда вера становится системой
Переходя от индивидуально-психологического уровня к социально-групповому, необходимо рассмотреть религию как институт, выполняющий функции по обеспечению сплочённости и управляемости воинских коллективов. В.И. Веремчук, один из ведущих российских социологов религии в армии, вводит понятие «военно-религиозного института» – специфической социальной структуры, возникающей на пересечении военной службы и религии, предназначенной для духовно-нравственного обеспечения военной деятельности:
«…военно-религиозный институт выполняет задачи воспитания, формирования нравственной дисциплины, поддержки бойцов в критических ситуациях, формирования у личного состава чувства миссии, корпоративной идентичности и духовного потенциала».
Этот институт представляет собой систему норм, ценностей и ритуалов, которая регулирует поведение и придаёт высший смысл воинскому служению. Это не так что «священник пришёл и провёл службу» – посидели, помолились, разошлись («ППР»). Это целая система, которая пронизывает все уровни военной жизни – от личных убеждений солдата до государственной политики.
От Куликова поля до СВО: интегрирующая функция веры
Одной из важнейших функций этого института является интегрирующая – способность объединять разрозненных индивидов в монолитную общность. Хрестоматийным примером является Куликовская битва (1380 год), где духовный авторитет преподобного Сергия Радонежского позволил собрать общерусское войско, а его благословение сакрализовало битву, превратив её в священную войну за веру и Отечество. Сергий не пошёл в бой с мечом, но он дал князю Дмитрию Донскому двух монахов – Пересвета и Ослябю – и благословил на битву. Этим он показал: Церковь с вами, Бог с вами, идите и не бойтесь. И русские князья, которые до этого враждовали между собой, объединились под знамёнами Дмитрия. Потому что битва перестала быть политическим конфликтом – она стала священной войной.
Еще больший подвиг ценой своей жизни совершил в годы смуты (1598-1613 г.г.) патриарх Гермоген, когда, находясь в темнице, призвал собрать два ополчения (первое Рязанское под предводительством рязанского воеводы П.П. Ляпунова и второе Нижегородское – графа Минина и князя Пожарского) на восстановление государственности, защиты Отечества и веры, от поляков и идеологии иезуитов, засевших в Московском Кремле.
Этот же механизм интеграции талантливо и с верой использовал А.В. Суворов, сплачивая свою многонациональную армию на основе православной идентичности. В его армии служили русские с разных губерний, представители разных народов императорской России, грузины, поляки, даже итальянцы (во время Итальянского похода). Обязательные молитвы, строительство походных церквей и личный пример набожности создавали общее ценностное поле. Все становились «чудо-богатырями», все – братьями во Христе.
В условиях СВО интегрирующая функция религии проявляется в новых формах. В многонациональных и поликонфессиональных подразделениях общая вера (православие, ислам, буддизм) становится фактором сплочения. Совместные молитвы и праздники укрепляют горизонтальные связи, создавая микроколлективы (аналоги товарищеских пятерок), спаянные духовным родством. При отсутствии явной государственной идеологии (как было в СССР), военнослужащие разных народов и религий сами ищут и создают точки соприкосновения и переплетения – как в вере, так и в совместной исторической миссии коренных народов РФ на основе событий 1611–12 годов (освобождение Москвы от поляков), Наполеоновского вторжения, и победы в Великой Отечественной войне.
В концентрированной форме это звучит так (реальные слова офицеров из зоны СВО):
– Мы разных народов, но мы все русские воины и воины России! (Офицер башкирского батальона 72 омсбр, позывной «Салим», 2023 год).
– Когда я в форме, я русский офицер, а в форме я всегда! (Офицер татарстанского танкового батальона 88 омсбр, позывной «Бадрай», 2024 год).
Это живые слова живых людей. И они показывают: вера и служение создают единство, которое сильнее этнических различий.
Психоаналитический аспект: фигура Отца и боевое братство
Зигмунд Фрейд в работе «Психология масс и анализ человеческого Я» (1921) утверждал, что армия и Церковь имеют схожую структуру. В их основе лежит фигура лидера (Христос или полководец), который занимает место «отца» и создаёт у каждого члена группы иллюзию, что он «одинаково и справедливо любит всех». Эта общая любовь к вождю устраняет враждебность и замещает её узами братства. Все – дети одного отца, значит, все – братья.
А.В. Суворов, будучи высоко верующим и воцерковлённым человеком, естественной своей жизнью воплощал данную модель поведения по отношению к своим подчинённым. Его модель отношений «отец – дети» была не метафорой, а сознательно на высоком духовном уровне выстроенной системой. В его словах и поведении не было лжи, позёрства, тем более лицемерия и фарисейства. Он ел с солдатами из одного котла, на биваках укрывался солдатским одеялом, знал многих по именам, но при этом требовал беспрекословного повиновения и профессионализма как личного, так и коллективного, не сюсюкался с ними. Солдаты платили ему сыновней любовью и безграничной преданностью и верностью с верой, сражаясь не столько за царя, сколько за своего «батюшку-Суворова». Вот она – сила личного примера, помноженная на веру.
Военный священник как «усилитель силы»
Современный социологический анализ рассматривает фигуру военного священника (капеллана в западных армиях) как «force multiplier» – «усилитель силы». Термин из военной науки, означающий фактор, который без увеличения численности войск повышает их боевую эффективность. Не обладая командными полномочиями, священник имеет огромный неформальный авторитет, что позволяет ему выполнять функции, недоступные ни командиру, ни психологу.
С одной стороны, священник повышает боевой дух, благословляя воинов и напоминая о священном характере их миссии. Он говорит: вы не убийцы, вы защитники. Вы не нарушаете заповедь «не убий», вы исполняете заповедь «положить душу свою за друзей своих». Это снимает психологический барьер, о котором говорилось выше.
С другой стороны – он выступает в качестве «сдерживающего механизма», способствуя гуманизации боевых действий, призывая к милосердию по отношению к пленным и мирному населению. Священник напоминает: враг – это тоже человек, образ Божий. Убивай только если необходимо, но не наслаждайся этим, не зверей, не теряй человеческий облик. В ходе СВО эта двойная роль проявляется в полной мере: священники и монахи не только поддерживают боевой дух, но и активно работают по профилактике моральной травмы, принимая исповедь и помогая сохранить внутренний нравственный стержень.
Компаративный анализ: как другие армии используют веру
Принцип использования духовных оснований для повышения боеспособности носит универсальный характер. Компаративный (сравнительный) анализ различных военно-религиозных систем доказывает, что все эффективные армии мира опирались на систему верований, выводящую мотивацию воина за пределы материальных интересов. Деньги, карьера, страх наказания – это работает, но только до определённого предела. Когда начинается настоящая война, нужно что-то большее. Нужна идея, ради которой можно, стоит или не страшно – умереть.
• Китайская модель: Современная китайская военная доктрина закрыта для анализа, но по мнению исследователей является примером нетеистической системы духовной мобилизации. Её платформа, как отмечает А.Г. Караяни (российский военный социолог), представляет собой синкретический сплав идей даосизма, конфуцианства и буддизма, служащих «духовными скрепами» Народно-освободительной армии Китая (НОАК). Религия как институт здесь замещена государственной идеологией, которая, однако, активно адаптирует полезные элементы древних учений:
• Даосизм – гибкость мышления, стратегия, тактическая хитрость, адаптация к ситуациям, принцип «у-вэй» (недеяние, мягкое управление).
• Конфуцианство – иерархия, дисциплина, чувство долга, уважение к институтам, обрядам, государственному устройству; управление через нормы, ритуалы, должностные отношения.
• Буддизм – самоконтроль, стоицизм, терпимость, отношение к страданию как части жизни, преодоление эгоизма. Это уникальный пример секуляризации религиозной этики, где учения превращены в инструмент госуправления. Китайский солдат может не верить в Бога, но он верит в гармонию, в долг, в дисциплину – и это работает.
• Японская модель: Традиционная японская модель основана на сплаве дзен-буддизма и синтоизма, легшем в основу кодекса «Бусидо» («Путь воина»). Дзен-практики были направлены на достижение состояния «мусин» – абсолютной эмоциональной невозмутимости перед лицом смерти. Самураи (а потом и обычные солдаты) тренировались умирать спокойно, без страха и сомнений. Синтоизм с его культом предков и обожествлением императора обеспечивал идеологическую базу для фанатичной верности. Результатом стало формирование воина, для которого долг был выше жизни. Отсюда – камикадзе во Второй мировой войне, отсюда – готовность умереть, но не сдаться.
• Исламская модель: Исламская военно-религиозная модель базируется на нескольких догматах, создающих мощную мотивационную систему. Во-первых, это идея предопределенности (кадар, или кисмет), которая фаталистически снимает страх смерти: «Бог имеет полную власть и абсолютное знание обо всех вещах… Мы должны иметь твёрдую веру, что всё происходящее – по Его воле». Если тебе суждено умереть сегодня – ты умрёшь, хоть прячься в бункере. Если не суждено – не умрёшь, хоть стой под градом пуль. Эта вера освобождает от парализующего страха. Во-вторых, учение о загробном воздаянии павшим в ходе «священной войны» (джихада). Погибший за веру (шахид) считается мгновенно перешедшим в рай, минуя все испытания и мучения, которые ждут обычных людей после смерти. Этот концепт превращает смерть в праведном бою из трагедии в высшую награду. Данный механизм мотивации необходимо учитывать и в контексте современной российской армии, так как значительная часть военнослужащих исповедует ислам – татары, башкиры, чеченцы, дагестанцы и другие. И их вера – это такой же ресурс, как и православная вера русских, украинцев, белорусов.
• Российская модель в сравнительной перспективе: На фоне других моделей военно-религиозная система, сформированная в России и выраженная в наследии А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова, обладает уникальными чертами. В отличие от буддийского бесстрастия, православный воин преображает эмоции: гнев становится «праведным» (гнев не на человека, а на зло), а любовь – жертвенной. В отличие от исламского фатализма, русская модель предполагает синергию – соработничество человека и Бога. Солдат – не пассивный исполнитель Божьей воли, а активный соратник Бога в защите правды.
Девиз Суворова «Сам погибай, а товарища выручай» – это практическое воплощение евангельской заповеди «положить душу свою за друзей своих». В условиях СВО, где плечом к плечу сражаются православные, мусульмане и буддисты, задача командира – гармонично сочетать эти духовные ресурсы для защиты общего Отечества. И чтобы это талантливо вписывать в реалии боевой обстановки, нужны знания и отсутствие позёрства и лицемерия.
Методология исследования: как измерить веру
Приступая к анализу влияния религиозности на моральную устойчивость, необходимо обосновать методологию. Как показывает в своём исследовании Е.В. Дубограй (российский социолог религии), в социологии религии сложились два основных подхода к измерению религиозности.
Объективный и субъективный подходы: Объективный (бихевиористский) подход определяет религиозность через внешне наблюдаемые, измеряемые признаки: частота посещения храма, участие в обрядах, соблюдение постов и так далее. Его достоинством является верифицируемость (то есть проверяемость – можно посчитать, сколько раз человек был в церкви), но он упускает внутреннее, смысловое ядро веры. Человек может ходить в храм для галочки, по принуждению родителей, согласно традициям, обычаям и моде, из-за некого социального и управленческого давления – но при этом не верить по-настоящему, то есть – лицемерить на показ.
Субъективный (интенциональный) подход смещает фокус на внутренний мир личности. Ключевым критерием становится самоидентификация человека: считает ли он себя верующим, важна ли для него вера, влияет ли она на его поведение. Этот подход, развитый в трудах Ю.Ю. Синелиной и В.Ф. Чесноковой (российских социологов), исходит из того, что суть религии – в вере, а не в ритуале. Можно молиться каждый день дома и быть глубоко верующим человеком, а можно ходить в церковь по большим праздникам и при этом быть атеистом в душе, или, простите, – «засланным казачком». Именно с таких «казачков униатов», присягнувших Ватикану и засланных иезуитами на Русь с территории западной Руси и началась кровопролитная, братоубийственная смута на Руси (1598-1613 г.г.).
Специфика военной службы и выбор методологического подхода: для целей настоящего исследования выбор в пользу субъективного подхода является единственно адекватным. Отечественная военная социология (В.И. Веремчук, Л.В. Певень) единодушно приходит к выводу, что объективистские критерии неприменимы в армейской среде. Это обусловлено спецификой военной службы:
Первое – организационные ограничения. Плотный распорядок дня и удалённость от культовых сооружений физически ограничивают возможности для регулярного участия в богослужениях. Солдат не может сказать: «Товарищ командир, отпустите меня сегодня на службу в церковь, а учения я пропущу». Так не работает. Служба идёт по расписанию, и если воскресная литургия совпадает с учениями – солдат идёт на учения, а не в церковь.
Второе – условия боевой обстановки. На передовой отправление формальных культов зачастую невозможно. Нет храмов, нет священников (не всегда), нет времени на длинные службы. Что, не только не ослабляет, но часто усиливает внутреннюю религиозность. В окопе молятся чаще и искреннее, чем в мирной жизни.
Третье – исторический контекст. Длительный период государственного атеизма (1917–1991 г.г.) сформировал тип «невоцерковлённой» религиозности, когда вера сохраняется на уровне личных убеждений или неких традиций, как дань моде, но без регулярного участия в церковной жизни. Бабушка научила креститься, мать дала иконку – и человек носит её с собой, верит в Бога, но в церковь не ходит, знаний не имеет, потому что не привык и не знает, и погружаться в такие обязанности, или не хочет, или просто – лень.
Таким образом, попытка измерить религиозность военнослужащего по частоте посещения храма привела бы к искажённым результатам. Получится, что большинство солдат – атеисты, хотя на самом деле многие из них верующие.
Эту особенность уловил Питирим Сорокин (великий русский социолог, эмигрировавший в США после революции):
– Человек до сих пор представляет собой не столько существо знающее, сколько верующее, и поведение его в гораздо большей степени определяется его верованиями, символами веры и догматами, нежели научными теориями и знанием.
Вера первична, знание вторично. Человек действует не потому, что научно обосновал правильность своих действий, а потому, что верит в их правильность.
Операционализация методологии: как это работает на практике (продолжение)
Методологическим ядром исследования является субъективный подход, основанный на религиозной самоидентификации. Он реализован в рамках комплексной, смешанной стратегии (то есть используем и количественные, и качественные методы):
• Историко-сравнительный анализ: Реконструкция субъективной религиозной идентичности А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова через анализ их писем, приказов и свидетельств современников. Смотрим не только на то, что они делали (ходили ли в церковь, молились ли перед боем), но и на то, что они писали, как говорили о вере, насколько искренними были их религиозные убеждения. Читаем их письма к родным, к подчинённым, их приказы по армии и флоту – и видим, что вера для них была не формальностью, а сутью жизни.
• Анкетный опрос военнослужащих: Использование многомерной модели для оценки религиозности, включающей вопросы о самоидентификации («Считаете ли вы себя верующим?»), ценностных ориентациях («Насколько важна для вас вера в повседневной жизни?»), мотивационной структуре («Влияет ли вера на ваше отношение к воинскому долгу?») и практиках религиозного копинга («Молитесь ли вы в стрессовых ситуациях?»). Анкеты составлены так, чтобы выявить не внешнюю религиозность (сколько раз был в церкви), а внутреннюю – что человек на самом деле чувствует и во что верит.
• Полуструктурированные интервью: Глубинные интервью с участниками СВО и военными священниками для получения качественных данных о личном опыте переживания веры. Это не формальные опросы, а долгие разговоры по душам. Сидим, пьём чай (или что покрепче, если обстановка позволяет), и человек рассказывает – как оно было на самом деле. Без протокола, без официоза. Просто честно: как молился перед боем, как страшно было, как вера помогла или не помогла, как товарищи погибали, как пережил это. Эти разговоры дают то, что никакая анкета не даст – живую правду.
• Case-study (анализ конкретных случаев – «кейсов»): Анализ роли религиозного фактора в нескольких подразделениях для изучения его влияния на групповую сплочённость и морально-психологический климат. Берём конкретное подразделение – например, танковую роту или мотострелковый взвод – и смотрим: как там работает вера, есть ли верующие, есть ли священник, молятся ли перед боем, как это влияет на дисциплину, на боевой дух, на потери. Сравниваем с другим подразделением, где веры нет или она формальная. И видим разницу.
Такой комплексный подход позволяет получить целостное, объёмное представление о роли и функциях религиозного фактора в формировании моральной устойчивости личного состава современной российской армии. Не абстрактные рассуждения, а конкретные данные, проверенные несколькими методами. Если все методы дают один и тот же результат – значит, этому результату можно доверять.
Глава 2. Психология веры в экстремальных условиях: от совладания со стрессом до моральной травмы
Светская педагогика и православный реализм: две модели, два мира
При анализе духовности как фактора моральной устойчивости военнослужащего необходимо чётко понимать разницу между подходами, принятыми в светской и религиозной (в частности, православной) педагогике и психологии. Игнорирование этих фундаментальных различий – прямой путь к профанации темы, к эклектичному смешению понятий, к поверхностному взгляду на проблему. А как следствие – к неспособности выработать действенные методики духовно-нравственного воспитания в армии. Это не теоретическая абстракция, это практическая проблема, с которой сталкиваешься каждый день, работая с личным составом.
Амбивалентность духовности: когда всё не так просто, как кажется
Современная светская гуманистическая педагогика и психология (классики – Абрахам Маслоу, Карл Роджерс, и их последователи) обычно оперируют простой дихотомией: «духовность – бездуховность». Как отмечает исследователь А.В. Козарев, в этом подходе понятие «духовность» априори (то есть изначально, по умолчанию) окрашивается в исключительно положительные тона. Духовность определяется как высший уровень развития личности, ориентированный на непреходящие ценности: истину, добро, красоту, творчество, самосовершенствование. Всё это звучит красиво и правильно. Бездуховность, соответственно, трактуется как примитивность интересов, ориентация на сугубо материальные, гедонистические (то есть направленные на удовольствия) и потребительские ценности. Духовный человек – тот, кто читает книги, слушает классическую музыку, размышляет о смысле жизни. Бездуховный – тот, кто жрёт, пьёт и смотрит тупые сериалы. Всё просто, всё понятно.
Целью воспитания в такой парадигме становится всемерное развитие и раскрытие «духовного потенциала», имманентно (то есть внутренне, от природы) присущего человеку. Главная установка: человек изначально хорош, надо только помочь ему раскрыться. Дать ему образование, культуру, возможности – и он расцветёт как прекрасный цветок. Красиво? Красиво. Работает? На войне – нет.
Православная традиция подходит к этому феномену с гораздо большей осторожностью и богословским реализмом. Здесь используется принципиально иная, более сложная антиномия (то есть пара противоположных понятий): «тёмная духовность – светлая духовность». Православная антропология (учение о человеке) исходит из того, что человек, будучи создан по образу Божию, имеет неотъемлемое стремление к трансцендентному (к выходу за пределы материального мира, к высшему, к вечному). Но – и это критически важно – после грехопадения эта устремлённость может быть направлена в ложную, разрушительную сторону. Человек может быть глубоко духовным – и при этом творить чудовищное зло. Он может быть предан высшей идее – и эта идея может быть демонической.
При этом утверждается, что такие ценности и понятия как «свобода», «законность», «право» и прочие ценности, транслируемые западной культурой, могут приобретать самые страшные оттенки, ибо первая и высшая ценность – это Любовь.
В связи с этим:
• Светлая духовность – это жизнь в Боге, синергия (соработничество) человеческой воли и Божественной благодати, направленная на стяжание евангельских добродетелей: любви, смирения, милосердия, жертвенности, духовного подвига. Это духовность, которая созидает, исцеляет, объединяет. Которая делает человека лучше, чище, добрее. Которая ведёт его к Богу и к людям.
• Тёмная духовность – это устремлённость человеческой души к падшим духовным сущностям, к самоутверждению через гордыню, обогащение, зависть, ненависть и другие страсти разрушения внутреннего мира. Это духовность эгоцентризма, самообожествления, презрения к другим. Это духовность нацистов, которые были фанатично преданы своей идее превосходства. Это «духовность» террористов-смертников, которые идут на смерть с молитвой на устах – но в итоге попадают к тёмным силам.
Такой подход не позволяет наивно отождествлять любую духовную или мистическую практику с позитивным результатом. Он требует глубокого анализа её вектора и плодов. С этой точки зрения, воин, одержимый идеями расового превосходства или человеконенавистнической идеологией, может быть в высшей степени «духовным» человеком, но его духовность будет тёмной, демонической, ведущей к военным преступлениям и, в конечном счёте, к саморазрушению. Именно поэтому наследие А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова является образцом именно светлой духовности: их вера проявлялась не в экзальтированном фанатизме, а в деятельной любви к солдату и Отечеству, в милосердии к поверженному врагу и в глубоком личном смирении, когда все победы приписывались не себе, а Богу.
Потребности против страстей: что движет человеком на самом деле
Различаются и взгляды на фундаментальные источники человеческой активности. Светская психология, особенно гуманистического направления, объясняет поведение человека через учение о потребностях. Согласно знаменитой иерархической модели Абрахама Маслоу (пирамида Маслоу – её все знают), высшими являются духовные потребности: в познании, в творчестве, в поиске смысла жизни, в самоактуализации (то есть в реализации своего потенциала). С этой точки зрения, духовная жизнь – это естественный процесс удовлетворения высших потребностей, который ведёт к гармоничному развитию личности и человек при этом является центром мироздания. Как бы всё логично, как бы всё научно.
Православная психология и аскетика, не отрицая наличия у человека различных потребностей, видят корень его поступков на более глубоком уровне – в детально разработанном учении о страстях. Страсть (от старославянского «страдание») – это не просто сильная эмоция, а укоренившийся в душе греховный навык, иррациональное и навязчивое влечение, искажающее её богоданную природу. К восьми главным страстям относятся: чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие и гордыня. Каждая из них является извращением естественной силы души. Например, гнев как сила противодействия злу извращается в ненависть к ближнему. Стремление к самосохранению – в сребролюбие и жадность. С точки зрения православной антропологии, именно страсти, а не потребности, являются подлинными «драйверами» греховного поведения человека. И уж точно, человек не центр мироздания, ибо таким центром является Бог, а все потуги человеков натянуть на себя божественную суть кончались трагедией для актера (его смертью) и катастрофой для государства.
Восемь главных болезней духа, которые необходимо одолеть
В свою очередь стоит добавить: Гордость, порой просто от занимаемой должности, перерастает в гордыню и надменность по отношению к товарищам и подчинённым. Как следствие – перерастает в неумение критически думать, в непринятие иного мнения и, как следствие, к безумию впавшего в прелесть (прелесть – это духовная болезнь, самообман, когда человек считает себя непогрешимым). Тщеславие в поисках похвальбы старшего командира или начальника подталкивает часто на противозаконные действия, что ведёт в итоге к трагедии, в том числе и воинским преступлениям.
Для воинской деятельности это различение имеет решающее значение. Воин, движимый неудовлетворёнными «потребностями» в признании или власти (а на самом деле – страстями тщеславия и гордыни), может проявлять храбрость, но она будет эгоистичной, показной и ненадёжной. Он будет склонен к рисовке, позёрству, к неоправданному риску для своих товарищей и подчинённых ради славы, к жестокости по отношению к ошибкам подчинённых, к пленным и мирному населению, а как следствие – и к лжесвидетельству (будет врать в рапортах, приписывать себе чужие заслуги, сваливать вину на других), может даже к работе на противника.
Воин же, который с помощью веры и аскетических практик ведёт внутреннюю борьбу со своими страстями, обретает подлинную силу духа – моральную стойкость, основанную на самоконтроле и смирении. У кого правда – тот и сильней.
Цели воспитания: развитие качеств против борьбы со злом
Из разницы в понимании природы человека вытекают и разные цели духовного воспитания.
Цель светской педагогики – максимально полное развитие положительных качеств и способностей, заложенных в человеке. Она сфокусирована на «строительстве» гармоничной личности путём добавления знаний, умений и формирования ценностных ориентаций. Логика простая: человек изначально хорош, надо только дать ему образование, культуру, правильные установки – и он станет прекрасным. Хорошо бы учили методологии самообразования, а не просто пичкали аффирмациями, психологическими лозунгами, правилами успешного успеха и личностного роста.
Цель православной педагогики – освобождение человека от внутреннего зла и несовершенства. Её фокус – на внутренней, аскетической борьбе с грехом и страстями, на очищении сердца, чтобы оно стало способным вместить Божественную благодать. Логика другая: человек повреждён грехом, в нём есть и добро, и зло. Задача – не просто развить хорошее, но победить плохое. Выкорчевать сорняки, чтобы могли расти цветы.
Этот фокус на внутренней борьбе является ключом к пониманию механизмов формирования подлинной моральной стойкости воина. Суворовская «Наука побеждать» – это не столько набор тактических приёмов, сколько система духовной аскетики для солдата, где главный враг, которого нужно победить, – это собственный страх, лень, корысть и эгоизм.
Современные участники СВО в своих свидетельствах часто говорят о том же (из бесед с личным составом 88-й отдельной мотострелковой бригады):
– На «передке» (передовой) ты сражаешься не только с врагом, но и с самим собой. Со своим страхом, со злобой, которая тебя сжигает, с желанием отомстить. Если ты эту внутреннюю войну проиграешь – ты сломаешься, даже если выживешь физически. Молитва и вера помогают победить именно в этой, главной битве – битве за свою душу.
Таким образом, православный подход к духовности, с его трезвым антропологическим реализмом, учением о страстях и акцентом на внутренней борьбе, предоставляет более глубокую и прочную основу для воспитания воина, способного не просто эффективно выполнять боевые задачи, но и сохранить в нечеловеческих условиях войны человеческий облик и моральную чистоту. Интеграция этого понимания в современную систему военно-политической работы является, по мнению В.И. Веремчука (одного из ведущих российских социологов религии в армии), насущной задачей для повышения её эффективности.
Религиозный копинг: как вера помогает справиться со стрессом
Экстремальная боевая ситуация, характеризующаяся высочайшим уровнем психофизиологического напряжения, активирует у военнослужащих врождённые защитные реакции, требуя немедленной мобилизации всех внутренних ресурсов. Когда снаряды рвутся рядом, когда товарищи гибнут на твоих глазах, когда ты сам не знаешь, доживёшь ли до вечера – организм включает режим выживания. И в этом контексте религиозный копинг (religious coping) выступает как одна из наиболее эффективных адаптивных стратегий совладания (coping strategy – способ справиться с тем, что тебя ломает).
В психологии под этим термином понимается целенаправленное использование религиозных убеждений, ритуалов и ценностей для интерпретации стрессовых событий, управления своим эмоциональным состоянием и поиска смысловой опоры. Проще говоря: когда тебе плохо, ты обращаешься к Богу – молишься, крестишься, вспоминаешь слова Писания, носишь крестик и иконку. И это помогает. Не магически, а психологически.
Механизм религиозного копинга позволяет трансформировать внешние, неконтролируемые угрозы в управляемые внутренние состояния, возвращая личности чувство субъектности и осмысленности происходящего. То есть: ты не можешь контролировать, прилетит снаряд или нет. Но ты можешь контролировать своё отношение к этой угрозе. И вера даёт тебе этот контроль. Но порой вера дает и нечто большее и такие случаи зафиксированы, как в годы ВОВ и после, так и в зоне СВО. К примеру, когда осколки проходят сквозь тебя, не причинив даже мельчайших порезов.
Формы и механизмы позитивного религиозного копинга
В своей позитивной модальности (то есть в правильном, конструктивном варианте) религиозный копинг военнслужащих проявляется в разнообразных формах:
Молитва как форма саморегуляции: Личная молитва в бою является не просто просьбой о помощи, но и мощной психотехникой. Она позволяет сфокусировать сознание, отвлечься от панических мыслей, нормализовать дыхание и сердечный ритм. Когда ты читаешь знакомые слова молитвы, твой мозг переключается с хаоса внешних событий на упорядоченный внутренний процесс. Передавая свою судьбу в руки Бога, верующий воин снимает с себя груз гиперответственности за то, что находится вне его контроля, что высвобождает ресурсы для выполнения задачи. Он перестаёт тратить энергию на страх и панику – и начинает действовать.
А.В. Суворов (интуитивно?) понимал этот механизм, требуя от солдат молиться перед боем – это был ключевой элемент психоэмоциональной подготовки. Не формальность, не ритуал для галочки, а реальная работа с психикой людей, которым через несколько минут предстоит идти под огонь.
Коллективные богослужения и ритуалы: Совместные молебны и молитвы создают мощное поле коллективной поддержки и чувства братства (esprit de corps – дух корпуса). Видя, что товарищи разделяют его убеждения, воин перестаёт чувствовать себя одиноким. Он понимает: я не один, мы все вместе, мы все верим в одно и то же, мы все идём на одно и то же дело. Этот опыт был характерен для флота Ф.Ф. Ушакова, где общая молитва экипажей была неотъемлемой частью подготовки, сплачивая моряков в единый духовный организм. Перед боем – все вместе на палубе, священник служит молебен, все крестятся. И каждый знает: если я погибну, товарищи помолятся за мою душу. Если погибнет товарищ, я помолюсь за него. Мы связаны не только приказом, но и верой.
Обращение к духовным наставникам: Общение с военным священником позволяет вербализовать (то есть выразить словами) страхи и сомнения, получить утешение и авторитетное подтверждение правильности своих действий, что особенно важно для профилактики моральной травмы (о ней ниже). Когда ты не можешь рассказать командиру или товарищам о том, что тебя мучает (стыдно, страшно, не поймут), ты можешь рассказать священнику. И он поможет разобраться.
Вообще, практика покаяния, очень недопонимаемый и, вследствие этого, недооцененный инструмент очищения психики.
Позитивный и негативный копинг: рост или срыв
Современные исследования в области психологии травмы (классик – Кеннет Паргамент) чётко разделяют религиозный копинг на два функционально различных типа:
Позитивный религиозный копинг включает поиск духовной поддержки, веру в милосердие Бога и религиозное переосмысление – попытку найти в травме высший, позитивный смысл. Военнослужащий может рассматривать опыт как испытание, укрепившее его дух. Логика такая: Бог допустил это не для того, чтобы меня сломать, а для того, чтобы меня закалить. Я прошёл через ад – и выжил. Значит, я стал сильнее. Значит, Бог доверяет мне, раз дал такое испытание. Такой подход статистически значимо связан с феноменом посттравматического роста (Post-Traumatic Growth, PTG) – позитивными личностными изменениями в результате преодоления кризиса. Человек не просто пережил травму – он вырос благодаря ей.
Негативный религиозный копинг, напротив, характеризуется ощущением Божественного наказания или покинутости, сомнением в силе и любви Бога, приписыванием происходящего действию демонических сил. Логика такая: Бог меня наказывает. Бог меня бросил. Я проклят. Это дьявол специально мучает меня. Такой взгляд усугубляет травму, добавляя к ней экзистенциальный кризис (кризис смысла жизни). Лонгитюдные (то есть долгосрочные) исследования американских и израильских ветеранов показывают, что солдаты, склонные к негативному копингу, значительно чаще и в более тяжёлой форме развивают симптоматику ПТСР (посттравматического стрессового расстройства).
Эмпирические данные из зоны СВО
Новейшие российские исследования подтверждают протективную (защитную) роль позитивной религиозности. В исследовании Е.Ю. Шкатовой и М.В. Ларских на выборке комбатантов СВО было установлено, что воцерковлённые участники боевых действий (то есть те, кто регулярно ходит в церковь, причащается, исповедуется) демонстрировали статистически значимо лучшие адаптивные способности, более низкие показатели по шкалам ПТСР и депрессии и более высокие – по шкале посттравматического роста по сравнению с нерелигиозными испытуемыми. Вера выступала для них мощным смыслообразующим и защитным фактором. Эти выводы находят подтверждение в свидетельствах военнослужащих (из бесед с личным составом 88-й омсбр):
– Когда ты видишь смерть каждый день, легко ожесточиться, потерять себя. Вера – это то, что держит. Это как внутренний компас, который не даёт сбиться с пути. Ты понимаешь, что ты здесь не просто так, что защищаешь свой дом, свою семью, свою веру. И это даёт силы идти дальше, даже когда сил уже нет. И помогает остаться человеком.
Таким образом, религиозный копинг является комплексной духовно-практической стратегией, которая при своей позитивной направленности способна значительно повысить резистентность (устойчивость) военнослужащего к боевому стрессу, снизить риск развития посттравматических расстройств и способствовать его дальнейшему личностному и духовному росту. Это не теория, это факт, подтверждённый исследованиями и живым опытом.
ПТСР и моральная травма: страх против стыда
Для глубокого понимания психологии современного военнослужащего и выстраивания эффективной системы поддержки необходимо чётко разграничивать посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) и моральную травму (moral injury). Несмотря на возможную схожесть симптоматики, они имеют принципиально разную природу и требуют разных подходов к терапии. Это важно понимать, потому что, если лечить одно вместо другого – не поможешь, а только навредишь.
ПТСР, согласно классическим представлениям, является реакцией психики на запредельный, витальный (угрожающий жизни) страх, связанный с угрозой жизни. Это, по своей сути, расстройство памяти и системы тревоги. Ключевые симптомы – флешбэки (внезапные яркие воспоминания, когда человек как будто заново переживает травматическое событие), гиперреактивность (повышенная тревожность, резкая реакция на звуки, движения), избегание (стремление не думать о травме, не говорить о ней, избегать всего, что напоминает) и эмоциональное оцепенение (неспособность чувствовать радость, любовь, вообще какие-либо сильные эмоции).
Моральная травма – это не реакция на страх, а глубокое духовное страдание, «рана души», возникающая вследствие совершения, несовершения или свидетельства действий, которые кардинально нарушают глубинные нравственные убеждения личности. Например: участие в событиях с гибелью друзей, товарищей или мирных жителей (даже если это произошло непреднамеренно, случайно); невозможность спасти раненого товарища; выполнение приказа, противоречащего совести; участие в жестокостях или наблюдение за ними. Ключевым аффектом (эмоцией) здесь является не страх, а всепоглощающий стыд, вина и духовный кризис. Человек начинает воспринимать себя как «испорченного», «грязного», недостойного жизни, что ведёт к саморазрушительному поведению и утрате смысла жизни. Такой человек может буквально ловить пулю.
Если ПТСР можно описать формулой «я чуть не погиб» и так несколько раз, то суть моральной травмы – «я стал тем, кем никогда не хотел быть, потому что не сделал то, что мог, или не мог сделать то, что должен был». Это рана не тела и не психики, а души.
Двойственная роль религии
В контексте моральной травмы религия проявляет свою амбивалентную (двойственную) природу. С одной стороны, для верующего воина она может стать источником моральной травмы. Конфликт между заповедью «Не убий» и боевыми задачами порождает состояние «духовной борьбы» (spiritual struggle) – мучительное переживание покинутости Богом, гнева на Него или чувства собственной греховности. Я убил человека. Это грех. Я нарушил заповедь. Бог меня не простит. Я проклят. Этот внутренний конфликт может быть страшнее самого боя.
С другой стороны – именно религия предоставляет уникальные, не имеющие аналогов в светской психотерапии, механизмы исцеления. Моральная травма, будучи раной духовной, требует духовного же врачевания. Светский психолог может помочь справиться с чувством вины (через когнитивно-поведенческую терапию, через разговоры, через техники саморегуляции), но не может даровать прощение. Он может сказать: ты не виноват, ты выполнял приказ, ты защищал своих. Но он не может сказать от имени Бога: твои грехи прощены. А именно это и нужно верующему человеку.
Практики традиционных религий направлены на восстановление разрушенной связи человека с Богом и совестью.
В православии центральное место занимает настоящее, глубоко пережитое Таинство Покаяния (Исповедь). Это сакраментальный акт, в котором священник властью, данной ему от Бога, отпускает грехи, что позволяет воину примириться с собой и своим опытом. Человек с начала осознает в самом себе и перед Богом, на едине во время подготовки к исповеди, свои грехи, потом исповедуется, рассказывает священнику всё, что его мучает – и слышит слова: «Прощаются грехи…» и человек допускается к таинству причастия. И это не просто слова священника, это голос самого Бога через священника. Для верующего это реальное освобождение, реальное прощение.
В исламе существует практика тауба (покаяния), которое включает осознание греха, раскаяние и намерение не возвращаться к нему, что также дарует освобождение от груза вины. Мусульманин обращается к Аллаху напрямую, без посредников, кается искренне – и верит, что Аллах Милостивый и Милосердный прощает. И это даёт ему внутренний мир.
Называние вещей своими именами – очень непростая задача, требующая серьезной умственной работы. Есть факты, и есть их интерпретация. А человек склонен считать себя во всём правым.
Военный священник как посредник в исцелении
В исцелении моральной травмы институт военного духовенства приобретает ключевое значение. Грамотный военный священник выступает в роли посредника, помогая воину восстановить нравственную целостность. Его уникальность в том, что он понимает контекст боевой обстановки (он там был, он видел, он знает множество примеров и как оно бывает на самом деле), обладает соответствующим духовным авторитетом и обеспечивает абсолютную конфиденциальность исповеди (тайна исповеди охраняется церковными канонами, священник не имеет права разглашать услышанное даже под угрозой смерти).
Эта функция была одной из главных для полковых священников в армии А.В. Суворова, и сегодня мы видим некие попытки возрождения данного опыта в зоне СВО:
– После тяжёлых боёв за город N ко мне выстроилась очередь на исповедь. Люди приходили не со страхом, а с тяжестью на сердце… Один парень, оператор ПТУР (противотанкового ракетного комплекса), со слезами на глазах исповедовался в том, что сжёг вражескую БМП с экипажем. Он выполнил приказ, спас своих товарищей, но образ горящих людей не давал ему покоя. Моя задача была… засвидетельствовать ему Божье прощение. Без этого он бы вернулся домой с незаживающей раной в душе.
Таким образом, моральная травма является одной из самых серьёзных угроз для духовного здоровья комбатанта. Религия предоставляет уникальные инструменты для её преодоления, где ключевую роль может играть институт военного духовенства. Это не абстрактная теория, это практическая необходимость, которую подтверждает опыт СВО.
Зарубежный опыт: как другие используют то, что мы «забыли»
Анализ зарубежной военной практики показывает, что передовые армии мира давно перешли от интуитивного использования религиозного фактора к его целенаправленной институционализации – процессу превращения спонтанных практик в устойчивые, управляемые системы, интегрированные в структуру морально-психологического обеспечения. Другими словами: они не ждут, пока священник сам придёт и сам что-то сделает. Они создали систему, в которой священник – штатная единица, у него есть чёткие задачи, полномочия, место в иерархии. Прагматизм наших вероятных противников не допускает постой траты времени и денег на неработающие механизмы социальной инженерии.
Другими словами, у армии России есть некое «секретное» оружие, которым она не пользуется и даже больше – отвергает. И напротив, наши вероятные противники, ведя войну в том числе по извращению и отрицанию религии в гражданском обществе, в армии своих стран используют данный религиозный механизм в полном объёме. Парадокс, но факт.
Модель США: «Духовная готовность» как элемент боевой подготовки
Наиболее системно этот подход реализован в Вооружённых Силах США, где Корпус капелланов (US Army Chaplain Corps) является одной из старейших служб, существующей с XVIII века. Американская военная доктрина оперирует понятием «духовной готовности» (spiritual readiness) как неотъемлемого компонента общей боеготовности. Для них это не дополнительная опция, а необходимость, как физическая подготовка или тактическая выучка. Капелланские службы внедряют целевые программы, такие как «Building Spiritual Strength» («Построение духовной силы»). Это структурированное вмешательство для военнослужащих, переживших травму, направленное на снижение религиозного напряжения, усиление смыслообразования и обучение духовным практикам саморегуляции. Не просто «священник пришёл и помолился», а полноценная программа с этапами, методиками, измеримыми результатами.
Navy Chaplains first graduation Fort Jackson
Модель Израиля: интеграция в систему контроля боевого стресса
Армия обороны Израиля (ЦАХАЛ) демонстрирует высокоинтегрированный подход. Военные раввины являются неотъемлемой частью подразделений Combatand Operational Stress Control (COSC) – системы контроля боевого стресса. Особенностью израильской модели является тесная интеграция духовной поддержки в общую медицинскую и психологическую работу. Капелланы действуют в связке с психологами и врачами, реализуя принципы «проксимальности» (близости к месту событий – священник не где-то в тылу, а рядом с бойцами) и «незамедлительности» вмешательства (помощь оказывается сразу, а не через неделю-месяц). Израильтяне воюют почти непрерывно с 1948 года, и они на собственном опыте поняли: без духовной поддержки армия долго не продержится.
Air_Force_Jewish_Chaplain_(Capt.)_Sarah_Schechter_-_Iraq
Российская практика: от героических инициатив к системной необходимости
В исторической ретроспективе Русская императорская армия обладала одной из самых развитых систем военного духовенства. В полках А.В. Суворова священник был штатной единицей, отвечающей за нравственное состояние личного состава. Эта система была разрушена после 1917 года (религия объявлена «опиумом для народа», священников репрессировали, церкви закрывали), и её возрождение началось лишь в 1990-е годы.
Генералиссимус А.В. Суворов
Сегодня, несмотря на самоотверженную работу военного духовенства в зоне СВО, системная институционализация религиозного копинга как управляемого ресурса излишне затянулась и до сих пор всё ещё находится в стадии формирования. Наблюдения показывают, что подразделения, где постоянно присутствует священник, демонстрируют более высокие показатели сплочённости и устойчивости. Существует огромный «запрос снизу» на духовную поддержку – ребята сами просят, сами ищут священников, сами организуют молебны. Однако удовлетворение этого запроса часто остаётся результатом индивидуальной инициативы священника или командира, а не плодом системной работы.
Отсутствие штатного священника в каждом батальоне на передовой, нехватка походных храмов и недостаточное понимание многими командирами (или ещё хуже – дичайшего отрицания) потенциала религиозной работы представляют собой системный пробел в морально-психологическом обеспечении. Опыт СВО показывает, что необходим переход от героических импровизаций к построению полноценного и системного военно-религиозного института.
Но хочется предостеречь от глупой уверенности, что данный духовный подвиг по работе с военнослужащими – это исключительная привилегия войсковых священников. Это изначально неверный посыл и самоустранение командира от воспитания личного состава на собственном примере. Священник – помощник, а не замена командиру. Командир, который сам не верит, который сам не молится, который сам не живёт по совести – такой командир не сможет воспитать духовно сильных бойцов, даже если к нему приставить десять священников.
Нейробиология молитвы
Эмпирические наблюдения об эффективности духовных практик находят подтверждение на нейробиологическом уровне. Достижения нейронаук позволяют перейти от метафорического описания «силы духа» к анализу конкретных механизмов, лежащих в основе религиозного копинга. То есть мы можем не просто сказать «молитва помогает», но и объяснить, как именно она помогает, что происходит в мозге.
В состоянии боевого стресса в организме доминирует симпатическая нервная система (реакция «бей или беги»), происходит выброс «гормонов стресса» – кортизола и адреналина. Эти гормоны мобилизуют организм на короткий срок: учащают сердцебиение, повышают давление, обостряют внимание. Но при продолжительном или длительном воздействии они истощают психику, подавляют иммунитет, разрушают нейроны.
Исследования с использованием фМРТ (функциональной магнитно-резонансной томографии – метод, позволяющий увидеть, какие части мозга активны в данный момент) показывают, что духовные практики (молитва, медитация) оказывают противоположный эффект: активируют парасимпатическую нервную систему (систему отдыха и восстановления), снижая уровень кортизола и адреналина и стимулируя выработку эндорфинов (естественных обезболивающих) и серотонина (гормона счастья, стабилизатора настроения).
Ключевым открытием стало установление влияния этих практик на миндалевидное тело (амигдалу) – структуру мозга, ответственную за генерацию страха. Это такой «центр тревоги», который запускает реакцию паники при угрозе. Молитва снижает реактивность амигдалы и усиливает её связь с префронтальной корой, отвечающей за волевой контроль и принятие решений. Иными словами, вера помогает «взять страх под контроль», подчиняя инстинкты высшим когнитивным функциям. Инстинкт кричит «беги!», а разум говорит «стой и делай своё дело». И молитва помогает разуму победить инстинкт.
Это подтверждается свидетельствами бойцов СВО:
– Когда начинается обстрел, первая реакция – паника. Но ты начинаешь читать про себя «Живый в помощи Вышняго…» (90-й псалом, молитва-оберег, в приложениях), и происходит что-то странное. Дыхание выравнивается, сердце перестаёт колотиться, и в голове наступает ясность. Ты начинаешь делать то, что должен, – спокойно, без суеты.
Изменённые состояния сознания
Одним из наиболее ярких феноменов в бою является субъективное «растяжение» времени, или тахипсихия. В моменты смертельной опасности мозг, перегруженный адреналином, обрабатывает информацию с колоссальной скоростью, в результате чего события, длящиеся доли секунды, могут восприниматься как растянутые. Время как будто замедляется. Снаряд летит медленно, ты видишь каждую деталь, успеваешь подумать, успеваешь среагировать.
Хрестоматийным примером является свидетельство ветерана Великой Отечественной войны В.И. Трунина (и не только его), который во время боя субъективно воспринимал полёт вражеского снаряда как замедленный процесс, что позволило ему совершить действия по спасению товарища (в приложении).
Именно такие пограничные состояния психики становятся почвой для формирования трансцендентных представлений. В зависимости от мировоззрения, этот опыт может интерпретироваться двумя путями:
Религиозный путь: пережитое (спасение, тахипсихия, чудесное избавление от смерти) интерпретируется как чудо, прямое вмешательство Бога или святых. «Ангел-хранитель защитил», «Божья Матерь укрыла», «Святой Георгий помог». Такое объяснение многократно усиливает веру и даёт чувство защищённости. Ты не один, с тобой Бог, с тобой святые. Тебя хранят.
Паранаучный (магический) путь: при отсутствии религиозных убеждений боец может прийти к вере в собственную «заговоренность» или удачу. «Меня не берёт», «У меня талисман», «У меня счастливая каска». Хотя второй путь также выполняет некую защитную функцию (снижает страх) но до поры до времени, поэтому первый является более конструктивным, так как вписывает опыт в целостную и позитивную картину мира.
Наследие А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова ценно тем, что они давали воинам именно религиозную рамку для интерпретации «чудесных» событий, направляя их духовный поиск в русло православной веры. «Бог нас водит, Он нам генерал!» – это не красное словцо, а объяснение того, что происходит. Спаслись в бою – не случайность, а Божья воля. Победили – не наша заслуга, а Божья милость.
Традиция продолжается и сегодня: для многих бойцов СВО личный опыт чудесного спасения становится точкой входа в осмысленную религиозную жизнь и источником несокрушимой моральной стойкости. Реальный пример (из первых рук, позывной ГВАРТ):
– Невозможно никак объяснить научно, когда ты снял броник и шлем в замкнутом пространстве, в туннеле, и залетел фпв-дрон (дрон-камикадзе), дальше – подрыв в 5–7 метрах от тебя на высоте твоей головы, и много раненых перед тобой, и сзади тебя. Получается, что осколки как бы прошли сквозь тебя – и ни царапинки… Первая реакция после мгновенного осознания происшедшего – промелькнувшие слова из псалма 90-го: «и крыльями своими…» Далее – поднять голову вверх и промолвить: спасибо, Господи, я всё понял…» (старший офицер с позывным ГВАРТ, июль–август 2023 года).
Это не выдумка, не литературное украшение, это реальные слова реального человека, который пережил то, что пережил. И для него это был момент истины, момент встречи с Богом. После такого не веруешь – знаешь.
Глава 3. Социально-институциональные аспекты религии в армии: от групповой сплочённости до института капелланства
Ритуал как генератор «коллективного кипения»
В структуре воинского подразделения, особенно в условиях выполнения боевых задач, религиозные практики и символы становятся мощным катализатором формирования общих смыслов и ценностей. Проще говоря: когда люди вместе молятся, вместе верят, вместе обращаются к высшим силам – они перестают быть просто группой отдельных индивидов. Они превращаются в нечто большее. В братство. В семью. В боевой организм, где каждый готов отдать жизнь за другого.
Этот процесс обеспечивает трансформацию совокупности отдельных людей в солидарное и морально устойчивое боевое сообщество, обладающее тем, что в классической военной социологии принято называть «esprit de corps» (эспри де корпс – боевой дух, дух корпуса). Н.Н. Головин, один из лучших российских военных теоретиков, подробно исследовал это понятие. Он показал, что это не просто высокий моральный дух, а особое состояние коллективного сознания, характеризующееся высочайшим уровнем групповой сплочённости, взаимного доверия, гордости за своё подразделение и готовности к самопожертвованию ради общей цели и боевых товарищей. Религия выступает одним из наиболее эффективных инструментов для генерации и поддержания этого духа. Не единственным, но одним из самых мощных, в итоге аккумулирующий в себе всё остальное…
Социологический механизм: что происходит, когда люди молятся вместе
Социологический механизм этого явления был глубоко проанализирован ещё классиком социологии Эмилем Дюркгеймом, который ввёл понятие «коллективного кипения» (collective effervescence). Этим термином он обозначал состояние интенсивного эмоционального и духовного подъёма, испытываемого группой в ходе совместных, синхронизированных ритуальных действий. Все вместе делают одно и то же – и в этот момент возникает нечто особенное. Энергия, которая буквально связывает людей.
Совместные с командованием религиозные обряды, общие молитвы, участие в богослужениях в полевых условиях становятся именно таким мощным социальным ритуалом. Они выводят военнослужащих из рутины и ужаса боевой работы, создают острое ощущение единства и сопричастности к чему-то высшему, трансцендентному (то есть превосходящему обыденное, материальное). В этот момент индивидуальные страхи и тревоги отступают на второй план, растворяясь в общем эмоциональном порыве. А бойцы переживают опыт принадлежности к общности, которая превосходит их индивидуальное существование. Ты не один. Ты – часть целого. Ты – часть братства.
А если ещё и старший командир сможет рассказать и свой опыт с отсылкой к религиозным познаниям (не формально, не для галочки, а искренне, от души), то всё это вырабатывает у военнослужащих глубокое, почти иррациональное доверие друг к другу, полное уважение к командованию и безусловную готовность к взаимовыручке, к выполнению боевых задач. Это не приказ создаёт. Это – вера. Вера в общее дело, вера в товарищей, вера в Бога.
Суворов и Ушаков: как это работало на практике
Исторически этот механизм гениально использовался великими русскими полководцами. Из известного: А.В. Суворов сделал совместную утреннюю и вечернюю молитву обязательным элементом распорядка дня своих войск. Это был не формальный акт (не «отбыл молитву и пошёл дальше»), а ежедневный ритуал, который напоминал каждому солдату, от фельдмаршала до рядового, об их единстве перед лицом Бога и общей миссии служения Отечеству. Утром – помолились. Вечером – помолились. И каждый раз это было напоминание: мы – вместе, мы – под Богом, мы – служим правому делу.
Аналогично адмирал Ф.Ф. Ушаков перед каждым морским сражением проводил на флагманском корабле молебен, на котором, по возможности, присутствовали командиры других кораблей эскадры. Этот ритуал синхронизировал духовное состояние командиров, создавал мощное поле уверенности в победе, которое затем транслировалось на всю эскадру. Командиры вместе молились – и понимали: мы все верим в одно, мы все идём на одно дело, мы все под защитой Божьей. А потом возвращались на свои корабли и передавали эту уверенность своим матросам.
Хочется заметить, что в мирное время, когда ни что не угрожает личности, и нет явных ежечасных ожиданий опасности, религиозный обряд может человеком восприниматься не серьезно. Но, когда личность попадает в длительную экстремальную ситуацию, все наработки в мирное время, начинают играть другими яркими красками и опыт молитв, полученный в мирное время, становится остро востребован на войне. То есть, в мирное время, данная практика молитвенных обрядов, это как некое обучение военнослужащего тому, что остро будет востребовано на войне. Другими словами, надо учить военнослужащих в мирное время не только порядку общения с Господом, но и более глубоким правилам, вплоть до изучения молитв и их смыслов. А также проводить занятия по практикам полученных в ходе боевых действий.
Современная практика: СВО как подтверждение
В ходе Специальной военной операции эта практика получила новое, экзистенциальное рождение. Военные священники, а также некоторые командиры подразделений, регулярно проводят богослужения в блиндажах, полевых лагерях, а бывает и прямо на линии боевого соприкосновения. Эти службы становятся точками того самого «коллективного кипения». Батюшка рассказывает, что по вечерам они садились в подразделении попить чайку, и начиналось очень важное общение, которое порой длилось 6–8 часов:
– Все беседы на мирские, житейские темы плавно переходили на темы духовные. Им всё было интересно. Спрашивали, как могут быть рядом церковь и армия, не противоречит ли это служение заповедям Христа. Искали для себя ответы на вопрос, что им приходится переносить, выполняя воинский долг. Я рассказывал о священниках, которые в годы первой мировой и Великой Отечественной войны, при гибели командиров, поднимали в атаку солдат и вели за собой – не с оружием в руках, а крестом и своим духом.
Ещё одно свидетельство приводит старший офицер 88-й омсбр, позывной ГВАРТ (2024 год):
– Как-то летом 24-го года, когда нас вывели на полигон, прибыл молодой священник по линии окружного распределения и попросил определить ему подразделения для работы. Отправил его в 1-й мсб (мотострелковый батальон), где люди были свидетелями множества чудес на лбс (линии боевого соприкосновения). Во второй половине дня опять повстречался с ним на выходе. Спросил, как прошла беседа. Реакция его была настолько бурной об одухотворённости и вере людей данного батальона, что складывалось впечатление, что не он их учил, а они ему многое преподали… Последняя его фраза была примерно такая: обязательно расскажу владыке об этом батальоне, я никогда ещё не видел столько глубоко верующих военнослужащих…
Это – реальный опыт. Священник приехал учить солдат вере, а сам получил урок веры от тех, кто каждый день смотрит смерти в глаза. Потому что на войне вера не книжная, а живая.
От профессионализма до общих ценностей
Военная социология традиционно выделяет три ключевых механизма конструирования групповой сплочённости в воинском коллективе:
• Военно-профессиональная кооперация: слаженность, основанная на совместном выполнении задач, знании манёвра и уверенности в профессионализме товарищей. Ты знаешь, что твой сосед умеет стрелять, знает, что делать в бою, не подведёт. Это базовый уровень.
• Межличностная совместимость: симпатия и дружба, возникающие на основе общих интересов, психологической совместимости и неформального общения. Ты просто ладишь с этим человеком, вам комфортно вместе, вы понимаете друг друга с полуслова. Это второй уровень.
• Ценностно-ориентированное единство: сплочённость, основанная на разделяемых всеми членами группы ценностях, убеждениях и общем понимании целей и смысла своей деятельности. Вы не просто умеете воевать и не просто дружите. Вы верите в одно и то же. Вы понимаете, за что воюете. Вы разделяете общие идеалы. Это третий, самый глубокий и самый прочный уровень.
• Религиозная общность, формируемая и поддерживаемая через регулярные общие ритуалы и пасторскую работу, напрямую воздействует на третий, самый глубокий и прочный уровень, одновременно усиливая и два первых. Она создаёт прочный морально-идеологический консенсус, который нивелирует (сглаживает, стирает) социальные, этнические и психологические различия между военнослужащими. Перед лицом Бога все оказываются равны, и единственным критерием оценки становится личная доблесть и верность долгу.
В многонациональной российской армии, где плечом к плечу служат представители десятков народов, именно общность традиционных духовных ценностей (православия, ислама, буддизма) создаёт ту уникальную атмосферу доверия, которая является основой подлинного боевого братства. Русский, татарин, бурят, чеченец – все разные. Но все – верующие. Все – понимают, что есть что-то выше материального мира. И это объединяет сильнее, чем любой устав.
Практические исследования, проведённые в ходе современных военных конфликтов, подтверждают: подразделения, где на системной основе ведётся духовно-нравственная работа, демонстрируют измеримые позитивные результаты. Отмечается значительное снижение числа дисциплинарных проступков, более высокий уровень боевой мотивации и готовности к выполнению самых сложных задач. Это не субъективные впечатления, это – статистика.
Одной из ключевых социальных функций религии, имеющей прямое прикладное значение в военном деле, является интегрирующая функция. С социологической точки зрения, она заключается в способности религии объединить разрозненных индивидов и социальные группы в единую и сплочённую общность (community) со схожими ценностными ориентациями. Как отмечал Питирим Сорокин (великий русский социолог), именно общая система ценностей и смыслов является «цементом» любого социального организма, позволяя ему действовать как единое целое. В условиях войны религия создаёт «священный космос», общую систему символов, которая формирует прочную коллективную идентичность «мы» и легитимизирует (оправдывает, делает законной) борьбу с «ними» – врагом, угрожающим этой общности и её святыням.
Куликово поле: духовное собирание Руси
Классическим, архетипическим примером проявления этой функции в отечественной истории является подготовка к Куликовской битве 1380 года. В условиях политической раздробленности и психологического упадка, вызванного игом, именно духовный авторитет Русской Православной Церкви стал той силой, которая смогла собрать нацию. Благословение, полученное великим князем Дмитрием Донским от преподобного Сергия Радонежского, имело колоссальное символическое значение – это был акт сакрализации битвы, превращавший её из политической авантюры в общенародную, священную войну.
Особую роль в этом процессе сыграл поединок воина-инока Александра Пересвета с ордынским богатырем Челубеем. Поступок Пересвета, монаха, по благословению надевшего доспехи, был многоуровневым символическим актом:
• Символ единства: Он показал, что в деле защиты Родины стираются границы между духовным и мирским сословиями. Монах взял меч – значит, дело серьёзное. Значит, это не просто война князей, это война народа.
• Жертвенный пример: Пересвет сознательно шёл на верную смерть, его подвиг был актом высшего христианского самопожертвования – готовности «положить душу свою за друзей своих». Он не искал славы, он искал смерти за правое дело. И это вдохновило всё войско.
• Знак Божьего благоволения: Исход поединка – одновременная гибель обоих воинов – был воспринят русским войском как знак того, что Небесные силы готовы принять жертву и даровать победу. Пересвет погиб, но и Челубей пал. Жертва принята. Бог с нами.
Таким образом, жертвенный подвиг Пересвета вызвал в русском войске состояние того самого «коллективного кипения», которое сплотило разрозненные дружины в единый духовный организм и предопределило исход сражения ещё до его начала. Этот же механизм интеграции через веру на высоком уровне использовали А.В. Суворов и Ф.Ф. Ушаков, делая ставку на православную идентичность как на объединяющее начало.
Смутное время: многонациональное единство как фактор спасения государства
История даёт нам убедительные примеры того, как религиозный фактор, объединяя многонациональный народ вокруг общей духовной цели, становится решающим инструментом национального спасения. Смутное время начала XVII века – ярчайшая иллюстрация этого феномена.
К 1610–1612 годам Российское государство оказалось в позиции национальной катастрофы и утраты государственного суверенитета. Московский Кремль был занят польским гарнизоном под руководством иезуитского ордена Ватикана (иезуиты аналог современного ЦРУ), боярская Дума (элита России) присягнула католическому королевичу Польши – Владиславу, центральная власть фактически прекратила существование. Значительные территории находились под контролем иностранных интервентов: шведы захватили Новгород и побережье, поляки удерживали Смоленск и западные земли. Как отмечается в резолюции Всемирного Русского Народного Собора, «самую страшную перспективу представлял подрыв духовной идентичности русского народа – отказ от Православия и латинизация Руси, что означало бы полное разрушение цивилизационных основ страны».
Страна разваливалась. Государства как такового не было. Но народ остался. И вера осталась. И именно вера стала той силой, которая собрала народы России.
В этих условиях начался процесс формирования народных ополчений, ставший уникальным примером многонационального единства, скреплённого общей религиозной идеей защиты православной веры и Отечества. Исследования показывают, что Второе народное ополчение 1611–1612 годов имело выраженный многонациональный характер. Вместе с русскими в земских полках сражались казаки (черкасы), татары, мордва, чуваши, башкиры, коми, удмурты, марийцы и представители других народов и народностей. По данным современных историков, в ополчении участвовали представители более 15 народов и народностей, населявших Россию того времени.
История развития российского общества (например, события Смутного времени XVII века) убедительно демонстрирует, что православная вера сплачивала различные слои и народности вокруг одной духовной идеи – защиты Отечества.
Особого внимания заслуживает участие татарских воинских контингентов в освобождении Москвы. Как отмечает казанский историк Булат Раимович Рахимзянов, «в ополчении 1612 года участвовали отряды татарских мурз, а в 1613 году был издан царский указ о верстании татар на военную службу». Этот факт тем более примечателен, что со времени взятия Казани Иваном Грозным прошло менее 60 лет, однако татарская знать, осознавая общность исторической судьбы с русским народом, приняла активное участие в борьбе против польской интервенции. Думайте сами: Казань пала в 1552 году. Казанское ханство было завоёвано, присоединено к России силой (но, что важно, в рядах русских войск, при этом, также присутствовал большой контингент татарских отрядов).
Нашивка
Прошло всего 60 лет – и татарские воины идут освобождать Москву от поляков. Почему? Потому что поняли: мы теперь одно целое. Это наша страна. Наше общее Отечество, а значит государству – быть.
Казанская икона Божией Матери: символ единств
Духовным символом, объединяющим все народы России в едином порыве, стала Казанская икона Божией Матери. Образ, обретённый в Казани в 1579 году и ставший символом примирения русского и татарского народов, был передан князю Дмитрию Пожарскому казаками и «возглавил» ополчение в его походе на Москву. Как отмечает Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, «перед этим чудотворным образом молились Пожарский и Минин, и именно она спасла наш народ от иностранной интервенции».
Икона Казанской Божьей Матери
Освобождение Москвы в октябре 1612 года и последующее избрание нового царя на Земском соборе 1613 года завершили процесс воссоздания российской государственности. Принципиально важно подчеркнуть, что современная Российская Федерация является исторической правопреемницей государства, воссозданного совместными усилиями всех народов России. Эта многонациональная общность, скреплённая православной верой и взаимным уважением к традиционным религиям, прошла через века испытаний: совместно отразила нашествие шведов и турок, бились под Бородином (где войска были благословлены Смоленской иконой Божией Матери) и в итоге разгромили наполеоновскую армию, выстояла в Великой Отечественной войне, пережила лихолетье 1990-х годов и сегодня защищает свой суверенитет в ходе Специальной военной операции.
Таким образом, религиозный фактор, будучи стержнем национальной идентичности и духовным основанием межнационального единства, исторически доказал свою роль как стратегического ресурса государственного строительства и национальной обороны. Этот исторический опыт сохраняет свою актуальность и требует системного осмысления для применения в современных условиях.
Современный контекст: межконфессиональное братство в условиях СВО
Интегрирующая функция религии не утратила актуальности и в современных условиях, получив подтверждение в ходе СВО. Более того, в поликонфессиональной и многонациональной российской армии она проявляется в новом, ещё более глубоком качестве – как фактор межконфессионального боевого братства.
Показателен случай, описанный в своём свидетельстве командиром одного из подразделений с позывным «Купол». Во время внезапного ракетного удара по расположению его отряда, когда ситуация казалась безвыходной, он, будучи православным верующим, инстинктивно начал громко молиться:
– Я стал молиться вслух, потому что я верующий человек. И услышал, что рядом молится мой боец, мусульманин. Я на русском, он на своём. Но мы молились об одном и том же. Мы молились о спасении. В тот момент мы были не православный и мусульманин, мы были просто два воина, которые просят Бога о помощи. И Он нас услышал.
Данный эпизод является ярчайшей иллюстрацией того, как в критический момент экзистенциальной угрозы общая судьба и единый духовный порыв стирают догматические и обрядовые различия. Общая вера в Высшую Справедливость и надежда на спасение становятся фундаментом, который превращает группу солдат разных национальностей и вероисповеданий в единый, монолитный коллектив. Общая угроза и общая молитва создают более глубокий уровень единства, чем устав и приказы.
Этот феномен регулярно наблюдается в зоне СВО, где совместная деятельность православных священников, а порой и мусульманских имамов в одних и тех же подразделениях становится нормой. Это способствует формированию уникальной российской модели боевого братства, основанного на взаимном уважении к духовным традициям друг друга и служении единому Отечеству. Православный батюшка может приехать в подразделение, где есть и мусульмане и буддисты и на оборот. И они не конфликтуют, а дополняют друг друга. Потому что служат одному делу.
Психоанализ Фрейда: вождь как «Отец»
Нетривиальный ракурс на глубинное психологическое сходство армии и религиозной общины даёт классический психоанализ. Основатель этого направления, Зигмунд Фрейд, в своей работе «Психология масс и анализ человеческого «я»» утверждал, что и Церковь, и войско представляют собой высокоорганизованные «искусственные массы». В отличие от естественных, стихийно возникающих масс (например, толпы), их устойчивость требует применения «внешнего насилия» (дисциплины, иерархии) для предотвращения распада и обеспечивается одним и тем же глубинным психологическим механизмом, основанным на либидинальных (эмоциональных) связях.
Иллюзия равной любви: как это работает
По мнению Фрейда, в обоих типах этих масс существует верховный вождь (Христос для Церкви, полководец для армии), который занимает в психике каждого индивида особое место. Бессознательно он ставится на место «идеала Я» (Ego Ideal) – инстанции, отвечающей за совесть, самооценку и стремление к совершенству. Центральным элементом, обеспечивающим стабильность всей структуры, является создаваемая в массе иллюзия:
«…существует одно и то же ложное убеждение (иллюзия), что глава – в католической церкви Христос, в армии – главнокомандующий – любит одинаково всех индивидов, входящих в массу. От этой иллюзии зависит всё; если она исчезнет, тогда немедленно… распадутся как церковь, так и войско».
Эта бессознательная идентификация с лидером, вера в то, что он является всеобщим, справедливым и любящим «отцом», и порождает прочную эмоциональную связь между членами группы. Они перестают быть конкурентами за любовь «отца», и их взаимная ревность преобразуется в чувство солидарности, которое и составляет основу глубокой сплочённости.
В любом споре всех примиряет высший общий авторитет.
Механизм боевого братства: от любви к отцу – к любви друг к другу
Именно этот механизм, по Фрейду, объясняет феномен боевого братства. Горизонтальные связи между солдатами являются производными от вертикальных связей каждого из них с командиром. Фрейд подчёркивает: связь каждого солдата с командиром является причиной их связи друг с другом. Они становятся «сотоварищами», потому что идентифицируют себя друг с другом через общую сыновнюю любовь к своему вождю. Все мы любим нашего батюшку-командира – значит, мы все братья.
Этот психоаналитический подход позволяет утверждать, что великие полководцы, такие как А.В. Суворов, интуитивно, гениально, но главное на основе глубокой личной веры использовали данный психоэмоциональный механизм. Его знаменитая модель отношений с войсками «отец – дети» была не просто красивой метафорой, а мощнейшим инструментом формирования групповой сплочённости. Суворов сознательно культивировал образ заботливого, но строгого отца: ел с солдатами из одного котла, помнил имена ветеранов, лично вникал в их нужды и при этом обращался к ним «детушки» и «чудо-богатыри».
Эта отеческая забота формировала глубочайшие либидинальные связи, превращая армию в семью, где солдаты были готовы умереть не столько за абстрактную империю, сколько за своего «батюшку-Суворова». Не за царя, не за медали, а за него лично. Потому что он их любил, и они это чувствовали. И отвечали ему той же любовью.
Паника как распад либидинальных связей
Фрейдовская модель также даёт исчерпывающее объяснение феномену паники в войсках. С точки зрения психоанализа, паника – это не следствие преувеличенной опасности, а результат распада либидинальных связей, удерживающих массу вместе. Панический страх возникает тогда, когда солдаты теряют веру в своего вождя и, как следствие, теряют эмоциональную связь друг с другом. Оставшись в одиночестве перед лицом угрозы, каждый начинает преувеличивать её и спасаться в одиночку. Фрейд приводит хрестоматийный пример:
«Типический повод для возникновения паники очень похож на то, как он изображён в пародии… Там воин кричит: «Полководец потерял голову», и после этого все ассирияне обращаются в бегство. Утрата вождя в каком-либо смысле, разочарование в нём вызывают панику, хотя бы опасность не увеличилась».
Этот анализ имеет огромное практическое значение для современных боевых действий. В условиях СВО роль непосредственного командира взвода, роты, но всё же более – командира батальона и командира бригады (полка) как «отца» для своих бойцов многократно возрастает. Его личное мужество, справедливость, забота о подчинённых напрямую формируют те самые фрейдовские либидинальные связи, которые превращают подразделение в монолитный и морально устойчивый коллектив.
И наоборот: трусость, безразличие или некомпетентность командира мгновенно разрушают эти связи, приводя к распаду боевого духа и панике, даже при отсутствии критической угрозы. Но что ещё хуже – вызывают раздражение, презрение и даже ненависть к своему командиру. А когда солдаты презирают своего командира, армия перестаёт быть армией. Превращается в толпу.
Есть еще один довольно-таки мерзкий механизм управления массой людей. Это – страх. Мы чаще это наблюдаем в ВСУ, когда неумелый командир или гордец, опираясь на своих соратников, нукеров и приближенных сеет различными способами в рядах военнослужащих страх и ужас возможной мгновенной расправы. Да, такой метод есть, но он носит кратковременный эффект и очень опасен, как для самого командира и его нукеров, так и для государства в лице вооруженных сил. Как показывает практика, такие командиры чаще атеисты, лишенные совести, или принадлежат к неким не традиционным религиям и сектам, а порой и просто сатанисты. Итак, страх в итоге создает коллектив, но такой, который в итоге ненавидит конкретного командира, породившего данную мини систему, так что остается дело времени, когда коллектив в итоге выхлестнет, так или иначе свою ненависть…
Таким образом, психоаналитическая модель, несмотря на свою специфическую терминологию, вскрывает универсальные и вневременные законы психологии воинского коллектива. Законы, которые работали при Суворове, работают и сейчас.
Военно-религиозный институт: от теории к практике
Для системного научного анализа многогранной взаимосвязи армии и религии недостаточно рассматривать их как два отдельных, пусть и взаимодействующих, социальных института. В отечественной военной социологии наиболее адекватной теоретической рамкой стала концепция, предложенная и разработанная В.И. Веремчуком, – понятие «военно-религиозного института».
Автор определяет его как специфическую социальную структуру, исторически возникающую на пересечении военной службы и религии, основанную на универсальной социокультурной традиции и служащую удовлетворению объективных потребностей личности, воинского коллектива и общества в духовно-нравственном обеспечении военной деятельности. Данный институт не является простой суммой армейских и церковных структур, а представляет собой уникальный синкретический (то есть слитный, объединяющий разное) феномен, обладающий собственными функциями, нормами и механизмами воспроизводства.
Структура военно-религиозного института: четыре уровня
Согласно модели В.И. Веремчука, данный институт имеет сложную, многоуровневую структуру:
• Личностный уровень: здесь военно-религиозный институт формирует духовный мир и ценностно-мотивационное ядро личности военнослужащего (и командира). Это усвоение системы убеждений, которая помогает обрести смысл деятельности, справиться со страхом смерти и выработать моральные рамки для применения насилия. Именно на этом уровне формируется тот тип воина, которого А.В. Суворов называл «чудо-богатырём» – носителя высших идеалов веры и Отечества. Не просто солдат, а воин-христианин (или воин-мусульманин, воин-буддист).
• Организационный уровень: здесь происходит создание и функционирование конкретных военно-религиозных организаций и ролей, классическим примером которых является институт военного духовенства. В армии А.В. Суворова и на флоте Ф.Ф. Ушакова каждый полк и корабль имел в штате священника, который был неотъемлемой частью воинского коллектива. В современной российской армии этот уровень представлен Управлением по работе с верующими военнослужащими и спонтанно возникающими на передовой практиками, такими как обустройство блиндажных часовен. То есть формальные структуры плюс живая практика.
• Институциональный уровень: тут происходит формализация военно-религиозных отношений через систему правовых норм, уставов и доктринальных документов. В Российской империи это были «Воинские артикулы» Петра I и текст присяги, являвшейся священной клятвой. В современных ВС РФ этот уровень представлен Федеральным законом «О статусе военнослужащих» и приказами Министра обороны, регламентирующими деятельность помощников командиров по работе с верующими военнослужащими. То есть законы, приказы, регламенты.
• Социетальный (общественный) уровень: на высшем уровне военно-религиозный институт выполняет функции, выходящие за рамки армии. Он обеспечивает легитимацию (оправдание, признание законности) военной деятельности в глазах населения, укрепляет связь армии и народа, способствует формированию национальной идентичности. Ярчайшим примером является канонизация Церковью выдающихся воинов (Александр Невский, Фёдор Ушаков), создающая мощный общенациональный символ. В современных условиях этот уровень проявляется в том, как духовные лидеры страны осмысляют цели СВО, а такие проекты, как Главный храм Вооружённых сил, становятся зримым символом единства армии, народа и веры. То есть символы, ритуалы, общенациональные смыслы.
Использование концепции военно-религиозного института в качестве основной методологической рамки данного исследования позволяет перейти от простого описания разрозненных фактов к их системному социологическому анализу и выявлять не только явные, но и латентные (скрытые) функции религиозного фактора. Не просто «батюшка приехал, помолились, уехал», а понимание того, как это всё работает как система.
Современный анализ роли военного духовенства выходит далеко за рамки его традиционного понимания как пастырской службы. Как отмечает Э. Бартлз-Смит, международное гуманитарное право (МГП) предоставляет религиозному персоналу статус некомбатанта (то есть невоюющего лица), однако такой юридический взгляд неполноценен, поскольку игнорирует активный моральный аспект их служения и тот мощный эффект «усилителя силы» (force multiplier), который они оказывают на комбатантов. По закону священник – не воин. Но по факту – он усиливает войско. Парадокс.
«Промежуточное пространство» и двойная лояльность
Военные священники занимают уникальное, амбивалентное положение, которое в социологии описывается как «промежуточное пространство» (interstitial space). Они находятся на стыке двух социальных институтов – армии и религиозной организации. Эта двойная лояльность (командиру и церковной иерархии) и двойной статус (офицер и священнослужитель) наделяют их уникальным функционалом, позволяя выполнять диалектически связанные функции:
• Первая функция. Военная поддержка: Священник способствует повышению боевого духа, сакрализует воинский долг, помогает бойцам справиться со страхом. В армии А.В. Суворова полковые священники были обязаны находиться с войсками во время сражений, вдохновляя их личным примером. Священник не прячется в тылу – он идёт с солдатами, рядом с ними, показывая: я с вами, Бог с вами.
• Вторая функция. Гуманитарное сдерживание: Священник действует как мощный «сдерживающий механизм». Опираясь на абсолютный моральный авторитет религиозного закона, он поощряет соблюдение этических норм ведения войны, призывает к милосердию по отношению к пленным и мирному населению, противодействует излишней жестокости. Адмирал Ф.Ф. Ушаков, известный гуманным отношением к пленным, черпал эту норму из своего христианского мировоззрения, активно поддерживаемого флотским духовенством.
• Третья функция. Сдерживание как дополнительная опция: Священник при определённом статусе может сдерживать неограниченную ярость командира, которому согласно уставу в боевой обстановке представлена практически неограниченная власть. В бою командир – почти бог. Он может приказать что угодно. И если он сорвался, озверел, потерял человеческий облик – кто его остановит? Подчинённые боятся. Вышестоящие далеко. Остаётся священник. Который может сказать: остановись, ты переходишь грань. И командир, если он верующий, остановится. Потому что перед Богом он не командир, а такой же грешник.
Миссия священника: управление диалектическим напряжением
Именно в этом внутреннем напряжении между военной поддержкой («помочь победить») и гуманитарным сдерживанием («помочь остаться человеком») и заключается сложность и уникальность миссии военного священника. В условиях СВО эта двойственная роль проявляется особенно ярко. С одной стороны, они повышают боевой дух:
– Когда батюшка с нами, как-то спокойнее. Он молится за нас, и мы знаем, что наше дело правое. Это даёт уверенность.
С другой стороны, они проводят кропотливую работу по профилактике моральной травмы и ожесточения. В сложной, ежедневной боевой обстановке, когда мирные законы практически не действуют и отходят на второй план, страсти командиров культивируются и становятся неуправляемыми самим человеком. Роль духовника трудно переоценить. Слишком много соблазнов и искушений. Редко кто задумывается, что будет после войны, что за многое придётся отвечать, в том числе и перед законом и судом человеческим. Тем более данное утверждение верно в век социальных сетей.
Свидетельства с передовой: как это работает сегодня
По свидетельствам всех священников, бойцы сегодня хотят, чтобы там были с ними батюшки. Многие из бойцов первый раз в жизни исповедуются и причащаются. Некоторые крестятся на передовой: у меня есть достаточное количество свидетельств, фото и видео. Многие, приехав домой в отпуск, венчаются.
Один священник рассказывал, что порой на передовой за 10 дней он исповедует и причащает до 500 человек. Это говорит о многом. Представьте себе: в боевых условиях, на первой линии, от блиндажа к блиндажу переходит священник. И в этих условиях в столь краткий промежуток времени 500 человек изъявляют желание приступить к Таинствам. Нам, находящимся в другой обстановке, трудно представить состояние бойца. Но если при этом невероятном физическом и психологическом напряжении воин желает исповедаться и причаститься, то это говорит о сильнейшей внутренней потребности – увидеть священника, услышать Слово Божие и принять Святые Таинства.
Институт военного духовенства, возрождённый в ВС РФ в 2009 году, постоянно доказывает свою высокую эффективность. Однако его работа всё ещё часто носит характер личной инициативы, а не системного элемента боевого управления. Дальнейшее развитие этого института и его полная интеграция в структуру морально-психологического обеспечения является важнейшим направлением повышения духовной мощи российской армии.
Глава 4. Историография проблемы: эволюция роли религии в отечественных вооружённых силах
Три исторических этапа: от правды через ложь обратно к правде
Анализ современного состояния проблемы был бы неполным без критического осмысления историографии. То, как в разные эпохи рассматривалось религиозное мировоззрение выдающихся полководцев, является точным индикатором доминирующей идеологии. Это не просто история науки, это история того, как власть переписывает историю под себя. Как неудобные факты замалчиваются. Как герои превращаются в картонные фигуры, лишённые живой веры. Как вообще культ героев подменяется культом павших. И как потом, когда идеология меняется, приходится всё восстанавливать заново – по крупицам, по обрывкам, по тому, что не успели уничтожить.
Исследование религиозности А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова прошло три характерных этапа. И каждый из них – как зеркало своей эпохи.
Первый этап: дореволюционный (конец XIX – начало XX веков)
Для дореволюционной историографии было характерно фактологическое, но поверхностное освещение религиозности военачальников. Ведущие военные историки того времени – Н.Н. Головин, А.Ф. Петрушевский и другие – были людьми добросовестными, честными, профессиональными. Они не врали. Они не замалчивали. Они добросовестно фиксировали все проявления благочестия А.В. Суворова: как он молился перед боем, как носил власяницу (грубую рубашку из конского волоса под мундиром, которую носили монахи для умерщвления плоти), как соблюдал посты, как читал Священное Писание, как спал на сене вместо кровати.
Однако – и это важно понять – они трактовали всё это как личную черту, не связывая напрямую с военно-стратегической деятельностью. Религиозность Суворова подавалась как неотъемлемая черта личности, но не как ключ к пониманию его полководческого гения. Логика была такая: да, Суворов был глубоко верующим человеком. Но это его личное дело. А побеждал он не потому, что верил в Бога, а потому, что был гениальным тактиком, мастером манёвра, знатоком военного дела. Вера – отдельно, война – отдельно.
Почему так? Потому что это была эпоха позитивизма, рационализма, веры в науку. Религия воспринималась как пережиток прошлого, который постепенно отомрёт по мере просвещения народа. Образованные люди того времени (а военные историки были людьми весьма образованными) считали неприличным всерьёз обсуждать религию как фактор военной стратегии. Это казалось ненаучным, несерьёзным, архаичным. Поэтому они фиксировали факты – но не делали выводов. Видели – но не понимали.
Второй этап: советский (1917 – конец 1980-х годов)
Советский этап характеризовался полным идеологическим замалчиванием данной проблематики. Если дореволюционные историки хотя бы фиксировали факты (пусть и не понимая их значения), то советские их просто замалчивали, так как приоритетной была концепция научного коммунизма.
В рамках марксистско-ленинской доктрины религия рассматривалась как «опиум для народа» – инструмент эксплуатации, средство одурманивания масс, пережиток тёмного прошлого, который необходимо искоренить. Партия строила светлое будущее, а религия тащила назад, в средневековье. Поэтому всё, что было связано с религией, зачастую либо замалчивалось, либо представлялось в негативном свете.
В работах таких видных советских военных историков, как П.А. Жилин и Л.Г. Бескровный, религиозность А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова либо игнорировалась полностью, либо подавалась как «дань времени», не имеющая никакого отношения к их прогрессивной военной мысли. Логика была такая: А.В. Суворов и Ф.Ф. Ушаков были великими полководцами. Они служили России. Значит, они – наши герои. Но они жили в отсталую эпоху, когда все были религиозными. Поэтому они тоже были религиозными – но это случайность, внешняя оболочка, которая не имела отношения к их гениальности. А гениальными они были потому, что были прогрессивными военными мыслителями, материалистами в душе, предтечами советского военного искусства.
Был создан «стерильный» образ А.В. Суворова – гениального материалиста, который якобы понимал объективные законы войны, применял передовую тактику, заботился о солдатах (это да, это признавали). А его «Наука побеждать» была редуцирована (сведена, упрощена) до набора тактических приёмов: «пуля – дура, штык – молодец», «быстрота и натиск», «глазомер, быстрота, натиск». Всё остальное – все молитвы, все ссылки на Бога, все религиозные наставления – просто вычёркивалось из текста или замалчивалось в комментариях.
Результат? Несколько поколений советских офицеров и историков выросли, не зная правды о А.В. Суворове. Они знали его как великого полководца, но не понимали, что́ делало его таким. Они видели следствие, но не понимали причину. Это всё равно что изучать дерево, срубив его корни. Внешне вроде дерево, а на самом деле – мёртвая палка.
Третий этап: постсоветский (с 1990-х годов по настоящее время)
Развал СССР привёл к кардинальному пересмотру взглядов. Вместе с падением коммунистической идеологии рухнули и её запреты. Архивы открылись. Цензура исчезла. Церковь вышла из подполья. И начался ренессанс (возрождение) интереса к этой теме.
Исследования таких учёных, как В.Д. Овчинников и А.Е. Савинкин, впервые за многие десятилетия обратились к анализу православного мировоззрения полководцев как к системообразующему фактору их военного искусства. Не как к «личной особенности», не как к «дань времени», а как к ключу, без которого невозможно понять их гениальность.
Ключевым событием стала канонизация адмирала Ф.Ф. Ушакова Русской Православной Церковью в 2001 году. Это было признание того, что военный подвиг может быть святым подвигом. Что можно быть и воином, и святым. Что служба Отечеству может быть служением Богу. Канонизация легитимизировала (узаконила, сделала приемлемым) в научном сознании возможность рассматривать военачальников как носителей духовного подвига.
Однако на этом этапе возникла другая крайность. Если советские историки вычёркивали религию из истории А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова, то некоторые постсоветские авторы впали в другую крайность – начали превращать их в иконы, в безгрешных святых, лишённых человеческих слабостей. В некоторых работах научный анализ стал подменяться агиографией (житием святых), а критический подход – апологетикой (восхвалением, защитой от любой критики).
А.В. Суворов и Ф.Ф. Ушаков из живых людей со своими достоинствами и недостатками, со своими сомнениями и борьбой превратились в картонные фигуры, всегда правильные, всегда безупречные, всегда знающие ответы на все вопросы. А это тоже ложь. Другая ложь, противоположная советской, но всё равно ложь. Потому что и А.В. Суворов, и Ф.Ф. Ушаков были живыми людьми. Верующими – да. Глубоко верующими – да. Но живыми. Со своими страданиями, со своими сомнениями, со своими падениями и подъёмами.
При этом советское наследие никуда не делось, к сожалению, так же прибавилось и западное лжеучения уровня русофобии. Так со слов одного военачальника, им в академии некий уважаемый преподаватель вполне четко объяснил, что у царей не было талантливых полководцев, вот поэтому из А.В. Суворова и сделали легенду – так что «А.В. Суворов, это всего лишь царский пиар-проект». И вот тут задумаешься – кто засел в этой военной академии? Бывший советский? Это скорее навряд ли – скорее это офицер-преподаватель, воспитанный на западных либеральных ценностях, который успешно транслирует некие «лжеценности», лишая наш народ опыта и практики побед прошлых столетий.
Задача современной науки – выработка сбалансированного подхода, преодолевающего как советское замалчивание, так и постсоветскую идеализацию. Нужна правда. Не приукрашенная, не искажённая, не подогнанная под идеологию. Правда о том, какими были А.В. Суворов и Ф.Ф. Ушаков на самом деле. Какую роль играла вера в их жизни и в их военном искусстве. Как они молились, как воспитывали солдат, как относились к врагам, как переживали поражения и победы.
Именно такой подход мы и пытаемся реализовать в данной работе. Не замалчивать неудобные факты. Не идеализировать. Не превращать живых людей в мраморные статуи. А показать их такими, какими они были – с их верой, с их силой, с их человечностью.
Первые российские военные социологи: забытые пророки
Современное изучение роли религии в армии было бы невозможно без обращения к теоретическому фундаменту, заложенному первыми российскими военными социологами на рубеже XIX–XX веков. Эти люди жили и работали в период глубокой трансформации армии – когда появилось нарезное оружие, когда меняется тактика, когда массовые армии призывников заменяют небольшие профессиональные войска. И в этих условиях они обратились к анализу «нравственных сил» как ключевого фактора победы.
Технологии меняются. Вооружение совершенствуется. Тактика эволюционирует. Но человек остаётся человеком. Со своими страхами, со своими надеждами, со своей потребностью в смысле. И эти русские офицеры-учёные понимали: в конечном счёте войну выигрывает не тот, у кого лучше пушки, а тот, у кого крепче дух.
Генерал Г.А. Леер: священный долг как основа воинской дисциплины
Генерал Г.А. Леер, один из создателей русской военной науки, называл важнейшим средством воспитания солдата «сознательное исполнение своих обязанностей согласно чувству священного долга». Обратите внимание на слово «священного» – не просто долга, а именно священного. Для Леера долг был сакральным (святым) обязательством перед Богом, Царём и Отечеством. Эта триада (Бог – Царь – Отечество) была мировоззренческой основой Русской императорской армии.
Солдат служит не просто потому, что его заставили. Не просто потому, что боится наказания. Он служит потому, что это его долг перед высшими силами. Он присягал. Он дал клятву перед Богом. И нарушить эту клятву – значит не просто дезертировать, а совершить грех, предать святыню. Это совершенно другой уровень мотивации. Из страха можно сбежать. Из-под принуждения можно вырваться. Но от священного долга не убежишь – он внутри тебя.
Военный психолог Н.И. Маслов: религия как механизм психологической защиты
Военный психолог Н.И. Маслов пошёл дальше, выделяя религиозность как фактор, «примиряющий его (солдата) со смертью, давая ему надежду на получение небесного венца». Маслов впервые в отечественной науке описал то, что сегодня называется позитивным религиозным копингом – использование веры для совладания со стрессом.
В этих обстоятельствах иррациональное (то, что нельзя объяснить разумом – вера в Бога, в загробную жизнь, в Божью защиту) выступает в качестве механизма психологической защиты, способствующей самосохранению психики человека. Иррациональная вера, которая выступает в форме «солдатского» фатализма (убеждённости, что всё предопределено), смягчает действие острейших стрессов, притупляет страх за собственную жизнь, отдавая её в руки неких сверхъестественных сил (рока, судьбы, Бога и т.д.). Это как бы «разгружает» психику, освобождая её от избыточных эмоций для рациональных решений и действий.
Логика простая: если я верю, что моя жизнь в руках Бога, то я перестаю судорожно за неё цепляться. Если я верю, что меня хранит ангел-хранитель, то я не трачу энергию на панику. Если я верю, что после смерти меня ждёт рай за верную службу, то я не боюсь умереть. И эта вера освобождает мозг для того, чтобы делать своё дело – стрелять, маневрировать, выполнять приказы. Не думать о смерти, а думать о задаче.
Генерал А.Е. Снесарев: христианская храбрость против животной отваги
Генерал А.Е. Снесарев (выдающийся военный теоретик, востоковед, один из создателей Красной Армии, который, несмотря на службу большевикам, сохранил глубокую религиозность) пошёл ещё дальше, утверждая, что современная война требует от солдата не просто отваги, а «храбрости более возвышенной, христианской» – сознательного преодоления страха во имя высшего долга.
Что это значит? Снесарев различал два типа храбрости. Первый тип – животная отвага, основанная на инстинктах, на адреналине, на ярости. Такая храбрость хороша в рукопашной, в атаке, когда кровь кипит и разум отключается. Но современная война (уже в начале XX века!) требует другого. Она требует способности часами и днями находиться под огнём, не видя врага, не имея возможности ответить. Сидеть в окопе под артобстрелом. Ждать приказа. Сохранять самообладание. Выполнять задачу, даже когда всё внутри кричит «беги!».
И вот для этого нужна не животная отвага, а христианская храбрость – сознательное, волевое подчинение инстинкта самосохранения высшему долгу. Я боюсь. Я хочу жить. Но я остаюсь, потому что это мой долг. Потому что я служу правому делу. Потому что Бог видит меня, и я не могу Его предать. Это качественно другой уровень.
Этот взгляд находит поразительное подтверждение в свидетельствах современных участников СВО. Вот слова Апти Алаудинова (командир спецназа «Ахмат», февраль 2023 года):
– Когда ты знаешь, что за тобой правда, что твоё дело правое и Бог рядом, страх отступает, а чувство долга становится гораздо сильнее. Вот это настоящая храбрость.
Прошло сто лет с момента, когда Снесарев писал свои работы. Изменилось всё: оружие, тактика, технологии. Но суть осталась та же. Храбрость по-прежнему коренится не в отсутствии страха, а в способности подчинить страх высшему смыслу. И религия по-прежнему даёт этот смысл.
Знание как оружие: уроки 2014 года
Знания на войне крайне необходимы, особенно знания символов веры и истории твоей страны. В противном случае противник может тебя подорвать изнутри, надругавшись над всем, ради чего ты несёшь здесь лишения. Это не метафора, это реальность. Информационная война – такая же война, как и огневая. И если ты не знаешь, во что веришь, тебя легко сломать словами.
Так было с окружённым ВСУ отрядом добровольцев из РФ в 2014 году в районе Донецкого аэропорта. К ним под белым флагом явился парламентёр – и за непродолжительное время опроверг всё, во что они веровали. Людей просто выпотрошили духовно и душевно, и воля к сопротивлению была полностью уничтожена. Из воспоминаний добровольца Э. Сеекса из г. Ладоги (2015 год):
– Мы стали пустыми сосудами. И тут неожиданно вспомнил то, чему нас в курилке постоянно просвещал комбат – о вере, истории. И оказалось, что нас просто талантливо развели на нашем незнании… Гнев и ярость была такой, что мы вместо сдачи в плен в едином порыве пошли на прорыв. Странно, как мы вырвались, но больше всего странно, что после жёсткой перестрелки никто не был даже ранен….
Это очень важный урок. Противник бьёт не только по телу, но и по духу. Боевые психологи не зря едят свой хлеб. И если ты не знаешь свою историю, не понимаешь свою веру, не осознаёшь, за что воюешь, – тебя сломают словами. А потом убьют или возьмут в плен. Но если ты знаешь – если у тебя внутри есть стержень, который невозможно сломать словами, – ты устоишь. Более того: гнев от попытки тебя обмануть даст тебе силы, которых не было.
И ещё один момент: «странно, что после жёсткой перестрелки никто не был даже ранен»
