Читать онлайн Меандр тишины бесплатно

Легенда.

Говорят, задолго до того, как моря нашли свои берега, а люди – свои имена, существовал дух, который ходил между мирами, собирая ускользающие воспоминания.

Его называли Меандр, потому что он никогда не шёл прямой дорогой: его путь всегда петлял, заворачивал, ломался, возвращался обратно.

Меандр был не богом и не тенью, но тем, кто помнил всё, что забывали другие.

Когда человек терял близкого, когда сердце рвалось от боли, когда время пыталось стереть лицо любимого – Меандр приходил и подбирал то, что было утрачено.

Он не крал.

Он сохранял.

Но память – тяжёлая ноша. Она требует платы.

Так появились первые жрецы, первые безымянные культы, которые верили:

если отдать Меандру часть своей души, он позволит вернуть утраченного – хотя бы во сне, хотя бы во взгляде, хотя бы на один миг.

Говорили, что вместе с эхом прошлого он дарует человеку и нечто иное —

тусклое, болезненное умение видеть глубже, чем позволяет плоть,

слышать шаги тех, кто ещё не пришёл,

чувствовать трещины в реальности там, где другим видится лишь туман.

Та сила приходила медленно, как озноб,

и так же медленно превращала дар принятием, а принятие – зависимостью.

Одни говорили, что Меандр – хранитель: он бережёт тех, кто заблудился в собственных сожалениях.

Другие – что он обманщик: вместо мёртвых возвращает лишь их эхо, а тех, кто слишком долго слушает эти голоса, забирает к себе.

Самая древняя легенда гласит:

«Когда человек слишком долго идёт по одному и тому же кругу,

Меандр считает его своим».

Говорят, он появляется там, где вина становится сильнее времени.

Там, где любовь превращается в цепь.

Там, где память не даёт жить – только возвращает.

И когда знак Меандра вырезан на камне или вспыхивает в крови —

значит, кто-то снова пытается вернуть то, что уже давно забрал он.

Хорошо запомни.

История не умирает.

Она ждёт, пока мы отвернёмся —

и тогда берёт своё.

– Я хотел забыть.

– Забвение – слабое оружие. Прошлое не убивают, его признают.

Ну что, странник, далеко ты ушёл от самого себя?

Глава 1. Отражения

Холодный воздух шевелил занавеску на окне, и запах кофе вплетался в дыхание города. Умео просыпался неохотно – улицы блестели после ночного дождя, на мостовой стояли лужи, похожие на разорванные зеркала, в которых не отражалось ничего, кроме усталого неба. Люди шли на работу, сутулясь, словно каждая капля пробивала броню их мыслей.

Крис стоял за стойкой «The Driftwood» – маленького кафе на окраине центра. Пахло карамелью, мятой и слегка прожаренным зерном. Звон фарфора и шипение паровой машины смешивались с тихой музыкой, что едва пробивалась из старых колонок. В такие утра всё казалось временным: и посетители, и даже он.

Линн сегодня снова не вышла на смену – простуда, возможно, или просто устала. Крис подменял её уже четвёртый день подряд.

За окном погода плавно перешла на снег, редкий, будто не решался лечь на землю. Швеция в это время года напоминала безмолвную декорацию – мир, где звук теряется в сером.

– Крис, кофе сам себя не приготовит, – голос Ингрид разорвал утреннюю тишину.

Она стояла за барной стойкой, как всегда – уверенная, будто держала на себе всё здание. Её зелёные волосы были собраны в небрежный пучок, и в свете ламп они вспыхивали, как мокрая трава после грозы. На шее – татуировка в виде синей розы, чьи лепестки, казалось, дышали. Ингрид была старше меня лет на десять, но в её движениях всегда чувствовалась юность – не та, что от возраста, а та, что от внутреннего огня.

– Извини, – ответил он, вытирая руки. – Ночь была тяжёлая.

– Снова не спал? – Она посмотрела на него поверх чашки, словно видела насквозь.

– Почти.

Она хмыкнула и повернулась к кофемашине.

– Знаешь, в твоём возрасте бессонница – бремя. Люди обычно страдают от неё после сорока.

– Спасибо, обнадёжила, – Крис усмехнулся, наливая молоко. – Просто мозг не выключается.

– Мозг – это ладно. А вот совесть… – Она бросила на парня короткий взгляд. – С ней сложнее.

Он ничего не ответил. Ингрид всегда умела говорить мимоходом, но точно в цель.

Они работали молча несколько минут. Кафе постепенно наполнялось – студенты с рюкзаками, парочка пожилых туристов, мужчина в очках, который каждый день читал газету и заказывал ровно два эспрессо. Обычные люди. Только он один чувствовал, как в воздухе есть что-то… лишнее.

Иногда ему казалось, что отражения в окнах движутся чуть позже, чем должны. Или что кто-то проходит мимо дверей, но колокольчик не звенит. Крис списывал это на усталость. Или хотел списывать.

– Крис, ты бы сходил к врачу, – произнесла Ингрид, наблюдая, как он пересыпает зерна в кофемолку. – У тебя под глазами круги, как у мертвеца.

– Врач не поможет. Он скажет – стресс, тревожность, хроническое выгорание. И посоветует йогу.

– А может, тебе стоит уехать? На пару дней.

– Я и так уехал.

Она подняла взгляд.

– Из Брайтона, да. Но не из того, что внутри тебя.

Он на мгновение замер, а потом сделал вид, что не услышал. Имя города всё ещё резало слух, как лезвие по стеклу. Когда-то он называл Брайтон домом. Теперь – кошмаром, который не отпускает. Там всё оборвалось в один вечер: дружба, доверие, любовь. И жизнь одного человека, которого он не смог спасти.

Иногда ночью Крис всё ещё слышит, как он зовёт его. Но там, во сне, он не успевает повернуться.

– Слушай, – вдруг сказала Ингрид, вытирая стаканы, – я сегодня закрываю, можешь не дожидаться конца смены. Сходи прогуляйся. У тебя в глазах осень.

Он кивнул, хотя понимал, что прогулка вряд ли поможет.

Вечер в Умео был влажным. Снег падал редкий, колючий, больше похожий на пепел. Он таял на ресницах и стекал по вискам холодными дорожками. Пальцы в карманах давно онемели – Крис сжал их в кулаки, но теплее не стало.

Где-то позади проехала машина. Запах бензина и мокрой резины повис в воздухе, слишком резкий для пустой набережной. Звук двигателя растянулся – будто не удалялся, а повторялся, возвращаясь эхом, которого не должно быть.

Крис замедлил шаг.

Вода под мостом шуршала глухо, тяжело. Он опёрся ладонями о холодный металл перил. Кожа почти сразу прилипла к инею.

Он слышал собственное дыхание – короткое, парное.

И ещё что-то.

Не звук. Скорее ритм.

Будто шаги совпадали с его – но с лёгкой задержкой. На полсекунды позже.

Он остановился.

Шаги тоже.

Он резко обернулся.

Пусто. Только его следы на тонком слое снега. Ровные. Один ряд.

Он пошёл дальше.

Фонари вдоль набережной горели неровно. Один из них мигнул – и на долю секунды всё вокруг стало чёрным, как если бы кто-то закрыл глаза за него.

Когда свет вернулся, ему показалось, что мост чуть дальше, чем был секунду назад.

Или ближе.

Он тряхнул головой. Холод усилился – не на коже, а внутри, под рёбрами.

Крис достал камеру. Руки слушались плохо.

В объективе город выглядел спокойнее. Чище. Почти плоским. Он сделал кадр. Ещё один.

На третьем – заметил, что снег в свете фонаря падает не вниз, а будто вбок, под странным углом, словно ветер потерял направление.

Он опустил камеру.

Снег падал нормально.

– Хватит, – тихо сказал он.

Но голос прозвучал глухо, как из-под воды.

Он снова поднял камеру – просто чтобы убедиться.

В видоискателе мост был пуст. Только на перилах, там, где он только что стоял, лежала чья-то ладонь. Тонкая. Женская. Словно опиралась о металл. Крис резко опустил камеру. Перила были пусты. Металл блестел инеем.

Кафе пустело к девяти вечера. Ингрид протирала стойку, а Крис разбирал посуду. За стеклом темнело, отражение витрин стало плотным, как занавес.

– Ты всё-таки вернулся, – сказала она, не поднимая головы.

– Не смог усидеть дома.

– Тебе что, нравится ловить ночные смены?

– Здесь хотя бы тихо.

– Тихо? – она усмехнулась. – Это слово ты скоро разлюбишь.

Крис хотел спросить, что она имеет в виду, но промолчал. Ингрид умела бросать фразы, от которых потом не спалось.

Она включила радио – из динамика зазвучала старая шведская баллада, грустная, как вечерняя тоска. В голосе певицы было что-то родственное его мыслям.

Он смотрел, как пар от кофемашины стелется по стойке, и думал: может, и правда стоит вернуться в живопись. Когда-то краски были его спасением. Но теперь всё, что выходило из-под кисти, казалось блеклым. Как будто вместе с цветом ушла душа.

– Хочешь совет? – вдруг спросила Ингрид.

– Нет, но всё равно скажешь.

Она отставила стакан и прищурилась.

– Тебе нужно разрядиться. Я знаю одно местечко на Сторгатан. Там девочки такие внимательные, что у тебя бессонницу как рукой снимет.

Крис поперхнулся воздухом.

– Ингрид.

– Что? Это почти терапия. Тепло, забота, зрительный контакт. Иногда даже имя запоминают.

Он почувствовал, как уши начинают предательски гореть.

– Спасибо, я как-нибудь переживу без… зрительного контакта за почасовую оплату.

Она усмехнулась шире.

– Ну, как знаешь. Будешь продолжать разговаривать с призраками вместо живых женщин.

Крис закатил глаза и молча показал ей средний палец, не оборачиваясь.

– Очень зрелая реакция, – спокойно прокомментировала Ингрид.

– Я художник, мой эмоциональный возраст плавает, – пробормотал он, стараясь скрыть улыбку.

– Художник, – фыркнула она. – Вот именно поэтому тебе и нужны хорошие девочки. Которые принесут тебе вдохновение!

Он покачал головой, но губы всё равно дрогнули. На секунду стало легче.

Закрыв кафе, он остался в зале один, чтобы дописать отчёт. Свет в зале стал мягким, приглушённым. Лампы над стойкой мерцали, будто уставали светить.

Тишина. Только тиканье часов.

И вдруг – тихий звук. Как будто ложка упала в чашку.

Он поднял голову.

На дальнем столике стояла кружка. Белая, с трещиной у основания. Он точно помнил, что убрал её.

Подошёл. Внутри – немного воды. Не кофе, не чай. Просто вода. Прозрачная, неподвижная.

И в её зеркале – его отражение. Только глаза в нём были темнее. Гораздо темнее.

Крис моргнул, и отражение… улыбнулось.

Кружка дрогнула. Он отпрянул. Она скатилась со стола и разбилась.

Вода растеклась по полу, но капли не впитывались. Они двигались, соединяясь в линии, в слова.

«Вернись туда, где всё началось.»

Крис застыл.

Свет над стойкой моргнул и погас.

На стекле окна отразилось его лицо – но за ним, в глубине отражения, будто стояла тень. Женская.

– Ты всё ещё смотришь, – прошептал он, не узнавая свой голос.

Снаружи ветер поднял афишный лист и швырнул его к окну. На нём – дата.

Два года назад.

Тридцатое октября.

День, когда всё закончилось.

Ингрид вернулась из подсобки, держа ключи.

– Ты чего стоишь?

Крис моргнул – тень исчезла.

– Всё нормально. Просто устал.

– Усталость не делает лицо таким белым, – сказала она тихо.

Он хотел ответить, но слова застряли в горле.

На полу блестели капли – те самые, что образовали фигуру. Только теперь они напоминали карту. Или… детский рисунок.

Маленький дом у моря.

Брайтон.

Он сделал вдох – слишком резкий.

И открыл глаза.

Он лежал на боку, сжав кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Простыня перекрутилась вокруг ног. Подушка была влажной от пота.

Сердце колотилось так, будто он только что бежал.

Крис не двигался несколько секунд, пытаясь удержать дыхание ровным. Грудная клетка поднималась слишком быстро. Воздух в комнате был прохладным, сухим – без запаха кофе, без снега, без мокрой древесины.

Только его дом.

Только утро.

Он закрыл глаза – и почти сразу увидел ту же картинку: капли воды на полу, складывающиеся в очертания дома. Он снова открыл их.

Пусто.

– Сон, – хрипло сказал он в темноту.

Память, от которой он бежал, в очередной раз нашла его.

Глава 2. Голос из дома

Холод пробирал сквозь окна, но в доме почти не было движения, кроме тикающих часов и редких тресков дерева.

Крис поднялся с кровати, натянул свитер и прошёл на кухню. Включил кофеварку – звук кипящей воды и лёгкий запах свежемолотого кофе казались едва ощутимой роскошью в этом пустом доме. Он набрал кружку и, держа её обеими руками, сел у окна.

В комнате стояла тишина. Деревянные стены тихо потрескивали, часы на стене били сухим, ровным щелчком. Его взгляд скользил по комнате: пустой мольберт в углу, на котором лежала пыльная ткань, кисти, раскиданные на полу.

Он сделал глоток кофе. Тёплота растеклась по телу, но не согрела холод, что сидел глубже – под рёбрами, где сейчас жила осенняя тревога. Взгляд снова упал на окно, на улицу: снегопад закончился, но небо оставалось низким, белым и вязким.

Крис вздохнул. Ему хотелось развеять эту тишину. Он подошёл к старому проигрывателю, осторожно достал пластинку, и в комнате зазвучала тихая музыка – старые мелодии, знакомые с детства, будто старались вытянуть его из одиночества.

И тогда, краем глаза, он заметил это. Вспышка света – резкая, жёлтая, как яд. На столбе напротив, ровно и подозрительно аккуратно, были развешаны листки. Они колыхались на ветру, отражая слабый свет, почти горя на фоне серого утра.

Крис приподнялся на стуле. Он не мог сразу сосредоточиться на словах. Листки были яркими, кислотно-жёлтыми, их поверхность блестела влажными каплями дождя или растаявшего снега. На каждом был аккуратно написан текст:

«Где тьма – там пробуждение».

Фраза будто зависла в воздухе, тихо дрогнув под кожей. Крис почувствовал странную пустоту под рёбрами, знакомое ощущение тревоги, как перед грозой.

И тут – три аккуратных стука в дверь.

– Крис? Ты дома?

Он узнал голос сразу.

– Заходи, Линн.

Дверь открылась – и в дом вошёл свет, мягкий и живой, с запахом мороза.

Линн стояла на пороге, стряхивая снег с ботинок. На ней было длинное молочное пальто, и снежинки на его плечах блестели, будто вплавленные в ткань. Она подняла глаза, улыбнулась.

– У тебя здесь холоднее, чем снаружи.

– Я не экономлю на электричестве.

– В камине тлеет, – заметила она.

Линн поставила на стол бумажный пакет.

– Я принесла булочки с корицей. И кофе – нормальный, не тот бурый растворимый ужас, что ты пьёшь.

Он усмехнулся:

– То есть, снова спасаешь меня от гибели.

– Я это делаю каждую неделю. И ты даже не выучил слова благодарности на шведском.

Он рассмеялся:

– Tack, då?

– Почти, но звучало, будто ты кого-то проклинаешь.

– Считай, что я возведу тебе памятник.

– Не вздумай, – фыркнула она. – Я не люблю стоять на пьедесталах.

Линн сняла перчатки, и пальцы её были розовыми от холода. Она устроилась за столом, движения лёгкие, точные, будто боялась разбудить воздух.

Крис сидел неподвижно, наблюдая за ней. Он смотрел, как она дула на горячий кофе, наблюдая за лёгкой дымкой, которая поднималась над кружкой. Как ресницы её, слегка влажные от утреннего мороза, отбрасывали крошечные тени на щеки. Как пальцы ловко держали нож, чтобы разрезать булочку ровно пополам, а затем, с такой же осторожностью, смазывали её маслом.

Даже простое движение, вроде того, как она убирала крошки с тарелки пальцами, Крис воспринимал как ритуал, как акт заботы, и ему казалось, что именно в этих маленьких, почти незаметных жестах, заключена вся Линн – нежная, внимательная, настоящая.

– Что? – спросила она, не поднимая взгляда.

– Просто думаю, что утро без тебя звучало бы слишком тихо.

– А тебе мешает тишина?

– Когда она такая – да.

Она улыбнулась чуть уголком губ:

– Тогда я буду приходить чаще. Чтобы спасать тебя от тишины.

И снова – то ощущение, будто комната дышит ими обоими.

После завтрака Линн достала старый учебник шведского – из тех, что пахнут библиотекой и карандашной стружкой.

– Ну что, студент, готов?

– Я живу здесь два года.

– И всё ещё не различаешь "sj" и "skj".

Он вздохнул.

– Может, мне просто нравится, когда ты лезешь вон из себя, лишь бы я сломал язык.

– Тогда ты безнадёжный случай.

Они занимались, смеялись, спорили. Линн исправляла его произношение, Крис нарочно путал слова. Между страницами учебника хранились старые стикеры с её записями – как следы жизни, которой они делились.

Он вспомнил, как впервые услышал её голос в библиотеке:

"Vill du ha hjälp?" – "Тебе нужна помощь?"

Тогда он не понял слов, но понял интонацию – мягкую, заботливую, живую. С тех пор именно этот голос вытаскивал его из любых туманов.

Воспоминания о первых месяцах в Швеции всплыли особенно ясно: сложные разговоры, непонимание, бесконечные попытки объясниться без слов, чувство чуждости. Он помнил, как тяжело было адаптироваться, как казались невозможными простые вещи: купить продукты, понять объявление в автобусе, завести друзей. Линн была первой, кто не только понял, но и терпеливо учил, смеялся вместе с ним и поддерживал, когда он готов был сдаться.

И тогда он услышал голос.

– Vill du ha hjälp?

Крис обернулся. Перед ним стояла девушка, слегка наклонившаяся к столу, на котором лежали книги по истории искусства. Голос был мягкий, живой, уверенный – и в нём было что-то, что сразу сняло напряжение.

– Э… Ja… tack, – пробормотал он, чувствуя, как лицо вспыхнуло.

Девушка улыбнулась. Её глаза светились, а на пальцах поблескивали небольшие серебряные кольца.

– Тебе нужна помощь? – перевела она медленно, будто читая его неловкость.

– Да… я ищу… учебник… по искусству, – сказал он, путаясь в словах.

Она кивнула и, не говоря больше ни слова, протянула ему книгу. Крис взял её, и между ними впервые произошло то тихое, почти незаметное взаимопонимание, которое нельзя было выразить словами.

– Как тебя зовут? – спросила она, когда он попытался поблагодарить.

– Крис Уайт, – ответил он, всё ещё неуверенно.

– Линн, – сказала она, и улыбка стала шире. – Ты новенький, да?

– Да… совсем, – кивнул Крис. – Я только приехал.

– Два месяца? – предположила она.

Он удивлённо посмотрел на неё: как она узнала?

– Три… почти, – поправился он.

– Я вижу, – улыбнулась она. – Но ты стараешься. И это видно.

Крис чувствовал, как внутри него появляется странная смесь облегчения и волнения. До этого момента он почти не разговаривал с людьми, боясь сделать ошибку, смешно произнести слово, запутаться в склонениях. Линн же говорила так, будто всё его смущение не существовало, будто его ошибки были частью игры, в которой она хотела участвовать вместе с ним.

С того дня они начали встречаться в библиотеке почти каждый вечер. Линн показывала ему, как правильно произносить шведские звуки, помогала читать объявления на улицах, объясняла странные местные привычки. Она смеялась над его ошибками, но никогда не смеялась над ним.

Однажды, когда он впервые попытался заказать кофе в маленьком кафе рядом с университетом, он перепутал слова и сказал что-то вроде: «Я хочу кофе с… камнем». Девушка, стоявшая рядом, не удержалась и рассмеялась, а бариста хмыкнул, и Крис покраснел, словно ему было пятнадцать. Линн потом смеялась над этим весь вечер, но при этом аккуратно объяснила: «med mjölk, не med sten… С молоком, а не с камнем».

Каждое утро в библиотеке стало для него маленьким спасением. Он помнил её голос, когда она тихо шептала:

– «Просто слушай…»

И он слушал. Голос Линн, её смех, её лёгкие движения – всё это постепенно становилось частью его дня, частью его новой жизни. Он начал узнавать, что значит чувствовать себя дома в чужой стране, что значит доверять кому-то, кто помогает тебе выстоять.

Помимо языка и странных забавных ошибок, они делились историями. Линн рассказывала о своей семье, о детстве в маленьком шведском городке, о том, как она любила зимние вечера и запах корицы, который напоминал о праздниках. Крис делился воспоминаниями о доме, о музыке, которая всегда его спасала, о том, как тяжело было начинать всё с нуля.

Он вспомнил и о других трудностях здесь, в Швеции. Как однажды приходилось заступаться за Линн, когда с ней пытались грубо обращаться на улице, как пару раз приходилось стоять между ней и местными агрессорами. Ему часто доставалось тоже. И в тот момент, думая о том, как важно её защитить, он ощущал переполненную благодарность: за доверие, за её присутствие, за то, что рядом был человек, ради которого стоило действовать.

Свет за окном клонится к янтарю.

Линн сидит у окна, а он смотрит на неё и думает, что это – его дом, его свет, его утро.

Теперь они занимались просто так, из привычки. Иногда он ошибался специально, чтобы услышать, как она смеётся.

– Скажи: "Jag är inte rädd."

– "Я… не боюсь?"

– Да. Только без сомнения.

– "Яг э интэ рэд."

– Лучше, – сказала она, одобрительно кивнув. – Видишь, шведский не кусается.

– Просто у него острые согласные.

Она засмеялась.

– Ты начинаешь понимать его характер.

Они ели медленно, разговаривая о пустяках: о погоде, о соседях, о том, что в магазинах снова подорожало молоко. Всё было буднично, по-человечески, и в этом будничном было странное спасение.

– Сегодня не работаешь? – спросила Линн между глотками кофе.

– Нет. Ингрид сказала, что сама справится. Я… просто решил остаться дома.

– И хорошо. Иногда полезно остановиться.

Он кивнул.

– Но когда останавливаешься, всё, от чего бежал, догоняет.

– Тогда не останавливайся, – сказала она. – Просто иди медленнее.

Повисла короткая пауза. И вдруг он сказал, будто между прочим:

– Мы что сейчас, Ремарка цитируем?

Линн рассмеялась и тут же махнула рукой:

– Случайно вышло. Честно.

И вдруг она говорит:

– Видишь? Ты все еще ищешь подвохи.

– Нет. Я верю в тебя, Линн.

Линн смутилась. Её глаза на мгновение задержались на его лице, щеки вспыхнули, и она едва заметно сглотнула. Внутри всё закрутилось – смесь лёгкого волнения и желания не показать себя. Она быстро отвела взгляд в сторону окна, пытаясь скрыть этот долгий, почти неприличный в тишине зрительный контакт.

Линн подошла к кухонному окну, прислонив ладонь к холодному стеклу, и нахмурилась:

– Что это?

Крис взглянул на неё, затем снова на улицу. На столбах напротив всё ещё развевались жёлтые листки кислотного цвета.

– Не знаю, – признался он тихо. – Я заметил их только сегодня утром. Может, чья-то шутка?

Он слегка пожал плечами, но слова прозвучали неуверенно.

– Странно. Слишком ровно развешаны для шутки.

Слова застряли у него в горле. Он хотел отмахнуться, но что-то внутри цепляло.

– Ладно, не будем о странностях, – сказала Линн, резко повернувшись. – Знаешь, что в университете планируется?

– Что?

– Вечеринка. В Умео, старое здание у пристани.

– Вечеринка? – повторил он медленно.

– Да. Там недавно сделали реконструкцию старых складов. Музыка, свет, фотографии, художники… будет красиво. Ты придёшь?

– Не знаю.

– Подумай. Ради меня!

Её улыбка была лёгкой, но в глазах – тень.

Когда она уходила, Крис помог ей надеть пальто. Их пальцы коснулись, и между ними пробежал ток, словно дом на мгновение ожил.

– Спасибо за день, – сказала она.

– Спасибо за свет, – ответил он.

Она ушла. За дверью остались только запах её парфюма и холодный воздух.

Крис долго стоял неподвижно, потом подошёл к окну. Один листок сорвало ветром – он упал на подоконник. Бумага была влажная, пахла железом. Теперь там была приписка:

"Ты видел свет. Теперь смотри вниз."

Чернила размазались, когда он провёл пальцем.

В тот же миг снаружи раздался тихий щелчок – будто кто-то закрыл дверь. Крис резко обернулся.

Никого. Только клочок снега на полу, тающий слишком медленно.

Телефон зазвонил ещё до заката.

Крис очнулся от полудрёмы, чувствуя, как от холода ломит пальцы. Он уснул за столом, не выключив настольную лампу. На столешнице, среди разложенных эскизов и фотоплёнки, стояла чашка с застывшим кофе. Пахло краской, бумагой и чем-то металлическим – сам вечер нес в себе ржавчину. Этот запах преследовал его.

Он долго не решался взять трубку.

Имя на экране было коротким, но весомым, будто удар по стеклу: Оливия.

Мама.

Он коснулся экрана – и мир будто застыл.

– Крис? – голос на другом конце был мягким, но в нём пряталась усталость. – Ты не спишь?

– Нет, – ответил он. – Уже нет.

– Я разбудила тебя?

– Возможно.

Они оба замолчали. В этом молчании было всё: годы, расстояния, не сказанные слова.

– Здесь выпал снег, – наконец произнесла она.

– Первый за зиму. Лёгкий, тонкий. На крышах Брайтона теперь будто сахарная пудра. Помнишь, как ты в детстве рисовал на окнах пальцем?

Он усмехнулся – почти незаметно.

– Помню. Ты тогда злилась, потому что стекло оставалось мутным.

– А я потом всё равно не мыла, – тихо сказала она. – Мне нравилось, как солнце проходит через твои следы.

Молчание снова стало мягким.

Она умела говорить так, что в голосе звучала целая жизнь – без пояснений, без прямоты.

– Крис, – сказала она чуть позже, – ты ведь знаешь, что грядет Рождество?

– Да.

– Я подумала… может быть, в этом году ты приедешь домой?

Он вздохнул, глядя в окно. За стеклом лениво кружил снег. На улице почти никого – только редкие прохожие, кутающиеся в шарфы, и старый велосипед, прислонённый к стене.

Домой. Это слово за два года успело стать чем-то вроде заклинания, которое он не хотел произносить.

– Не знаю, – сказал он после короткой паузы. – Тут ещё учёба, проекты…

– Конечно. – Её голос оставался ровным, но в нём слышался какой-то странный оттенок – будто под тонкой поверхностью спокойствия скрывалось то, чего она не решалась сказать. – Просто мне кажется, что иногда нужно возвращаться.

Он сжал телефон.

В этих словах не было ни упрёка, ни жалости. Только истина, от которой не сбежишь.

– Готов ли я?

– Я не могу ответить на этот вопрос за тебя, – сказала она.

Он слышал, как она тихо вздохнула.

Потом добавила:

– Подумай, хорошо? Просто подумай.

Он кивнул, хотя она не могла этого видеть.

– Хорошо, мама. Подумaю.

– Береги себя, Крис, – сказала она напоследок. – И не забывай смотреть на свет.

Линия оборвалась мягко, как если бы кто-то погасил свечу.

Крис долго сидел, не двигаясь.

Внутри – пустота, гулкая, как церковный зал после службы.

Он встал, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу.

Город засыпал: где-то хлопали двери, завывал ветер, за углом гремели колёса мусоровоза.

На противоположной стороне улицы кто-то расклеивал жёлтые листки.

Крис заметил их, когда мужчина в чёрной куртке, сняв варежку, прижал бумагу к стене и разгладил её ладонью.

Когда он ушёл, ветер сорвал несколько листков и швырнул их на снег.

Крис не мог рассмотреть, что на них написано – только короткое слово, частично скрытое порывом ветра: "Тьма…"

Он нахмурился.

Возможно, это просто реклама фестиваля или собрания, мысль старая и рациональная пыталась успокоить сердце. Но каждый его вдох отдавался странной тяжестью. Даже идея о простой афише не могла полностью заглушить ощущение, что за этим словом скрывается что-то большее, чем банальная информация. Довольно искать во всем скрытый смысл.

Он повернулся к столу, где всё ещё лежали фотографии – студенческие работы, проект по архитектурной композиции.

Но вдохновения не было. Только усталость незаметное ощущение, что кто-то тихо наблюдает из-за спины.

***

После обеда университет гудел, как улья.

Здание архитектурного факультета всегда пахло пылью, старыми чертежами и кофе из автомата, который, казалось, знал всех поимённо.

На лестницах стояли ребята с рулонами ватмана под мышкой, кто-то спорил о пропорциях фасада, кто-то чертыхался, что 3D-модель не сохранилась.

В ноябре всё это казалось особенно тесным – куртки, голоса, дыхание, парящее в воздухе.

Крис вышел из аудитории последним. Линн ждала его у двери, прижимая к себе тетрадь, перевязанную резинкой. На ней – следы карандаша, как будто она вечно рисовала что-то на полях.

– Ты снова сидел где-то далеко, – сказала она, глядя на него с лёгкой улыбкой.

– Просто не спал почти, – ответил Крис, натягивая варежки. – Этот проект с макетом крыши сводит меня с ума.

– Ха, ты ещё не видел Ноака вчера. Он сжёг свой макет в прямом смысле.

Крис поднял бровь.

– Опять?

Линн засмеялась, коротко, почти по-детски.

– Он сказал, что «это концептуально», что, мол, «архитектура – это боль». А потом запустил горящую часть макета в окно.

– Прекрасно. Новый способ самовыражения.

– Его чуть не выгнали, – сказала она, закатывая глаза. – Но он просто пожал плечами и сказал: «Я художник, а не плотник».

Они шли по длинному коридору, где большие окна впускали холодный свет.

Линн засунула руки в карманы пальто и тихо добавила:

– Он снова пытался тебя задеть, да?

Крис пожал плечами, не останавливаясь.

– Не впервой.

– Что он сказал?

– Ничего нового. Что я «гость в их стране», и что «настоящий архитектор должен понимать местную культуру».

Линн резко остановилась.

– Убила бы его.

Крис посмотрел на неё с лёгкой улыбкой.

– Сомневаюсь, что это улучшило бы мне репутацию.

– Не тебе, а ему, – ответила она. – Ноак ведёт себя как будто мир делится на тех, кто заслуживает место под солнцем, и тех, кто его отвлекает.

Она замолчала, потом тихо добавила:

– Ты ведь знаешь, он просто ревнует. У тебя вкус, мозги и, чёрт возьми, ты не орёшь о своих достижениях на каждом углу.

Он усмехнулся.

– Ты преувеличиваешь.

– Я просто вижу, кто ты есть, Крис, – спокойно сказала она.

Они вышли на улицу.

Воздух пах снегом и льдом.

Город выглядел так, будто кто-то выключил звук – только шорох шагов и далёкий гул машин.

– Думаешь, он придёт на вечеринку у пристани? – спросила она.

– Конечно, придёт. Такие, как он, не пропускают случая напиться и устроить шоу.

– Ну да, – хмыкнула она. – Он же считает, что если не он в центре внимания, вечер можно считать неудачным.

Они оба засмеялись.

– Всё равно приходи, – сказала Линн, глядя на него снизу вверх. – Я же не смогу вытерпеть это без тебя.

– Посмотрим, – сказал он. – Я подумаю.

Линн кивнула, улыбнулась и на секунду сжала его руку в варежке.

Это движение было едва заметным, но в нём было столько тепла, что ему захотелось не отпускать.

Они дошли до перекрёстка, где трамвайная линия огибала парк. Ветер усилился, поднял снежную пыль.

И вдруг Крис замер.

На другой стороне улицы, у старого книжного магазина, стояла девушка.

Она выглядела растерянной, перебирала какие-то бумажки в руках, словно пыталась что-то понять или выбрать нужное, но всё время отпускала их и брала снова. Лёгкий ветер шевелил страницы, и она не замечала этого, полностью поглощённая своим делом.

Он увидел её мельком – как вспышку, как отражение света на воде. Рыжие волосы выбивались из-под капюшона, в лучах вечернего солнца казались почти золотыми, ослепительно яркими на фоне серых стен и мокрого асфальта.

Она держала в руках старый фотоаппарат с металлическим корпусом, и он привлекал внимание не своим блеском, а тем, как она управлялась с ним. Она не смотрела в объектив, не пыталась создать позу для кадра – её глаза были устремлены в небо, словно она искала там что-то невидимое, что было важнее любой фотографии.

Мир вокруг будто стал тише. Даже ветер притих, и каждый шаг прохожих казался приглушённым, как будто он проходил сквозь вату. Крис поймал себя на том, что не может отвести взгляд.

– Крис? – позвала Линн.

Он моргнул, и в тот же миг девушка опустила камеру. Лёгким движением, почти невесомо, она повернулась к нему. Их взгляды встретились – на долю секунды, может быть даже меньше. Или ему просто так показалось?

В её глазах было что-то странно притягательное – удивительно спокойное, уверенное, будто она знала его с самого начала, но при этом не собиралась открывать эту тайну. Не было любопытства, не было ожидания, только тихая, почти скрытая уверенность. Крис ощутил, как внутри что-то щёлкнуло – лёгкое, почти незаметное, но достаточно, чтобы ускорить сердцебиение.

И потом, растворившись в воздухе, она просто ушла. Пошла в потоке людей, и уже через секунду Крис не мог найти её взгляд ни среди лиц, ни среди движений, ни среди шумного города. Она исчезла так, будто никогда и не была здесь, оставив после себя лишь слабое ощущение присутствия, что ещё больше усиливало его странное смятение и любопытство.

– Эй, – Линн тронула его за рукав. – Ты в порядке?

– Да, – сказал он тихо.

Линн кивнула, не расспрашивая. Она умела читать между строк. И всё же в её взгляде мелькнула тень – лёгкая, почти неуловимая. Крис проводил взглядом улицу, где исчезла рыжая фигура.

Кто-то зажёг спичку внутри долгой зимней темноты?

Дом Криса находился в старом районе Умео, неподалёку от реки. Когда он возвращался вечером, небо уже окончательно опустилось, превращая город в сеть светящихся окон. Линн свернула к своей улице раньше, пожелав спокойной ночи и напомнив, чтобы он не забыл прислать на оценку ей макет проекта. Он улыбнулся в ответ – хотя в груди оставалось ощущение, будто день ещё не закончился.

Он долго шёл пешком, не торопясь. Снег шёл мелкими хлопьями, оседая на воротнике и тая почти сразу. Под ногами хрустел лёд – тихо, размеренно.

В окне закрытого цветочного магазина он невольно увидел своё отражение.

Свет фонаря скользнул по стеклу, и на мгновение в нём возникло лицо, знакомое до боли.

Светлые, чуть волнистые волосы, растрёпанные ветром, падали на лоб.

Глаза – тёмные, цвета горького шоколада, узкие, лисьей формы, придавали лицу ту самую собранную сосредоточенность, которая часто обманывала людей: казалось, он всё время что-то анализирует, хотя в эти минуты просто молчал.

Прямые брови делали его взгляд чуть строже, чем он был на самом деле.

Высокий, с длинными руками и плечами, будто созданный не для мира маленьких кухонь и низких потолков.

Он никогда не оценивал себя – но знал, что люди порой останавливались на нём взглядом. И это всегда вызывало у него лёгкое смущение, словно он носил на себе нечто, чего не выбирал.

Он поправил воротник куртки и пошёл дальше.

На площади перед остановкой стоял киоск с кофе, и в окне горел мягкий свет.

Старик за прилавком поднял голову, узнал Криса, кивнул.

– Всё тот же латте? – спросил он.

– Сегодня, пожалуй, чёрный, – ответил Крис, и даже ему самому показалось, что голос звучит устало.

Он заплатил, забрал бумажный стакан, пошёл дальше.

Проходя через площадь, он заметил движение – кто-то вешал объявления на доску у автобусной остановки. Молодой парень в капюшоне, лицо закрыто шарфом. Он работал быстро, почти нервно, прикалывая бумажные листки жёлтого цвета.

Крис снова подошёл к столбу с жёлтыми листками. Он остановился, взглянув на каждую бумажку: короткие слова, фразы, почти обрывки, но всё это казалось на грани осмысленного и непостижимого.

Раздражение на себя нарастало. «Что со мной?» – думал он. «Почему меня это волнует так, что я не могу просто пройти мимо?» Сердце билось быстрее, а воображение рисовало самые странные сценарии.

В порыве злости, на себя, на свою собственную паранойю, Крис резко дернул рукой – и один из листков был сорван.

На бумаге – ни логотипа, ни рекламы. Только чёрные буквы, выведенные аккуратным, строгим шрифтом:

"Мы ищем тех, кто не спит."

И ниже – дата.

Ни названия, ни контактов.

Только это.

Глава 3. Те, кто смеются громче всех

Сначала были вспышки. Не света – а воспоминаний. Мгновения, чужие лица и звуки, что отпечатывались в сознании, как ожоги.

Ноак Бергстрём – золотой мальчик университета. Сын крупного застройщика, лицо рекламного баннера спортивного клуба, человек, который смеялся так, будто ему принадлежал воздух. Он умел быть обаятельным, уверенным, тем, на кого смотрят и к кому тянутся. У него был особый дар – создавать вокруг себя орбиту, в которую люди попадали почти добровольно. И именно поэтому никто не верил тем, кто плакал после.

Он менял девушек по дням недели. Всегда улыбался, говорил то, что хотят услышать. «Ты особенная», – мог сказать он. «Я никогда ни с кем не чувствовал себя так». На следующий день в сети появлялись фотографии. Снимки, сделанные будто случайно, но с правильным углом, с правильным подтекстом.

Когда кто-то пытался возразить, Ноак смеялся: «Она сама отправила. Хотела славы – вот и получила». Смеялся громко, почти искренне.

На переменах он проходил мимо группы студентов из Ирана и Судана – «гостей из жарких стран», как он любил говорить с ухмылкой. – «Эй, парни, не растаете ли вы в снегу?» И снова – смех. Этот звук цеплялся за стены, за воздух, за сердца тех, кто слушал.

Крис терпел. Сначала молча.

Он не был из тех, кто спорит. Учился тихо, держался особняком. В университете его знали как парня с фотоаппаратом – задумчивого, немного странного, но талантливого. Он редко улыбался, чаще смотрел куда-то мимо. Словно жил не здесь, а в каком-то своём, замкнутом мире.

Ноак не упускал случая задеть его. – «Ты всё ещё не научился говорить без явного акцента, Крис? Или у вас там, в Англии, учат только жалости к себе?».

Крис молчал. Иногда улыбался краем губ, будто слова не долетали.

Ему казалось, что если не отвечать – всё пройдет. Но с Ноаком ничего не проходило само.

Это случилось в ноябре. День был коротким, тусклым, будто солнце устало пытаться. После лекции по архитектурным стилям студенты расходились, и коридоры университета постепенно пустели. Гул шагов, отдалённый смех, запах кофе – всё смешалось в серый, вязкий воздух.

Крис шёл к выходу, когда услышал за спиной знакомое:

– Эй, художник! Ты забыл забрать свои сопли с доски.

Он обернулся. Ноак стоял с тремя своими приятелями – громкими, уверенными, с одинаковыми куртками и одинаковым выражением самодовольства. В руках у Ноака был телефон. На экране – одна из фотографий, которые Крис выкладывал на университетский сайт. Портрет Линн.

– Неплохая девчонка, – сказал Ноак, чуть прищурившись. – Хотя сомневаюсь, что она выберет парня, который рисует цветочки вместо того, чтобы работать.

Крис прошёл мимо, ничего не ответив. Но тот не остановился.

– Или ты просто не можешь? – произнёс Ноак полушёпотом, но достаточно громко, чтобы все услышали. – Может, у вас там, в Англии, с мужчинами проблемы?

Смех. Всегда этот смех.

Крис остановился. Плечи чуть дрогнули. Он повернулся. Лицо Ноака – открытое, уверенное, с ухмылкой. Его друзья стояли рядом, ожидая шоу.

– Осторожнее, – сказал Крис тихо. – Ты не знаешь, где твой предел.

– А ты думаешь, у тебя он есть? – Ноак шагнул ближе. Он положил ладонь на плечо Криса. Легко, но с тем нажимом, который не спутаешь – нажим хозяина, проверяющего границы.

Следующее произошло быстро. Кулак Криса ударил в скулу Ноака. Глухой, короткий звук. Тишина.

Кровь выступила на щеках. Ноак вытер её тыльной стороной ладони и улыбнулся.

– Вот теперь ты мне нравишься, – прохрипел он. И ударил в ответ.

Коридор, пустой и длинный, стал ареной для их конфликта. Крики, топот ног, свист разлетающихся книг – всё смешалось в дикий, почти кинематографический хаос. Крис почувствовал, как адреналин превращается в осязаемую силу. Он дернул Ноака за руку, толкнул, и тот чуть не споткнулся. Ноак ответил ударом локтем, который заставил Криса почувствовать огненный укол по боку.

Когда их разнимали, всё уже было кончено. На полу – рассыпанные бумаги, капли крови, чей-то оборванный рюкзак. Крис стоял, тяжело дыша, с разбитой губой. Ноак – с повязкой на щеке, глаза бешеные, но взгляд – почти восторженный.

Позже их вызвали к декану.

– Подрались? – спросил тот, снимая очки. – Из-за чего?

Молчание. Никто не объяснял. Всё оформили как «случайный конфликт».

Через день Крис узнáет: Ноаку сделали устное замечание. Ему самому – выговор. Слухи расползлись быстрее снега по крышам.

Он не чувствовал ни гордости, ни облегчения. Крис сжал кулаки, ощутив сочетание злости и… странной, непонятной энергии. Это было не то, что он испытывал раньше – не страх и не тревога, а нечто другое, почти физическое. Словно драка пробудила часть его самого, которую он обычно прятал глубоко внутри.

«Эти мысли чужие. Их втиснули внутрь, и теперь они давят, жгут. Это какой-то бред».

Выдох – и они разбегаются, как назойливые незнакомцы.

Он сидел, глядя на пустой коридор, и вспоминал каждое движение, каждую деталь. Удар, глухой звук кулака, тёплая кровь на губе Ноака, почти восторженный взгляд. Всё смешалось в странный калейдоскоп.

В конце концов, Крис встал, встряхнул руками, и почувствовал, как холод пронизывает тело. Он прошёл вдоль коридора, собирая рассыпавшиеся мысли, как разбросанные по полу бумаги. Плечи напряжены, губа болит, сердце всё ещё стучит. Каждый шаг отдавался эхом по пустым стенам кампуса, смешиваясь с тихими скрипами старых половиц. У порога библиотеки что-то привлекло его взгляд – ярко-жёлтый листок, прижатый к стене. Круг, пересечённый линиями, чёткий, аккуратный. Крис нахмурился. Листки. Символы казались слишком выверенными, чтобы быть случайными. Он поднёс листок ближе, провёл пальцем по линии, потом сжал его кулаком, сминая и кладя в карман, словно так легче было отгородиться от мыслей, которые всё настойчивее лезли в голову.

Он ускорил шаги, стараясь не думать. Но мысли возвращались сами собой – кто-то хочет, чтобы он заметил эти знаки, чтобы они нашли его. Внутри него скребло странное чувство тревоги, смешанное с любопытством, как если бы кто-то ставил ловушку для сознания.

Вдруг из-за угла вышел одногруппник, Томас, рюкзак на плече, глаза его блестят:

– Эй, Крис, ты тоже видел эти листки? – спросил он, оглядываясь по сторонам. – Их расклеили по всему кампусу.

– Да, видел…

– Наверное, – сказал Томас. – Люди всё ещё не оправились от минувшего хэллоуинского настроения.

Крис едва заметно кивнул, но взгляд его снова упал на карман. Он не сказал ничего вслух, но в голове пробежала догадка: это не просто случайные символы. Он видел их раньше, на маленьких школьных тусовках, но теперь они появились везде.

В этот момент к ним подошла Линн, держа в руках термос с кофе. Она покачала головой, заметив тёмно-синеватые оттенки на лице Криса – чуть посиневшие губы, едва различимые тени под глазами, словно кровь не успела вернуться к коже после удара. Этот холодный, болезненный оттенок сразу вызвал у неё тревогу и заставил сердце сжаться от беспокойства. Конечно новость о драке дошла и до нее. Пока она не стала спрашивать ничего, решив дождаться более подходящего момента. Линн тихо посмотрела на него с сочувствием, и, кажется, он это ощутил, потому что на мгновение его глаза смягчились.

– Вы говорите об этих листках? – осторожно спросила она, словно стараясь уточнить, правильно ли поняла разговор. – Я слышала, что это, кажется, часть арт-проекта, который придумали специально для вечеринки. Кстати, я слышала, что именно Ноак занимался их печатью – он, похоже, был полностью погружён в эту идею. – После этих слов она покривила пальцем у виска, давая понять, что считает всю затею немного безумной.

Крис молчал. Мысли о листках и Ноаке вспыхивали и сразу же гасли, словно он сам пытался заглушить паранойю, которая скребла изнутри. Но от них никуда не деться. И чем больше он пытался не думать, тем настойчивее они возвращались.

«Нужно увидеть это своими глазами, нужно проверить, куда ведут эти знаки».

– Кажется… я, наверное, посмотрю, что там происходит, – сказал Крис, почти себе под нос.

– Ты? – удивленно переспросил Томас. – Линн, ты его уговорила?

Линн улыбнулась, слегка вздыхая, будто проделала тяжелую работу:

– Тогда будем держать тебя под присмотром, дикий зверек.

Крис снова провёл пальцем по листку, поместив в карман, ощущая его смятость и холод бумаги. Мысли о знаках, о Ноаке, о таинственной вечеринке – всё это не давало покоя, и теперь он понимал, что не сможет просто стоять в стороне.

– Ты правда собираешься идти на вечеринку? – спросила Линн, подходя ближе, когда мы остались одни.

Крис не ответил сразу. Он молча крутил листок, делая его все более мятым..

– Я просто подумал, что ты права, – сказал он тихо, почти себе под нос. – Мне и правда не помешало бы хоть немного развеяться.

Линн заметила, как Крис теребит в руке жёлтую бумагу, и усмехнулась, слегка наклонив голову:

– Ты что, параноишь из-за этих листков? Неужели думаешь, что кто-то замышляет против тебя тайный заговор?

Крис отпрянул немного, но быстро взял себя в руки.

– О чем ты?

– Ага, – Линн прищурилась и шутливо пожала плечами. – Конечно, ведь кто ещё кроме Ноака мог бы расклеить по всему кампусу загадочные символы, устроить мини-драму и отделаться всего лишь штрафом?

– Точно, – пробормотал Крис, чуть улыбающийся краем губ. – Он умудряется везде оставлять свой след.

Линн рассмеялась, но в её глазах мелькнуло понимание:

– Знаешь, мне нравится, как ты всё это воспринимаешь. Ты будто детектив, а все остальные – персонажи в странной игре.

– Ладно… просто загляну. Посмотрю, какая там атмосфера, что за программа вечера, – сказал он наконец, почти вслух.

– И не забудь, детектив Уайт, что Ноак в этих проделках всегда остаётся безнаказанным. Так что держи глаза открытыми и не увлекайся слишком сильно, – Линн улыбнулась, слегка подталкивая его локтем.

Он пока не мог понять, как именно всё связано – листки, символы, пристань, – но где-то на интуитивном уровне ощущал между ними тонкую нить. Эта неясная связь не давала покоя, словно что-то важное скрывалось совсем рядом, стоит только присмотреться.

Глава Х. Письма из прошлого

Ночь на набережной была густой и влажной, как старый бархат, что прилипает к коже и не отпускает. Я сидела на мокром пирсе, платье прилипло к ногам, и каждая капля дождя, соскользнувшая по плечу, казалась маленьким ударом в сознание. Бутылка вишнёвого ликёра была почти пуста, но я продолжала держать её в руках, словно таила там остатки себя. Солёный запах моря смешивался с ржавчиной старых причалов, и ветер трепал волосы, как будто пытаясь вырвать их из головы. Чайки метались над водой, кричали, но их крики больше не тревожили – они были частью пустоты, в которой я сидела.

Последние недели я всё больше тянулась к мраку. Не к тому, что прячется в подвалах или в людях, а к тому, что живёт внутри, под кожей, в мыслях и страхах. Я читала книги, которые лучше не открывать после заката. В моей комнате пахло воском, и на стене висел пентаграммный кулон, купленный на каком-то острове. Я не верила в демонов – я их чувствовала. Иногда, когда закрывала глаза, они шептали слова, которых не существовало.

Но всё это было до той ночи.

Песок был холодный и плотный под ногами, а каждый шаг казался борьбой – я проваливалась в него почти до щиколоток, оставляя за собой ряды мелких ямок и следов. Бутылка вишнёвого ликёра, теперь уже точно пустая, лежала рядом, а я смотрела на тёмное море и пыталась уловить в его движении какой-то знак.

Длинные черные волосы спадали на плечи, слегка липли от влаги, а тонкие брови хмурились, отражая внутреннее напряжение. Я поднялась, стряхнула пыль с платья и шагнула к машине, чувствуя, как песок скрипит под ногами. Сняла каблуки и бросила – щелчок от удара гвоздями о мокрый песок звучал почти как освобождение. Каждый шаг босыми ногами по холодному песку ощущался острым и живым.

Я села в машину, дернула ремень безопасности и на мгновение посмотрела на себя в зеркало. Я поправила макияж, провела пальцем по пухлым губам, зеленые глаза отразились в стекле яркими огнями приборной панели. В этом взгляде было что-то решительное, почти вызов: пора что-то менять, пора действовать.

Я включила двигатель. Сердце билось быстрее, а мысли ворохом закручивались внутри. Место, в котором я живу, казалось мне привычным, но одновременно душным и ограниченным. Что-то во мне требовало движения, перемен, начала задуманного. Сегодня – не просто ночь. Сегодня – шаг в то, что я давно планировала.

Машина тронулась, колёса скользили по мокрому асфальту, оставляя за собой следы света, отражённого в лужах. Я ехала к дому на холме, где музыка уже стучала сквозь окна, куда меня вела не карта и не свет, а чувство: сегодня я найду то, что давно искала.

Дом на холме был живым. Музыка стучала через стены, вибрировала, проникала в грудь, в каждый нерв. Свет переливался от стеклянных шаров и люстр, отражался в бокалах и на глянцевых поверхностях. Люди перемещались по комнатам, смеялись, танцевали, пили, шептались. Толпа казалась живым организмом, и я чувствовала себя одновременно внутри и вне него. Я шла сквозь шум, наблюдая за каждым взглядом – они прилипали ко мне, искали что-то, чего не существовало. Но меня не интересовали они. Я искала другое – трещину в обыденном, знак, проблеск чего-то настоящего, чего-то, что невозможно объяснить.

И я нашла его.

Он стоял у стены, в белой рубашке, слишком чистой для этого хаоса, с бокалом виски в руке. Лицо было спокойным, почти бесстрастным. Но глаза… глаза имели тик – едва заметное подёргивание, как если бы что-то внутри пыталось выбраться наружу. Маленький спазм, почти незаметный, но в нём была нечто странное – не человеческое.

Он смотрел на людей, но не видел их. Мир вокруг не принадлежал ему, и он не пытался быть частью его. Я застыла. На мгновение показалось, что я уже видела его – не здесь, не в этой жизни, а в другом сне, в другой эпохе. Где-то между огнём и морем. И я поняла – он мой знак. Тот, кого мне обещали.

– Ты здесь впервые? – спросила я, когда подошла.

Он моргнул, слегка дернув левым веком.

– Пожалуй, да.

Голос был низкий, хриплый, северный, холодный, как ледяной ветер с моря.

– И тебе нравится здесь?

– Я не знаю, – сказал он. – Здесь слишком много лиц.

Я усмехнулась.

– А тебе не нравятся люди?

Он посмотрел прямо на меня.

– Они шумят. А я люблю тишину.

И в ту секунду я почувствовала, как что-то дернулось у меня под кожей. Как будто внутри меня откликнулся кто-то, кого я давно не звала. Мы стояли у стены, и я не могла отвести взгляд. Не от губ, не от рук – от глаз. Они были темные, почти чёрные, отражали свет, как вода перед бурей. В них было знание, память сотен жизней, усталость, которую невозможно измерить.

Толпа продолжала гудеть, но вокруг нас словно возникла невидимая граница. Я слышала каждое дыхание, каждый вдох, шорох платьев, лёгкое постукивание каблуков. Сердце билось быстрее, но это был не страх – это было ожидание чего-то древнего.

Позже мы вышли на балкон. Ветер бил по лицу, пахло солью, мокрой землёй, порохом, сигаретным дымом. Я достала сигарету, он молча поднёс зажигалку. Пламя дрогнуло, и на миг его зрачки вытянулись, как у кошки, или чего-то, что наблюдает сквозь. Я затянулась, и густой дым окутал нас, как туман, переплетаясь с прохладой ночи. Он сделал то же самое, и в этот момент пространство между нами словно исчезло. Тихо, почти бесшумно, мы делили этот мгновенный ритуал, где каждое движение – прикосновение, каждое дыхание – признание.

Ветер играл с дымом, закручивая его в причудливые спирали, которые поднимались над балконом и растворялись в ночи. Я чувствовала, как его присутствие, плотное и неподвижное, пробирается под кожу, заставляя сердце биться быстрее. Мы не говорили, потому что слова казались излишними; наши взгляды, лёгкие касания пальцев, синхронное дыхание – всё это говорило громче, чем любой разговор.

На мгновение мне показалось, что его глаза стали не просто темными, а глубокими, как бездна, отражающей свет уходит вдаль. Я пыталась уловить что-то человеческое в этих взглядах, но находила лишь древнюю, тихую одержимость – силу, которая жила внутри него, тихо, но настойчиво, и зовущую меня к себе..

– Ты ведь не отсюда, – сказала я.

– Местный, – ответил он с вопросительным взглядом.

– И ты не просто человек, верно?

Он усмехнулся уголком рта.

– А ты – ведьма?

Я не отвечала сразу.

– Иногда. Только по ночам.

Он посмотрел на мои руки, на тонкие пальцы, испачканные чернилами и воском. В тот момент, когда я коснулась его ладони, воздух словно поменялся. Стало холодно, как перед бурей. Музыка внизу притихла, и я услышала собственное дыхание. Мир сжался до этого прикосновения.

Я знала, что не должна. Но уже не могла иначе. Он притягивал не телом – сущностью. Внутри него жил демон, ищущий пару. И я была готова стать ею.

Внутри дома было густо от запаха вина, дыма и воска. Я провела пальцами по его шее, почувствовала тепло под рубашкой. Он не сопротивлялся. Когда я закрыла дверь, лампа дрогнула, как будто кто-то незримый вошёл вместе с нами.

– Не бойся, – прошептала я. – Всё уже случилось.

Он приблизился. Его взгляд был не человеческим. Древним. Когда наши губы встретились, по коже пробежал электрический разряд. На секунду я увидела вспышку – чёрные крылья, расправляющиеся за его спиной. Я моргнула – и всё исчезло.

Ночь продолжалась. Мы двигались вместе, дыхание смешалось, наши тела синхронизировались с ритмом мира. Я чувствовала, как что-то древнее и животное соединяется с моим существом. Сила старше людей говорила через нас.

Когда всё стихло, он лежал рядом, спал спокойно, как ребёнок. Я же не могла уснуть. Чувствовала пульс под кожей – два сердца, бьющихся в такт.

На рассвете я снова увидела его глаза – усталые, мрачные, словно ночь выжгла в них что-то. Страх и восторг одновременно охватили меня. Я больше не одна. Во мне поселилось нечто – часть его. Оно не собиралось уходить.

Когда он ушёл, я стояла у окна, смотрела на город. На стекле проступил след дыхания, и я увидела символ – круг, пересечённый линией. Я не прикасалась к стеклу. Мир был прежним, но воздух дрожал. Я связана. С ним. С тьмой. С тем, что он привёл.

Через неделю пришло письмо. Без адреса, только моё имя. Внутри – рисунок. Моё лицо, только глаза другие – вытянутые, тёмные, отражающие огонь. На обороте надпись:

«Я не хотел. Но ты – увидела.»

Я прижала бумагу к груди и рассмеялась. Не от радости – от осознания. Я действительно увидела. И с того дня перестала бояться зеркал. Если загляну достаточно глубоко – увижу там его.

Глава 4. Ночь масок

Прошло еще немного времени. Сумерки в этом городе всегда приходили как-то внезапно – будто кто-то просто опускал тяжёлую бархатную штору на глаза небу. Крис сидел на краю кровати, слушая, как за окном свистит ветер. На кровати лежала аккуратно разложенная одежда – несколько рубашек, пара джинсов. Сегодня он не хотел выделяться. Ни броских вещей, ни аксессуаров – пусть выглядит так, словно он просто один из охранников, затерявшийся среди гостей. Черное поло, черные брюки – просто и строго. Как сказала бы Ингрид: «Эти чёрные брюки отлично подчёркивают твой зад, парень». Он усмехнулся при этой мысли. Ингрид всегда умела сбить настрой, даже если её рядом не было.Он подошёл к зеркалу. На секунду задержал взгляд на собственном отражении. Глаза. Сегодня они казались особенно тёмными, почти чёрными. Иногда в них проступал шоколадный оттенок, особенно при солнечном свете, но сейчас – нет. Сейчас они были, как влажный обсидиан, глубокими и бездонными. Он всмотрелся в себя чуть дольше, чем собирался. Челюсть – напряжённая. Скулы – чуть резче, чем обычно. «Пора бы уже просто уйти», – подумал он, вздохнув. Но вместо этого потянулся к полке, где стояли флаконы с парфюмом. Он взял один, потом другой. Попробовал аромат: свежий, с нотами ванили и черного перца. Потом другой – тёплый, смолистый, почти древесный. Поднес флакон ближе к лицу, вдохнул.«Пусть будет первый», – решил он, нанёс немного на шею и запястье. Парфюм расплылся вокруг невидимым облаком, лёгким, но цепким, как тень.

Когда раздался стук в дверь, он уже натягивал куртку.

– Открыто! – крикнул он.

Линн влетела, как порыв холодного ветра.

– Ты готов, чёрт побери? – Она улыбнулась, поправляя длинное пальто.

На ней было короткое красное платье и сапожки на небольшом каблуке, из тех, что не щадят ноги, но заставляют осанку быть гордой.

– Почти, – сказал Крис, оглядывая её с восхищением.

Они шли по узкой набережной. Старые фонари вдоль причала мигали, бросая на мокрый асфальт пятна света. Где-то вдалеке слышалось низкое гудение музыки – сначала тихое, едва уловимое, потом всё громче, плотнее, пока ритм не стал ощущаться не ушами, а телом. Техно. Чистое, пульсирующее, сырое.

– Ты слышишь это? – крикнула Линн, перекрикивая ветер. – Оно будто под кожей!

Крис остановился на мгновение, прислушался. Этот формат всегда был ему близок: прямой, механический. Он любил, как бас ложится под кожу, как ровная ритмика почти загипнотизирует, стирая всё лишнее.

Он не раз ездил ради таких ощущений в Германию – Берлин, Лейпциг, старые заводы, превращённые в святилища ночи. Там он впервые понял, что техно – это не просто музыка, а язык, на котором можно говорить с самим собой, не произнося ни слова. И сейчас, стоя на ветру у пристани, он почувствовал то же самое. Будто кто-то где-то нажал «воспроизвести» на старой памяти.

Когда они подошли ближе, стало видно само здание клуба. Оно стояло прямо у воды – бывший ангар для лодок, теперь превращённый в площадку для вечеринок. Снаружи всё было подсвечено неоновыми полосами: жёлтыми, белыми, кое-где – ярко-синими. Свет дробился в отражении волн, и казалось, будто весь причал пульсирует. На входе – толпа. Смех, сигаретный дым, блеск лакированных курток, запах алкоголя. Линн взяла Криса под руку, будто боялась потеряться.

– Только не смей стоять мрачно в углу, ладно? – предупредила она.

– Я не обещаю, – сказал он, и Линн закатила глаза.

Внутри было жарко.Воздух вибрировал. Пол – чёрный бетон, отполированный до зеркала. Потолок – низкий, в сетке проводов и световых труб. Всё было залито неоновым светом: жёлтым, почти ядовитым. Казалось, будто находишься внутри гигантской лампы. На стенах – граффити, нарисованные флуоресцентной краской: корабли, медузы, лица, вырастающие из дыма. И знаки. Бар был выстроен вдоль стеклянной стены, за которой блестела тёмная вода, как мрачный аквариум.

– Два рома, – сказала Линн.

– У вас откуда ром? – спросил Крис у бармена.

Тот ухмыльнулся.

– Только с Карибов, сэр. Сам Джек Спэрроу бы позавидовал.

– Прекрасно, – ответил Крис, поднимая снифтер.

Они чокнулись. Ром был крепким, сухим, с лёгким дымным послевкусием.

– Думаешь, правда с Карибов? – спросила Линн, прищурившись.

– Думаю, в лучшем случае с ближайшего супермаркета.

Они засмеялись. Смех растворился в шуме, в вибрации, в световых бликах. Крис поймал своё отражение в стеклянной стене – его лицо дрожало от света, как будто само было частью неоновой инсталляции. И в этот момент он вдруг снова почувствовал этот вкус железа. Он буквально витает в воздухе. Будто он напитан чем-то металлическим.

Линн наклонилась к нему, что-то сказала – но он не услышал. Музыка усилилась, и её слова растворились в ритме. Она махнула рукой, показала, что идёт в уборную, и скрылась за толпой.

Крис остался один.Он повернулся к окну. Снаружи – тьма, ветер, и редкие фонари вдоль воды. Музыка била в грудь. Он сделал глоток рома и вдруг почувствовал – кто-то стоит рядом. Он обернулся. Что-то в осанке, в линии шеи, в рыжих волосах, свободно спадающих на плечи, вызвало лёгкое внутреннее дрожание, как будто он уже видел это раньше.

И действительно – он вспомнил. То самое лицо, которое видел когда-то в потоке людей – на улице, среди суеты, с камерой в руках. Тогда она исчезла в толпе, будто растворилась в воздухе.

И вот теперь – она. Та самая. Стоит всего в нескольких шагах от него, у барной стойки, в этом неоновом хаосе, где каждый миг кажется случайностью.

Она стояла чуть в стороне, словно случайно оказалась рядом. Высокая – выше большинства девушек в зале. На ней было простое, но элегантное платье цвета старой меди, и волосы – длинные, рыжие, тяжёлые волной спускались на плечи. Свет от неона пробегал по ним, превращая каждую прядь в нить пламени. У неё была мягкая, открытая внешность. Большие серые глаза, немного удивлённые, дугообразные брови, словно всегда приподнятые в тихом вопросе. Передние зубы чуть длиннее остальных – та самая деталь, что делает шведскую улыбку запоминающейся. И губы – полные, чуть подрагивающие, будто она вот-вот что-то скажет.

Она повернулась к нему снова, их взгляды встретились.

– Забавно, – произнёс он, остановившись рядом.

Она повернулась, взгляд ровный и прямой, без улыбки.

– Что именно?

– Не знаю, – сказал Крис. – Просто кажется, что ты здесь единственная, кто не пытается казаться… веселой.

Она чуть отступила, не меняя выражения лица.

– Мне неинтересно быть такой, какой хотят меня видеть.

– Редкость, – сказал он спокойно.

– Редкость – не всегда хорошо, – ответила она, голос ровный, без эмоций. – Часто это раздражает окружающих.

– А тебя раздражает? – спросил он осторожно.

Она посмотрела на него, как будто взвешивая его намерения.

– Пока нет. Но это может измениться.

Он чуть наклонился ближе, чтобы его голос пробился через шум музыки.

– Так ты часто оказываешься в таких местах, где всё мерцает и гремит?

– Редко, – сказала она отстраненно. – Но иногда полезно выйти в свет, смотреть на людей, чтобы понять их.

– Значит, ты здесь не случайно?

Она посмотрела на сцену, не отвечая сразу.

– Именно.

Она слегка прикоснулась пальцем к бокалу, не встречая его взгляд.

– Думаю, это действительно забавно, – сказала она, улыбаясь уголками губ. – Как будто весь этот шум придумали только ради одного разговора.

Они не пожали руки – просто обменялись взглядами. Музыка перешла в более медленный ритм. Вибрация в воздухе стала мягче. Шум клуба становился невыносимым, а неоновые огни рябили в глазах. Крис сделал шаг к двери на террасу, и она тихо последовала за ним.

Холодный ветер с причала ударил в лицо, солёный и резкий. Волны шумели о деревянные доски, огни из клуба отражались на воде, создавая зыбкие, дрожащие блики. Они стояли рядом у перил, и музыка, теперь уже приглушённая стенами, доходила до них лишь слабым ритмом. Они оба улыбнулись. Молчание между ними снова стало плотным, но не неловким. Ветер свистел между перилами. Где-то внизу плескалась вода. Крис посмотрел на неё – на линию шеи, на волосы, что касались щеки, на тонкую тень от ресниц.

Вдруг мимо прошёл молодой человек с телефоном в руках. Он заметил девушку и окликнул:

– Эбба? Слежу за тобой, твои последние работы просто потрясающие! Настоящее вдохновение!

Она коротко кивнула и разоблачённо ответила:

– Спасибо.

Молодой человек ушёл, оставив после себя лёгкое эхо слов. Крис слегка приподнял бровь, взгляд непроизвольно задержался на ней. «Эбба…?» – промелькнуло у него в голове, но он не произнёс этого вслух.

Через мгновение он, насмешливо повторил:

– Как-как?.. Эбба?

Девушка резко повернулась к нему, глаза сверкнули холодом:

– Да ты, похоже, детектив-экстрасенс – всё угадываешь из воздуха, – её голос был резкий, с ноткой раздражения. – И вообще, я не собиралась никому говорить своё имя. Люди просто берут и разбрасывают его, будто оно принадлежит им.

Крис чуть наклонился:

– Ладно, чтобы тебе не было обидно… Меня зовут Крис. Крис Уайт.

Она прищурилась, оценивая его, но уже не так холодно:

– Крис, значит. Хорошо, Крис. Будем знать.

– Будем? – переспросил он с лёгкой улыбкой. – Звучит как начало какого-то соглашения.

Она коротко усмехнулась:

– Соглашение. Но не жди от меня чрезмерной дружелюбности.

– И не жду, – сказал Крис спокойно. – Просто приятно познакомиться.

Она бросила на него быстрый взгляд – холодный, сдержанный, но уже не отталкивающий. В этом взгляде читалась лёгкая игра эмоций, осторожная, но заметная, которая заставляла его наблюдать каждое её движение.

– Взаимно.

Крис и Эбба возвращались к бару, собираясь взять по коктейлю. Люди протискивались, слегка толкали плечом, смеялись, о чем-то переговаривались. Сначала толпа двигалась равномерно, почти незаметно.

Но через несколько шагов движение стало более плотным. Кто-то резко остановился, кто-то наткнулся на другого, и этот малозаметный толчок разошёлся волной по ближайшим людям. Крис почувствовал, как ритм шагов вокруг него ускорился, а пространство, казавшееся открытым, стало сжиматься.

Он пытался держать Эббу за руку, но она скользнула, как вода между пальцев. Толпа, казалось, теряла сознание единого целого, люди бросались в разные стороны, кто-то кричал, кто-то толкал, кто-то падал.

– Эбба! – крикнул Крис, но звук растворился в хаосе. Он обернулся, пытаясь её найти, но каждый шаг разрывал пространство: кто-то ударил его плечом, кто-то подставил ногу, и он едва держался на своих.

Эбба исчезла среди толпы. На мгновение Крис увидел её силуэт, но она словно растворилась. Снова. Паника росла: люди двигались, визжали, кто-то упал и толкнул других, цепляясь за руки и плечи. Давка стала ощутимой, тело каждого рядом с ним дрожало и норовило протолкнуться вперёд, давя на соседей.

Крики и визги звучали всё громче, шаги ускорялись, удары локтей и спин становились болезненными. Крис пытался протиснуться туда, где мелькнула Эбба, но она уже исчезла окончательно. Толпа двигалась независимо от его воли, как живой организм, и он был вынужден идти туда, куда её тащила сила массы, не видя ничего кроме плотно сжатых спин и плеч.

Он кричал её имя снова и снова, но каждый новый крик тонул в следующем. Сердце билось так, что казалось, его грудь вот-вот разорвётся. Он пытался запомнить каждую деталь – волосы, силуэт, движение – чтобы найти её снова, но толпа смела всё в один хаотичный поток.

В какой-то момент кто-то упал прямо перед ним, и Крис чуть не споткнулся. Паника достигла апогея: люди бежали, кто-то кричал от страха, кто-то от боли, и Крис понял, что потерял её полностью. Визг, толчки, глухие удары – всё смешалось в единый хаотичный ритм, где невозможно было отличить страх от шума.

Вдруг из глубины толпы донёсся резкий, нарочито доминантный крик. Голос прозвучал ровно, уверенно, без тени паники, словно его владелец находился вовсе не здесь, среди давки и хаоса. «Они придут за своим. Добро пожаловать… избранные!» – каждое слово отдавало властью и намерением, заставляя людей вокруг замереть на мгновение. Толпа снова зашевелилась, толчки усилились, и Крис изо всех сил пытался удерживать равновесие, тщетно выискивая среди людей Эббу.

Он стоял посреди этого сумасшествия, пытаясь протиснуться в сторону уборной, оглядываясь, надеясь увидеть её силуэт хотя бы мельком, но вокруг – только движущиеся тела и крики. Сердце билось так сильно, что казалось, его слышат все вокруг, а в ушах стоял лишь один вопрос: где она?

И в этой давке, в этом хаосе, его чувство растерянности переплеталось с острым осознанием: он не знает, когда и как сможет её снова найти.

Крис приближался к двери уборной, стараясь не привлекать внимания. Он осторожно опустился на пол рядом с дверью, прислонившись спиной к стене. Внутри уборной всё было относительно тихо, но напряжение висело в воздухе густым слоем.

– Линн? – тихо позвал он, прислушиваясь к её дыханию. – Ты здесь?

– Крис? – голос дрожал, она пряталась в самой дальней кабине, прижавшись к стенке. – Они… они пытались затащить меня… в какую-то комнату… Не знаю, что это было… Они говорили что-то про «ритуал», про «пожертвование» для особого вечера… сначала я подумала, что это шутка, но в их глазах… – она замолчала, дрожа.

Крис прижался к дверце, чувствуя её страх.

– Расскажи мне, – мягко сказал он.

– Там были… – Линн вздрогнула и глотнула слезы, – люди в длинных плащах, капюшоны спускались на лица, глаз не видно. Они стояли за Ноаком, и… он пытался меня затащить к ним. Я… я не понимала, что делать. Я видела их руки, как они держали его, и мне показалось, что они… ждут, что он что-то сделает.

Её голос снова срывался, и Крис чувствовал, как её тело напряглось.

Он начал понимать, что Ноак играл роль не просто пьяного ублюдка. Он был пешкой. Тьма медленно обволакивала зрачки Криса, делая взгляд непроницаемым для внешнего мира. Он ощущал, как эта темнота стремительно концентрируется в центре его сознания. Эти люди. Он понимал: они ждали не слов, не протестов, они ждали подчинения.

– И что он хотел? – осторожно спросил он.

– Он говорил что-то про «сделать всё правильно для этой ночи», – она откашлялась, – про «пожертвование», что это должно быть чем-то важным. Я не понимала, что именно, но когда я увидела, как его глаза светятся странным, нездоровым блеском, а люди позади него стоят, словно в гипнозе… Я поняла, что это не шутка.

– Они пытались причинить тебе вред? – спросил Крис, сжимая её руку.

– Не знаю… Я не хотела, чтобы они меня поймали… – она опустила голову, – и тогда я просто убежала в уборную и закрылась.

Крис осторожно обнял её сзади, стараясь придать хоть немного безопасности.

– Всё будет хорошо, – сказал он тихо. – Мы здесь, и ты в безопасности.

– Но я никогда не видела таких людей… – прошептала она. – Они… они как тени. Я не видела лиц.

Крис сжал её плечо сильнее.

– Всё будет хорошо, – повторил он. – Мы дождёмся момента и выйдем. Ничего не делаем, просто ждём.

Свет оборвался внезапно, оставляя их в полной темноте. Музыка обрывалась на мгновение, а затем крики начали усиленно подниматься. Крис и Линн прижались к стенам небольшой кабинки, где крошечное окно пропускало лунный свет. Он был слабым, холодным и неровным, но хотя бы показывал очертания стен и плитки. Все остальное – тьма. В этой тьме каждая тень казалась живой, каждое движение кого-то снаружи – угрозой.

Их тишину нарушил шум – глухой, скрипучий, резко вторгающийся в пространство. В туалет ворвался Ноак, спотыкаясь, с запахом перегара, злости и небрежности. Его движения были неуклюжими, но наполненными безумной яростью.

– К черту вас! – закричал он, голос оглушительно отдавался по маленькой комнате. – Вашего демона! Слабак! Он никчемный! Если бы он имел силу, он бы уже наградил нас за все грехи!

Крис мгновенно прикрыл ладонью рот Линн, чтобы её тихие всхлипы не были услышаны.

– Ты трусиха! – орал Ноак, обращаясь к ним, но не видя, не замечая темноты, словно хотел, чтобы каждая его обида пробила тонкую дверь между ними. – Могла бы послужить… демону на благо! – его глаза сверкали безумием. – Но нет!

Крис почувствовал горячие слёзы Линн на своих ладонях.

– К черту всё! – снова закричал Ноак. – Ваш демон слаб! Слаб! Слаб! – Он топал ногами, пытался контролировать пространство вокруг себя, но темнота делала его движения хаотичными и ещё более пугающими. – Если бы у него была сила, мы бы получили всё, что заслуживаем!

Крис чувствовал, как внутри него поднимается странная, холодная темнота. Она не была злой – она была сосредоточенной, сжатой, как стальной клинок. Каждая клетка напряглась, каждая мышца готовилась к возможной угрозе.

– Трусиха! – завопил Ноак снова, – послужила бы… – он замялся, словно слова теряли смысл в темноте, – теперь всё пропало!

Пространство снаружи наполнялось криками, визгами, шорохами, а маленькая комната становилась их временной тюрьмой.

Ноак внезапно замер, взгляд его стал острым и направленным на Криса. Сквозь щель. Его речь приобрела странную, почти хриплую ясность.

– Твои глаза… – начал он, голос дрожал, но не от страха, а от злобы и осознания. – Там что-то есть. Это всё из-за тебя. Она была права.

Крис напрягся, почувствовал холодный сгусток напряжения внутри себя. И тут тьму разрезали движения: из темноты показались фигуры в длинных плащах с капюшонами. Их лица скрыты, и они двигались уверенно, будто не были частью этой суматохи, будто пришли с другой реальности.

– Это конец, – прошипел Ноак, пытаясь устоять, но его слова звучали всё более обречённо.

Фигуры окружили его, и сразу стало ясно – больше не было пространства для сопротивления. Они были точны, молчаливы, как тени, что обрушиваются на солнце. Крис почувствовал, как внутри Ноака что-то ломается, как если бы весь его гнев и сила растворялись в присутствии этих людей.

– Нет… – шептал Ноак, дрожа, и в его голосе звучала смесь страха, злобы и унижения. – Слабак… я…

Фигуры в плащах не говорили, не спешили. Их действия были решительными, будто Они – не просто люди, а нечто большее, решающее, кто достоин продолжать. Крис видел, как Ноак теряет жизнь, как его агрессия исчезает, оставляя лишь растерянность и уязвимость.

Снаружи толпа всё ещё кричала, визжала, двигалась, но в этой комнате царила ледяная тишина. Линн почувствовала, как Крис крепко держит её руку, и через её пальцы прошёл холодный шок, одновременно с пониманием – всё, что происходило, было уже необратимо.

И когда фигуры покинули комнату так же тихо, как и появились, воздух приобрел привкус ржавчины. Ноак исчез, оставив после себя только пустоту и ощущение, что мир вокруг Криса и Линн изменился навсегда.

Глава ХХ. Письма из прошлого

Я смотрю в зеркало, и оно будто не отражает. Лицо бледное, как снег, кожа прозрачная, будто я сделана из тонкого стекла. Тушь ложится аккуратно, ни одной размазанной линии. Не потому что я спокойна – потому что я должна быть спокойной. Сегодня нельзя иначе.

Чёрное платье сидит на мне как траурное обещание. Оно не слишком длинное – простое, атласное, закрытое, с воротом под самое горло. Волосы собраны, хотя черные пряди всё равно падают на лицо – будто тянутся спрятать глаза. Я не мешаю им.

Когда я выхожу из дома, ветер пахнет сырой землёй. Он напоминает о той ночи – о смехе, о гуле музыки, о том, что теперь звучит только в моей голове. Тогда всё казалось игрой, а теперь – молитвой, которая не спасла никого.

Похороны Трейса проходят на старом кладбище, где надгробья стоят так близко друг к другу, будто мёртвые жмутся, чтобы согреться. Людей немного – друзья, одноклассники, кто-то из родственников, пара репортёров, которые уже ничего не ждут от этой истории.

Я стою в стороне, на расстоянии. Не потому что мне нельзя быть ближе, а потому что я не имею права на прощание. В груди бьётся что-то живое, почти болезненное – и это не горе. Это осознание, что всё идёт как должно.

Крис стоит у самой могилы. Плечи опущены, пальцы мёртво вцепились в ткань пальто. Он неподвижен, как будто застывший. Только редкое моргание выдаёт, что он всё ещё жив.

Я вижу его профиль, и внутри что-то колется – не жалость. Скорее узнавание боли, которая теперь всегда будет в нём жить Глаза его пустые, и в этой пустоте есть что-то страшнее слёз.

Я ловлю себя на том, что смотрю на него слишком долго. Он не видит меня – или делает вид, что не видит. И это, наверное, правильно.

Когда гроб опускают, все вокруг крестятся, шепчут что-то о покое, о молодости, о том, что "жизнь несправедлива". А я думаю: "справедливость – это то, что мы приносим сами."

Я долго не решаюсь подойти. Но когда люди начинают расходиться, что-то тянет меня вперёд. Он стоит, не двигаясь, и не замечает, что дождь уже пробивает его волосы, скользит по лицу.

– Крис… – зову тихо, будто боюсь, что он исчезнет, если сказать громче.

Он не оборачивается сразу. Только спустя пару секунд, будто слова пробиваются через слой тумана. Глаза его пусты, но внутри этой пустоты что-то есть – демоническое, живое.

– Мне жаль, – говорю я, и понимаю, как банально это звучит.

– Жаль? – он усмехается коротко, безрадостно.– Всем жаль.

Я не знаю, что ответить. Он продолжает, тихо, но с тем напряжением, что режет воздух.

– Я мог его спасти, – говорит он. – Чёрт, Синди… я должен был быть рядом.

Он опускает голову.

– Если бы я тогда не ушел… Если бы не оставил его – может, он был бы жив.

Он делает вдох, но воздух будто не входит в лёгкие.

– Он… – Крис сжал кулаки, губы дрожали. – Он не мог так глупо себя загубить.

Я смотрела на него, а он продолжал, словно вынужден говорить это вслух:

– Трейс… он не мог просто баловаться этими… этими веществами. Он слишком умный, слишком осторожный. Так глупо… просто так.

Он сделал паузу, глаза опустились на землю, пустые и полные боли:

– Это не мог быть несчастный случай. Не мог.

Я не чувствую ног. Всё тело как будто покрылось инеем. Он не смотрит на меня – только в землю, где уже темнеет свежий холм.

– Он даже не пил, чёрт возьми. Он боялся всего этого.

Крис проводит рукой по лицу, будто пытается стереть с него память.

Я делаю шаг ближе.

– Ты не знал, – говорю я тихо. – Никто не мог знать.

– А должен был.

Я вижу, как он сжимает кулаки, как ногти впиваются в ладони. Глаза его становятся стеклянными, но ни одной слезы. Только горло ходит неровно, будто он пытается удержать внутри что-то, что давно хочет вырваться.

Я хочу сказать, что всё это не его вина. Хочу – но не могу. Потому что я знаю, что это правда лишь наполовину.

– Мы не всегда можем спасти тех, кто рядом, – шепчу я.

– Мы должны хотя бы попытаться, – отвечает он.

Дождь усиливается. Ветер шевелит его волосы, прилипшие к вискам. Я поднимаю зонт, но он не двигается. Он не знает, что так должно было быть.

Позже мы сидим в машине – в черном "седане", чья кожа пропитана ароматом чего-то пряного, что напоминает дорогой табак. Дворники лениво чертят по стеклу, будто отмеряя тишину между словами. Фары отражаются в мокром асфальте, а за окнами расплываются силуэты могильных деревьев – чёрные, безликие, почти живые.

Я смотрю на Криса. Он сидит, опустив голову, руки сцеплены на коленях. Молчит уже долго, с тех пор как мы ушли с кладбища. Лицо бледное, под глазами синеватые тени. Дождь барабанит по крыше, и его равномерный стук будто держит нас на плаву.

– Хочешь поговорить? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он качает головой.

– Не знаю, что тут говорить. Всё кончилось.

Он делает вдох, и слова вырываются рывками, будто рвёт из себя.

– Я мог что-то сделать. Мог заметить, что с ним не так. Но я… я был занят, черт возьми.

Я отвожу взгляд. Слова "занят" звенят внутри как стук по металлу. Я помню, чем он был занят. Помню. Мной. Он проводит ладонью по лицу.

– А потом полиция, отчёты, слова "передозировка", "несчастный случай". Все будто сговорились забыть.

Я чувствую, как внутри меня поднимается странная волна – не жалость, не вина.Что-то, что шепчет: он видит не то, что нужно.

Чтобы сбить этот шёпот, я вдруг говорю:

– Давай не об этом. Пожалуйста, – я поворачиваюсь к нему. – Давай просто поговорим о чём-то другом. О чём угодно.

Он поднимает на меня взгляд – растерянный, усталый.

– О чём, Синди?

Я задумчиво смотрю в окно. Дождь превращает свет фонаря в размытое золото.

– О Швеции, например.

Он моргает, не сразу понимая.

– О чём?

– О Швеции, – повторяю я. – Странно, да? Просто… иногда я представляю, что уезжаю туда. Там холодно, но красиво. Говорят, воздух пахнет морем и смолой. Люди там не суетятся, не шумят. Вечером сидят у каминов, пьют чай с лимоном, а за окнами идёт снег. Всё медленное. Всё чистое.

Он слушает, молчит. Я продолжаю, тихо, будто рассказываю сон:

– Я бы хотела уехать туда. И тебя увезти. Просто чтобы ты мог дышать. Без всего этого. Без взглядов, без вопросов, без "а ты слышал, что произошло?".

Он откидывается на спинку сиденья, прикрывает глаза.

– В Швецию, значит?

– Почему нет? – я улыбаюсь, и мне кажется, что улыбка у меня выходит по-настоящему. – Там солнце зимой почти не поднимается. Можно сидеть у окна и смотреть на серое небо весь день. Никто не будет ждать, что ты станешь кем-то. Никто не будет помнить, что ты потерял.

– А ты? – спрашивает он. – Зачем тебе туда?

Я делаю паузу, ловлю дыхание.

– Чтобы начать заново, – говорю. – Или закончить правильно.

Он поворачивается ко мне, вглядывается в лицо.

– Ты говоришь, как будто уже решила.

– Может быть, – отвечаю я. – Иногда кажется, что всё это место… город, дом, даже воздух – всё здесь пропитано чем-то неправильным. Как будто мы живём на костях.

Он чуть улыбается, устало.

– Ты и правда думаешь, что от этого можно сбежать?

– Иногда, – отвечаю я. – Если ехать достаточно далеко.

Он снова замолкает, смотрит в окно. За стеклом дождь сливается с туманом, фонарь дрожит в его бликах, будто дышит.

– Может, ты и права, – тихо говорит он. – Может, надо просто уехать.

Я киваю, но не говорю, что он должен уехать со мной.

В машине пахнет чем-то ещё – терпким, почти металлическим, как след крови под лаком. Я закрываю глаза, и на секунду мне кажется, что для него всё действительно можно начать заново.

Крис сидит близко. Слишком близко. Его рукав едва касается моего, и от этого прикосновения будто проходит ток. Я знаю, что это не просто тело реагирует – это то, что живёт во мне. Сила, тихая, терпеливая, она узнаёт его.

Он не смотрит на меня – только на отражение фонаря на лобовом стекле. Я же ловлю каждый его вдох, чувствую, как тепло его кожи пробивается сквозь ткань пальто. Мир за окном исчезает – остаётся только этот тесный кокон из дождя, дыхания и невысказанных слов.

– Иногда мне кажется, – он говорит тихо, – что ты не боишься ничего.

– Бояться не имеет смысла, – отвечаю. – Страх не спасает. Он просто мешает идти туда, куда зовёт.

Он поворачивает голову, и наши лица оказываются почти вплотную. Я чувствую, как его дыхание касается губ, и внутри что-то вспыхивает – не просто желание, а жажда. Как будто весь мир создан ради этой секунды, ради того, чтобы я дотронулась, чтобы связь замкнулась.

Крис делает едва заметное движение – и я вижу, как в его взгляде что-то меняется. Он не понимает, что это, но я – понимаю. Он слышит зов. Тот же, что однажды услышала я.

Я подношу руку к его лицу, не касаясь, всего на миллиметр. Воздух между пальцами и его кожей густеет, становится горячим. Внутри звучит гул – тот, что обычно приходит в тишине ритуала, когда граница между мирами трескается.

Он шепчет:

– Синди…

Только моё имя. Но оно звучит так, будто произнесено не им одним.

Я закрываю глаза. Сила тянет. Мягко, сладко, как поток тёплой воды, затягивает внутрь. В ней нет добра и зла – только притяжение, необходимость, как дыхание.

Я открываю глаза и вижу, что он смотрит прямо в меня. Глаза тёмные, блестят, и где-то в глубине вспыхивает не его свет. Я отдёргиваюсь – мгновение, и всё рушится: гул, напряжение, дыхание.

Крис откидывается на спинку сиденья, прикрывает глаза. Я тоже отворачиваюсь, смотрю в мокрое окно. За стеклом всё тот же дождь. Но я знаю – он чувствует. Он теперь помечен.

Снаружи гром, далёкий, катящийся, будто отзывается на то, что случилось. Я делаю вдох и сдерживаю дрожь. Сила не спешит уходить – она довольна. Она получила то, что хотела: мост между нами.

Дождь стих, оставив на асфальте блестящую гладь. Я открываю дверь машины, вдыхаю воздух – он густой, сырой, с запахом мокрой земли и… чего-то ещё. Что-то острое, металлическое, резкое – запах железа.

Крис стоит на шаг впереди, плечи сгорблены, взгляд прикован к мокрому асфальту. Я делаю шаг к нему, и он не отрывается от земли.

– Ты тоже это чувствуешь? Этот запах, – спрашиваю я тихо, почти шёпотом, улавливая, как напряжение между нами сгущается.

Он поднимает взгляд. Его глаза темные, глубокие, будто поглотили ночь.

– Да… – говорит он медленно. – Но я не понимаю, что это.

Мне кажется, что я вижу его иначе, чем все вокруг. Как будто за его спиной расправились черные крылья, скрытые тенью, а тьма в глазах – не просто грусть, а бесконечная пропасть, которую хочется обнимать и падать в неё одновременно.

Я делаю ещё шаг. Он словно тянется ко мне, невольно, но осторожно, и в этом движении – тяжесть, притяжение, почти магия. Я чувствую, как сила внутри меня трепещет, как будто узнаёт его, как будто черные крылья – это не просто видение, а часть того, что нас соединяет.

– Крис… – шепчу я, и пальцы мои дрожат. – Ты не боишься?

Он молчит. Только глаза следят за мной, и я вижу там смешение страха и чего-то запретного, чего нельзя назвать вслух. И я тянусь к нему, несмотря на все запреты, на холодный дождь, на шорох мокрых листьев. Тянусь не телом – тянусь всем, чем могу, и ощущаю, как он едва заметно наклоняется, как будто хочет принять это, но боится.

Я приближаюсь ещё на шаг. Запах железа становится резче, словно сама ночь наклонилась к нам. Я вижу, как крылья за его спиной будто колышутся, но это не ветер – это притяжение, тёмная магия, которую я чувствую во всей себе.

– Ты… – тихо начинаю я, – ты должен понять, как сильно…

Он сдвигается ближе, и я слышу его дыхание, ощущаю его тепло, хотя холод ночи пронзает всё вокруг. Мгновение растягивается, как будто время затаилось, и в этом молчании между нами есть всё: и вина, и страсть, и бездонная тьма, не давшая договорить. Он внезапно отстранился, сделав шаг назад. Я замерла, внутренне поражённая, но не растерянная. Он почувствовал, как я вторгаюсь в его разум. Он не осознавал, что именно я делаю, но тело и разум инстинктивно реагировали: отстраниться, уйти, закрыться.

– Крис… – начала я, но он поднял руку, останавливая меня.

– Нет, Синди… – сказал он тихо, тяжело. – Я… не могу. Это не… это не я.

Он сделал ещё один шаг назад, а я осталась на месте, ощущая пустоту, которую он оставил. Но сила внутри меня не отпускает. Она шептала, что это временно, что он не сможет удержаться навсегда, что её притяжение сильнее его сопротивления.

Мир вокруг был мокрым и тихим, дождь стучал по капоту машины, а я стояла и смотрела на него, чувствуя: теперь границы изменились. Он пытался уйти, но притяжение оставалось. Он чувствовал, что хочет сопротивляться… но я уже была внутри.

Глава 5. Тихий берег

Тишина. Настоящая, глухая, плотная, как будто сама комната перестала дышать.

Крис сидел на холодной плитке, спиной прижимаясь к стене кабинки. Воздух был тяжёлый, пахло железом, потом и чем-то влажным, будто всё здесь промокло изнутри. Он слышал, как Линн дышит – коротко, сбивчиво, будто только что пробежала марафон, хотя они просто сидели. Он чувствовал, как её плечо едва касается его руки. Её кожа была ледяной.

«Такое ощущение, будто время остановилось», – подумал Крис, замерев у порога. Всё, что произошло за последние минуты, слиплось в один клубок – лица, слова Ноака, взгляд, который будто пронзал насквозь, и чёрные губы, из которых срывалось что-то невообразимое.

Он сделал шаг вперёд, и вдруг сердце сжалось. Ноак лежал на полу. Тело неподвижное, жесты замершие, как кукла. Рука его была странно выгнута, а глаза – широко открытые, застывшие, – смотрели прямо на Криса, будто требуя объяснений, которых уже не будет.

«Слишком быстро. Слишком… неправдоподобно», – подумал Крис, словно сам пытался убедить себя в реальности происходящего. Он медленно вдохнул, ощущая холодный воздух в лёгких, и так же медленно выдохнул.

Снаружи было тихо. Слишком тихо для того, что только что произошло. В ушах звенела пустота, и казалось, что весь мир замер вместе с Ноаком. Внутри него металась смесь ужаса, недоумения и растерянности – тело, которое он видел секунду назад живым, теперь лежало неподвижно, и Крис не мог поверить, что это действительно произошло.

Он сделал ещё один шаг, ощущая, как каждая мышца сопротивляется действительности. Ноги дрожали, а руки непроизвольно сжались в кулаки. Кажется, время вернулось к обычному ритму, но ощущение, что оно остановилось именно здесь, у Ноака, не уходило.

Он поднял взгляд. Маленькое окно под самым потолком пропускало полоску мутного света. Оно было покрыто пылью и трещинами. За ним – ночь.

– Линн, – сказал он тихо, – нам нужно выбираться.

Она не сразу ответила. Повернула голову к нему, глаза огромные, блестящие, в них всё ещё стоял страх.

– Куда… выбираться? – прошептала она.

– Через окно. – Он кивнул в сторону потолка. – Другого выхода нет.

Время тянулось вязко. Он понимал, что нужно двигаться, но в теле была странная тяжесть, как будто сам воздух пытался остановить его. «Они сделали это тихо», – подумал он. – «Без крика, без следа. Просто… забрали жизнь».

Он медленно подошёл к окну, поднялся на унитаз, потом на бачок, опираясь рукой о стену. Линн стояла позади, следя за каждым его движением.

– Подай сумку, – сказал он, не оборачиваясь.

Она протянула. Он взял её и ударил по стеклу. Сначала – глухо. Второй раз – громче. На третий – стекло треснуло, и маленькие осколки осыпались вниз, звеня. Он ударил ещё раз локтем, и окно с треском раскололось.

– Чёрт… – выдохнул он, отдёргивая руку.

На коже выступила кровь. Тонкая, яркая линия, потом вторая. Локоть саднило.

– Крис! – Линн подбежала, схватила его за руку. – Ты в крови!

– Ничего, – выдохнул он, морщась. – Просто порез. Не глубоко.

Он поднялся выше, осторожно вытянулся, посмотрел наружу. Снаружи – асфальт, мокрый и блестящий от погоды. Воздух стоял неподвижный, только где-то вдалеке слышался слабый гул – может, от дороги, может, от того, что осталось от вечеринки. Он втянул голову обратно.

– Там тихо, – сказал он. – Я выйду первым, проверю.

– Подожди, – она схватила его за плечо. – А если они там?

Он посмотрел на неё – прямо, спокойно.

– Если они там, то мы узнаем об этом слишком поздно, – ответил он.

Он подтянулся, пролез по пояс наружу. Острые края стекла царапнули бок, он стиснул зубы, не издав ни звука. Холодный воздух ударил в лицо. Тишина – странная, вязкая, будто даже ветер боялся сюда заглядывать. Он задержался, прислушался. Ничего. Ни шагов, ни голосов, ни музыки. Только капли, падающие с крыши.

Он втянулся обратно, дыхание сбивалось.

– Чисто. Пошли. Осторожно – стекло острое.

Он помог Линн подняться. Она дрожала, но старалась держаться. Пальцы её холодные, липкие.

– Я боюсь, – сказала она тихо. – Там темно.

– Лучше темнота, чем то, что здесь, – ответил он.

Она кивнула. Он подсадил её, придерживая за талию. Она задела плечом край стекла, тихо ахнула, но не упала. Несколько секунд, и она уже стояла снаружи.

Крис вылез следом. Когда он прыгнул на асфальт, колени отозвались болью, а холод мгновенно пробрался под одежду. Ветер был сырой. Он поднял голову – небо серое, будто уже рассвет. Пахло сыростью и дымом.

– Идём, – сказал он.

Они едва успели отойти на несколько шагов, когда за спиной послышались шаги. Крис обернулся.

Из того самого помещения, где они только что были, в темноту вышли они – фигуры в капюшонах. Они двигались неторопливо, словно знали, что спешить некуда. Свет луны падал на них пятнами, и казалось, что ткань их плащей шевелится сама по себе. Позади них слышался хрип и стон. Крис различил несколько силуэтов, ползающих по полу. Люди. Остатки толпы.

Он замер, не в силах отвести взгляд. Фигуры остановились у окна. Несколько секунд – просто смотрели. Потом – почти одновременно – опустились на колени. Склонили головы к полу. Их губы зашевелились – тихо, но синхронно. Шепот, от которого у Криса по спине побежали мурашки.

Он не понимал, что они говорят, но ощущал ритм – ровный, холодный, будто мантра. Он не мог двинуться. Стоял, как заворожённый, глядя на это странное зрелище.

– Крис… – прошептала Линн, дёргая его за руку. – Пошли.

Он не ответил. Только смотрел, как их тела покачиваются в такт этому беззвучному шепоту.

– Крис! – Она рванула его сильнее. – Пошли!

Он очнулся, будто из сна. Моргнул, разжал челюсть и резко отвернулся.

– Бежим.

Они побежали. Асфальт под ногами скользкий, воздух резал горло. За зданием начинался узкий участок с низкими деревьями – почти лес. Ветки били по лицу, царапали руки, цеплялись за одежду.

Крис чувствовал, как кровь на локте снова открылась, ткань прилипла к коже. Линн спотыкалась, но он держал её за руку, не давая упасть. Они не знали, куда бегут – просто подальше.

Когда свет звезд исчез, остался только шорох листьев и собственное дыхание. Несколько минут они просто бежали – не думая, не оглядываясь. Земля под ногами была мягкой от влаги, ботинки вязли в глине, дыхание сбивалось. Ветки скрипели, будто лес оживал от их шагов.

Но вскоре Крис понял – они не одни. Из-за деревьев, чуть сбоку, слышались такие же спешные шаги, хрипы, ломание кустов. Кто-то тоже бежал.

Он остановился, обернулся. Вдалеке, в просветах между стволами, мелькали силуэты – люди. Обычные, растерянные, кто-то спотыкался, кто-то падал. Девушка без обуви, парень в расстёгнутой рубашке с порванным рукавом. Они бежали в разные стороны, никто никого не звал, никто не помогал другому. Просто инстинкт – прочь отсюда, подальше от этого места.

– Они тоже… – выдохнула Линн, глядя на них.

– Да, – ответил Крис. – Похоже, те, кто успел.

Ему вдруг стало странно больно. Не страх – именно боль, тяжёлая, как свинец. Он знал, что никого уже не спасти, но сознание всё ещё цеплялось за мысли: «А вдруг кто-то из них выбрался позже? А вдруг Эбба…»

Он сжал зубы.

– Пошли, – коротко сказал он.

Лес постепенно редел, становился светлее. Между деревьями виднелся бетонный забор, за ним – заброшенная парковка. Асфальт был потрескавшийся, с лужами, где отражалось тусклое небо. Несколько машин стояли неровно, некоторые с открытыми дверями, в одной горел слабый свет фары, направленный в кусты.

– Сюда, – сказал Крис, тихо, будто боялся спугнуть тишину.

Они вышли из-за деревьев и остановились у края площадки. Всё вокруг было неподвижным, но в воздухе ощущалось движение – эхо того, что произошло внутри. Где-то вдали всё ещё слышались отголоски: резкий удар, чей-то крик, потом тишина. Линн держала себя за плечи, замерзла.

– Мы… что теперь? – её голос дрожал, но в нём уже было меньше паники.

– Берем машину, – ответил Крис. – Любую.

Он осмотрел ближайшие автомобили.

– Эта. – Он указал на тёмно-серую «Вольво», старую, с облезшими ручками. – Попробуем, если она оживет.

Он подошёл к водительской двери, потянул за ручку – закрыто.

– Конечно, – пробормотал он. – Сейчас не тот случай, чтобы повезло.

Он поискал камень, нашёл кусок бетона и осторожно разбил боковое стекло. Звук ударил по тишине, коротко и звонко, и Линн резко обернулась – будто ожидала, что сейчас кто-то выбежит. Крис рукой убрал осколки, сел за руль.

– Быстрее, садись.

Она обошла машину, скользя по асфальту, и забралась внутрь. Запах старого бензина и пыли смешался с кровью на его руке.

Он достал из-под руля провода, замер на секунду, вспоминая один случай из детства: как он с братом смог завести старую ауди дедушки, ключи от которой были потеряны, чтобы съездить на берег залива и искупаться жарким летом. Короткая, редкая удача, но память о ней была яркой.

Он аккуратно соединил концы. Искра. Ещё одна. Мотор кашлянул и заглох. Он выругался, попробовал снова – и на третий раз двигатель взревел. Линн вздрогнула, сжимая ремни безопасности, но Крис улыбнулся, чувствуя ту неожиданную радость, будто вернулся на мгновение в лето своей юности.

– Получилось, – тихо сказал он, глядя на дрожащие стрелки приборов.

Он включил фары, но тут же выключил – слишком ярко. Пусть останется темно. Они тронулись. Медленно, стараясь не скользить. Сначала просто ехали – мимо старых складов, мимо чёрных луж, в которых отражались серые облака. Потом – по шоссе, выехав на пустую дорогу. Он бросил взгляд на бензобак. Остаток был минимален, но, к счастью, хватит ещё на несколько километров – очевидно, старые остатки топлива оставались с прошлых заездов. Решив не рисковать, они заехали на ближайшую заправку. Крис слегка нервничал, но повезло: он не оставил кошелек в куртке, как обычно, а имел при себе всё необходимое.

Кассир, видя их слегка грязную, усталую и нервную пару, сразу решила не задерживать процесс. Её взгляд был подозрительным, но она шустро пробила карточку и они заправили бак. «Вот, держите», – коротко сказала она, едва поднимая глаза, и Крис почувствовал облегчение: они могли продолжать путь, пока мотор уверенно урчал под капотом.

«Готова?» – коротко спросил он.

Она кивнула. Он завёл машину, и они медленно тронулись с заправки, оставляя за спиной пустынный свет колонок и ощущение временной передышки перед следующей частью пути.

Крис держал руль крепко. Руки дрожали, но не от страха – от переизбытка всего, что накопилось. В ушах ещё звучала музыка, обрывками, будто из другого мира.

– Ты… умеешь так? – спросила Линн, кивнув в его сторону.

– Как? – переспросил Крис, поднимая бровь.

Линн настороженно, но с оттенком доверия спросила:

– Мы так… просто машину угнали?

– Без криминала, – коротко ответил он. – Не думал, что это когда-нибудь пригодится.

Она кивнула. Смотрела в окно, но глаза были пустые. Минуты тянулись. За окнами мелькали редкие огни, старые вывески, и чем дальше они ехали, тем тише становился город.

– Я… – начала Линн, не поднимая взгляда. – Думаешь, Ноак… он правда мёртв?

Крис не ответил сразу.Он вспомнил тело на полу, эти странные губы, застывшее лицо. Как быстро всё произошло. Как будто кто-то выключил его из реальности.

– Да, – наконец сказал он. – Думаю, да.

– А те люди… – она поёжилась. – Почему они нас не тронули? Они ведь видели нас. Я чувствовала это каждой клеткой тела, они нас заметили.

– Не знаю, – сказал Крис. – Может, не нужно было. Может, мы не были частью того, что им нужно.

Она покачала головой:

– Но они же могли.

Он не ответил. Внутри у него это тоже не складывалось.«Организация была уничтожена, – подумал он. – Годы назад. Всё, что осталось – слухи, старые дела, закрытые расследования. Никто не верил, что они могли вернуться». Он сжал руль сильнее. «Но если они здесь… значит, кто-то снова дал им силу».

Линн смотрела на него:

– Ты молчишь. Ты знаешь что-то, да?

– Нет, – он выдохнул. – Просто не понимаю, как это возможно.

Машина ехала по мокрой дороге. Фары время от времени ловили в темноте белые полосы разметки. Мир за окнами был будто другой – приглушённый, беззвучный.

Минут десять они не говорили ничего. Только шелест шин и шум дождя по крыше. Линн закрыла глаза, опустила голову на спинку сиденья.

– Я не хочу домой, – сказала она тихо.

– Почему? – Крис посмотрел на нее.

– Не знаю… просто не хочу. Мне кажется, если я сейчас вернусь туда, всё это придёт за мной.

Он молчал. Она открыла глаза, повернулась к нему:

– Поехали к моей кузине. Она живёт далеко, в селе. Туда ехать часов пять, но хотя бы подальше отсюда.

Крис кивнул.

– Хорошо.

– Правда? – удивилась она.

– Да. После всего этого… плевать, куда ехать. Главное – не назад.

Она впервые за всё время улыбнулась, очень слабо, почти незаметно. Мотор урчал ровно, дорога становилась уже. Ночь снова густела.

И где-то там, за спиной, в пустом клубе у воды, всё ещё стояли те люди – на коленях, склонённые к полу, шепчущие свои слова, которых никто не мог понять.

Дорога уходила вперёд бесконечной серой лентой. Фары выхватывали из темноты куски асфальта, мокрые ветки, редкие дорожные знаки. Время растянулось: Крис не знал, сколько они едут – час, два? Всё смешалось: холод, звон в ушах, запах крови и бензина.

Некоторые люди всё-таки выбрались из того места. Крис видел их – тени, бегущие в разные стороны, спотыкающиеся, исчезающие в темноте. Но чем дальше они уезжали, тем реже становились следы чужого присутствия. Казалось, этот ужас остался позади, в клубе, в том неоне, который погас навсегда.

Линн молчала. Сидела, поджав ноги, кутаясь в пальто. Смотрела в окно, где отражался бледный, разбитый свет фар. Иногда трогала губы – будто проверяла, дрожат ли они ещё.

Крис слушал её дыхание. Оно было ровным, но с каждым вдохом становилось чуть тяжелее, будто усталость оседала в ней. Он чувствовал то же самое.

– Всё ещё дрожишь? – спросил он тихо.

– Немного, – она посмотрела на свои ладони. – Не могу выбросить это из головы.

– Не пытайся. Оно сейчас не уйдёт.

– А у тебя уходит? – спросила она, глядя на него исподлобья.

Он усмехнулся, но коротко.

– Когда-то я видел нечто похожее.

– Серьёзно? – Она удивилась.

– Да. Тогда всё кончилось также. – Он не стал объяснять, как именно.

Машина гудела ровно, фары резали дождь. Лес по обе стороны дороги становился гуще.

– Главное, что мы выбрались, – сказала Линн. – Остальное потом.

– Да, – согласился он. – Остальное потом.

Они замолчали.

Проехали, наверное, уже километров сорок, прежде чем снова заговорили. Снаружи шумел дождь. Мир сжался до этой машины и узкого коридора света перед ними.На очередном повороте показался дорожный знак: "Björkviken – 42 km".

– Мы близко, – сказал он.

– Там живёт Эльза. С парнем. Дом у озера, чуть дальше деревни. Если они дома – пустят переночевать.

– Отлично, – ответил Крис. – Главное – доехать.

Дорога петляла между холмов. Воздух становился свежее. Иногда по обочине пробегали тени – может, животные, может, просто ветер гнал листья.

Когда показался второй знак – "Björkviken – 12 km", – ночь начала редеть. Туман сползал с полей, и Крис впервые позволил себе выдохнуть чуть свободнее.

– Почти приехали, – сказал он.

– У них там спокойно, – улыбнулась Линн. – Иногда я приезжала к ним на лето. Утром там пахнет хвойным мёдом.

– Звучит неплохо. – Он устало потёр глаза. – Надеюсь, так и есть.

К рассвету дорога стала уже. Сосны стояли плотной стеной.Крис выключил фары – впереди виднелись первые дома: редкие, деревянные, с покатыми крышами. Деревня дремала под утренним туманом.

– Вот, – сказала Линн. – Слева, у воды. Их дом с верандой.

Машина остановилась у узкой дорожки, ведущей к дому. Двигатель затих, и на мгновение наступила тишина. Крис вышел первым. Воздух был холодный, влажный.Он обошёл машину и помог Линн выйти. На её щеках остались следы слёз и размазанной туши, но она держалась.

– Ты уверена, что они дома? – спросил он.

– Да. Обычно просыпаются рано.

Дом стоял на краю небольшой прибрежной деревушки Бьерквикен, словно вырос прямо из земли. Двухэтажный, с крышей глубокого темно-синего цвета, он был построен из светлого дерева, покрытого лаком, который на солнце переливался золотистым. Маленькие белые рамки окон придавали дому аккуратный и приветливый вид, а на фронтоне второго этажа висел маленький деревянный балкон с простыми перилами, украшенный геранью и мелкими горшками с травами. Перед домом расстилался небольшой сад: аккуратная дорожка из светлого камня вела к входной двери, а по бокам росли низкие кусты и хвойные деревья. С северной стороны дома было деревянное крыльцо с резными колоннами, на котором стояли пара старых кресел, покрытых мягкими пледами.

Скрипнула дверь дома. На пороге появилась девушка – чуть старше Линн, лет двадцати шести, с длинными белоснежными волосами, собранными в косу. Та же светлая кожа, те же глаза – только в её взгляде была усталость и тревога.

– Линн? – она не поверила сразу. – Что случилось?

– Долгая история, – прошептала подруга. – Можно войти?

Кузина подошла ближе. Её лицо смягчилось, но тревога не исчезла.

– Конечно. Господи… да вы же оба как после бури. – Она заметила кровь на рукаве Криса. – Что с вами?

– Просто стекло, – ответил он. – Пустяки.

– Пустяки, говоришь… – Она вздохнула и распахнула дверь. – Заходите скорее, пока не застудили всё, что можно.

Внутри пахло кофе и хлебом. Тепло ударило в лицо, обволакивая усталость. Крис почувствовал, как мышцы начинают отпускать, и только тогда понял, насколько замёрз. Внутри всё было светлым и уютным. Деревянные полы и стены, слегка вытертые временем, излучали тепло. На первом этаже располагалась просторная гостиная с камином, мягкими креслами и большим столом у окна. На втором этаже – спальни и маленький кабинет, окна которых выходили на залив. В каждом уголке чувствовалась забота о доме: аккуратные полочки с книгами, простые, но тёплые текстильные детали, запах свежего хлеба и трав из сада. Дом Эльзы казался одновременно скромным и надёжным убежищем, местом, где можно передохнуть и почувствовать себя в безопасности.

Девушка повела их на кухню.

– Садитесь. Сейчас найду аптечку.

Она вернулась с коробкой, присела напротив.

– Рана глубокая, – сказала она, осматривая локоть Криса. – Нужно промыть.

Он кивнул, сдержанно расслабляя руку. Ничего страшного, – думал он. – Просто ещё одна царапина, с этим можно справиться.

– Спасибо, – тихо сказал он.

Эльза подняла на него взгляд.

– Вы, наверное, изрядно перепугались.

Линн кивнула.

– Просто… неудачный вечер.

Эльза не стала расспрашивать. Только тихо сказала:

– Здесь спокойно. Передохните, потом расскажете, если захотите.

Она накрыла их одеялами, поставила на стол чай. Сквозь окно виднелось озеро – серое, неподвижное, с тонкой полосой пара над водой. Бьерквикен просыпался медленно.

Крис смотрел на поверхность воды. Всё, что произошло ночью, казалось теперь сном – тяжёлым, затянувшимся. Но внутри, где-то под рёбрами, оставалась тревога, тихая и упрямая. Он знал: тишина – не всегда означает конец. Иногда она лишь передышка перед тем, что будет дальше.

– Спасибо, Эльза… – сказал Крис, когда они попрощались. – Ты многое для нас сделала.

– Не стоит благодарности, – улыбнулась. – Отдыхайте.

Они поднялись в спальню. Линн остановилась у двери, глядя на него.

– Можно я буду с тобой? Я… я не могу быть одна сейчас.

Крис кивнул, тихо:

– Конечно.

Линн тихо села на край кровати, наблюдая за Крисом, пока он аккуратно снимал остатки одежды. Она невольно заметила, как строение его тела выделяется в мягком свете лампы – мышцы плеч, спина, руки. Но быстро опустила взгляд, ощущая, что дальше смотреть было бы неприлично. Сердце забилось быстрее, и она слегка покраснела, стараясь сосредоточиться на одеяле, в которое они оба собирались завернуться.

Линн глубоко вдохнула, пытаясь успокоить мысли, и заметила, как спокойствие возвращается, когда Крис, не обращая внимания, закончил и свернулся в плед. Она села рядом, чувствуя одновременно тепло его присутствия и собственную осторожность.

– Ты знаешь… – начала Линн осторожно – Я даже не знаю, что бы со мной было, если бы ты не пришёл. Возможно, я бы осталась там на полу с Ноаком… – её голос дрожал, но она пыталась держать себя в руках.

Крис слегка коснулся её плеча:

– Но я пришёл. И теперь ты здесь, в безопасности..

Они лежали рядом в тишине. Крис постепенно засыпал, его дыхание стало ровным и спокойным. Линн смотрела на него, ощущая его тепло и защиту. Когда он уже погрузился в сон, она тихо улыбнулась, нежно чмокнула его в нос и сама расслабилась, закрывая глаза рядом с ним.

Глава 6. Следующий шаг

Свет мягко проникал через высокие окна, наполняя комнату спокойным сиянием. Дневной воздух из открытой форточки был прохладным и свежим, с лёгким ароматом хвои снаружи. Линн ещё не открывала глаза, просто лежала на боку, прислушиваясь к тихим звукам дома: едва слышное скрипение половиц, лёгкое шелестение деревьев за окном и ровное дыхание Криса рядом.

Он ещё спал, расслабленно вытянувшись под пледом. Линн наблюдала за ним, замечая каждое движение: как слегка напрягаются плечи, как грудная клетка поднимается и опускается в медленном ритме. Из под одеяла выглядывал аккуратный шрам, который шел через грудь до самого плеча. Происхождение его ей не известно. Она не могла не думать, как он выстоял всё то, через что они прошли, как сильный и спокойный он рядом, будто щит. Её взгляд невольно скользнул по мускулам плеча. Ей было важно просто наблюдать, как он здесь, живой, рядом.

Линн медленно села на край кровати, обхватив колени руками. Она ощущала странное спокойствие. В груди закручивалось тепло, словно тихое «спасибо» за то, что он здесь, за то, что её никто больше не трогал, и она не осталась одна.

Крис слегка пошевелился, ещё полусонный, потянулся и открыл глаза. Его взгляд встретился с Линн, и на лице отразилась лёгкая сонная растерянность.

– Доброе утро, – сказала Линн, улыбаясь, пытаясь поймать это мгновение уюта, пока оно ещё не исчезло. – Спалось неплохо?

– Лучше, чем следовало бы, – усмехнулся он, потягиваясь.

Ей казалось, что это утро – единственный мир, где они могут быть просто собой, без опасности и преследований.

Линн лениво потянулась, наблюдая за тем, как Крис встаёт с кровати. Он взялся за свои вещи. Линн тоже поднялась.

Когда они спустились на кухню, то почувствовали настоящий гул жизни дома. Хозяева, Эльза и её парень, суетились, готовя обед. Эльза заметила их спустившимися и тут же подошла:

– Вот вы! – сказала она, широко улыбаясь, но с явной напряжённостью. – Переодевайтесь, я вам подберу что-то чистое.

Она протянула Крису черную футболку, Линн – свободную кофту и джинсы. Крис надел её с благодарностью.

– Давайте позавтракаем, для вас пообедаем – предложила Эльза, указывая на стол, где уже стоял свежий кофе, тарелки с хлебом, сыром и нарезанными овощами.

К ним подошёл молодой человек, высокий, с лёгким загаром, светло-каштановыми волосами и добрыми серыми глазами. Он представился:

– Привет, я Томас.

Крис кивнул, представившись в ответ, пожимая ему руку, а Линн тихо улыбнулась.

Обстановка дома была уютной, с тёплыми деревянными панелями и массивным камином, в котором ещё тлел слабый огонёк. Старые фотографии на полках рассказывали истории прошлых поколений, а книги в шкафах стояли аккуратно, словно ждут, чтобы кто-то открыл их страницы. Белоснежные берега залива блестели на солнце.

Линн с трудом собиралась с духом, чтобы рассказать всё, что с ней произошло. Сердце колотилось, руки слегка дрожали – каждое слово давалось с усилием. Она начала:

– С чего бы начать…

– Я всё знаю, Линн, – сказала Эльза, вздохнув, и медленно повернулась к окну, где белый свет залива мягко отражался в стеклах. – Пока вы спали, я смотрела утренние новости. Сказали, что это умышленное нападение группы людей. Есть жертвы… а полиция уже официально заявила, что «террористы скрылись». Они показали кадры с места происшествия, несколько свидетелей говорили о хаосе, панике… но подробностей мало. Всё слишком сухо и официально.

Крис сжал кулаки, чувствуя злость: «Почему они так быстро списали это на террористов? Почему не нашли настоящих виновных?»

Линн снова задрожала, словно сквозняк пробегал по ней изнутри. Эльза подошла ближе и, тяжело вздохнув, мягко обвила её плечи руками.

– Когда я увидела новости, я сразу поняла, что ты была там, – сказала Эльза тихо, почти шепотом. – И сначала я почувствовала злость. Злость на весь мир, потому что ты оказалась так близко к опасности. Я вспомнила, как ты прожужжала мне все уши про эту вечеринку.

Линн сжала руки, опуская взгляд. Сердце колотилось, а дыхание прерывисто поднималось и опускалось. Она почувствовала, как слова Эльзы цепляют каждую её мысль – и одновременно как тяжесть страха оседает на плечи.

– Эльза… я… – прошептала она, но слова застряли в горле.

Кузина сжала Линн крепче и прижала лоб к её волосам.

– Потом злость сменилась тревогой, – продолжила она, словно разговаривая сама с собой. – Я подумала обо всём, что могло бы случиться с тобой… И мне стало страшно. Но теперь ты здесь. Ты в безопасности.

Линн почувствовала, как напряжение постепенно уходит из её тела. Плечи немного расслабились, и она тихо прижалась к Эльзе. В этом объятии страх ещё был, но уже смешанный с теплом и ощущением, что её никто не отпустит

Томас, наблюдая за ними, с лёгкой неловкой улыбкой достал самокрутку с травами. Он аккуратно повернул её в руках, словно демонстрируя ритуал, который ему казался привычным, но для гостей выглядел чуть необычно:

– Хочется немного расслабиться? – произнёс он тихо, почти осторожно. – Успокаивающие травы.

Крис не раздумывал. Его руки автоматически приняли самокрутку, и Томас помог ему закурить, ловко направив пламя зажигалки. Первый вдох вызвал лёгкое покалывание в груди и горле, и Крис почувствовал, как мышцы лица и плеч постепенно расслабляются, а мысли становятся чуть медленнее и яснее. Он откинулся на спинку стула, наблюдая за Линн, которая всё ещё осторожно держала самокрутку.

– А как они действуют? – спросила она тихо, почти шёпотом. – Это… травка, да?

Томас слегка усмехнулся, почувствовав лёгкую настороженность Линн. Он покачал головой:

– Нет, это не травка в том смысле, о котором ты подумала, – сказал он спокойно. – Просто смесь успокаивающих трав. Она расслабляет, снимает напряжение, помогает сосредоточиться на дыхании. Немного как чай, только эффект сильнее.

– Чай… но сильнее? – переспросила Линн, слегка нахмурившись.

– Да, – продолжил Томас, делая лёгкую затяжку самокрутки, чтобы показать, что бояться здесь нечего. – Ты не станешь «кайфовать» или терять контроль. Просто тело и разум успокаиваются. Лёгкая теплота, как будто кто-то мягко держит тебя за плечи. – Он улыбнулся, слегка подмигнув. – Эффект ненадолго, но помогает отпустить тревоги.

Линн сделала пару затяжек, сжимая губы, стараясь не вдыхать слишком глубоко. Её дыхание было неровным, но уже через минуту она ощутила лёгкую теплоту, словно тело наполнялось мягкой, невесомой тяжестью. Сердце перестало так сильно скакать, и напряжение постепенно растворялось, оставляя только чувство мягкого комфорта и безопасности.

Дым плавно поднимался к потолку, играя в лучах полуденного света, который пробивался сквозь окна кухни. Тонкий аромат трав смешивался с запахом свежего кофе, и комната наполнялась странной, почти медитативной атмосферой. Эльза наблюдала за ними молча, сидя за столом, её взгляд был мягким, но внимательным, будто она одновременно следила и за Линн, и за Крисом, и за тем, чтобы ничто не нарушило это странное, но спокойное утро.

Когда дым постепенно развеялся по кухне, Томас улыбнулся и убрал самокрутку, а Крис откинулся на спинку стула с лёгкой улыбкой. Линн же ещё несколько секунд сидела, обхватив руки вокруг колен, погружённая в новые, странно умиротворяющие ощущения. Пора приступать к завтраку.

– Ты чувствуешь себя немного легче? – тихо спросила Эльза, подходя к Линн.

Она просто посмотрела на кузину глазами, полными благодарности и внутреннего облегчения. День продолжал медленно протекать, но над домом витало ощущение передышки перед новой бурей.

***

Путь домой растягивался перед ними, длинный и бесконечный. Машина слабо рычала на неровных дорогах, ветер раскачивал деревья, а заледеневшие листья шуршали под колесами. Дорога была пустынной, и хотя они оба знали, что до Умео ещё не один десяток километров, пространство между ними и домом казалось невообразимо большим. Крис сидел за рулем, сосредоточенный на дороге, его лицо было поглощено мыслями. Линн смотрела в окно, наблюдая за приближающейся зимой, что царила на обочинах – серое небо, слякоть. Она уже скучала по Эльзе.

Тишина вновь охватила их. Но Линн не могла больше молчать. За долгие минуты, когда она не могла никак отогнать мысли, ей всё казалось, что в воздухе висела неразрешённая тревога.

– Ты слышал, что сказала полиция? – спросила она, глядя на его профиль. Она пыталась сгладить тембр голоса, но в нём всё равно оставалась напряжённость. – Говорят, что это был теракт. Теракт… Но если это правда, то террористы выбрали какой-то самый странный и психоделический способ.

Крис промолчал, но её слова явно заставили его немного напрячься. Он слегка повернул голову, посмотрел на неё, но взгляд быстро вернулся к дороге. Его лицо оставалось неизменным, как и всегда, но Линн заметила, что он начал задумываться.

– Странно, – наконец произнёс он, тихо, почти как бы себе под нос. Он не хотел, не хотел углубляться в этот разговор, не хотел обсуждать то, что ему было итак понятно. Он не мог сказать ей того, что всё, что происходило, было немного больше, чем просто случайные события.

Когда они проезжали мимо обрывистых дорог, Линн решила сменить тему, или, точнее, вернуться к тому, о чём думала всё утро.

– А что мы будем делать с машиной? – спросила она.

Крис бросил взгляд на неё и на дорогу, продолжая двигаться в том же темпе.

– Оставим её у обочины, на окраине Умео, – сказал он. – И пойдём дальше пешком.

Линн кивнула. Она чувствовала, что эта машина возможно принесёт им ещё много проблем, но сейчас главное было уйти от лишнего внимания.

Крис заметил свитер на заднем сиденье машины только после того, как они еще немного проехали. Он выглядел как старый тёплый свитер с оленями

Но Линн, похоже, успела прочитать его мысли.

– Ты не замерзнешь? – спросила она, глядя на его футболку.

Крис сдержанно пожал плечами.

– Ничего, переживу.

Потом, когда они подъехали к краю города, Линн почувствовала, как страх нарастает в её груди. Она взяла его руку, сжимая её в своих пальцах. Это было так просто, но в какой-то момент Крис посмотрел на неё. Она не хотела никуда идти без него.

– Крис, – её голос был тихим, почти неуловимым на фоне шума дороги. – Я не могу вернуться домой. Не знаю, что делать, если вернусь туда.

Она перевела взгляд в окно, скользя взглядом по мокрым заснеженным полям, пытаясь собрать мысли в кучку, но они путались, как и её чувства. Линн чувствовала, что, если вернётся, не сможет спокойно дышать.

Она обернулась к Крису, и в её глазах не было ни капли уверенности.

– Пожалуйста, – добавила она мягко.

Он видел, как её взгляд стал немного растерянным, как на мгновение она отводила глаза. Ему не нужно было обдумывать её просьбу, потому что для него было очевидно. Он просто кивнул, а затем ответил коротко:

– Конечно, Линн. Ты можешь остаться.Тебе не обязательно просить.

Когда они оставили машину у обочины и направились к дому, холод становился всё ощутимее. На горизонте уже виднелся закат, небо стало розовато-оранжевым, и оно не спасало от пронизывающего ноябрьского холода. Линн старалась прижаться поближе к Крису, чтобы тепло её свитера хоть немного передалось ему, но даже так он ощущал, как ледяной воздух пробирается сквозь футболку. Ветер свистел, забираясь под одежду, и несмотря на то, что они шли в тишине, каждое движение – шаг, каждый вдох – казались тяжёлыми.

Когда они наконец добрались до его домика, уже стемнело. Дом стоял среди других соседних, окружённый небольшим забором. Но, несмотря на внешнюю простоту, его уют всё-таки согревал. Скошенная крыша, деревянные панели, большие окна с тёплыми шторами. В прихожей лежал плетеный коврик, а в коридоре стояла деревянная корзина с зонтом и кроссовки Криса, которые он оставил после того, как вернулся с работы. В маленькой кухне был полупустой холодильник, а на столе всё ещё стояла пара чашек, оставшихся с предыдущего визита Линн. Будто прошла вечность. Крис снял свою футболку и шлёпнул по плечу, ощущая, как усталость охватывает его тело.

Он вошёл в стеклянную душевую и включил горячую воду, всё ещё думая о том, что может простыть после долгого пути. Поток горячей струи обрушился на его тело, пронизывая до костей, согревая каждую замерзшую клетку. Он закрыл глаза и позволил себе раствориться в этом ощущении, словно мечтая об этом моменте весь день – о тепле, которое смывает усталость и холод. Вдох за вдохом он ощущал, как напряжение покидает его, как тепло словно выталкивает наружу весь лед, что проник в него за прошедшие часы. И в этом убаюкивающем потоке воды он наконец почувствовал облегчение, которое так долго ждал. Он смыл вчерашний день.

Когда Крис вышел из душа, ощущая как пар исходит от тела, он заметил, что кухня уже наполнилась ароматом ужина. Линн стояла у плиты, сосредоточенно накладывая пасту с креветками в сливочном соусе в тарелки, её движения были неспешными, словно она наслаждалась моментом.

– Завтра в магазин, – ворчала она, не отрываясь от блюда. – Ты же понимаешь, что нам нужно что-то ещё есть.

Крис усмехнулся, но молчал, наблюдая за ней, как она расставляла тарелки.

– Ты умеешь готовить, – сказал он, опираясь на дверной косяк. – Не знал, что ты такая мастерица.

Она слегка покраснела, будто не ожидала такого комплимента.

– Ты ещё не видел, что я творю с тестом, – ответила она и поставила одну тарелку перед ним.

После ужина Крис не торопился ложиться. Он встал, отложив пустую тарелку в сторону, и без лишних слов направился в свою комнату. Она была маленькой, но уютной, с белыми стенами и тёмными шторами, которые создавали тёплую атмосферу даже в самый холодный день. Крис спокойно расстелил свою просторную постель.

После того как Линн устроилась в его комнате, Крис молча встал с кровати и направился в гостиную. Он быстро подготовил себе место на диване в гостиной – уютно завернул одеяло, накидал подушек. Крис с раздражением поставил телефон на зарядку, заметив, что батарея успела сесть до нуля.

– Черт…

Тишина, звуки из кухни, где, возможно, ещё остались запахи ужина, – всё это медленно убаюкивало его. Глаза стали закрываться сами собой, и Крис не стал этому сопротивляться. Сон, казалось, наконец накрыл его, как мягкое одеяло, поглощая его чувства и мысли.

Но в какой-то момент, словно что-то встряхнуло его, Крис резко открыл глаза, потёр лоб и схватил телефон, который хоть немного зарядился. Вбил в поисковую строку имя Эббы. Он прокрутил результаты поиска и наконец наткнулся на страницу.

Крис замер на мгновение. На фотографии, которая открылась перед ним, Эбба выглядела точно так же, как он запомнил её – тот же взгляд, такой же свет в глазах. Он выдохнул, ощущая, как его грудь сжалась от непередаваемых чувств.

Крис прокручивал страницу, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы успокоить его. И вдруг наткнулся на раздел с контактами. Он замер, пальцы работали машинально.

Он глубоко вдохнул и, не раздумывая, написал сообщение:

«Ты в порядке?»

Прочитав это сообщение, он задумался. Хочет ли он на самом деле знать ответ? Что если она не ответит? Больше никогда? В голове замелькали все возможные варианты, но он нажал «Отправить».

Он снова взглянул на её лицо. Перед тем как погрузиться в сон, Крис почувствовал, как тело, которое он так долго старался игнорировать, начинает напоминать о себе. Лёгкое, но настойчивое пульсирование в ранах, будто каждая из них пыталась заявить о себе. Он невольно провёл рукой по своей груди, ощущая болезненную тугость в мышцах, и прикрыл глаза, стараясь избавиться от этого неприятного ощущения.

Глава 7. Дрожь свечей

Свет пробивался сквозь облака ровным, тусклым полотном – как будто небо решило не просыпаться. Крис очнулся от того, что в комнате было слишком тихо. Даже часы на стене будто тиканье приглушили.

Он долго лежал, глядя в потолок. Всё казалось ненастоящим – диван, одеяло, застывший воздух. Ночь ушла, но не принесла облегчения. Имя «Ноак» почти не звучало в мыслях, но откуда-то изнутри тянуло холодом, как будто память сама держала руку на пульсе, которого больше нет.

Он сел, свесив ноги с дивана, и провёл ладонью по лицу. На пальцах – запах железа. С каждым днем он чувствовал его больше.

– Уже утро, – произнёс он вполголоса, просто чтобы убедиться, что может говорить.

В соседней комнате что-то шуршало – Линн. Она встала раньше. Крис услышал, как щёлкнул выключатель чайника, потом тихо зазвенели чашки. Всё это звучало слишком мирно, как будто кто-то другой играл их утро.

Он встал, накинул рубашку, вышел в коридор. Линн стояла у окна – в свитере, с чашкой в руках. Волосы чуть растрёпанные, под глазами синеватые тени. Она выглядела не грустной – просто выжатой.

– Доброе утро, – сказал Крис.

Она кивнула.

– Доброе…

Он подошёл ближе, взглянул в окно. Двор был пустой. Только вороны на крыше напротив – черные точки на сером фоне.

– Сегодня начнутся пары, – произнесла Линн. – Всё как обычно, как будто ничего не случилось.

– Миру до этого нет дела.

– Да.

Она молча протянула ему вторую чашку. Чай был крепкий, почти горький.

– Как думаешь, будут ли неприятные разговоры? – спросила Линн после короткой паузы. Крис провёл пальцем по краю кружки.

– Конечно будут. Они проделают дырку тебе в голове, залезут в душу, лишь бы узнать хоть что-то.

– Мы ведь были последними, кто его видел, – сказала она тихо. – Они могут начать спрашивать.

– Пусть спрашивают. Не отвечай.

Когда они собрались уходить, дом выглядел так, будто за ночь в нем выцвели все краски. Крис накинул куртку, проверил карманы – привычные движения, в которых не было смысла, кроме попытки не думать.

Линн стояла у двери, застёгивая шарф.

– Готов?

– Да, – ответил он. – Пора.

Они вышли на улицу. Воздух был прохладным, пах сыростью и дымом из чьих-то труб. Город просыпался неохотно: редкие машины, гул автобуса вдалеке, звук шагов по мокрому асфальту. Всё выглядело обычным, но в этом «обычном» что-то трещало, как старая краска под дождём.

Крис шёл чуть впереди, держа руки в карманах. Линн – рядом, в полушаге. Они почти не говорили. Только изредка обменивались короткими взглядами, будто проверяли: всё ли ещё держится?

Мимо прошла женщина с букетом белых хризантем – запах ударил неожиданно резко. Линн обернулась, посмотрела ей вслед. Она немного прищурилась и тихо засмеялась.

– Что? – спросил Крис, слегка наклоняя голову и смотря на нее, не совсем уверенный, что она собирается рассказать.

Линн смеялась, чуть покачав головой, проговорила:

– Я вдруг вспомнила… Как этим летом мы с тобой напились от души на заливе, наслаждаясь тем лёгким и беспечным моментом. А потом, как по-настоящему весёлые туристы, решили отправиться исследовать наш маленький городок. И, честно говоря, будь мы прокляты, когда выбрали общественный транспорт для этого!

Крис несколько секунд смотрел, наблюдая за ней, и потом не выдержал. Засмеялся.

– Ах да, тот момент, когда мы решили, что автобус – это лучшее решение, – сказал он, всё ещё улыбаясь, но теперь уже немного вспоминая ту историю с лёгкой горечью.

Линн продолжила, не скрывая улыбки:

– В автобус вошла девушка. Но не просто девушка! С этим удушливым, смертоносным шлейфом духов, который будто заполнил весь салон. Подумать только? Хризантемы. Только это не пахло цветами, а чем-то таким, что могло бы выжечь обоняние. Благоухало так, что я думала, мы оба просто потеряем сознание.

Крис снова вздохнул, словно пытаясь воссоздать тот момент в своей голове.

– Я не знал, куда себя деть. Хоть прямо в окно суйся, лишь бы не чувствовать этот запах.

– И вот тогда ты сказал: "Не хочу больше ехать". И я сразу согласилась. Этот запах – он стал тем последним аргументом, который поверг нас в решимость покинуть этот автобус.

– Мы выскочили прямо на первой же остановке, как два человека, спасавшихся от корабля, – усмехнулся Крис, вспоминая их паническое желание покинуть мир. – Мы так быстро вылетели, что, наверное, выглядели как дикие кони, которых просто выпустили на свободу.

Линн мягко рассмеялась.

– Так и было. Рислинг, который мы пили, и этот удушающий запах хризантем.

– Эта смесь – она была реально убойной. Думаю, мы могли бы умереть прямо там.

Смех Линн был мягким и тёплым.

– Да, но что было дальше? Мы вернулись на пляж, туда, где всё началось, сели на песок, как ни в чём не бывало. И под этим странным, всё ещё преследующим нас запахом, встретили закат. Вот оно, настоящее путешествие – не в том, что мы видели, а в том, как мы пережили это.

Крис задумался, глядя вдаль.

– Закат был действительно чудесным. И в конце концов мы просто сидели там, на песке, и наблюдали, как мир вокруг нас уходит в ночь.

Линн посмотрела на него, её глаза светились теплым светом.

– Как поэтично!

Они свернули на улицу, ведущую к университету. Вдалеке уже виднелось серое здание с широкими окнами, из которых струился холодный свет. Перед входом стояли студенты, кто-то курил, кто-то смеялся. Смех звучал как-то неправдоподобно громко.

Крис почувствовал, как напряглись пальцы – будто тело само вспомнило, где оно находится.

– Готова? – спросил он. Словно этот вопрос был уже как традиция.

Линн глубоко вдохнула.

– Нет.

Они прошли мимо группы ребят. Разговоры стихли, кто-то бросил взгляд, кто-то сделал вид, что не заметил. Крис поймал себя на мысли, что их шаги звучат слишком громко, как будто весь двор прислушивается. Всё вокруг было до ужаса привычным – и именно это делало происходящее невыносимым.

Университет встретил их странной тишиной. Коридоры, обычно полные смеха и спешащих студентов, теперь казались натянутыми и пустыми. У входа в аудиторию стоял импровизированный мемориал: несколько подставок с цветами, свечами и записками вроде «Помним» и «Ты с нами». Среди них лежал белый листок, аккуратно вырванный из тетради. На нём был круг, пересеченный линиями, который сразу привлёк внимание Криса. Он понял, что кто-то оставил это намеренно – символ явно принадлежал кому-то отсюда.

Крис нахмурился, на мгновение словно застыв в себе, а потом, с тихой, почти скрытой злостью, сжал листок в кулаке. Бумага трещала под давлением пальцев, смявшись в неряшливый комок. Он оглядел пространство вокруг, будто проверяя, кто наблюдает, и медленно бросил лист в ближайшую урну. Сверля взглядом, он хотел всем показать, что их символы и тайные знаки не имеют силы в этом мире.

Студенты подходили по очереди, ставили цветы, иногда оставляли небольшие записки, и уходили почти беззвучно. Друзья Ноака, которые прежде плевали словами и размахивали кулаками, теперь стояли в сторонке, сгорбленные и тихие. Без авторитета Ноака их привычная уверенность исчезла, и они стали обычными студентами среди остальных. Крис не испытывал ни злости, ни удовлетворения – только спокойное наблюдение.

Аудитория была почти полной. Студенты садились, осторожно переглядываясь. Разговоры стихали сами собой, как только преподаватель вошёл. Его шаги казались громче обычного.

– Добрый день, – начал он ровным голосом. – Лекция начнется с вопроса. Скажите, как вы думаете: могут ли скульптуры быть не просто формой и материей, а носителями тёмной энергии? Может ли искусство, созданное человеком, отражать… демоническое внутри нас?

В зале повисла тишина. Крис слегка наклонился вперёд, рассматривая пространство вокруг, и произнёс:

– Скульптура – это не просто форма, это отражение внутреннего мира создателя. Даже если она сделана из камня или металла, она может носить в себе что-то большее. В каждой линии, в каждом изгибе скрыто что-то, что может будоражить, тревожить или завораживать. Это не просто изображение, это диалог с тем, что человек пытается спрятать внутри себя. И, порой, это столкновение с тем, что мы боимся увидеть, может быть тем самым "демоническим" отражением.

Преподаватель кивнул, с лёгким удивлением:

– Интересно. Но скажем, человек видит только форму и материал, не осознавая скрытую тьму. Можно ли тогда сказать, что демоническая сторона всё ещё действует на него?

– Да, действует, – ответил Крис. – Даже если мы воспринимаем только камень или металл, наше подсознание ловит эти тонкие сигналы – тени, силуэты, напряжение в линиях. Скульптура не просто стоит перед нами. Она проникает в нас, заставляя думать, чувствовать, переживать, независимо от того, осознаём ли мы её скрытый смысл или нет.

Преподаватель сделал шаг вперёд, мягко похлопав по столу:

– Значит, искусство – это не просто форма и техника. Это способ открыть человеческую психику, встретиться с тем, что мы боимся в себе. Молодец, Уайт.

В аудитории повисла осязаемая тишина. Никто не переговаривался, никто не шевелился. Все смотрели на Криса, словно слова растворились в воздухе и заполнили пространство. Крис закончил свою мысль. Линн слегка прищурилась, пытаясь уловить смысл сказанного. Она смотрела на него, на преподавателя, на студентов – и понимала только часть.

– Ты это про скульптуры серьёзно? – тихо спросила она, будто опасалась, что её голос нарушит волшебную паузу.

– Да, – сказал Крис ровно, не отводя взгляда от преподавателя. – Форма, линии… они могут нести эмоции, напряжение, что-то, что скрыто внутри создателя.

– Ага… – пробормотала она. – То есть… типа, скульптура – как зеркало? Но не для всех одинаковое?

– Именно, – согласился Крис, слегка улыбнувшись. – Каждый видит своё.

Выйдя из университета, он почувствовал лёгкую утомленность после долгого дня лекций. Приближающийся декабрьский вечер опустился на город, прохладный ветер едва шевелил листья на тротуарах. Линн сегодня работала в вечернюю смену в кофейне. Крис попрощался с ней, попросив пообещать, что она вернётся домой на такси. Дома было пусто. Звуки редких машин за окном, скрип половиц при собственных шагах, лёгкий шелест ветра за занавеской – всё подчеркивало отсутствие кого-либо рядом.

Дверь открылась, и привычный запах старого дерева и бумаги встретил его. Дом словно держал в себе долгую паузу, в которой наконец можно было остаться наедине с мыслями. В углу гостиной стоял деревянный, слегка покосившийся мольберт. Он подошёл к нему, присмотрелся: возможно, кисти уже подсохли. Но мысль о том, что можно вновь сесть за работу, наполняла лёгким волнением. Впервые за долгое время появилось ощущение, что он может создать что-то новое – что-то живое, несмотря на пустоту вокруг.

Он развалился на диване, оперевшись спиной и задрав голову на спинку. Впервые за последние несколько дней остался наедине с собственными мыслями. Тишина дома обволакивала его – мягкая, почти ощутимая, как плотное покрывало. С одной стороны, это было облегчение: ни звонков, ни разговоров, ни чужих взглядов. С другой – пустота словно усиливала каждое воспоминание, каждый звук из прошлого, который он пытался заглушить.

Телефон завибрировал. Крис взглянул на экран:

«Привет, Крис»

Он на мгновение замер – не сразу понял, кто пишет. Затем пришло следующее сообщение:

«Жива»

Этот вопрос висел в голове у него последние дни, не давая покоя. Теперь, увидев её ответ, Крис слегка расслабился и позволил себе тихо выдохнуть.

Через мгновение он написал:

«Как ты поняла, что это я?»

Пришёл ответ почти мгновенно:

«Сразу поняла. Ты слишком приставучий».

Крис слегка улыбнулся, чувствуя странное облегчение, набрал пальцами сообщение:

«Как ты?»

Через мгновение экран ожил:

«Стараюсь отвлечься. Много гуляю, смотрю выставки, фотографирую.»

Это звучало знакомо – как маленькая отдушина в хаосе.

«А я думаю взяться за мольберт», – написал он. «Красные и рыжие краски. Не знаю, смогу ли передать то, что вижу…»

«Красные и рыжие?» – ответила она. «Интересно. Не слишком личное, надеюсь?»

«Можно и так сказать», – написал Крис. «То, что вижу перед глазами, само просится на бумагу»

Экран мигнул, и через секунду появилось короткое сообщение:

«Да. Ты приставучий.»

«Я сейчас в Стокгольме, но через неделю буду в Умео», – добавила она.

Он улыбнулся. Это был их тихий, осторожный мост к встрече.

Крис отложил телефон и посмотрел на тот же мольберт, который стоял в углу комнаты. Он давно не брал кисти. Сегодня казалось, что настало время. Он достал краски – нужные оттенки – и начал размешивать их на палитре. Каждое движение кисти было осторожным, почти медитативным: сначала мягкие мазки, почти прозрачные, чтобы уловить форму лица, затем более насыщенные, чтобы передать тепло кожи и блеск волос. Он следил за линиями глаз, за изгибами губ, за тем, как падает свет на скулы.

Он не пытался воссоздать её образ идеально. Скорее, пытался поймать ощущение – тихое присутствие, лёгкое тепло, которое будто исходило от Эббы даже на расстоянии. Краска ложилась на холст ровно, мягко смешиваясь, создавая переходы от красного к рыжему, почти огненные, но не яркие, скорее теплые, спокойные.

Крис делал паузы, отставлял кисть, наблюдал, как образ постепенно оживает на холсте. Было ощущение, что он одновременно и фиксирует, и отпускает воспоминание о ней, превращая чувства в цвет, форму и свет. И в этом процессе, кажется, впервые за долгое время, он почувствовал, что может быть просто собой, без страха, без вины, без прошлого.

Глава 8. Невидимые нити

Жизнь продолжала идти своим чередом. Декабрь вступил в свои права, и, как всегда, время незаметно оплело все события своей привычной паутиной. Листья давно опали, а холодный воздух не оставлял ни намека на теплые дни – лишь предвестие зимы и смутное ощущение ожидания чего-то нового.

Крис ощущал, как дни становятся всё короче, а ночи – дольше. Он снова работал в кофейне – это место, которое стало для него почти вторым домом. За стойкой время было безличным: чашки, заказы, встречи с людьми, которые не замечали его. Иногда ему казалось, что он тоже не замечает их – все эти улыбки, не дождавшиеся отклика, и разговоры, что не оставляют следа. И вот так, в этой бесконечной череде, и продолжалась его жизнь.

Линн, как и прежде, вела свои маленькие битвы. Работала до позднего вечера, возвращалась домой, где её лицо было скрыто под тяжестью дневной усталости. Она молчала, как и он. В их доме стояла тишина, не тревожащая, не угнетающая – просто невидимая стена, которая всегда была между ними, даже если они сидели рядом.

Но вот наступил день, когда он снова услышал звонок своего телефона. Оливия. Его рука на мгновение подвисла в воздухе, прежде чем он ответил.

– Привет. Как ты? – голос мамы был таким же, каким он был всегда: спокойным, но с оттенком неизбывной заботы.

Крис поднес трубку к уху, чувствуя, как дыхание в груди замедляется.

– Привет, мам, – сказал он, стараясь говорить не слишком отстранённо. – Всё нормально. Просто… работа. Знаешь, как это бывает.

– Работа, работа, работа, – мамин смех, всегда такой тёплый и чуть заедает, как что-то устаревшее, давно привычное. – Ты хоть отдыхаешь?

Он тихо вздохнул. С каждым разговором с ней он ощущал, как тяжело говорить о том, что его на самом деле беспокоит.

– Я… стараюсь. Пара дней выходных было, вроде. Но ничего особенного. Знаешь, просто бегаю туда-сюда, как все.

Он почувствовал, как на его губах появляется едва заметная улыбка. Знает ли она, что «как все» – это не просто усталость от обычной рутины, а нечто большее? Крис не был уверен. Но продолжал говорить так, как если бы ей это было нужно.

– А у вас как там? Как Кейт? – спросил он, сдержав тяжёлое чувство, которое не отпускало, когда он начинал вспоминать её. Тот факт, что они с ней не виделись так долго, что не мог он видеть её растущее лицо, слышать, как она меняется, как она растёт, его мучил. Не было нужды говорить об этом прямо – мама знала, о чём он спрашивает.

– О, она растёт, конечно, растёт. Такая умница! Ты бы видел, как она рисует, Крис, – смеясь, ответила мама. – На выходных возили ее на занятия. И, кстати, она иногда спрашивает про тебя. Говорила, что очень скучает.

Крис почувствовал, как сердце сжалось. Он закрыл глаза, сжав телефон в руке. Столько времени прошло. Столько всего он пропустил. Пропустил её смех, её маленькие шутки, её вопросы, которые могли бы быть такими простыми. И вот теперь, каждый раз, когда он слышал её имя, у него было чувство, что она была частью его мира, но мир этот стал каким-то чужим, ускользающим.

– Я… да, мам. Я хочу приехать.

Оливия, как всегда, не пыталась задавать слишком много вопросов, чтобы не давить. Она просто знала, что он говорит правду. Но иногда её молчание было более красноречивым, чем любые слова.

– Мы всегда тебя ждём.

Он почувствовал, как слова матери опускаются тяжёлым грузом на его плечи. Словно ей нужно было сказать это. Для неё – для него. Как бы не было тяжело, она по-прежнему ждала, по-прежнему надеялась, что он вернется. Но он знал, что вернуться – это не так просто.

– Я постараюсь, – сказал он тихо. И услышал, как она выдыхает, с облегчением, но всё равно немного беспокойно.

– Хорошо, – сказала мама. – Хорошо. Береги себя.

– Ты тоже. Я люблю тебя. – слова выходили тяжело, как будто ему не хватало воздуха, чтобы сказать их вслух. Но это было важно, слишком важно.

***

Он лежал на диване, глядя в потолок. Время шло. И вдруг, в эти мгновения тишины, он ощутил, что пропустил что-то важное. Время не ждёт. Жизнь не останавливается. А он, кажется, не был готов двигаться дальше.

Крис кладёт книгу на столик у дивана и долго смотрит в темноту. В комнате тишина. Но в этой тишине он снова чувствует себя поглощённым, как если бы всё вокруг, включая его мысли, было в каком-то неизведанном космосе. Он стиснул зубы. Его голова болела. Тело болело. Он устал. Просто хотел вырубиться. Уйти от всех этих мыслей хотя бы на пару часов.

Он встаёт, закрывает шторы, выключает свет, и ложится на диван, пытаясь расслабиться. Но вместо того, чтобы погрузиться в мир спокойствия, его сознание продолжает крутиться вокруг этих странных, тревожных образов. Всё начинает скользить в одном направлении. Его сознание замедляется, растворяется в пустоте, и он наконец засыпает.

Крис стоит на пустом пляже Брайтона. Вода на самом деле тёмная, почти чёрная, и волны бьются об берег с необычайной силой, несмотря на отсутствие ветра. Песок влажный и липкий, как если бы он поглощал каждое его движение, каждый его шаг. В воздухе не ощущается ни одного дыхания жизни – всё вокруг мертво, застывшее, и только звук волн нарушает тишину.

Он поворачивается, но вместо людей, которых он знал, перед ним – лишь фигуры. Они стоят на расстоянии, молчат и смотрят. Лица его друзей, Эббы и Линн, но они словно стали частью этой земли – затмённые, с пустыми глазами.

Тут одна из фигур начинает двигаться. Он узнаёт её, хотя и не может понять, откуда.Трейс. Он одет так, как был в тот день. Его лицо всё ещё выглядит живым, но оно искажено, как будто затуманено водой, её отголоском. Он смотрит на Криса и шепчет: «Ты пришёл…»

Крис пытается подойти, но его ноги будто бы не двигаются. Каждое его движение замедляется, и он чувствует, как земля тянет его вниз. Он не может пошевелиться. В этот момент голос друга становится громче, искажённым эхом: «Ты пришел. Ты – Ключ… и ты пришел… чтобы освободить нас всех.»

Силуэт друга исчезает, и Крис оказывается в другом месте. Это старое, полуразрушенное здание. Стены трещат, окна разбиты, а в центре – круг людей, в тени которых он различает знакомые лица. Девушки снова стоят среди них, они как будто поглощены чем-то невидимым, как безжизненные фигуры в ритуале. Вокруг них, в воздухе, зависает напряжение, невыносимое и тяжёлое.

В центре круга горит костёр, но огонь слишком тусклый. Силуэт Синди выходит из темноты, её лицо искажено, но глаза горят каким-то страшным светом. Он пытается отойти, но что-то задевает его – невидимая сила, цепляющая за его сердце. Он слышит голос, всё более близкий, невыносимо громкий: «Ты – часть нас, Крис. Ты был с нами всегда, и ты не можешь уйти. Ты – звено… ты не выбирал, но стал им.»

Крис пытается бороться, но его взгляд вновь падает на лицо Синди. Он уже не видит в нём знакомую фигуру, лишь нечто большее – кошмарное и чуждое. Силуэт её вытягивается, как тень, затмевая всё вокруг. Всё, что он любил когда-то, исчезает, растворяется в этом мраке, и остаться здесь – значит потерять себя навсегда.

«Останься здесь. Навсегда», – шепчет её голос.

Вдруг, как в каком-то диком порыве, Крис осознаёт, что вокруг него появляется его собственное отражение. Оно стоит прямо перед ним, и его лицо искажено страхом, как и лицо Трейса. Это лицо, которое он давно пытался забыть. Он не может понять, это ли он сам или это просто часть его кошмара. Делает шаг вперёд, но всё вокруг начинает сжиматься. Звуки становятся тише, тьма поглощает его.

Крис резко просыпается, как будто кто-то схватил его за грудь. Его тело напряжено, как струна. Он сидит на постели, сильно дыша, сжимая простыню. Свет в комнате тусклый, но вполне знакомый. Всё в порядке. Время ещё не пришло. Но внутри его всё ещё болит. В голове – обрывки сна, которые он не может разобрать. Тени, лица. Страх. И главное – ощущение, что он не может убежать от этого. Что с ним было… что будет…

Он кладёт руку на лоб, чувствуя холодный пот. Брайтон. Только теперь он не уверен, кто он вообще на самом деле. Тот ли он человек, что был когда-то до всего этого? Или он стал чем-то другим?

Его сердце продолжает биться учащённо. Он осознаёт, что в этом сне скрыта правда, которую он пытается избегать.

Звонок телефона вырвал его из раздумий. На экране высветилось имя – Эбба.

– Да? – голос Криса звучал сонно, немного приглушённо.

– Я в Умео, – произнесла она. Голос был ровным, без холода, но и без нужного тепла – просто факт, будто он должен был это знать заранее.

Крис на секунду замер. Эбба никогда не говорила много – её слова всегда были точными, почти сдержанными.

– Когда ты приехала? – спросил он, сам не понимая, зачем.

– Сегодня.

Он машинально провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть оцепенение.

– Встретимся? – выдохнул он наконец. – В «Дрифтвуде»?

– Во сколько?

– Я работаю до восьми. Приходи после, – он быстро набрал адрес и отправил сообщение, не давая себе времени передумать.

– Хорошо, – ответила она коротко, без тени эмоций.

***

Последний стакан был поставлен на полку, и Крис вытер стол. Он оглядел пространство – барная стойка, полки с чашками, пустые столики, освещённые мягким светом ламп. В кофейне почти никого не осталось. Время подходило к восьми вечера – момент, когда он обычно завершал смену и уходил домой. Но сегодня было иначе. Сегодня его ждал кто-то. И это было странное, неловкое чувство, которое возникло с того момента, как она написала ему утром.

Он зашёл в служебное помещение и переоделся: снял рабочую чёрную футболку, которая обтягивала рельеф его плеч, и брюки, сменив их на более удобную, повседневную одежду. Ткань новой одежды приятно касалась кожи, и вместе с этим ощущением пришло лёгкое чувство свободы – работа осталась позади.

За окном медленно падал снег. Крупные хлопья тянулись вниз неровными линиями, будто ветер время от времени менял направление и не давал им опуститься прямо. Машины на улице ехали осторожно, колёса шуршали по свежему снегу. Свет от фар отражался на белом асфальте, делая всё вокруг немного ярче. На ветках деревьев уже лежал первый слой – неровный, рыхлый, местами осыпавшийся. Снег не спешил останавливаться, и казалось, что так будет всю ночь. Волшебство.

Время тянулось медленно, и Крис наконец смахнул последнюю пыль с полки и выключил свет в баре. Он не знал, что она ждёт от этой встречи. Но был заинтригован.

Тишина в кофейне становилась все ощутимее, когда в дверь вошёл её силуэт.

Эбба.

Она стояла на пороге, всё так же спокойная и немного отстранённая. В её красном пальто, чёрных ботфортах до самых колен и длинном свитере, она выглядела так, будто только что вышла не с улицы, а из другой жизни. Словно капля цвета на черно-белом снимке. На плечах уже успели осесть мелкие снежинки, таяли, оставляя влажные пятна на ткани. Волосы немного прилипли к воротнику, щеки порозовели от холода. Она не торопилась заходить, просто стояла, оглядываясь.

Он не сразу подошёл, но в конце концов шагнул навстречу.

– Ты пришла, – Крис сказал это, ощущая неловкость.

Эбба просто кивнула, не спеша двигаться дальше, и её взгляд скользнул по кофейне.

– О, нет, я просто так гуляю, – с иронией ответила Эбба. – Не подумай, что это твой личный праздник.

Она сняла пальто и повесила его на спинку стула.

Крис без слов кивнул и вернулся за стойку. На подносе уже стоял её привычный напиток – латте с корицей и тонкой пенкой, которую он вывел почти машинально, не глядя. Рядом – кусочек чизкейка, того самого, над которым он возился с утра, подбирая пропорции и споря с поваром о сливочном сыре.

Она посмотрела на него, улыбнулась – едва заметно, почти вежливо, – и сняла перчатки.

Крис отошёл к углу, где стоял складной мольберт. Он достал его, разложил и аккуратно поставил между ними. На мольберте уже было закреплено чистое полотно. Крис присел напротив Эббы – теперь они сидели друг против друга, разделённые лишь белой поверхностью будущей картины. Тишина между ними была мягкой, почти доверительной; в ней чувствовалось тихое ожидание – как будто вот-вот должно родиться что-то, что принадлежит им обоим.

Она сидела прямо, сдержанная. Крис поднял карандаш и начал аккуратно прорисовывать её профиль, его движения были чёткими и уверенными, но внутри чего-то не хватало.

Он взглянул на неё и, чтобы заполнить тишину, предложил:

– Хочешь поиграть в игру?

Эбба подняла бровь, но не сказала ничего. Крис понял, что она ждёт, и продолжил:

– Мы будем по очереди говорить факты о себе. Просто что-то интересное, что тебе не жалко рассказать.

Она задумалась, а затем, не сводя взгляда с его рук, с осторожной усмешкой сказала:

– Я из Стокгольма. Приехала в Умео по работе. Была моделью в кадре.

Крис кивнул, продолжая внимательно рисовать её лицо. Лёгкие тени, очертания носа и линии подбородка. Он изобразил её холодный взгляд, сосредоточив внимание на его детали. Что-то в её лёгкой бесстрастности его притягивало.

– Это твоё настоящее хобби? – спросил он, не поднимая головы, но голос был тёплым и заинтересованным.

– Можно и так сказать, – ответила она, как будто ей было не особо важно, как он воспримет её увлечение. – Я всегда стремилась быть в кадре, а не только стоять за ним.

Ему было любопытно узнать больше. Он выдохнул и продолжил игру.

– Тот, кто работал за твоим кадром, должно быть счастливчик, – сказал он, стараясь придать голосу лёгкость. – Я из Англии. Приехал сюда учиться.

– Учёба по части искусства или что-то другое? – спросила Эбба, наблюдая, как он аккуратно водит кистью.

– Можно и так сказать. Стараюсь захватить все направления, – ответил Крис, не отрывая взгляда от холста.

Она кивнула, словно понимая его мысль, и прежде чем он успел что-то добавить, спокойно произнесла:

—Мне двадцать пять, и за это время я успела многое – порой с риском и смелостью. Например, прийти сюда и сесть за стол с совершенно незнакомым человеком.

Крис рассмеялся.

– Смелая, да? – ответил он, изогнув уголок губ.

– Можно сказать и так. Хотя, честно, мне просто было любопытно.

Он продолжал рисовать её глаза, повторяя контуры и делая их всё более чёткими, пока не был доволен. Он отпустил руку и слегка наклонился вперёд, чтобы лучше рассмотреть её лицо.

– На Рождество я собираюсь поехать в свой родной город, – сказал он, не поднимая глаз от работы. – В хорошей компании, конечно.

Эбба, казалось, немного задумалась, но быстро вернулась к привычной холодности.

– Я уверена, что ты найдёшь такую компанию. Ты же до жути приставучий, – произнесла она с лёгким, едва заметным сарказмом.

Эбба взглянула на Крисa с неожиданной откровенностью. На её лице, которое до этого было всё время немного закрытым и сдержанным, появилась тень чего-то уязвимого.

– Я очень испугалась в тот вечер, – сказала она тихо, но с каким-то оттенком решимости, как будто эти слова должны были быть сказаны давно.

Крис замер, его рука на мгновение остановилась. Он не ожидал, что она заговорит об этом. Вспоминая тот вечер, он ощутил, как неприятная тяжесть накрывает его. Тот страх, тот холод, который он сам ощущал в тот момент. Он почувствовал какое-то странное сожаление.

– Вообще-то, была моя очередь.

Он знал, что такой ответ не снимет напряжение, но хотел как-то облегчить атмосферу.

Она усмехнулась, в её взгляде появилась лёгкость, будто момент напряжения вдруг исчез, как и не было. Крис продолжил:

– Я очень испугался за тебя в тот вечер.

Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. Сначала это было едва заметное прикосновение взглядов, но постепенно оно стало дольше, задерживаясь на несколько секунд, а потом и на большее время. Ни один из них не отводил глаз, словно пытался прочесть мысли другого, будто в этой тихой паузе таилось что-то важное, что не поддавалось словам.

– Как ты выбралась из того ада? – спросил он, ожидая услышать хоть какое-то объяснение.

Она медленно вздохнула, но ответила тихо, почти шёпотом, как если бы слова обжигали её.

– Я никуда не уходила… – сказала она, поворачиваясь к окну, где всё вокруг было тихо и спокойно. – Просто закрылась где-то и оставалась на месте, не двигаясь и не думая ни о чём, просто надеясь, что никто не войдёт.

Его сердце пропустило несколько ударов, когда перед глазами возникла эта картина: испуганная девушка, прячущаяся в подсобном помещении и ожидающая спасения. В груди ощутилось тяжёлое чувство вины – словно он нес ответственность за то, что не смог защитить её.

– Когда я услышала крики, я замерла. Я не двигалась. Я верила, что если не буду шевелиться, меня не найдут. Я ждала, – продолжила она. – Когда они ушли, я поняла, что это и есть выход.

Крис отвёл внимание от мольберта и задержался на Эббе. Она встретила его взгляд, и на мгновение всё вокруг перестало существовать. В их глазах было взаимопонимание, без слов и объяснений, только ощущение того, что они чувствуют одно и то же.

– Ты ведь не слишком привязана к дому, да? – спросил Крис.

Эбба, немного подумав, улыбнулась.

– Я же говорила, что ты найдешь себе компанию.

Взяв вилку, она отрезала кусочек чизкейка и поднесла к губам. Ела медленно, но с явным вниманием, словно каждый кусочек был маленькой наградой.

Глава 9. Ночной разговор

Она всё так же ела медленно, будто пробовала не только вкус чизкейка, но и сам момент. В этом было что-то странное – в ней сочетались спокойствие и настороженность, будто внешняя тихость прикрывала внутреннее напряжение, которое то замирало, то оживало, едва заметно, но ощутимо.

Крис перевёл взгляд на холст и попытался вернуться к линии, но рука уже не слушалась. Кисть зависла в воздухе – не дрожа, но задержавшись, словно что-то в её присутствии нарушило привычный ритм.

– Ты замолчал, – сказала Эбба, не поднимая глаз от тарелки.

– Думаю, – коротко ответил он.

– О чём?

– О том… почему ты вернулась.

Она подняла голову. Несколько секунд просто смотрела – спокойно, но слишком внимательно, как будто настраивалась на его тишину, а не на сказанные слова.

– Я была в Умео ещё до той вечеринки, – тихо призналась она. – Потом уехала ненадолго. Нужно было разобраться с одной… вещью. А потом… – она сделала короткий вдох, будто вспоминая то, что предпочла бы не вспоминать, – потом просто почувствовала, что должна увидеть тебя.

Она сказала это без пафоса, буднично, но от этого смысл стал только менее понятным. Будто она сама до конца не знала причину.

– Почувствовала? – переспросил Крис, прикрывая напряжение лёгкой улыбкой.

– Да. Бывает такое… возвращаешься, потому что внутри будто… щёлкнуло, – она пожала плечо. – Даже если не понимаешь, откуда это чувство.

Она на секунду посмотрела на его кисть:

– Продолжай. Ты остановился.

Крис снова попробовал работать. Прорисовывал линию её шеи, но мысли всё время соскальзывали. Голос Трейса, слова сна – ты ключ – не отпускали. Он вдохнул, будто пытаясь расчистить голову от чужого шёпота.

– Ты знаешь… – начал он осторожно. – Ты кажешься спокойной. Но иногда… – он замялся, выбирая слова, – иногда я чувствую, что ты что-то держишь внутри.

Эбба приподняла брови, но не отвела взгляда.

– Что именно я держу?

– Понятия не имею. Просто… есть в тебе часть, которую ты не показываешь. И я её всё равно вижу.

Крис вдруг почувствовал, как по краю зрения снова поползает тьма – едва заметная, как будто тень скользнула между ним и светом. Она поднималась медленно, но уверенно, затягивая мысли густым туманом. На секунду мир стал более тихим, чем должен быть, а звук дыхания Эббы – слишком далёким.

В груди что-то дрогнуло. Нет… не сейчас.

Он резко моргнул, будто пытаясь стряхнуть липкую пелену, и чуть повернул голову в сторону, чтобы она не заметила. Быстро, почти незаметно потряс головой – ровно настолько, чтобы отогнать мрак, но не насторожить её.

Он выровнял дыхание, заставив себя сосредоточиться на линии на холсте, на запахе краски, на её присутствии рядом.

Особенно сейчас, после того, что он ей сказал. Последнее, чего он хотел – напугать её этой… тьмой, что время от времени подступала к нему.

Он поднял взгляд и попытался улыбнуться так, будто ничего не произошло.

– Это не первое место, где я пыталась спрятаться, – сказала она мягче, чем прежде. – И дело совсем не в вечеринках.

Снег за окном будто приглушил себя, оставив им чуть больше тишины.

– И иногда… – она провела пальцем по краю чашки, – хочется, чтобы кто-то просто заметил это. Рассмотрел. Так же внимательно, как ты смотришь на свои штрихи, когда рисуешь.

Слова прозвучали почти шёпотом – не потому что боялась, а потому, что странно доверяла ему в этот момент.

И её лицо изменилось едва заметно: чуть мягче, чуть уязвимее. Как будто на секунду она позволила ему увидеть то, что обычно прячет глубже всех слоёв.

Крис почувствовал тёплую волну под горлом – рефлекс, желание ответить чем-то таким же честным.

Он уже раскрыл рот, когда телефон завибрировал.

Крис резко дёрнулся, как будто кто-то из темноты схватил его за плечо.

На экране – имя брата.

Он встретился с её взглядом, едва заметно извинился и отошёл на пару шагов.

– Да? – попытался звучать спокойно, но не получилось.

– Крис. – Голос Льюиса был тихим. Слишком. – Где ты?

– На работе. С… гостьей.

Пауза. Едва уловимая.

– Слушай внимательно. У нас всплыли старые дела.

Сердце Криса дернулось.

– Какие?

– Те, о которых никто не хочет вспоминать, – тихо ответил брат. Его голос стал ниже, будто он боялся, что кто-то подслушает. – Я не могу сказать точно… но Круг возвращается. И он знает о тебе. Слишком много знаков, чтобы это было просто совпадением.

В груди что-то сжалось.

– Ты уверен? – выдавил Крис.

– Достаточно, чтобы сказать тебе: смотри в оба. Не ходи привычными маршрутами. И… Крис. – короткая пауза. – Кто бы ни был рядом из новых… не доверяй сразу.

Крис медленно оглянулся на Эббу.

Она сидела, спокойно, тихо, играя пальцами с ложкой.

Снежный свет из окна падал на её волосы, делая их мягче, теплее.

Но почему-то сейчас – в свете слов брата – что-то в её силуэте казалось почти… хрупким.

– Понял, – сказал он. – Перезвоню позже.

– Береги себя.

Звонок оборвался.

Он вернулся к столу. Напряжение не отпускало, но он заставил себя держать лицо.

– Что-то стряслось? – сказала она тихо, почти без эмоций. – Ты выглядишь… иначе.

Крис улыбнулся слабой улыбкой.

– Это брат. Просто разговор о… делах, которые лучше не обсуждать.

– Отлично. Люблю лёгкую дозу апокалипсиса по вечерам.

Оба хмыкнули, и это чуть смягчило воздух.

Но внутри Крис чувствовал: мир чуть-чуть перекосился.

Он вернулся к работе. Руки слушались хуже, чем хотелось.

Крис чувствовал, как холод от звонка брата ещё ползёт по спине, но вокруг был уют кафе, запах кофе и тёплых десертов. Он должен был играть так, как будто всё нормально, будто мир не трещит по швам.

Каждое движение – поднять чашку, улыбнуться, заговорить о пустяках – требовало усилий. Внутри всё кипело: тревога за друзей, страх за семью, знание, что «Круг» следит. Но он не мог показать это.

Он видел её перед собой – спокойную, уверенную, почти безмятежную. И ради неё Крис держал маску: нельзя выдать страх, нельзя дрогнуть. Каждый штрих на холсте теперь был частью этой игры: спокойствие внешне, хаос внутри.

Он улыбнулся чуть шире, чем позволял внутренний голос, и снова погрузился в линию на холсте, зная: «обычная жизнь» теперь – это игра, а каждый вдох и движение – маленькая победа над хаосом, скрытым за дверью.

– Так на чем мы остановились?

Эбба медленно подняла глаза на него, её взгляд задержался на линии его плеча, на кистях рук, как будто изучала что-то большее, чем просто человека перед собой.

– На штрихах на холсте.

Эбба положила ложку рядом с тарелкой, будто закрывая предыдущую тему – и открывая новую.

Она подвинулась ближе. Не так, чтобы это бросалось в глаза, но достаточно, чтобы Крис почувствовал её тепло.

– Почему ты рисуешь людей, только когда они тебе интересны? – спросила она наконец. – Мне кажется, ты не можешь писать тех, кто тебя не цепляет. Это правда?

Крис не ожидал такого начала.

– Да, – признался он. – Я… – он чуть улыбнулся. – Я плохо справляюсь с теми, кто мне безразличен.

– Это звучит честно, – сказала она. – И немного опасно.

– Опасно? – удивился он.

– Ты выбираешь людей, которые могут на тебя повлиять. Заставить почувствовать больше. Понять больше. Не каждый так рискует.

Он хмыкнул, но не спорил – впервые за долгое время ему понравилось, что его читают.

– А ты? – спросил он внезапно. – Ты тоже выбираешь кого подпускать?

Она не сразу ответила. Куснула губу. Посмотрела в окно, в белую туманную метель. Потом снова на него.

– Я выбираю тех, кто не ломает. – Она чуть усмехнулась, но устало. – Хотя я в этом не очень хороша.

Крис хотел спросить, кто ломал её, но почувствовал: рано.

– Ты позволила мне подпустить тебя, – сказал он мягко. – И я не уверен, что заслужил.

Она посмотрела прямо ему в глаза. Долго. Внимательно.

– Может, ты ещё не знаешь, что заслужил, – сказала она тихим, ровным голосом. – Но я это чувствую.

Он сглотнул. Горло предательски сжалось.

Она продолжила:

– Теперь моя очередь спрашивать. – Её улыбка стала осторожнее. – Почему ты уехал из Англии?

Он напрягся – слегка, но заметно.

Пальцы на карандаше сжались.

– Долгая история, – сказал он.

– Вечер длинный, – ответила она.

Он посмотрел на неё – и неожиданно понял: она действительно хочет знать. Не из любопытства.

Из какого-то тихого уважения к его собственной тени.

Он вдохнул.

– В Англии было слишком шумно. – Начал он обходным путём. – В голове, вокруг, внутри. Шум, из которого невозможно выбраться. Я подумал, что если сменить место – возможно, смогу собраться. Мне однажды сказали что люди тут не суетятся, не шумят. Вечером сидят у каминов, пьют чай с лимоном, а за окнами идёт снег. Всё медленное. Всё чистое.

– Не удивительно. Шум утомляет.

Он вдруг поймал себя на мысли:

Когда она говорит, шум внутри действительно стихает. В этот момент мир вокруг словно сжал и одновременно растянулся: шум города, заботы, страхи – всё отступило. Остались только они, тёплое дыхание, тихое присутствие друг друга и ощущение, что, возможно, впервые за долгое время можно не бояться быть собой.

И Крис понял, что иногда настоящая близость приходит тихо, незаметно, как маленький свет в зимнюю метель. И что иногда этого света хватает, чтобы согреть целую жизнь.

Эбба сжала его руку на мгновение сильнее, а потом слегка отпустила, отстранившись на пару сантиметров. Её взгляд стал холоднее, привычно осторожным, словно проверяя, не слишком ли быстро они пересекли какую-то границу.

– Не думай, что это делает нас близкими, – сказала она ровно, с сарказмом. – Мы знакомы всего пару дней. И это важно помнить.

Крис рассмеялся, хотя внутри что-то протестовало.

– Я знаю, – сказал он тихо. – И я не спешу.

Она снова посмотрела в окно. Белая метель сметала фонари и дороги, делая мир мягким и пустым.

Крис улыбнулся чуть, бездушно, скорее для себя. Он почувствовал, что этот холод – часть неё, и пока он существует, ему придётся быть осторожным. Но это не раздражало, не отталкивало. Наоборот, как будто он видел что-то настоящее, непростое.

Девушка провела взглядом по линии штрихов. Они казались ей знакомыми и одновременно чужими – как воспоминания, которые уже не вернуть. Она глубоко вздохнула, будто сама себе пыталась объяснить то, что долго держала внутри:

– Иногда кажется, что можно вернуть то, что потерял… – сказала она почти себе. – Дорисовать то, что исчезло.

Её пальцы невольно сжались на столе, взгляд опустился на кружку, словно она искала опору. Потом она подняла глаза на Криса, тихо, с лёгкой грустью:

– Так и с ним. Тот, кто когда-то был для меня всем… просто исчез. И быть с ним теперь больше нельзя. Именно поэтому я вернулась в Умео.

Крис почувствовал, как сердце сжалось. Легкая горечь – её сердце уже принадлежало кому-то другому.

Он опустил взгляд на руки, стараясь скрыть этот порыв.

– Понимаю, – тихо произнёс он, ведь он действительно понимал. В воздухе повисла тишина, полная невысказанных слов и чужой утраты. – Когда ты в последний раз его видела?

Эбба на мгновение замерла, глядя в пустоту, словно пытаясь собрать воспоминания.

– Это было около месяца назад, в этом городе, – ответила она тихо. – Он ушёл и не вернулся. Сначала я думала, что это просто стечение обстоятельств… Но потом стало ясно, что его никто не ищет и он сам не выходит на связь.

– Ты пыталась найти его? – спросил он осторожно, почти шёпотом.

Эбба кивнула, не отводя взгляда.

– Да, я пыталась. Но видимо есть места, куда нельзя просто прийти. Иногда мне кажется, что он оказался там, куда никто из нас не должен попадать.

Крис чуть сжался внутри. Он понял, что за «просто почувствовала, что должна увидеть тебя» скрывается нечто большее . Она говорила о том, кого действительно ждала, о том, кто для неё важен.

Эбба заметила его взгляд и слегка улыбнулась, словно чтобы разрядить напряжение:

– Хотя знаешь… – она чуть наклонилась вперёд, голос стал суше, – странно, что такой тихий город вдруг стал удобной норой для тех, кто любит прятаться в тени.

Она смотрела прямо на него.

– Как думаешь, случайность?

Эбба на мгновение встретила его взгляд. В её глазах мелькнула надежда – словно тихое признание того, что он понял.

Он замолчал, позволяя словам повиснуть между ними. Крис прислушался к её паузам, к лёгкой усталости в движениях – понимание, что за её сарказмом скрывается настоящая боль.

И до него дошло. Тонкая тень на её лице, взгляд на пустую кружку. Тот, кого она искала, кто был для неё всем… пропал именно тогда, когда на него обрушился поток тревог и событий, оставляя ощущение, что мир вокруг рушится.

Крис резко подскочил и отступил на шаг, словно его мысли вырвались наружу. В груди сжалось, дыхание застыло. Кто-то ещё знает… кто-то чувствует этот запах железа, эту тревогу, – пронеслось в голове. Правда, которую он до сих пор держал внутри, вдруг легла перед ним открытой, острой, как лезвие. И на мгновение показалось, что за пределами света и метели кто-то наблюдает.

– Похоже… – сказал он тихо, почти себе, – иногда проблемы не оставляют выбора. Но теперь я понимаю, почему ты здесь.

Голос её был тихим, ровным, но напряжённым:

– Ты поможешь мне?

Крис всё так же стоял на расстоянии, держа паузу, словно собираясь с мыслями. В груди сжалось, но он ощущал, что теперь она доверяет ему хотя бы частично.

Эбба сделала глубокий вдох и продолжила, уже мягче, но с явной настойчивостью:

– Мне нужна информация. Мне нужно понять, какие цели преследуют эти люди, жив ли он, служит ли им… Я не могу просто оставаться в неведении.

Крис почувствовал, как внутри просыпается решимость. Он знал: сейчас не время для осторожности. Он будет рядом, даст ответы, которые сможет, и поможет ей пройти через это.

– Я помогу, – сказал он тихо, но твёрдо. – Я расскажу всё, что знаю. Как его зовут?

– Нильс Линдгрен.

Эбба на мгновение сжала пальцы сильнее, потом слегка расслабилась. В её взгляде мелькнула редкая искра доверия – осторожная, но настоящая.

Крис глубоко вдохнул, сделал шаг к столу и снова сел напротив Эббы. Он посмотрел на неё, словно проверяя, готова ли она услышать правду.

– Хорошо… Нильс, – начал он медленно, выбирая каждое слово. – Ты хочешь понять, с кем мы имеем дело. И это сложно. Они… это не просто люди с властью или деньгами. Это культ. Секта. Люди, которые верят, что мир подчинён более тёмным силам, чем мы можем представить.

Эбба кивнула, слушая, не перебивая.

– Их идеология строится вокруг демонизма. Они поклоняются существу, которое называют Меандр – воплощением хаоса и власти над человеческими страхами. Они верят, что через подчинение и жертвоприношения можно получить силу, продлить жизнь, контролировать судьбы людей.

Он сделал паузу, наблюдая за её реакцией, и продолжил тихо:

– Жертвы… это не всегда физическое насилие. Иногда они приносят «жертвы» в виде души или свободы человека. С их точки зрения, это необходимая плата за сохранение баланса между тьмой и миром. Но для нас – это разрушение, исчезновение людей, исчезновение их воли, как будто они растворяются в их ритуалах.

Она кивнула, напрягаясь, будто собирая себя обратно.

– Где они действуют? – спросила Эбба тихо, сжимая чашку. – Есть ли у них «основа», место, где концентрируется вся их сила?

Крис задумался, тяжело опуская плечи.

– Не совсем, – начал он медленно. – У Круга Семи нет одного центра, как у обычной организации. Их сила распределена. Они везде, где им удобно: маленькие города, заброшенные здания, старые дома, даже те места, которые мир почти забыл. Каждый их член – как точка на карте, каждая точка поддерживает остальные. Это делает их почти невидимыми.

– Как они выбирают людей для «жертв»? – спросила Эбба, напряжённо сжимая края чашки.

Крис сделал глубокий вдох, подбирая слова.

– Они ищут тех, кто что-то значит для других. – Он посмотрел на неё, затем снова опустил взгляд на холст. – Не всегда сильных или влиятельных. Иногда именно те, чья потеря оставляет пустоту, делают ритуал «эффективным». Те, чьи эмоции, привязанности, воспоминания могут подпитать их цель.

Её плечи чуть напряглись. Мельком. Незаметно для чужого, но не для него.

– То есть они охотятся на связи?

– Именно, – кивнул Крис. – Не на людей как на тела, а на то, что делает их живыми. На их привязанности, страхи, надежды. Чем сильнее эта связь, тем ценнее жертва для Круга.

– Как думаешь… я найду своего брата? – спросила Эбба, почти шёпотом, глядя на Крисa. – Возможно ли это?

Он слегка приподнял бровь, и на лице скользнуло выражение облегчения и большей тревоги – оказалось, речь о брате.

– Даже если шансы малы, каждый шаг, который ты делаешь, каждое действие, которое мы предпринимаем… оно имеет значение. Иногда просто найти след, уловить тень – уже победа.

– Значит, есть шанс, – сказала она, сжав пальцы на столе. – Как ты думаешь, человек сам выбирает, когда становится частью чего-то тёмного… или это всегда кто-то другой выбирает за него? – спросила Эбба, глубоко вдохнув, словно этот вопрос уже долго жил у неё под рёбрами.

Крис улыбнулся странно – будто чужой улыбкой.

– Иногда тёмное место находит тебя задолго до того, как ты понимаешь, что оно есть. Ты думаешь, что делаешь шаг сам, но на самом деле тебя туда ведут – страх, потеря, любовь… всё то, что мы не контролируем.

Он посмотрел на неё.

– Но вот выбраться… это точно решаешь только ты.

– Ты бы рассказал мне, если бы почувствовал, что они близко? Или если бы что-то пошло не так?

– Я бы рассказал. Но иногда они подходят так тихо, что замечаешь их только тогда, когда они уже стоят за твоей спиной.

Он качнул головой:

– И сейчас именно так.

Крис глубоко вдохнул и сказал тихо, сдержанно, но с заметной твёрдостью:

– Извини. Здесь мы не можем продолжать. Любое слово может быть услышано.

Он провёл взглядом по кафе: окна в пол обрамляли улицу, и каждый прохожий мог заглянуть внутрь, словно они сидели в прозрачном аквариуме. Даже в этой снежной метели снаружи всё было видно, и это делало разговор опасным.

Крис вернулся к холсту, к своей кисти. Линии стали увереннее, хотя его взгляд постоянно возвращался к ней. Он понял, что между ними всё ещё есть дистанция, но теперь она не казалась непреодолимой.

И это было странное чувство: холодная осторожность Эббы и одновременно тихая близость, которую они строили шаг за шагом.

Крис почти закончил портрет. Он обвел последние штрихи, добавляя к волосам Эббы лёгкие блики, которые оставались на линии её шеи.

– Думаю, добавлю оставшиеся детали после высыхания и только тогда смогу показать. Нам стоит уйти, – сказал он, взгляд его всё ещё скользил по комнате, ощущая напряжение после рассказанного.

– Давай выйдем на улицу, воздух освежит, – тихо сказала она, поднимаясь.

Они вышли в метель почти одновременно, как будто их шаги невольно подстроились друг под друга. Снег падал плотный, мягкий, но тяжёлый – хлопья лениво оседали на воротники, на волосы, на рукава, превращая мир в белую зыбкую вату.

– Кажется, город решил нас закопать, – тихо сказала Эбба, поднимая голову к небу.

Они прошли несколько шагов. Воздух был холодным, но воздух этой тишины – почти защищающим. Пока. Вдруг прямо над ними послышался хруст – короткий, резкий, будто дерево вздрогнуло. Оба подняли головы одновременно. Огромная ветка старой ели наклонилась, и снег лавиной сорвался вниз. Эбба вздрогнула и шагнула назад. Крис тоже подался в сторону – но непроизвольно, как будто ничего страшного не произошло. Снег обрушился между ними, фонтаном, рассыпаясь на их куртки и в волосы. На секунду всё затихло.

Потом Эбба выдохнула:

– Чёрт…

Крис моргнул, стряхивая снег с ресниц. Его волосы были почти полностью белыми.

Они встретились взглядами – и в эту секунду оба рассмеялись.

Сначала тихо, словно боялись спугнуть момент. Затем громче. Смех вышел неожиданно нервный, но искренний. И от этого стало теплее.

– Ты прямо как человек, который заблудился в метели и вернулся победителем, – сказала она, едва сдерживая улыбку.

– Спасибо, – фыркнул он, – я всегда мечтал об этом образе.

Смех медленно стихал, превращаясь в тёплый остаточный звон, который обычно остаётся после признания, что оба немного испугались. Они снова пошли вперёд. Но стоило им пройти пару метров, как метель изменилась – не стала сильнее, просто будто… уплотнилась. Ветер перестал шуршать, стал ровнее, тяжелее.

Эбба шла рядом молча, но чуть ближе, чем раньше. Крис чувствовал её присутствие плечом, дыханием, едва заметной напряжённостью.

И вот тогда, почти незаметно, внутри него что-то изменилось. Тревога, которая терзала его, как будто сжалась в точку. Но это было не о нём. Это касалось её. Крис понял это не через разум, а каким-то внутренним ощущением: ему ничего не угрожало. Он был в безопасности. Как будто где-то глубоко в душе он всегда знал, что с ним всё в порядке. Но Эбба… её положение было другим.

Она казалась спокойной, уверенной, но сейчас в ней появилось что-то настороженное.

Как будто она чувствовала, что в воздухе есть ещё кто-то. Крис уловил движение первым – не фигуру, не силуэт, а просто сдвиг в пространстве.

Ветер на мгновение изменил направление, фонарь дрогнул. Где-то позади, между домами, что-то прошуршало. Не громко – но достаточно, чтобы мышцы на шее сами напряглись. Эбба остановилась, словно почувствовав то же самое.

Она посмотрела на снег, на дома, на переулок – но взгляд у неё стал другим. Собранным.

– Чувствуешь? – спросила она тихо.

Крис кивнул. Ему не было страшно. И это ощущение вошло в кровь, как ледяная игла.

Крис сделал шаг вперёд, чуть прикрывая её собой. Не слишком заметно – но вполне достаточно. Она бросила короткий взгляд, будто собиралась спросить «зачем», но не стала.

Они пошли дальше – медленно, осторожно.

Снег хрустел под ногами, но сейчас этот звук казался слишком громким. Только когда они вышли на освещённый фонарём перекрёсток, Крис увидел его. Далеко. Очень далеко. Человек в тёмном плаще с поднятым капюшоном стоял у угла дома. Словно часть стены. Как будто был там всё время и просто ждал, пока они заметят. Он не двигался. Даже снег на нём лежал так, будто падал уже давно.

– Он смотрит? – шепнула Эбба.

Крис шел впереди, почти не осознавая, как его тело стало естественным щитом для неё. Он не мог объяснить, что именно изменилось, но вдруг всё встало на свои места. Внутри него словно щелкнуло, и тревога, что до этого не отпускала, исчезла. Он был уверен: ему ничего не угрожает.

Ему не нужно было думать об этом. Он просто знал, что в этот момент его присутствие – это защита. Он был тем, кто нес безопасность, кто стоит между ней и всем остальным миром. И хотя опасность продолжала скрываться в тени, для него всё было ясно: они просто наблюдают.

***

Крис тихо открыл дверь своего дома. Свет в коридоре был приглушён, едва заметная лампа над кухней освещала путь. Линн уже спала, её ровное дыхание наполняло комнату ощущением безопасности, которую он не хотел нарушить.

Он снял пальто, аккуратно повесил его на вешалку, чтобы не сделать лишнего шума, и на мгновение замер. Сердце всё ещё билось чуть быстрее – от холода улицы и от чувства, что кто-то наблюдает за ним. Они были где-то рядом, слишком уверенные в себе, чтобы оставаться незаметными.

Крис взглядом скользнул по портрету Эббы, стоявшему на мольберте. Он был почти завершён: линии её лица, изгиб шеи, свет, играющий на волосах. Но чего-то не хватало – мелких деталей, которые превращают изображение в живое присутствие.

Он сел и взял кисть, погружая её в краску. Мысли начали смешиваться с цветами и тенями: культ, брат, звонок, странные сны. В каждом сне, в каждом шорохе за окном ощущалась тень прошлого, как если бы всё хорошее не могло длиться вечно. Каждая безопасная минута с Линн, каждый уютный вечер с Эббой – всё это казалось временным.

«Всё хорошее заканчивается», – думал он, водя кистью по холсту. – «Не потому, что я не заслуживаю этого… а потому что беда всегда настигает. И если я не вернусь, кто ещё пострадает?»

Линия под подбородком Эббы плавно переходила в тень её шеи. Крис осторожно смешивал краски, пытаясь передать мягкость света, касающегося её кожи. В каждом движении кисти он ощущал её глаза – слегка холодные, но всегда внимательные, её спокойствие, в котором таился скрытый огонь.

«Неужели Синди была не права? Нельзя просто убежать», – размышлял он, добавляя блики на ресницы.

Он глубоко вдохнул и провёл рукой по её волосам, завершив линию, которая как будто оживила её на холсте. Отступив назад, он наклонился к картине, всматриваясь в глаза Эббы.

«Живые», – подумал он. – «Как будто она сейчас заговорит».

Вместе с его мыслями пришло осознание: если он будет действовать осторожно, если останется внимательным, можно выстроить защиту. Можно пережить это.

Он поставил последнюю точку на портрете, слегка отступил и взглянул на результат. Лёгкая дрожь в груди начала утихать; завершение дало ощущение контроля, хотя бы на мгновение.

«Я вернусь», – думал он, глядя на готовое лицо Эббы. – «И положу этому конец.»

Крис вытер кисть и поставил её обратно на столик. Затем тихо сел на край дивана, глубоко вздыхая. Он закрыл глаза и мысленно повторил:

«Действовать осторожно. Никого не потерять. И, наконец, вернуть контроль над своей жизнью.»

Тишина в доме была почти осязаемой. Портрет стоял рядом, как молчаливое подтверждение: он готов.

Глава ХХХ. Письма из прошлого

Совсем скоро имя Трейса перестало звучать в моей голове – не потому что я забыла его, а потому что город заглушил всё собственным шумом. Слухи о вечеринке разлетелись по всему побережью – липкие, уродливые, жадные до чужого несчастья. Они ползли по улицам, заползали в кафе, в школы, даже в закрытые дома, где люди делали вид, что им не интересно. Но всем было интересно. Слишком.

До слухов добрался и отец. Он вернулся с Бали раньше срока – злой, раздражённый, пахнущий дорогим табаком и морской солью, как будто океан сам выбросил его обратно. Он должен был быть на похоронах. Не по желанию – по должности. Мэр города обязан присутствовать там, где рушится общественный порядок. А тут рухнуло многое. Парень погиб в его доме. В его доме. Трейса больше нет. Как нет и той крошечной пустоты, что раньше давала Крису возможность дышать. С тех пор я его не видела. Ни единого сообщения, ни намёка на присутствие. Мы принадлежали к разным орбитам, никогда не пересекающимся. У нас не было общих друзей – мне и не нужны были. Я всегда держалась в стороне. Меня бросало в дрожь не от страха, что меня могут обвинить, не от тяжести происходящего – а от бессмысленного, мучительного желания выговориться. Ведь сегодня мой двадцать четвертый день рождения. Вывернуть наружу всё, что накопилось, что давно переполнило меня, готово было вырваться. Я уже не могла больше носить в себе это молчание, этот груз. Именно поэтому я пришла к доктору Уилсон.

Её кабинет оставался прежним – мягкий, успокаивающий свет, лёгкий аромат ромашки, огромные окна, через которые виднелась игрушечная, почти фантастическая картина города. Мы знали друг друга уже полтора года, и она видела меня такой, какой я не показывалась никому. В её лице было что-то одновременно очень человеческое и вместе с тем неосязаемое, как у воображаемой подруги.

– Синди, – её голос всегда начинался с моего имени, будто она перечитывала меня, как сложную книгу, слова которой я сама едва осознавала. – Ты хочешь быть для него важнее, чем ты есть на самом деле?

Я почувствовала, как что-то внутри меня напряглось. Это был вопрос, на который не хотелось отвечать.

– Почему вы спрашиваете о нём? – ответила я осторожно.

– Потому что, каждый раз, когда ты произносишь его имя, твое лицо меняется. Ты становишься… другой. Ты становишься невинной, растерянной.

Растерянной. Это слово пронзило меня, как острая игла. Я не хотела признаваться себе в этом, но оно выскакивало, сжимая грудь.

– Может быть… я устала, – выдавила я, пытаясь сделать голос спокойным.

Она пристально смотрела на меня, не спеша.

– Та усталость, которая не проходит даже после сна? – спросила она, как будто угадав, что скрывается за моими словами.

Я кивнула, и в груди застрял тот странный холод, который не отпускал последние дни. Мне стало трудно дышать. Как ответить на этот вопрос, если я даже сама не понимала, что происходит? У меня были мужчины. Были связи, знакомства, имена, которые забывались за пару недель. Но с Крисом всё было иначе. В начале я убеждала себя, что не хочу с ним общаться. Просто не хочу. Это казалось мне правильным, логичным, единственным вариантом. Чтобы уберечь.

– Что сказал отец? – спросила она, по привычке ища следы семейных узлов в моей истории.

– Ничего. Мы не говорим. Он оставил только ключи от машины, такой расклад меня устраивает.

Доктор не торопилась, как всегда. Ждала. И я снова вдохнула, почувствовав холод в груди, и выдала всё, что так долго держала в себе. Я рассказала ей о том, что чувствовала, о том, как он тянул меня назад, как его присутствие стало невыносимо реальным. Я рассказала о том странном чувстве, что приходило только рядом с ним – тот самый тёплый, нервный трепет в воздухе, когда казалось, что всё может измениться, что невозможно остановить… что этот момент не будет последним.

Доктор не сказала ни слова. Сидела, внимательно изучая меня, слишком тихо. Я могла бы почувствовать, как она пытается понять меня через каждое движение, каждое слово. Она не торопилась.

– Ты принимаешь терапию? – спросила она наконец, будто не теряя смысла разговора.

– Да, – сказала я, хорошо понимая, что это неправда. Это было не больше чем выученная ложь.

Правда была в другом – я вовсе не считала, что мне нужна терапия. Они всё твердят: «Это симптомы». Но я-то знаю, что вижу и слышу. Они приходят слишком ясно, слишком уверенно, чтобы быть чем-то ненастоящим. Они предупреждают, подсказывают, ведут. Все вокруг уверены, что это что-то, от чего надо лечиться. А я уверена в обратном: лечиться – значит предать саму себя, отказаться от того, что, возможно, единственное в моей жизни остаётся честным. Иногда мне кажется, что весь мир пытается убедить меня в собственной слепоте. Что проще назвать всё «диагноз», чем признать, что реальность шире, чем они позволяют себе видеть. Нет, терапия мне не нужна. Не мне – той, кто наконец начала слышать то, что всегда было рядом, но раньше пряталось в тишине.

Они считают это иллюзиями. А я – знаками.

Они говорят «лечиться». А я – «верить».

И между этими словами целая пропасть.

– Хорошо, – она кивнула. – Мы подберём тебе другой препарат и направим на анализы.

Анализы. Бумаги. Таблетки. Но всё это казалось таким незначительным, таким пустым рядом с тем, что происходило внутри меня. Ведь в темные часы, когда я закрывала глаза, я слышала дыхание. Не своё. И не человеческое.

***

Ночь была густой и влажной, как старый бархат, что прилипает к коже. Я сидела на мокром пирсе, длинное платье тянулось к ногам, и каждая капля дождя, соскользнувшая по плечу, ударяла по нервам. Я снова здесь.

Соль, ржавчина, шум воды – всё смешалось в один гул, похожий на отдалённый шёпот. Шум, который слышу только я. Я смотрю в своё отражение в воде. Лицо бледное, как снег.

Глаза – слишком яркие, слишком живые.

Как будто за ними кто-то прячется.

И я знаю кто. Словно воздух сам шептал: события уже не остановить. И ночь была готова показать мне то, что я ищу – и что не должна была видеть.

«Ты отпустила его».

Шепот появился так близко, будто кто‑то наклонился к самому уху.

«Он почти был готов остаться… а ты отвернулась».

– Замолчи, – прошептала я, но голос прозвучал слишком тихо.

Крис избегал меня. Он боялся. И я… Я тоже боялась, но не его. А того, что происходило со мной. И того, что должно было произойти дальше.

***

В квартире стоял запах мокрой ткани и чего-то металлического – тонкий, въедливый, будто след старой крови, которую пытались стереть до блеска, но память молекул упрямо держала её отпечаток. Я подошла к зеркалу и остановилась, не сразу решаясь поднять взгляд. Потом посмотрела – долго, почти мучительно, пока глаза не заслезились от напряжения. Отражение было моим… но не до конца. Слишком бледные губы. Слишком широкие, расширенные зрачки, словно впускающие слишком много тьмы. На висках пульсировала жилка. Она светилась, будто кровь меняла цвет, плотность, сущность. Я подняла руку и коснулась стекла. Но отражение не повторило жест. Оно застыло – внимательное, выжидающее, как чужой наблюдатель, как двойник, который знает обо мне больше, чем я о себе. Мне стало трудно дышать.

– Что со мной?.. – прошептала. – Что происходит?

Ответ не пришёл снаружи. Он вспыхнул внутри, как чужая мысль, вторгшаяся в череп:

«Он должен быть рядом. Это путь. Это связь».

Кто – он? Крис? Или тот другой… чье имя я научилась не произносить даже мысленно? Я зажмурилась, и в тот же миг внутри живота что-то едва ощутимо толкнулось – не боль, скорее движение, как рябь в воздухе. Слишком рано. Невозможно. Но сила, тёмная и тихая, шепнула:

«Нет. Не рано. Он уже здесь».

Меня охватило чувство, что я стою не просто в квартире – а на пороге чего-то огромного, древнего, что готовится распахнуться, как черная воронка.

Когда раздался стук, он прозвучал мягко – но в давящей тишине дома ударил, как выстрел. Я не двигалась долго, будто мир подождёт. Наконец подошла к двери, открыла – и увидела только пустую террасу и белый конверт на коврике. Он отсырел от ночной влаги, но держал форму, странно упругую, словно внутри – металл.

Имя «Синди» было выведено тонкими, уверенными, мужскими буквами. Я не знала этот почерк. Сердце замерло. Конверт был холодным, острым по краям – будто его вырезали не из бумаги, а из стальной фольги. Внутри лежал всего один клочок. На нём – круг, перечёркнутый диагональной линией. И под символом – три слова:

«Приведи его».

Я почувствовала, как ноги подкашиваются. Опустилась на пол, держа записку кончиками пальцев, будто она могла обжечь. Никакой подписи. Но всё во мне знало – эта весть пришла не от человека. Она принадлежала тому же голосу, что шевелился у меня в груди, тому же, кто каждую ночь подходил ближе. Я просидела в темноте до рассвета. За окном дождь бил в стекло, превращая город в мерцающий подводный коридор. Туман поднялся до самых крыш, скрывая улицы. И всё это время шёпот в глубине сознания называл одно и то же место – старый дом на окраине. Его собирались снести много лет. Но он остался стоять, будто что-то жило внутри и не отпускало землю. Он ждал. И они ждали. Но главный приказ был другим.

Крис – ключ. Я держалась за голову, пытаясь удержать эти слова, чтобы череп не лопнул. С миром что-то происходило: он гнулся, менял форму, готовился к расколу.

Под утро решение созрело – тяжёлое, неправильное, и всё же единственно возможное. Я встану. Я поеду к нему. И если он не захочет слушать – я сделаю так, что захочет. Я должна. Я уже слишком глубоко внутри их круга, чтобы остановиться. И сила знала это. И Крис узнает.

***

Он открыл дверь сонный, измученный. Под глазами – тени, в которых можно было утонуть; взгляд тревожный, будто всю ночь вслушивался в шорохи, которые не хотел слышать.

– Синди?.. – он сглотнул, заметив выражение моего лица. – Что случилось? Ты в порядке?

Нет.

Совсем нет.

Но как сказать это словами, если слова – слишком человеческие?

– Нам нужно поехать, – произнесла я. – Есть место… я хочу показать тебе его. Там был Трейс.

Я увидела, как его шея напряглась, будто кто-то незримый взял его за горло.

– Зачем? – тихо спросил он.

Я моргнула – и сила внутри рванулась вперёд, вкладывая фразы прямо в мой язык.

– Ты должен увидеть.

– Что увидеть?

– Смысл.

Он нахмурился. В его глазах читалась тревога – ясная, как солнечное пятно среди тумана. Он уже тогда понимал, что со мной происходит что-то неправильное.

– Синди, – мягко сказал он, осторожно, как к раненому зверю. – Давай не будем. Трейса не вернуть. То, что случилось… это уже не изменить.

Сила внутри меня взвыла, дёрнулась, как собака на цепи, требующая крови.

Он лжёт.

Он боится того, что увидит.

Он должен идти.

– Ты нужен мне, – вырвалось. – Просто… поехали. Пожалуйста.

Он долго смотрел, и в его взгляде было всё: усталость, жалость, и что-то ещё – остатки старой любви, которую он пытался забыть. Он выдохнул – тяжело, безнадёжно – и уступил.

Как уступал всегда.

– Хорошо.

Я кивнула.

– Спасибо…

Но внутри не было благодарности. Внутри был триумф. Первый шаг сделан. Дорога заняла меньше времени, чем следовало. Как будто город сам отодвигался, расступался, подталкивал нас туда, где воздух становился тяжелее. Фары выхватывали из тумана пустые улицы, покосившиеся заборы, ржавые почтовые ящики – всё выглядело так, будто Брайтон хранил собственные воспоминания о боли.

Мы остановились у старого каменного комплекса на окраине. Разрушенная крыша зияла черной пастью, словно дом когда-то закричал – и его крик застыл навечно.

Крис заглушил двигатель. Тишина обрушилась почти физически.

– Ты уверена, что нам сюда?.. – он приподнял бровь, оглядывая мрачный силуэт.

– Да, – слишком быстро сказала я. Слишком уверенно.

Он снова посмотрел на здание, и я увидела, как по его спине пробежал холод. Дом был не просто заброшенным – он выглядел мертвым, будто от него пытались уйти сами стены. Большие окна без стёкол зияли темнотой. На фасаде – следы старого пожара, и среди обугленных камней рассматривались знаки: круги, пересекающиеся линии, почти стёртые временем. Крис их не заметил. А я – узнала.

– Тут же ни души, – сказал он. – Как ты вообще додумалась…

Я не дала ему закончить. Взяла его за руку – холодной, почти мёртвой хваткой – и потянула к входу. Он удивился, но пошёл. Как будто шагнул в сон, где нет воли. Мы переступили порог.

Воздух внутри был тяжелее, плотнее. Пахло сыростью, гниющими досками, плесенью, но под этим – тонкий, кисловатый запах ритуального дыма и старых свечей. Я почти услышала эхо – как будто когда-то здесь звучали голоса. Не слова, а шёпоты.

Сила внутри меня вздохнула. Вернулась домой.

Крис остановился.

– Синди, – его голос дрогнул. – Может, вернёмся? Здесь небезопасно. Это место…

– Нет, – сказала я. – Мы почти пришли.

Он посмотрел на меня, будто пытался увидеть не только лицо, но и то, что прячется за ним. И на мгновение мне показалось, что он действительно увидел. И испугался. Мы шли дальше. Глубже. Внутри дома коридоры будто меняли направление; стены сходились и расходились; тьма дышала. Доски под ногами скрипели, но не от старости – словно предупреждали. С каждым шагом я чувствовала, как место узнаёт нас. Как что-то древнее, спящее под полом, поднимает голову. Сила шептала:

Он почти здесь.

Приведи его.

Круг ждёт.

И я вела Криса туда, где стены складывались в круг. Где когда-то оказался Трейс. Где начинался путь, который должен был повториться.

И кончиться.

Я слышала шаги задолго до того, как мы подошли к центральному залу. Тихие, размеренные, одинаковые – настолько согласованные, что напоминали не людей, а механизм. Организм. Коллективное сердце.

Но Крис их не слышал. Для него коридор оставался просто коридором – длинным, сырым, с осыпавшейся штукатуркой и гнилым, проваливающимся полом. Он не видел глаз, скользящих за нами во тьме. Не замечал силуэтов, затаившихся в арках, будто вылепленных из тени. И не чувствовал того, что чувствовала я: предвкушения. Они ждут. Запах металла. Здесь было холоднее. Пространство гулко отзывалось каждым шагом, будто стены были слишком толстыми, а тишина – слишком древней.

Крис остановился резко. Ступор. Смятение.

И нарастающий страх – живой, человеческий, настоящий.

– Чёрт… кто эти люди такие?! – выдавил он.

Перед нами стояли они – «Круг Семи».

Но это слово «люди» к ним почти не подходило.

Фигуры выстроились полукругом, точно вымеренным, выверенным до миллиметра. Их капюшоны затеняли лица так глубоко, что видны были только намёки на черты – блеск глаз, изгиб рта, пульсация висков под кожей. Одежда – длинные тёмные мантии, собранные в складки, словно ткань текла по их телам сама. Они не двигались. Но я слышала их дыхание – все вместе, в унисон, как если бы в зале было одно огромное существо, рассечённое на части. Один вышел вперёд. Высокий, худой, в мантии, которая казалась слишком большой, провисающей с плечами, как кожа, недавно сброшенная.

– Ты пришла, – произнёс он почти шёпотом.

Голос был сухим, шершавым, будто он говорил пеплом.

Крис вздрогнул.

– Пришла? Что вообще происходит?..

Я отвернулась от него. Мне было больно смотреть в его глаза – человеческие, ясные, живые. Они были другими. Сейчас они не принадлежали этому месту. Здесь они светились слишком ярко, как дыра в тьме. Я смотрела на круг. На символ, выцарапанный на полу – идеальный, глубокий, собранный из пересекающихся линий. Он был старым. Старше дома. Старше нас. И чувствовала, как что-то внутри меня тянется к нему – как пуповина, невидимая, но прочная. Высокий мужчина снова заговорил:

– Они готовы.

– Нет, – отозвался другой, стоявший чуть левее. Его голос дребезжал, словно он говорил двумя голосами сразу. – Она ещё не созрела. Но связь уже началась.

Сила внутри меня вспыхнула жаром. Я рефлекторно прижала ладонь к животу – чтобы скрыть. Чтобы никто не увидел, как под кожей что-то дернулось. Крис схватил меня за плечи, дёрнул назад.

– Синди! Слышишь? Уходим! Немедленно! Что это за чертовщина?!

Но я больше не видела его. Я видела только круг.

Тени. И дом, который для меня стал утробой.

Возвращением. Назначением. И в самый момент тишины – напряжённой, как струна – я услышала.

Тук.

Не в голове.

Не в воображении.

Изнутри.

Один из культоводов резко втянул воздух, словно почувствовал этот удар всей кожей.

– Вот, – сказал он. И в его голосе была восхищённая дрожь.

– Что – «вот»?! – сорвался Крис, пытаясь удержать меня, хотя я уже почти не принадлежала ему.

А круг на полу начал дышать. Шелохнулись тени.

И всё в доме – стены, воздух, даже пол под ногами – будто замерло, ожидая следующего удара.

Тук.

Тук.

Связь начиналась.

Я стояла неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию – неровному, синхронному с чужим. Крис, стоящий чуть впереди, вздрогнул, когда тени вокруг нас двинулись. Слишком поздно. Он понял слишком поздно, что стоящий за спиной культ не окружил его – запер, как зверя в клетке. Фигуры двигались беззвучно, перекрывая каждый путь, каждую щель, каждую надежду.

Когда первый преследователь коснулся его руки – легчайшее касание, почти вежливое, как будто проверял, готов ли Крис подчиниться, – Крис сорвался. Не от смелости. От чистого животного инстинкта. Он ударил. Резко. Жёстко. По-настоящему. Кулак врезался в плоть, в тёплую, вязкую, слишком неподвижную плоть. Фигура отлетела назад, ударившись о колонну. Капюшон соскользнул – и под ним оказалось лицо без возраста, без выражения. Как у человека, которого вытащили из сна, в котором он провёл слишком много лет.

– Отойдите! – крикнул Крис, рванувшись вперёд. – Синди, за мной!

Он успел сделать два шага.

Только два.

Второй адепт схватил его за запястье. Крис ударил локтем в висок – быстро, чётко. Тот пригнулся, пропуская удар, и на секунду казалось, что Крис действительно прорвётся. Но культ двигался иначе. Третий шагнул из тени так, будто вырос из неё. Его пальцы сомкнулись на затылке Криса – холодные, как металл.

Одним движением его повело вперёд.

Мир качнулся. Воздух вылетел из лёгких.

Крис попытался отбросить его, но адепт был неподвижен, как стена. Ещё двое сомкнули руки на его плечах. Стальной хваткой.

– Отпустите! – рявкнул Крис, но голос сорвался от паники.

Его руки заломили назад – не ломая, но так, что стало ясно: сопротивление бессмысленно. Я уже знала этот хват. Он был не человеческим.

– Не причиняйте ему боль! – сорвалось у меня, но двое культовиков мягко перекрыли мне путь.

Не нападая. Просто отрезая.

Криса повалили на колени. Подняли. Протащили в центр. Как будто он был вещью, а не человеком. Он ещё пытался цепляться ногами за пол – отчаянно, как тонущий.

Культовик, получивший удар, приблизился. Теперь его лицо было видно полностью – расколатая щель тянулась от скулы к виску, будто удар Криса не повредил кость, а раскрыл оболочку. Он поднял руку. И просто коснулся груди Криса. Не удар. Не толчок. Прикосновение – но от него воздух дрогнул. Крис выгнулся, будто под кожу запустили электрическую волну. Хрип сорвался, ладони вцепились в пол – ногти соскользнули, оставляя белые царапины.

– Приготовьте его, – сказал расколотый.

Криса усадили на колени. Его плечи дрожали. Дыхание было рваным, как будто он пытался удержаться в мире, который уходил из-под него, как стёртая картинка.

– Синди… – выдохнул он, глядя на меня, как на единственный ориентир. – Пожалуйста, скажи мне, что происходит.

Я не могла. И это было самое страшное – не нежелание, а невозможность. Слова внутри меня уже не принадлежали мне. Они словно собирались из чужого дыхания в груди. Круг застыл, ожидая. Будто моё молчание – уже ответ. Крис поднял взгляд – испуганный, затуманенный.

– Что ты от меня скрываешь? – его голос едва держался.

Я сделала шаг вперёд. Они расступились – не смели удерживать меня. Им нужно было, чтобы я подошла.

– Она должна говорить, – произнёс расколотый. – Иначе связь ослабнет.

Я вдохнула. Медленно. Будто внутри меня открывались двери в пустоту.

– Крис… – наконец произнесла я.

И мой голос дрожал. Как будто под ним звучало ещё что-то – тянущееся, вибрирующее, зовущее.

Крис замер.

– Пойми, – я коснулась живота, чувствуя, как под пальцами будто дрогнула чужая тень. – Я не одна, Крис. Уже давно. Она ждёт, пока ты совершишь этот шаг.

Крис побледнел мгновенно, будто кровь разом ушла из лица.

– Кто она? – прошептал он, потеряв голос.

Тепло под моей ладонью стало почти осязаемым. Слабым. Но живым. В круге прошёл шёпот. Крис сорвался. Рванулся вперёд, сбивая одного плечом.

– Дайте ей уйти! Уберите свои руки!

Но двое перехватили его под рёбра, третий прижал к лицу ладонь с терпким запахом.

Крис закашлялся.

Ноги подломились.

– Он сопротивляется.

– Потому что не слышит.

– Хватит, – прошептала я. – Он не должен страдать.

Расколотый поднял руку. Культ мгновенно отпустил Криса. Он рухнул, опираясь на ладони, тяжело дыша. Я опустилась рядом. Он посмотрел на меня – потерянно, как человек, которого мир предал. Я взяла его дрожащие пальцы.

– Сделай это, Крис.

Он попытался подняться, ухватил меня за руку.

– Уходим… слышишь? Прямо сейчас. Я вытащу тебя отсюда, что бы они ни задумали. Я найду людей, которые помогут тебе – настоящих врачей, специалистов. Тебе станет лучше, Синди. Я обещаю. Просто пойдём… пока ещё можем.

Я держалась за живот – бессознательно. Потому что там, под кожей, под страхом и чужой волей… что-то толкнулось.

Разколотый произнёс:

– В круг.

И тени двинулись снова. Крис успел только обернуться – и четыре руки сомкнулись на его плечах и рёбрах. На этот раз – без мягкости. Без предупреждения. Его подняли, как пустую оболочку. Потащили назад, в центр. Прямо туда, где уже разгорелся слабый дрожащий свет – граница круга. Он кричал моё имя, но звук тонул в ритуальном гуле. Я не вмешалась. Потому что теперь уже не я решала. И не он. А то, что просыпалось внутри меня. Крис, захлёбываясь воздухом, всё ещё тянулся ко мне, когда его потащили назад . Он упал на колени – руки всё так же зажаты железными пальцами. И от этого мне стало больнее, чем от всех их прикосновений. Я хотела ответить. Хотела сказать «я знаю» или «я тоже хочу» – хоть что-то. Но слова во мне снова застряли, как семена в сухой земле, не проросшие и не умершие. Культ разомкнул круг. Двое подошли к нему сзади, поднимая его руки вверх. Третий – расколотый – вышел вперёд с предметом, который держал как священную реликвию. Это была чаша.

Внутри – густой, тёмный воск, блестящий от жара. Свет дрожал над ним, будто воск кипел от дыхания самого круга.

– Он должен пробудиться, – сказал расколотый. – Пока ты не дашь ему силу, он лишь тлеет в тени.

Крис зашевелился, пытаясь вырваться. Культовики удержали его за плечи, за лопатки, за волосы. Он выгнулся, пытаясь освободиться, но руки его были зажаты так сильно, что ногти впивались в собственную кожу. Расколотый медленно поднял чашу.

Я вдохнула – и почувствовала, как внутри живота что-то повело меня вперёд. Не моя воля. Не моё желание. Словно меня толкнуло изнутри.

– Подтверждение связи, – произнёс расколотый. – Начнём.

Первую каплю горячего воска он пролил на грудь Криса – прямо между ключицами.

Крис дёрнулся так резко, будто его ударили током. Воздух вышибло из лёгких. Но культисты не дали ему упасть. Они держали. Вторая капля упала ниже – ближе к сердцу. Воск был обжигающе горячим – слишком густым, чтобы быть просто воском. Он лип к коже, будто хотел проникнуть под неё. Крис зашипел, но не закричал. Зубы его стиснулись так, что скулы побелели. Третья капля упала на грудину – и воск растёкся, соединяясь с первыми двумя, образуя неровную, живую линию. Запах горелой кожи поднялся в воздух, вязкий, сладковатый.

Крис тяжело дышал, наклонив голову вперёд, будто пытался спрятаться в собственных рёбрах, но пальцы на его плечах прижимали его к земле, не позволяя ни вздохнуть свободно, ни отвернуться.

Расколотый отдал чашу одному из стоящих в круге – тот исчез за его спиной, словно растворился в стенах. А затем расколотый вытащил клинок. Он не блеснул. Он не отражал свет. Наоборот – казалось, что он его поглощает. Лезвие было тонким, почти невесомым, как тень от листа, но по его поверхности медленно ползли символы – будто живые, будто они и были настоящим лезвием, а металл лишь удерживал их форму.

Крис увидел его. Глаза расширились, дыхание сорвалось.

– Чего же вы ждете? – прошептал он, голос сорвался на рваный хрип.

Я не смогла двинуться. Внутри меня снова что-то толкнулось – тихо, настойчиво, как команда «смотри». Так завораживает.

Расколотый наклонился над ним.

– След будет длинным, – сообщил он ровно, как о чем-то неизбежном.

Крис попытался отстраниться, но культ удерживал, превращая его мышцы в бесполезное сопротивление. Лезвие коснулось его живота – чуть ниже ребер. Коснулось едва-едва, как перо.

Расколотый провёл клинком по диагонали – от живота вверх, к плечу, неторопливо, точно проводя черту между их мирами. Это была не резкая, не глубокая рана – ритуальная, чистая, как след, который обязателен по традиции. Но боль была реальной: резкой, звонкой, будто пронзила не кожу, а саму плоть его дыхания.

Крис дернулся, выгибаясь, разрывая голос на неоформленный звук. Тень клинка оставляла за собой узкую линию – алую, ровную, тянущуюся через всю грудь, туда, где ещё блестели следы горячего воска. Кровь выступила медленно – густая, тёмная, тяжелая. Она не брызнула – она потекла, как будто у неё был собственный вес, собственная цель. Стекала по груди, соединяясь с воском, растворяясь в нём, и казалась слишком плотной, чтобы быть просто человеческой.

Крис осел вперёд – если бы руки Круга не держали его, он бы упал лицом в каменный пол. Дыхание у него было рваным, неравномерным, словно его грудная клетка стала слишком мала для воздуха.

Я смотрела на него – и впервые за весь ритуал почувствовала не страх, не цепкое чужое присутствие внутри, а боль. Такая простая, человеческая, почти забытая. Крис попытался поднять голову. Сквозь спутанные волосы я увидела его глаза – красные, затуманенные, но всё ещё отчаянно живые. Все еще. Его голос дрожал, но не ломался. Грудь вздымалась рывками – кровь стекала по ребрам, по солнечному сплетению, собиралась в тёмной ямке у пояса.

Расколотый жестом велел удерживающим его культистам отступить.

Они убрали руки – не полностью, но ослабили хватку, будто давали ему рухнуть… и смотреть, как он поднимается сам.

– Пусть стоит, – произнёс расколотый. – Если он падёт сейчас – связь будет слабой.

Крис попробовал опереться на ладони. И поднялся. Медленно. Тяжело. Словно поднимался не человек – а существо, на которого навесили чью-то чужую тень. Он стоял на коленях, шатаясь, дыхание рвалось из груди, рана наискось через тело пульсировала в такт его сердцу. И вдруг – он посмотрел на меня. Не вниз, не на пол. На меня. Так, как смотрят только те, кто уже знает, что им нечего терять. И только тогда услышала, как по кругу прокатился шёпот. Словно единственный вдох прошёл через десятки горл – один, расколотый на множество эхо.

Культисты опустились на колени почти синхронно. Капюшоны склонились вперёд, руки легли на каменный пол, пальцы образовали знакомые мне символы – острые, тянущиеся, как когти.

Затихли даже факелы.

И в тишине родился шёпот – сначала тихий, тусклый, но тянущийся, как трещина по стене.

– Меандр…

Крис вздрогнул.

Я почувствовала, как внутри живота что-то отозвалось глухим толчком, будто само имя пробудило отклик. Шёпот стал тягучим, многоголосым – он будто двигался по кругу, как вода, льющаяся по каменным рёбрам. Культисты подняли лица к темноте купола. И произнесли:

«Меандр, что различает плоть от души.

Призри на нас.

Прими метку, что несёт кровь.

Прими того, кто пал в страдании.

Пусть тело станет знаком,

а знак – проходом.

Войди в рану, что ещё тепла,

и владей тем, кто ей связан».

Их голоса не были громкими.

Крис выпрямился – резко, почти судорожно. Руки его стиснулись в кулаки, ногти впились в ладони. Он будто пытался сопротивляться чему-то невидимому.

– Не трогайте меня, – хрипнул он, но голос сломался. Кровавая диагональная рана на его груди вспыхнула тусклым жаром – не светом, а температурой, будто под кожей зажёгся уголь.

Круг повторил:

«Пусть Меандр спустится.

Пусть боль разломает порог.

Пусть плоть подчинится».

Воздух над центром круга уплотнился – дрогнул, как раскалённый металл.

Крис зажал зубы, грудь выгнулась.

По его телу прошла судорога – резкая, короткая, как всплеск электричества. Колени подогнулись, но он удержался.

– Я не буду с вами, – выдохнул он, голос сорвался, но не от страха – от ярости. – Хотите – убейте. Но вашим сосудом я не стану. Ни вы, ни ваши больные боги не получат от меня ничего.

Культ загудел низким, ровным звуком – не песней, не речью. Скорее – вибрацией, которая проходила сквозь камни пола.

– Он борется, – произнёс расколотый. – Это хорошо. Демон использует сильных.

Крис рухнул на руки. Пальцы его дрожали, будто тело пыталось удержать что-то, что срывалось изнутри. Молитва оборвалась так же внезапно, как началась. И тишина стала ещё густее. Расколотый шагнул вперёд, став напротив Криса.

– Меандр слышит.

Он наклонился.

– И он примет того, кто пережил Чертёж.

Крис поднял голову – тяжело, медленно.

Глаза его потемнели от боли… но были ясными.

– Засуньте свои ритуалы туда же, где живут ваши бредовые голоса.

Круг замер.

Расколотый выпрямился.

– Связь растёт.

Он смотрел не на Криса. На меня.

– Значит… он выбран верно.

Крис ещё пытался подняться – руки дрожали, плечи подрагивали от напряжения, будто он держал на себе весь этот тёмный купол. Но ритуал уже дотянулся до него глубже, чем он мог выдержать. Сначала у него просто дрогнули пальцы. Потом дыхание стало рваным – короткие, неравномерные втяжки, словно воздух стал слишком тяжёлым. Он моргнул – один раз, второй – и на мгновение я увидела, как зрачок расширился, поглотив весь цвет.

– Крис? – выдохнула я, сделав шаг вперёд.

Он попытался повернуть голову к моему голосу. Но мир вокруг него словно «поплыл», растёкся тенями, как краски, смытые дождём. Его плечи поехали вниз.

– Держите его, – приказал расколотый, убирая какой-то пустой шприц под плащ, но было поздно.

Тело Криса дрогнуло, будто кто-то резко выдернул из него струну. Он обмяк. Глаза приоткрылись – бессмысленно, пусто – и закрылись уже сами собой. Его голова упала на грудь культиста, держащего его сзади. Пальцы разжались. Колени подогнулись. Он осел, будто лишился не только сил – но и тяжести.

***

Когда он очнулся, первым ощущением был запах – знакомый, мягкий, с лёгкой примесью лаванды и чего-то тёплого, домашнего. Не камень. Не сырость круга. А ткань. Дерево. Тепло. Он вдохнул глубже – но воздух зацепился за горло, и он закашлялся. Потолок над ним расплывался светлыми пятнами. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Его тело лежало на мягком матрасе – слишком мягком после каменного пола, так мягко, что он будто проваливался в него. Простыни пахли мною. Ткань прохладно касалась его кожи – на груди была перевязка, плотная, аккуратная, стянута бинтами, пропитанная чем-то травяным. Крис попытался поднять руку – и тут же вздрогнул: мышцы откликнулись острой болью. Раны тянулись, ныло всё – даже то, чего он не помнил.

– Не двигайся.

Мой голос был рядом. Очень рядом.

Он повернул голову – медленно, будто через толщу воды. Я сидела возле кровати. Мои темные волосы были распущены, глаза покраснели – от усталости или слёз, он не сразу понял. На коленях стояла миска с водой; в руках – влажная ткань. Я приложила её к его лбу – осторожно, будто прикасалась к трещине.

– У тебя был жар, – сказала я. – Сильный.

Крис понял, что и правда всё тело дрожит – мелко, подкожно, будто не он дышит воздухом, а воздух дышит им.

– Синди… где… – голос сорвался.

Горло болело, будто он кричал, хотя не помнил этого. Я положила ладонь ему на щёку. Лёгкое, тёплое прикосновение.

– Ты в безопасности. Со мной. Ты должен спать, нужно восстановиться.

Я смочила ткань снова, провела по его виску, по шее, вниз к ключице – там, где под бинтом скрывалась ритуальная рана.

– Они сделали слишком много, – тихо добавила. – Слишком быстро. Твоё тело не выдержало.

Крис моргнул, пытаясь вспомнить всё, что было перед провалом. И вдруг – обрывок. Клинок. Горячий воск. Чужой шёпот внутри головы. Он вдохнул резко.

Я накрыла его ладонь своей.

– Тише. Всё позади.

Он хотел спросить что с ним сделали, что со мной, что будет дальше – но язык не слушался, мысли путались, а веки становились слишком тяжёлыми.

Я погладила его по волосам.

– Спи, Крис.

Он хотел возразить. Но тело решило за него. Глаза закрылись. И он снова провалился – на этот раз в сон, мягкий, густой, тянущий, как тёплая вода. Он не видел теней. Не слышал голосов. Только мое дыхание рядом. И я прошептала ему, очень тихо:

– Я не уйду. Пока ты дремлешь, пока собираешь себя заново, я буду сторожить тебя. Они не приблизятся… пока время не придёт.

Глава 10. Шрам

Свет проникал в комнату неуверенно, будто прислушивался к тому, что пряталось внутри. Крис сидел на кухне, пытаясь убедить себя, что ночь действительно закончилась. Она уже наполнялась ароматом свежесваренного кофе – крепкого, почти слишком горького, но Крис всегда делал его таким именно с утра. Чтобы чувствовать реальность. Чтобы не путать её с тем, что ускользало за пределами сознания. Он сидел за столом, согнувшись чуть сильнее, чем обычно, держал кружку обеими руками, будто пытаясь спрятаться в её тепле. Точка боли в груди пульсировала едва заметно – слабым, но настойчивым напоминанием о том, что та ночь всё ещё держит его в своих руках. Это было странно – он успел забыть это ощущение. Тело долгое время хранило молчание, и тем заметнее стало его внезапное нарушение.

В дверном проёме тихо стояла Линн. Тонкая, тёплая, всегда будто полупрозрачная в своих домашних свитерах, она держала свою кружку двумя ладонями и наблюдала за ним так, как наблюдают за человеком, который ещё не вернулся из сна.

– Как спалось? – спросила она мягко.

Голос прозвучал осторожно, будто она заранее знала – ответ будет не вполне правдивым.

Крис вздрогнул – почти незаметно – и выдавил кривую улыбку. Она всегда ловила его в минуты уязвимости.

– Ну… неплохо, – он выдохнул, пытаясь придать словам уверенности. – Спал как обычно.

Как обычно – ложь, в которой он утопал, как в старой воде. Линн знала это. Знала, но не спрашивала больше. Она кивнула, сдвинувшись ближе, и её взгляд опустился на его грудь – туда, где под тканью скрывался шрам. Пальцы её дрогнули, будто она хотела сказать что-то важное, но сомневалась.

– Крис, – начала она тише прежнего, – этот… шрам.

Он поймал её взгляд – и почти сразу отвёл глаза. Вздохнул, будто воздух внезапно стал густым.

– Да. – Он запнулся, словно фраза была слишком тяжёлой. – Возможно задел стекло на пристани? Странно всё вышло.

Он знал, что это звучит плохо. Слишком убого. Слишком ровно. Но у него не было сил придумывать лучше. Линн подошла ближе и осторожно потянулась к краю его рубашки.

– Можно посмотреть? Если позволишь.

Крис замер. Сердце рванулось вверх, ударилось в грудь изнутри. Но в её глазах не было ни страха, ни давления – только тёплая, тихая забота. Он кивнул.

Линн медленно коснулась ткани, отогнула её. На свет вышел шрам – глубокий, неровный, с тёмной линией в центре. Он выглядел старым, но по краям всё ещё оставался слегка красноватым, будто ожогом. Не могло быть, что обычное стекло сделало его таким.

Линн провела кончиками пальцев по краю рубца. Осторожно. Трепетно. Так, как будто боялась навредить. И всё же – её прикосновение было не просто внимательным, оно было признанием. Принятием того, что он пытался скрыть.

Крис вздохнул. Грудь дернулась. Шрам откликнулся под её пальцами – лёгким жжением, словно ожил. Он не отстранился. Хотя всё тело напряглось – то ли от боли, то ли от странного чувства, что в этот момент он становится слишком… видимым.

– Он большой, – тихо произнесла Линн, – но ты всё равно держишься. И это важно.

Крис хотел сказать, что он не держится. Что он каждый день проваливается всё глубже. Что шрам – не просто след, а яма. Но слова застряли. Он просто кивнул. Линн убрала руку – медленно, как если бы прощалась с болью. Сделала шаг назад и встретилась с его взглядом.

– Ты не обязан рассказывать мне сейчас, – сказала она мягко, уверенно. – Только когда ты будешь готов.

Эти слова ударили неожиданно глубоко. Он почувствовал облегчение – и одновременно стыд. Лицо вспыхнуло жаром. За ложь. За то, что не мог довериться ей. За то, что был слишком сломанным, чтобы дать ей больше, чем краткие ответы. Но она не ждала больше. Она просто была рядом. И это спасало.

***

Крис вошёл в свою крохотную мастерскую в доме и сразу ощутил привычную тишину – ту самую, которая всегда помогала ему держать себя в руках. Свет лампы медленно заполнял пространство: столы с инструментами, коробки с негативами, несколько недописанных полотен.

Здесь всё было на своих местах. Здесь он обычно мог дышать.

Он сделал несколько неспешных шагов к мольберту, чувствуя, как пульс в груди постепенно выравнивается. Привычные движения успокаивали – включить лампу, проверить кисти, поправить стопку холстов.

Рутина, которая должна была вернуть его к нормальности.

Он взял в руку резец – обычный, холодный. Но в тишине мастерской этот жест прозвучал неожиданно громко. Слишком громко. Щелчок металла. Эхо разлетелось по комнате, распалось на десятки тонких, словно чужих, голосов. Крис вздрогнул. Его рука замерла, а взгляд машинально скользнул по столу – по ножу для подрезки плёнки, по ровно разложенным рамкам для печати, по коробке с негативами. Всё было в идеальном порядке. Но звук… был не отсюда. И в следующий миг воздух вокруг будто сжался. Неравномерно, рывками, как перед приступом паники, но глубже – будто сама комната стала теснее, давила на грудь. Крис сделал вдох – и мир вокруг дрогнул. Мастерская исчезла.

Он снова там. В том старом доме. В той тьме, которую невозможно было вспомнить без боли.

Тени двинулись из углов – быстро, резко, точно. Как хищные пауки. Он помнил этот момент. Помнил, как искал путь назад, но стены сдвигались, лишая выхода. Помнил, как пытался вырваться, но ноги отказывались слушаться. Сердце сжалось в груди, пропустило удар, потом второй. Дыхание захлебнулось в горле.

Он увидел её – ту тень, которая всегда стояла чуть ближе других. Лёгкое, почти уважительное движение головы. Нечеловеческая точность. Прикосновение – холодное, гладкое – коснулось его лица. Крис дернулся. Тело затопило первобытным страхом. Он ударил – кулак встретился с плотью, горячей, вязкой, как расплавленный воск. Фигура отлетела, и капюшон сполз. Лицо. Без возраста. Как будто его вытянули из сна, который длился слишком долго. Это лицо нельзя было забыть. Он попытался отступить – но руки сомкнулись на его плечах, запястьях, шее. Лёгкое давление, но непоколебимое. Он снова был на коленях – беспомощный, раздетый до нервов. Где-то сбоку мелькнули черные волосы.

Синди?

Он не видел её лица – и именно это было хуже всего. Потому что он знал: если она посмотрит на него, он не сможет отвернуться. Звуки усилились: глухое движение чаши, треск огня, скользящий шорох ткани. И запах. Запах воска и трав – густой, сладковатый, такой, от которого кружилась голова. Горячая капля упала на его грудь. Шрам вспыхнул. Тело выгнулось от боли. Жар тянулся внутрь, разрывая кожу, оставляя в ней не след, а… метку. От которой невозможно отделаться. Крис задыхался. Огонь подбирался всё ближе. Силы уходили. Контроль исчезал – капля за каплей.

«Не могу… не могу…»

Грудь сжалась, как камнем придавило. Он потерял границы тела. Он не мог понять, где его дом, где ритуал, где настоящее. Тьма и свет смешались. Шумы стали липкими.

Воск стекал по нему – горячий, живой. Он был здесь и там одновременно.

Телефон загудел резкой вибрацией, и мир дрогнул – как будто кто-то перерезал нить, связывавшую его с той тьмой. Всё вернулось на место: свет, запах краски, холод дерева под ладонью. Крис вскрикнул негромко, хватаясь рукой за край стола, чтобы не упасть. Воздух был непривычно свежим и сухим. Телефон продолжал вибрировать. Он моргнул – один раз, второй. Сделал глубокий вдох, пытаясь разорвать остатки чужой темноты.

На экране – Эбба.

Имя мягким, болезненным движением прорезало его внутренний шум.

Он поднял трубку – пальцы дрожали.

– Эбба?.. – голос был хриплым, чужим.

– Привет, – её голос был тихим, спокойным, но с ноткой тревоги. – Всё нормально? Ты… как будто задыхаешься. Я разбудила тебя?

Крис закрыл глаза, стараясь удержаться в настоящем.

– Нет, – ответил он медленно. – В мастерской немного шумно. Что-то случилось?

Но слова давались тяжело. Его дыхание ещё дрожало, сердце билось не в такт.

– Ничего, – холодно ответила она. – Просто хотела сказать, что я уже собрала чемодан и полностью готова. Подумала уточнить… может, нужно взять что-то ещё? Что-то важное, о чём я могла не знать.

Он неожиданно почувствовал облегчение – будто её голос рассеивал оставшиеся тени.

Но сердце всё ещё билось слишком громко.

– Ничего, кроме тёплой одежды тебе не понадобится, – сказал он, склонив голову на ладонь. – Всё остальное я улажу сам… Просто приезжай и будь готова к встрече.

– А пересадка в Копенгагене – это прям обязательно? Мы в кругосветку планируем?

Она замялась – как будто не была уверена, уместно ли это.

– Да, – подтвердил он.

Она выдохнула, словно жалея, что не знает чего-то важного.

– Мне казалось странным, что мы выбираем более длинный путь.

Крис провёл рукой по лицу, чувствуя влажность ладони. Конечно ей кажется. Она ищет брата, она тревожится, она хочет понимать всё. И она не знает, что он избегал определённых мест.

Определённых людей. Определённых совпадений.

– Есть прямые перелеты, – он кивнул. – Но с этим рейсом меньше риска застрять. Утренние обычно надёжнее… и я хотел вылететь до полудня.

Он замолчал, подбирая слово, чтобы не соврать напрямую.

– Так спокойнее.

Он почти услышал, как она кивает.

– Ладно. Поняла. Просто уточнила, чтобы ничего не перепутать. – Она помолчала. – Крис… ты точно в порядке? Ты звучишь так, как будто…

– Всё нормально, перед вылетом буду в порядке, – перебил он мягко.

Эбба помолчала секунду – короткую, но внимательную.

– Хорошо. Тогда увидимся в аэропорту. И… спасибо тебе. За то, что взялся за всё это и не оставил меня одну.

Он закрыл глаза, чуть улыбнувшись – устало, но искренне.

– Это важно. И я не мог иначе.

– Тогда до встречи, – сказала она почти шёпотом. – До скорого, Крис.

Связь оборвалась. В мастерской снова воцарилась тишина – такая же, как утром, но теперь она была не спасительной, а слишком чистой, слишком прозрачной. Она подчёркивала его дыхание, стук сердца и пульсирующее эхо шрама под футболкой. Он медленно опустил телефон на стол, будто боялся, что резкое движение снова сорвёт его в прошлое.

Спустя полдня Крис вышел из мастерской. Он закрыл дверь, задержал руку на холодной ручке и лишь после этого направился к кафе через заснеженный двор. Был ранний вечер, тусклый и спокойный, и город лежал под ним, словно укрытый мягким серым одеялом. Его крайняя смена перед поездкой домой. Последний день, когда он ещё мог держаться за привычное – за этот маленький мир, который он построил, пытаясь убедить себя, что может жить как обычный человек. Он почти заставил себя в это поверить. Дверной колокольчик тихо звякнул, впуская его в тепло и сладкий запах выпечки. В кафе было пусто, только Линн, уже в фартуке, стояла у стойки и протирала кофемашину. Она обернулась, и её улыбка – та самая, спокойная и искренняя – чуть сместила вес его мыслей в сторону света.

– Привет. Опять пришёл первым, – сказала она.

– Если не считать тебя, – Крис снял куртку, повесил её на крючок и зашёл за стойку. – Просто не хотел задерживать Ингрид. Она и так вчера почти на коленях вышла.

– Знаю, – Линн улыбнулась чуть шире. – Но тебе тоже пора отдыхать хотя бы один раз в году, мистер "я могу закрывать кафе в одиночку".

Он пододвинул к себе ящик с инструментами для кофемашины – он никогда никому не признавался, как странно успокаивал его звук шипящего пара и металлических рычагов.

Звук жизни, а не смерти.

– Это просто работа, – тихо сказал он. – Просто место, где всё понятно.

Линн остановилась, смотря на него чуть внимательнее.

Крис хотел было отвести взгляд, но не стал. Вместо этого открыл холодильник, будто нужно что-то проверить. Это и правда был тот мир, который он придумал себе сам. Где никто не преследовал, где все лица были знакомы, где шрамы можно было спрятать под одеждой, а воспоминания – за рутинными действиями. Это работало. До недавнего времени. Когда вечерняя суета начала нарастать, они распределили столики, расставили стойку с выпечкой, включили мягкую музыку. Кофе пошёл один за другим, механические движения Криса стали почти медитативными.

– Я с утра посмотрела погоду в Брайтоне, – сказала Линн, принимая капучино для постоянного клиента. – Там на следующей неделе плюс два. Здесь – минус двадцать два.

Она даже преувеличила немного, чтобы сделать фразу смешнее.

– Плюс два? – Крис отозвался, улыбаясь краем губ. – В декабре? Это практически лето.

– Для Британии – да, – она поставила чашку на стойку. – Если мы увидим солнце – это будет редкая удача. Но я готова ко всему. Я даже взяла лёгкую куртку, не только зимнюю.

Крис взглянул на неё внимательно, тепло.

– Значит всё ещё хочешь ехать?

– Конечно.

Ответ был быстрым, уверенным, без колебаний.

– Я рада поехать с тобой. И… наконец-то встретить твою семью, – её голос стал мягче. – Мои родители снова улетают на Рождество. Думаю, это уже третий год подряд. Так что для меня это хороший шанс… ну… встретить праздник не в пустой квартире.

Он услышал лёгкую тень в её голосе и поставил чашку на стойку, чуть ближе к ней.

– Мама будет в восторге, – сказал он. – Она давно просила привезти кого-то, кого я люблю достаточно, чтобы показать родителям.

Линн смутилась так, как умела только она – не резко, не бурно, а чуть-чуть, слегка опустив взгляд, аккуратно поправляя прядь волос.

– Посмотрим, как она отреагирует, когда увидит, что я боюсь даже кроликов, – тихо рассмеялась она.

– Ты боишься кроликов? Линн, прошу тебя… у меня дома живёт один, и он невероятно ранимый.

– Ради тебя попробую завоевать его доверие.

Крис тихо рассмеялся, и впервые за утро смех был настоящим.

Зашедший в кафе мужчина – местный, который любил громкие новости – поднял звук телевизора у окна, где всегда шёл новостной канал. Никто не возражал. Вечером офисные люди неизменно включают новости. После целого дня, прожитого в кресле перед экраном, это становится почти ритуалом. Они смотрят на чужие катастрофы, победы и цифры, чтобы убедиться: мир за пределами монитора всё ещё существует. Этот привычный поток голосов и картинок не даёт им окончательно разорвать связь с реальностью, в которой они вроде бы живут, но к которой за день так и не прикоснулись. Но сегодня звук будто прорезал ткань реальности.

– …следствие официально квалифицировало инцидент на пристани как террористическую акцию, организованную радикальной группировкой мигрантов…

Линн на секунду застыла, держа в руках тарелку с печеньем.

Крис почувствовал, как мышцы груди напряглись – лёгкая пульсация шрама стала сильнее. Он сделал вид, что протирает стойку, чтобы не поднимать голову.

Телеведущая продолжила уверенным тоном, слишком гладким, слишком готовым:

– По словам полиции, мотивом атаки была попытка давления на местные власти и демонстрация силы. Часть задержанных принадлежит к подпольной сети, действующей на территории северных регионов Швеции. Следователи не нашли признаков того, что нападение было спровоцировано кем-то из участников вечеринки.

– Вот видите, – сказал мужчина у окна. – Я же говорил, что это была какая-то группировка. Всё логично.

Линн медленно повернулась к Крису.

– Не могу поверить… они это так преподнесли. Странно. Всё звучит слишком удобно, будто полиция рассказывает сказку для прессы.

Крис пожал плечами, хотя внутри чувствовал, как дыхание становится тяжелее. Однако она не стала давить. Линн положила руку на его, словно подняв его из чужой воды.

– Мы улетаем завтра. Всё уже позади.

Его пальцы еле заметно сжали её руку в ответ, словно он признавал её слова, но не мог поверить в них полностью.

Дверь в подсобку хлопнула, и в зал вошла Ингрид – как будто ветер принёс с собой цвет.

Она была в своём обычном, но всё равно неожиданном стиле: сегодня на ней была свободная чёрная футболка с огромным оранжевым драконом, изогнувшимся поперёк груди, и тёплый клетчатый пиджак поверх. На шее – та самая синяя роза, будто только что расцвела на коже. Штаны – широкие, почти рабочие, с огромными карманами; цепи на поясе поблёскивали при каждом шаге. Зелёные волосы были подняты в высокий messy bun, но из него выбивались яркие пряди лаймового цвета, падая на лоб. Макияж был неожиданно яркий: чёрные стрелки, и чуть блестящие серебристые тени, словно осколки льда. На губах – бордовый тинт.

Сегодня она выглядела так, будто не просто проснулась в хорошем настроении, а решила устроить праздник визуального хаоса, и это было чертовски в её стиле. Она обвела взглядом кафе, увидела Криса – и её улыбка вспыхнула шире.

– О! Солнце Умео пришло на работу. – Она щёлкнула пальцами, словно призывая к сцене. – Крис, я думала, ты уже на чемоданах должен сидеть.

Крис покачал головой, смущённо улыбаясь:

– Хотел тебе помочь.

Ингрид театрально закатила глаза.

– Ты слишком надёжный. Обычно перед отпуском люди превращаются в невидимок или придумывают эпическую больничную историю.

Она подошла ближе, заглядывая ему в глаза с игривой дерзостью.

– А ты – закрываешь смену. Вот скажи мне, это патология или добродетель?

– Ритуал, – тихо ответил он.

Линн при этих словах слегка улыбнулась, но молча – давно привыкнув к тому, как Ингрид разговаривает. Громкая девушка хлопнула Криса по плечу – мягко, но с видимой радостью:

– Ладно, герой. Я правда рада, что ты выбрался к семье. Это тебе полезно.

Ингрид смотрела на него чуть мягче, чем обычно. Она видела, когда он был не в себе, когда у него тряслись пальцы, когда он не спал. Но сегодня… сегодня он выглядел чуть ближе к тому человеку, которым она хотела его видеть. Человеком, который, возможно, ещё может улыбаться.

– Ну всё, – она хлопнула ладонями. – У нас полная посадка через час. Линн, займи кассу. Крис – кофемашина твоя. И если кто-то попросит двойной латте с корицей, делай вид, что не слышал. Это заказ Людвига, а он меня вчера выставил из бара за то, что я назвала его бороду «грибным фольклором».

Крис покачал головой.

Когда телевизор заговорил громче, Ингрид именно в этот момент вышла с подносом свежих булочек. Звук репортажа хлестнул по воздуху.

– …полиция заявляет, что для нападения на пристани были подготовлены грузовые контейнеры, как убежище…

Ингрид остановилась посреди зала и вскинула бровь.

– Вот дерьмо, – тихо сказала она, и её голос стал более серьёзным. – Снова пытаются прикрыть дыру бумажкой.

Она поставила поднос на стойку.

– Вы ведь тоже там были? – спросила она уже тише.

– Мы ушли до того, как… – он замолчал, не зная, как закончить фразу.

– Хорошо, что ушли, – сказала она. – Очень хорошо.

И чуть мягче добавила:

– С завтрашнего дня отдыхайте. Ничего не читайте, ничего не смотрите. Дайте голове выспаться. А остальное… переживём. И вообще, какого чёрта у нас новости вместо рождественских песен? Верните Санту, пока я сама не устроила тут сводку происшествий!

Она сказала это так, будто верила в это куда сильнее, чем он.

Крис зашёл за бар, расставил салфетки, проверил сиропы, выровнял стопку чашек. Одну он поставил на стойку машинально. И тут же почувствовал это странное, едва уловимое раздражение – как будто что-то было сделано неправильно. Он сдвинул кружку на пару сантиметров. Потом ещё чуть-чуть. Крис поднял кружку – просто чтобы убедиться – и замер. На тёмном дереве остался след от кофе.

Чёткий круг. А внутри него – несколько тонких пересекающихся линий, будто кто-то провёл по влажной поверхности чем-то острым. Он не стал их считать, все было итак понятно. Сердце дёрнулось. Кружка дрогнула в руке.

– Эй, – раздался голос Ингрид. – Ты чего так смотришь? Там не портал в ад.

Он моргнул, быстро поставил кружку обратно.

***

Вечер опустился на Умео густым синим покровом, и после шумной суеты кафе затихло. Ингрид, перекинув рюкзак через плечо, пожелала им «отпуска без катастроф» и скрылась за дверью, оставив после себя лёгкий запах цитруса и табачной ментоловой жвачки.

Крис и Линн шли домой по скрипучему снегу. Линн всё что-то рассказывала – о том, что в Брайтоне она собирается носить пять шарфов одновременно, потому что «британская влажность – это магия чёрного уровня», и о том, что наконец увидит его семью. Крис слушал. Иногда отвечал. Чаще молчал. Но рядом с ней молчание не давило. Дома они заварили чай – простой, мятный. Кухня наполнилась мягким паром и запахом теплоты. Они сидели на кровати, укрывшись одним пледом, и говорили вполголоса. Линн потянулась к нему ближе, положив голову на плечо. Крис почувствовал её тёплое дыхание, тяжесть доверия. Несколько минут они просто сидели так – почти в тишине, только чай остывал в кружках. Он думал о том, что хочет сохранить этот момент. Эту простоту. Эту нормальность.

– Завтра всё будет хорошо, – сказала Линн, уже почти сонно.

Крис кивнул. Она не видела этого движения – глаза закрывались, ресницы дрожали, дыхание становилось ровным. Через несколько минут она заснула у него на плече, тихо, спокойно, словно мир действительно был безопасным. Крис сидел неподвижно, не смея тревожить её. Он почувствовал, как странная нежность накрывает его с головой. Но время шло, плечо затекало, и он понял, что если не переложит её, то оба проснутся с больной шеей. Очень осторожно, почти незаметно он выскользнул из-под её головы, подложив под неё подушку и поправив плед. Она даже не пошевелилась – только тихо вздохнула, укрытая теплом. Крис задержался у дверного проёма спальни на секунду, глядя на Линн в свете ночника. Какая странная, хрупкая иллюзия – эта тишина. Этот маленький остров в буре. Эта жизнь, которую он так отчаянно пытался построить после того, как разрушился его прежний мир. Он прошёл в гостиную, лёг на свой диван, укрылся тем же пледом, что был с того дня, когда он впервые заснул здесь.

Дом был тихим.

Слишком тихим.

Он закрыл глаза. Попытался дышать ровно.

Попытался не думать о шраме, пульсирующем под рубашкой. Не думать о завтрашнем рейсе.

Не думать о том, что прошлое не любит оставаться в прошлом. И когда он начал проваливаться в сон – тихий звук прошёл по комнате. Не скрип. Не ветер. Не воображение. Шёпот. Словно кто-то стоял у самого уха, слишком близко, чтобы быть реальностью.

Шёпот был не чужим.

Хуже – он звучал так, будто знал его имя.

Глава 11. Приземление

Аэропорт был поглощён полумраком, пустым и безмолвным, как место, где время затянулось в ожидании. Крис стоял рядом с Линн у стойки регистрации, нервно прокручивая в руках паспорт. Они прошли все проверки, и теперь осталось только дождаться посадки.

Линн рядом с ним выглядела спокойно, как всегда, её лицо отражало те самые спокойные эмоции, которые она так умело скрывала от других. Он заметил, как её глаза скользят по людям, обвешанным сумками, а улыбка едва заметно появляется на губах. Крис не мог не замечать её легкость.

– Эбба? – сказал Крис, прищурив глаза. Он не ошибся. На расстоянии он уже узнал её.

Стройная фигура, стоявшая у прохода рядом с другим терминалом, махала рукой. Линн заметила его взгляд и повернулась. Крис слегка улыбнулся, поиграв с уголком губ.

Конечно же, он не мог не предупредить Линн, что они едут не одни. Он уже был готов к тому, что она воспримет это с её привычным, слегка настороженным взглядом. Но, тем не менее, она привыкла к его знакомым, и, наверное, даже ждала чего-то подобного.

– Привет, – сказала Линн, когда они подошли.

Эбба выпрямилась, чуть приподняв подбородок в знак приветствия. Её лицо было несколько напряжённым, но Крис знал, что это не от злости. Просто перед путешествием всегда ощущалось нечто такое – лёгкое беспокойство, которое ни с чем не спутать. Она немного сдержанно улыбнулась, но уже сделала первый шаг навстречу.

– Привет, – ответила Эбба, немного неловко, но всё же искренне. – Я не опоздала?

– Совсем нет, – ответил Крис, махнув рукой. – Это Линн. Линн, это Эбба. Она едет к брату в Брайтон, по пути.

Линн и Эбба снова обменялись улыбками, а Крис почувствовал, как он, возможно, совсем неуместно, но, всё же, слишком надеялся на то, что между ними сразу появится какой-то общий язык. Так и произошло: короткие фразы, обмен взглядов, несмелые попытки разговоров о предстоящем путешествии. Линн без труда включилась в разговор, как всегда легко находила темы для беседы.

– Ты нервничаешь? – Крис едва заметно покачал головой, поднимая взгляд на Эббу.

Она сглотнула, её лицо слегка изменилось – глаза стали немного больше открытыми, а плечи напряглись. Эбба не могла скрыть лёгкое волнение.

– Немного, да, – призналась она с оттенком лёгкой самоиронии. – Я не очень люблю летать.

Крис не мог не удивиться её откровенности, потому что сам всегда наслаждался полётами. Даже в самые напряжённые моменты, когда мысли уносили его в прошлое, шум мотора и ощущения на борту самолёта как будто возвращали его в реальность. Звук, как рев водопада, который он знал наизусть. Прогулки в облаках, напряжение, которое было почти физическим, когда самолёт начинал своё движение по взлётной полосе. Он думал об этом, зная, что для него это не просто механическое движение – это нечто большее, ощущение силы, когда небо начинает принимать тебя в свои объятия.

– Я всегда думал, что это… увлекательно, – признался он, поглаживая ладонью рукоять своей сумки.

Эбба рассмеялась, и Крис заметил, как её лицо стало мягче. Эта лёгкая нервозность начала уходить, и в её глазах снова появилась тень облегчения.

– Ты уверен, что не грозишься быть пилотом? – пошутила она.

– Нет, – ответил Крис после паузы. – Мне нравится сам полёт. А управление, пусть этим занимаются те, кто любит контроль.

Разговор перешёл в шутливую беседу, когда все перешли к следующему этапу. Быстрая посадка, погоня за своими чемоданами, все эти маленькие моменты, которые составляли путь к единой цели.

Перелёт, как и ожидалось, был нелёгким, пересадки утомляли. Но, несмотря на это, они выдержали всё, и разговоры с Линн и Эббой скрасили любое беспокойство.

Они снова приземлились, Крис почувствовал, как его сердце подскочило. Внезапное ощущение дома, когда знакомая местность начинает проступать в окна самолёта, когда крыши домов начинают расплываться перед глазами. Всё вернулось. Он снова был здесь. В Брайтоне.

Когда они вышли из аэропорта, холодный воздух сразу ударил в лицо. Он был такой резкий, такой яркий, будто тут не было зимы, а была только весенняя атмосфера, наполненная свежестью. И тогда, среди всей этой суеты, Крис увидел её. Оливию. И брата Льюиса. Они стояли в стороне от потока людей, ожидая их.

Оливия, как и всегда, была в свете мягкого утреннего солнца. Она стояла не двигаясь, но как только заметила Криса, её глаза сразу затмились какой-то удивительной нежностью. Крис замедлил шаг, и, не сдержавшись, протянул руки вперёд, обняв свою мать. Её руки тут же обвили его, прижали к себе. Это было то, что Крис не мог выразить словами, но всегда ощущал. Эти молчаливые объятия были как обещание того, что всё будет хорошо.

– Мама, – Крис тихо прошептал, словно боялся нарушить этот момент.

Оливия отстранилась, но её руки не отпускали его, а взгляд в её глазах был такой искренней любовью, что Крис почувствовал, как все напряжения уходят в пустоту.

Затем подошёл Льюис. Высокий, с немного растрёпанными волосами, с выражением лёгкой иронии на лице. Он шутливо обнял Криса, хлопнув по спине.

– Ого, кто это у нас? – Льюис усмехнулся, когда увидел брата. – Ты хоть помнишь, как это – быть дома?

Крис отступил немного назад, поднимая глаза на брата.

– Я как раз об этом думал.

Льюис был высоким, немного выше Криса, с сильной, спортивной фигурой, словно всегда был в движении. Его волосы были темнее – насыщенный каштановый цвет, чуть волнистые. Кожа была слегка загорелой, что выдавало его любовь к активному образу жизни и постоянное пребывание на улице, несмотря на климат. Его глаза, глубокие и тёмные, точно такие же, как у Криса – оттенок тёмного шоколада, но в них была какая-то твердость, определённая зрелость, которая не встречалась у младшего брата. Но больше всего Крису бросилось в глаза его телосложение – мышцы стали более выраженными, а руки крепче. Льюис всегда был хорош физически, но сейчас его фигура говорила о многолетних тренировках. Прямо в плечах и груди можно было увидеть силу, которую они приобретали не только от работы, но и от более жесткой жизни, наполненной ответственностью. В какой-то момент Крис подумал, что брат стал «мужчиной» – не просто по возрасту, но и по внутреннему состоянию. Хотя Льюис всегда был харизматичным и самоуверенным, в этом возвращении, в его спокойствии и уверенности чувствовалась какая-то тяжесть, которая отбрасывала свет на его перемены.

Льюис усмехнулся, и его взгляд стал мягким. Всё между ними было проще, чем Крису казалось. Он чувствовал, как старые связи начинают возвращаться, как эта безмятежность, с которой он привык общаться с братом, всё ещё существует.

– Привет, – сказал Крис и с улыбкой представил девушек. – Это Линн и Эбба.

– Рада вас видеть, – сказала Оливия, её голос был тёплым и уверенным.

Льюис тут же предложил заехать в местный ресторан. Крис, слегка наклонив голову, кивнул, и они все отправились в сторону машины. Это оказался большой джип, в багажнике которого без труда уместились все чемоданы – старший брат помог донести их девушкам, будто заранее знал, что места хватит на всё.

Ресторан, куда они заехали, был в старом английском стиле, прямо как из картины. Внутри было уютно, камин чуть потрескивал, а стены украшали старинные фотографии и чёрно-белые картины с изображениями местных жителей. Крис ощущал, как этот старый мир, запахи и атмосфера, начинали создавать особое чувство комфорта.

Пока девушки общались с Оливией и Лью, Крис наблюдал со стороны. Ему нравилось видеть, как они узнают его семью, как все они тихо и деликатно привыкали друг к другу. Линн казалась в своей стихии, уверенной, но всё равно с каким-то новым интересом, а Эбба… Она тихо сидела, но было видно, как она расслабляется, слушая разговор.

– Знаешь, если бы мне кто-то сказал пару лет назад, что я буду вести ресторан и клуб, я бы просто рассмеялся. Я ведь учился на полицейского, думал, что буду заниматься расследованиями, и всё такое. Но жизнь – штука непредсказуемая, как ты знаешь, – Льюис говорил с лёгким укором в голосе, словно уже привык к тому, что его жизнь не укладывается в привычные рамки.

Крис молча слушал брата, время от времени поднимая глаза, чтобы кивнуть в знак того, что следит за разговором.

– Как тебе удаётся совмещать такую разную работу? – Линн поинтересовалась, обводя взглядом Льюиса, который, казалось, мог в любой момент переключаться между ролями: ресторанным владельцем и полицейским.

Он немного улыбнулся, откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел в окно.

– Я всегда говорил, что в маленьком городке жизнь течёт по своим законам. Тут все друг друга знают, и часто – знают чужие проблемы. В какой-то момент это начинает тебя тянуть, хочешь или нет. Не можешь просто сидеть и смотреть, как у всех всё скользит мимо. Потому что, если ты не вмешиваешься, то становишься частью той самой апатии, которая тебя окружает. Я не могу так.

Он откинулся вперёд и взглянул на Линн с лёгким напоминанием в глазах.

– Всё, что я пытаюсь делать, – это хотя бы немного изменить эту картину.

Линн задумчиво нахмурилась, внимательно слушая его слова. В её голове заползла тень сомнения – может, это просто английская философия, типичная для их местности, или, возможно, Лью пытался запутать её, скрывая больше, чем показывал. Может, это не просто работа? Может, есть нечто другое, что он держит при себе, не готовый открыться полностью?

– Работа в полиции – это моё дело, – продолжил он, – а жизнь… жизнь требует другого. Музыки, еды, людей. Баланса.

Льюис подался вперёд, опираясь локтями на стол, как бы придавая разговору ещё больше личной интонации. Крис не мог не заметить, как в его глазах вспыхнул тот огонь, который всегда горел в брате, когда тот начинал говорить о своей страсти. Но Крис, сидящий напротив, уже давно уловил в его словах нечто большее. Слушая брата, он вдруг понял, почему Льюис так стремится поддерживать этот клуб в его необычном формате. Это было не только ради заработка или желания привлечь людей – в клубе было нечто большее. Он всегда был тем, кто привык смотреть под поверхностью, искать то, что скрыто от глаз.

Как бы случайно, Льюис упомянул, что у клуба есть свои «вечерние» особенные правила, что его атмосфера ночи не похожа на ничего, что можно встретить в обычном баре. Эти самые «необычные» ночи в клубе с техно-музыкой и диджеями могли быть способом что-то вычленить из обыденного, провести людей в мир, где они могут забыться, стать чем-то другим, забыться и раствориться в ритме ночи.

Крис, поглощённый не только рассказом Льюиса, но и его взглядом, теперь воспринимал каждое его слово немного иначе. Льюис, как всегда, был насторожен и беспокоен. У этого клуба была не только другая сторона, не просто музыка или популярность. Он был для Льюиса чем-то большим, чем просто бизнес. И эта его «погружённость» в атмосферу клуба начинала становиться более понятной Крису.

Он сам помнил, как подростками они с Льюисом попадали в такие места, где события были не столь уж простыми и не всегда оставляли после себя только весёлые воспоминания. Льюис всегда был умён, проницателен и внимателен к деталям. Его понимание того, как управлять людьми, а также умение выживать в самых напряжённых ситуациях, всегда заставляло Криса восхищаться братом.

Теперь, когда разговор снова переключился на другие темы, Крис продолжал слушать, но в его голове уже укоренился этот мыслительный процесс. Он мог не обсуждать это вслух, но всё было более чем ясно. Льюис всегда оставался тем человеком, который видел возможности там, где другие их не замечали. И клуб был частью этого. Он и так давно был в игре, где часто приходилось выбирать, на чьей ты стороне.

Когда официант принес блюда, атмосфера ресторана стала еще более уютной, как будто момент, когда еда оказывается перед тобой, всегда имеет особое значение. Золотисто-коричневая корочка на жареной рыбе, запах свежего хлеба и пряных трав, с которыми подавалась еда, всё это было в какой-то мере символом домашнего, старинного английского гостеприимства, которое они так редко встречали за границей.

Когда тарелки опустели, а разговор постепенно перешёл в ту стадию, где слова становятся менее обязательными, время в ресторане будто сдвинулось. Оливия аккуратно сложила салфетку, Льюис поднялся первым, словно беря на себя роль того, кто возвращает всех в реальность. За окнами уже заметно стемнело: стекло отражало внутренний свет, и в этом отражении лица казались ближе друг к другу, чем были на самом деле.

На выходе их встретил прохладный воздух – не резкий, не колкий, а плотный, насыщенный влагой, ведь море было совсем рядом и напоминало о себе даже в центре города. Эбба на секунду задержалась у двери, оглядывая улицу, словно пыталась запомнить её целиком: фонари, мокрый асфальт, редкие прохожие, силуэты домов, вытянутые вдоль дороги. Линн застегнула пальто и чуть глубже спрятала руки в карманы – жест привычный, почти незаметный.

Льюис шёл впереди, открывая машину, Оливия села рядом с ним. Крис устроился сзади, между Линн и Эббой, и это положение оказалось странно точным: ни слишком близко к одной, ни слишком далеко от другой. Машина тронулась мягко, без рывков, и город начал медленно проплывать за окнами, сменяя вывески, перекрёстки, тёмные витрины закрытых лавок.

Разговор в дороге был негромким, обрывочным. Оливия упомянула, что дома тепло, что Майк должен скоро вернуться, что Кейт сегодня задержалась на занятиях. Это имя прозвучало как нечто само собой разумеющееся, и Крис отметил его, но не сразу придал значение – скорее зафиксировал, как звук, который можно будет осмыслить позже. Линн уловила это раньше: её взгляд едва заметно сместился, будто она прислушалась не к словам, а к тому, что за ними скрывалось. Эбба смотрела в окно, следя за тем, как огни растекаются по стеклу, превращаясь в вытянутые линии.

Дом появился внезапно, обозначил себя тяжёлым силуэтом, тёмным камнем. Небольшой, но основательный, с неровной кладкой и окнами, в которых горел тёплый свет. Перед домом – узкий дворик, ограждённый низкой стеной, выложенной тем же камнем, что и фасад. Влажные плиты дорожки поблёскивали, отражая свет фонаря, а где-то сбоку темнели голые ветви кустарников, переживших не одну зиму.

Крис вышел из машины последним. Он задержался на секунду, глядя на дом так, будто видел его впервые – и одновременно слишком хорошо знал. Здесь не было торжественности, только ощущение плотной, устойчивой реальности. Дом не тянул к себе и не отталкивал; он просто был. Линн стояла рядом, внимательно рассматривая дворик, входную дверь, почтовый ящик с потёртым именем.

Оливия открыла дверь первой. Изнутри потянуло теплом и запахом дерева, старых книг и чего-то сладковатого – возможно, остатки выпечки или просто привычный аромат дома, в котором живут не на показ. Льюис внёс сумки, привычно отставив одну из них в сторону, как будто точно знал, где что должно стоять.

Крис переступил порог и почувствовал, как внутри что-то смещается. Не больно, не резко – скорее, как если бы долго носил с собой тяжёлую вещь и вдруг понял, что она снова на своём месте. Он снял куртку, повесил её на крючок, который помнил ещё с детства, и на мгновение задержал руку, прежде чем отпустить ткань. Теперь здесь был свежий ремонт.

Дом принял их молча. И именно в этом молчании – ровном, густом, наполненном ожиданием – начало медленно формироваться то, что вскоре изменит для каждого из них этот вечер.

Оливия не стала сразу приглашать всех садиться. Она прошла на кухню, включила верхний свет – мягкий, тёплый, – и только потом обернулась, словно проверяя, что все действительно здесь.

– Думаю, нам стоит выпить вина, – сказала она спокойно, как будто это решение было принято задолго до их приезда. – У меня есть красное. Сухое. Кто-нибудь против?

Линн покачала головой первой, едва заметно улыбнувшись.

Эбба ответила чуть быстрее, чем собиралась:

– Нет, я люблю.

Льюис хмыкнул, уже открывая шкафчик в поисках бокалов.

– Тогда вопрос решён.

Крис остался стоять у порога кухни, наблюдая за матерью. Она двигалась уверенно, без суеты, словно кухня подчинялась ей сама: ящики открывались вовремя, нож оказывался в руке ещё до того, как возникала мысль о нём. Он поймал себя на том, что не просто смотрит – он учится, как делал это всегда, даже когда был уже достаточно взрослым, чтобы не нуждаться в примере.

– Поможешь? – спросила Оливия, не оборачиваясь.

Он кивнул и подошёл ближе, закатав рукава. Деревянная доска была тёплой на ощупь, с мелкими следами времени – тонкие царапины, потемневшие края. Крис взял нож, почувствовал его вес, привычный и правильный, и начал нарезать сыр, стараясь делать ломтики ровными, аккуратными.

Ему было спокойно. Не радостно – именно спокойно. В этом простом движении, в звуке ножа, в близости матери, которая стояла рядом и раскладывала мясо по тарелке, было что-то глубоко устойчивое. Оливия всегда была для него больше, чем опорой. Она была ориентиром – тем самым неподвижным светом, на который можно равняться, даже когда вокруг всё теряет форму. Его путеводная звезда, как он иногда думал, пусть и никогда не произносил этого вслух.

Он снова был здесь. Не как гость, не как беглец, а просто как сын, который помогает матери на кухне.

– Ты хорошо режешь, – тихо заметила она, глядя на доску.

– Ты научила, – ответил он так же негромко.

Оливия на секунду замерла, затем продолжила раскладывать ломтики, будто это замечание было для неё чем-то естественным и одновременно слишком личным.

В гостиной Льюис уже расставлял бокалы, переговариваясь с девушками. Когда всё было готово, они расселись вокруг стола – не строго, не симметрично, а так, как получилось. Линн заняла место рядом с Крисом, чуть сбоку; Эбба – напротив, ближе к окну. Оливия разлила вино, следя, чтобы в каждом бокале уровень был одинаковым.

– За возвращение, – сказал Льюис, поднимая свой бокал.

Первые глотки были осторожными. Вино оказалось терпким, с плотным вкусом, оставляющим после себя долгое послевкусие. Разговор начинался медленно, словно все проверяли почву.

– Так, – Льюис откинулся на спинку стула и посмотрел сначала на Линн, потом на Эббу. – Расскажите о себе. Мне всегда интересно, что приводит людей в Брайтон. Обычно сюда либо бегут, либо возвращаются.

Линн ответила первой. Она говорила спокойно, не вдаваясь в лишние подробности: о Швеции, о работе, о том, как жизнь иногда складывается так, что оказываешься не там, где планировал, но именно там, где нужно. В её словах не было жалоб – только принятие.

Эбба слушала внимательно, а когда очередь дошла до неё, чуть помедлила, прежде чем заговорить.

– Я приехала за компанию, – сказала Эбба после короткой паузы. – У меня здесь брат. Он учится неподалёку, так что я решила заодно навестить его. Да и вообще… у меня много дел в Англии. С друзьями всегда проще.

Она произнесла это легко, почти непринуждённо, будто речь шла о давно принятом решении. Эбба чуть улыбнулась и сделала глоток вина, позволяя разговору двигаться дальше, не задерживаясь на ней.

– Да, тут полно студентов, – подхватил Льюис без особого нажима, словно подтверждая очевидное. – Половина города живёт по университетскому календарю. Весной они исчезают, осенью – заполняют всё снова. Кафе, улицы, поезда.

– А ты чем занимаешься? Вы вместе учитесь? – спросила Оливия.

– Нет-нет, я уже закончила свое обучение. В основном фотографией, – ответила она. – Немного дизайна, немного всего подряд. Иногда кажется, что я просто собираю визуальные впечатления, а потом долго не знаю, что с ними делать. Поэтому создала блог.

Крис невольно поднял на неё взгляд. Эта фраза задела что-то знакомое – слишком близкое к его собственному способу существования.

– В этом есть что-то ценное, – ответил он. – Даже если пока без формы. Я ведь видел живой пример, как твоя работа вдохновляет. Это значит, что ты уже что-то создаёшь, что важно другим.

Оливия с любопытством приподняла бровь:

– Эбба, это правда? Впечатляющие результаты.

– Правда. Но болтливость Криса тоже имеет свои плюсы.

Все посмеялись. Линн слушала этот обмен репликами молча. Она сидела, слегка откинувшись на спинку стула, держа бокал обеими руками, и наблюдала не столько за тем, что говорят, сколько за тем, как. За паузами, за тем, кто на кого смотрит, кто отводит взгляд первым. В этом была её особая форма присутствия – тихая, но внимательная.

Оливия время от времени улыбалась, вставляла короткие замечания, спрашивала о дороге, о перелёте, о том, не устали ли они. Её голос звучал ровно, уверенно, как у человека, который знает: впереди ещё много времени, и спешить некуда. Однако взгляд её то и дело скользил к часам на стене – ненавязчиво, почти рассеянно, будто она просто отмечала течение вечера, а не ждала чего-то конкретного.

– Ты давно здесь не был, – сказала она Крису, слегка наклонив голову.

– Наверное, – ответил он после небольшой паузы. – Я как-то не считал.

– Это чувствуется, – заметил Льюис. – Ты смотришь на всё так, будто примеряешь заново.

Крис усмехнулся.

– А разве не все так делают, когда возвращаются?

– Не все возвращаются, – ответил Льюис и тут же сменил тон, не давая фразе утонуть в лишнем смысле. – Кстати, Эбба, если твой брат учится здесь, вполне возможно, мы уже пересекались. Город не такой уж большой.

– Может быть, – сказала она, пожав плечами.

Льюис наклонил голову, заинтересованный:

– В каком университете он учится?

Эбба на мгновение замерла. Сердце забилось сильнее, лицо бросило в жар. Придумать неприглядную историю о брате она смогла, но времени, чтобы продумать детали, не хватило. Рот открылся, будто что-то сказать, но слова застряли где-то между желанием и осторожностью.

– Он в Королевском колледже Лондона, – сказал Крис за неё, улыбнувшись. – Отличное место, кстати.

Разговор перешёл на воспоминания Льюиса о студенческих годах, на странные вечеринки, на музыку, которая тогда казалась важнее всего остального. Он рассказывал живо, с иронией, иногда утрируя детали, и это разряжало атмосферу. Эбба смеялась открыто, Линн – тише, но искренне. Крис слушал, чувствуя, как напряжение в теле постепенно ослабевает, уступая место редкому ощущению включённости. Спасибо, сухое красное.

Вино медленно уходило, сыр и мясо почти закончились, но никто не спешил вставать. Вечер разворачивался неторопливо, будто сам дом удерживал их за столом, позволяя времени течь иначе – не по часам, а по разговорам.

Оливия снова бросила взгляд на стену, где стрелки часов сдвинулись всего на несколько делений.

Ещё не сейчас.

– Поможешь мне? – тихо сказала она, наклоняясь к нему и кивая на доску с оставшимися кусочками сыра и мяса.

Он встал сразу. Делать что-то рядом с ней было естественно, правильно. Крис взял нож, аккуратно подровнял края, переложил несколько ломтиков, стараясь сделать это красиво, не из необходимости, а из внутреннего желания быть полезным. Он чувствовал, как она наблюдает за ним – не оценивающе, а с той самой спокойной гордостью, которая никогда не давила.

– После бутылки Пино Нуар, ты всё ещё делаешь это слишком аккуратно, – улыбнулась она.

– Ха-ха, привычка, – ответил он так же тихо.

В этот момент он особенно остро понял: он снова здесь. Не в городе – в этом доме. В пространстве, где его помнили таким, каким он был всегда, а не только тем, кем он стал. Детство, полное шума и смеха, будто только вчера: драки с братом за пижаму с Гринчем, крики и топот по деревянной широкой лестнице, с первого на второй этаж, пока мама не появлялась с предупреждением о «тише» – но им было всё равно. Маленькие, казалось, вечные сражения за каждую минуту радости.

Школьные годы пролетели стремительно: уроки, бегающие по коридорам друзья, тайные побеги из дома, чтобы встретиться с друзьями во дворе или скрыться в библиотеке, где время замедлялось. Всё это было шумно, ярко и одновременно зыбко, словно мелкие драгоценные камешки, которые держишь в руке, но они скользят сквозь пальцы.

Он понял, как быстро всё это прошло, и каким ценным был каждый момент – не потому, что он был особенным, а потому, что здесь, в этих стенах, он мог быть самим собой, без масок и ожиданий. Здесь помнили его не по достижениям, не по взрослым заботам, а по тому, каким он был на самом деле – живым, шумным, немного дерзким, но настоящим.

Оливия снова взглянула на часы. Теперь это было уже заметнее, как человек, который знает, что вечер имеет ещё одну главу, просто она ещё не открылась.

Крис вернулся за стол, сел рядом с матерью. Он чувствовал, как внутри постепенно нарастает странное ожидание – не острое, не тревожное, а плотное. Как перед грозой, которая ещё далеко, но воздух уже изменился.

– А ты, Эбба, – сказал Льюис, снова поворачиваясь к ней, – надолго у нас?

– Пока не решила, – ответила она. – Посмотрю, как всё сложится.

Смех раздался где-то между ними – чей-то неосторожный комментарий, шутка Льюиса, подхваченная Линн. Вечер стал живым, настоящим. Дом наполнился голосами, паузами, движением.

И именно в этот момент – когда никто не ждал, но все были готовы – где-то в глубине дома послышался звук открывающейся двери.

Оливия подняла глаза от часов.

– Кажется, они вернулись, – сказала она спокойно.

Вечер действительно только начинался.

Дверь закрылась не сразу – сначала с улицы вошёл холод, короткий и цепкий, затем – голоса. Смех Кейт был первым, он прорезал пространство легко, без усилия, как если бы дом сам его ждал. За ним появился Майк, стряхивая с куртки снег.

– Мы дома, – сказал он скорее в воздух, чем кому-то конкретно.

Кейт тут же выскользнула вперёд, сбросила ботинки, не заботясь о порядке, и остановилась, заметив гостей. Она была в слишком большом свитере, с растрёпанными волосами, в которых ещё сохранялся запах красок и бумаги.

– Ой… – она смутилась лишь на мгновение, а потом улыбнулась. – Привет.

Крис замер. Это было почти физически ощутимо – словно что-то внутри него сдвинулось, но не сломалось. Последний раз он видел её маленькой девочкой, неуверенно стоящей на ногах без посторонней помощи. Более старшую версию – только на фотографиях, застывшей в улыбках и позах. А теперь она была здесь, настоящая, живая, с чуть испачканными пальцами и быстрым взглядом, который невозможно было сфотографировать.

– Это Кейт, – сказала Оливия мягко, будто представляла не дочь, а нечто гораздо более хрупкое. – А это… друзья Криса.

Кейт посмотрела на него внимательнее. В её взгляде не было узнавания, но было любопытство. Чистое, незащищённое.

– Привет, – сказал он наконец. Голос прозвучал тише, чем он ожидал.

Майк подошёл ближе, кивнул всем сразу – жест простой, уверенный. Он был высоким, широкоплечим, с тем спокойствием, которое приходит не от отсутствия тревог, а от умения с ними жить.

– Не думал, что застану вас ещё за вином, – сказал он, глядя на стол. – Но, судя по всему, вечер только разогрелся.

– Мы никуда не спешим, – ответила Оливия и, впервые за вечер, улыбнулась чуть шире, протянув мужу бокал.

Кейт стояла рядом, в ещё теплом свитере, держала в руках папку с рисунками, на пальцах следы акварели, лёгкая усталость читалась в её позе. Она заметила гостей и, без всякой спешки, обернулась к бабушке:

– Бабушка, смотри! – сказала она тихо, показывая работу. – Майк сказал, что можно повесить здесь.

Её взгляд скользнул по комнате, задержался на Крисе. И в этот момент сердце Криса замерло. Он перестал дышать на долю секунды, не понимая, как вести себя: встать, подойти, улыбнуться, сказать что-то? Но любой жест казался нарушением невидимой границы, которая держала её маленьким, отдельным миром.

Он остался на месте, чувствуя не вину за прошлое, а за это настоящее – за то, что он заново впервые видит дочь и не имеет права вмешаться в её пространство.

Линн подхватила момент сразу. Она подошла медленно, присела на корточки на уровне Кейт, мягко улыбнулась:

– Ты рисуешь? – спросила она спокойно. – Это акварель?

Кейт кивнула, чуть смущённо, но тепло. Линн не требовала объяснений, не осуждала, просто вошла в пространство ребёнка, и в этом была вся сила её характера. Крис наблюдал со стороны, и эта простая сцена стала ударом по груди – больной и ясной: его жизнь не исчезла, но он не часть этой маленькой вселенной.

Эбба сначала молчала. Она не понимала сразу. Потом уловила контекст. Улыбка появилась почти автоматически, чуть смущённая, затем она замолчала, сделала несколько шагов к окну, взяла бокал вина, но не делала глотка.

Майк, тем временем, внимательно наблюдал. Он пожал Крису руку, почти коротко, бытово, не проговаривая смысла. Но взглядом следил за каждым движением Криса. Он знал, что этот момент – не просто знакомство, не просто формальности. Это – проверка, момент молчаливого согласия: взрослое, тихое, сложное.

– Пойдём, поставим это здесь, – сказал Майк, осторожно указывая на стену, на которой Кейт хотела повесить рисунок. – Лучше, чем на полу.

Кейт кивнула, чуть держа его за руку, как будто подтверждала, что доверяет.

Кейт осторожно поставила папку на стол, не отпуская ладони Майка, и на мгновение замерла, глядя на Криса. Её глаза – ясные, внимательные, чуть настороженные – встретились с его. Он почувствовал, как сердце подскакивает, и внезапно весь мир сужается до этой маленькой девочки и её взгляда.

Она слегка склонила голову, тихо, почти шёпотом:

– Привет…

Слово вылетело из неё с лёгкой неуверенностью, будто она проверяла, как реагирует этот мужчина, которого знает и не знает одновременно.

Крис замер, пытаясь подобрать слова, но не сразу смог. Он кивнул, едва заметно, с лёгкой улыбкой, которую не решался превратить в полноценное приветствие.

– Привет, Кейт… – наконец выдохнул он, голос чуть грубый от неожиданной эмоции. – Я… рад тебя видеть.

Она слегка приподняла плечи, тихо рассмеялась, и в этом смехе был оттенок нервозности: «Я знаю тебя, но я всё равно осторожна».

– Ты много рисуешь? – спросил Крис, чуть наклонившись к ней, пытаясь найти безопасное, нейтральное место для общения.

Кейт кивнула.

– Да, немного. Сегодня рисовала цветы. – Она показала папку, немного поворачивая её, словно приглашая его взглянуть, но не слишком навязчиво.

Он наклонился ближе, медленно рассматривая рисунок, с каждым мгновением ощущая тепло рядом с собой, мягкую уверенность ребёнка.

– Красивые… очень красивые. – Сказал он тихо, чуть неловко, не зная, сколько эмоции можно показать.

Кейт чуть повернулась, чтобы снова взглянуть на него. В её глазах было любопытство и лёгкая игривость: она чувствовала связь, но ещё не понимала, как её использовать. Она не сделала резкого шага, не бросилась к нему в объятия; она держала дистанцию, которая казалась правильной.

Крис улыбнулся немного шире, не решаясь её тронуть, и на секунду позволил себе просто наблюдать за ней, как будто стараясь запомнить каждую деталь: её взгляд, движение руки, маленький уголок улыбки.

Эбба отпила глоток из бокала, не делая его видимым для остальных, и наблюдала за этой сценой. Её губы дрогнули в лёгкой улыбке, но взгляд ушёл в окно: она не ревновала, просто ощущала, что Крис и Кейт имеют пространство, в которое она не входит.

Крис сделал ещё небольшой шаг, чуть ближе к ней, осторожно:

– Ты… хочешь, чтобы я помог повесить рисунок? – Спросил он мягко, с надеждой, что это будет маленький мост между ними.

Кейт слегка кивнула, и в её кивке звучала доверчивость, не полностью, но достаточно, чтобы он почувствовал маленькую победу: они начали контакт, не спеша, в этом было всё – уважение, осторожность, любовь, которую нельзя навязать словами.

Крис аккуратно повесил рисунок на стену, подстраивая его угол, чтобы он лёг ровно. Кейт стояла рядом, чуть взволнованная, и наблюдала, как её маленькое произведение искусства заняло своё место в комнате. Он почувствовал странное тепло: всё это так обыденно и одновременно необычно – впервые он присутствует в пространстве, где живёт часть его собственной жизни, которую он когда-то видел раньше.

Разговоры за столом постепенно стихали, уступая место мягкой тишине, тихому смеху и случайным комментариям о скором Рождестве. Льюис говорил, как он любит украшать дом, Оливия вспоминала детские моменты о праздниках, Линн делилась идеями для уюта и маленьких традиций. Эбба слушала, слегка покачивая бокал, её мысли уходили куда-то вдаль, но смех всегда возвращал ее.

– Наверное, пора готовиться ко сну, – тихо сказала Оливия, глядя на Кейт, – завтра будет долгий день.

Кейт кивнула, слегка зевая. Крис почувствовал прилив ответственности. Он слегка улыбнулся:

– Пожалуй, я уложу тебя, – сказал он, и Кейт с готовностью согласилась, взяв его за руку.

Они поднялись по лестнице на второй этаж. Половицы слегка скрипели под их шагами, а лампы в коридоре отбрасывали длинные тёплые тени на стены. Кейт шла рядом, держа папку с рисунками под мышкой, её маленькая фигура казалась ещё более хрупкой и милой на фоне просторного дома.

– Твоя комната совсем рядом, я прекрасно помню, – сказал он мягко, открывая дверь.

Комната была уютной и тёплой. На стенах висели детские рисунки и постеры, на полках стояли книги с яркими переплётами, мягкие игрушки аккуратно сложены на кресле. Кровать была застелена простынями с мягким узором, пижама Кейт уже ждала её на подушке. В воздухе ощущался запах свежего хлопка и лёгкая сладость от свечи, стоявшей на полке.

– Давай выберем сказку, – предложил Крис, присаживаясь на маленькое кресло рядом с кроватью. Он взял книгу с полки – сказку о приключениях храброго мальчика и его верных друзей. – Какую хочешь, чтобы я прочитал?

– Эту, – сказала Кейт, показывая на иллюстрированную книгу с яркой обложкой.

Крис начал тихо читать, меняя интонации, делая голоса персонажей мягкими и забавными. Кейт, уютно устроившись под одеялом, слушала, время от времени улыбающаяся, закрывая глаза, чтобы заснуть под его голос. Он следил за её дыханием, за тем, как она постепенно погружается в сон. Когда книга была дочитана, он осторожно закрыл её, едва коснувшись обложки пальцами.

Он встал, тихо подошёл к двери, задержав взгляд на дочке. Сердце колотилось. Он не мог ни приблизиться, ни что-то сказать – только молча стоял и смотрел, ощущая эту странную полноту жизни, которая была одновременно его и чужой. Он вышел, закрыв дверь так тихо, как только мог, и направился к заднему двору, накинув пуховик.

Снаружи воздух был резкий и свежий, лёгкая дымка тумана стелилась по саду. Лунный свет ложился на кусты и каменные дорожки, отбрасывая длинные серебристые тени. В тишине он заметил фигуру. Эбба стояла в саду, её плечи слегка опущены. Лунный свет отражался на каменной дорожке и на её волосах – мягкие волны слегка растрепались ветром, несколько прядей падали на лицо и плечи, придавая образу живую, естественную непринуждённость. Она не пыталась их поправить, просто позволяла ветру играть с ними.

Когда Крис накинул на её плечи куртку, она испугавшись вздрогнула. Лёгкая благодарность вырвалась в тихом, ровном голосе:

– Спасибо.

Она слегка подняла подбородок, посмотрела на Крисa, но лицо осталось спокойным. Ни удивления, ни волнения, только мягкое, почти естественное признание того, что куртка пригодилась. Руки устроились в карманы, и она едва заметно вздохнула, наслаждаясь теплом, которое она приносила.

Крис стоял рядом, наблюдая за ней. Его взгляд цеплялся за эти простые движения: лёгкое колыхание волос, спокойная осанка, ровный голос. Он чувствовал, что её сдержанность не означает отстранённости, а скорее уверенность и привычку сохранять себя в любых обстоятельствах. В этом молчании была её сила, и вместе с тем – невысказанная теплота, которая мягко касалась Криса через эту тихую сцену.

Эбба случайно нащупала в кармане пачку сигарет, которую раньше даже не замечала, и достала её. Крис, заметив это, закатил глаза и с лёгкой усмешкой сказал:

– Это куртка Льюиса, знаешь ли.

Она приподняла бровь, но уже открыла пачку и заметила, что сигарета была последней, вытащила её, провела пальцами по зажигалке и аккуратно зажгла пламя. Свет от огня мягко отливался на её волосах, оттеняя волны и пряди, которые ветер слегка растрепал, придавая образу живую, естественную непринуждённость.

Сделав пару медленных тяжек, Эбба протянула сигарету Крису. Их пальцы случайно коснулись – короткое, почти невесомое прикосновение, которое, тем не менее, отозвалось в его груди.

Он взял сигарету, сделал медленный вдох и наблюдал, как дым поднимается в лунный свет, тянущийся над садом.

Только теперь он заметил маленький след помады на фильтре – тонкий, едва различимый штрих, такой личный и человеческий, что заставил его сердце дрогнуть.

Эбба вновь отступила на шаг, руки вернулись в карманы свитера, но взгляд её не отрывался от сада:

– У вас красивый двор. Летом, наверное, здесь ещё лучше.

Крис молча кивнул, затянувшись ещё раз, наблюдая за медленно поднимающимся дымом, затем вернул ей сигарету.

Она приняла её, будто не меняя темы, но с лёгкой хитринкой в голосе:

– Знаешь… я даже не догадывалась, что у тебя есть дочь.

– Ты так легко вычислила, что она дочь? Не сестра?

Она усмехнулась, едва заметно наклонив голову:

– Легко… если знаешь, на что обращать внимание. Маленькие детали выдают больше, чем слова, а я наблюдатель, – сделала паузу. – Обычно дети остаются с матерью, а тут… отец.

Крис на секунду опустил взгляд, потом снова поднял глаза на Эббу. Он ощутил, как внутри что-то защемило. Медленно, почти шёпотом, сказал:

– Майк… для неё, наверное, больше отец, чем я когда-либо мог быть. Я трус.

Эбба заметила, как его брови сходятся, глаза на мгновение темнеют, как будто он несёт в себе боль, которую держал много лет. Она сделала шаг чуть ближе. Её взгляд был ровным, пристальным, но без упрёка:

– Трус? – спросила она спокойно, без излишней резкости. – Я вижу человека, который остался рядом. Который боится, но всё равно здесь. Ты не трус. Ты человек, который делает то, что должен. И это сильнее любого бегства.

Крис чуть опустил голову, выдохнув медленно, ощущая, как напряжение медленно уходит. Она делала паузу, не торопилась, но каждое её слово словно мягко обжигало, оставляя теплоту и понимание.

– Я вижу, как ты любишь Кейт, – продолжала Эбба, слегка покачивая рукой, – Не все способны быть рядом, не убежать. И это странно и удивительно, что ты смог.

Крис посмотрел в её лицо. Она стояла так близко, что он почти чувствовал дыхание. Он пытался уловить суть её слов, понять, что задевает её сильнее всего, какие скрытые мысли проскользнули между строк.

Эбба стояла так близко:

– Я никогда не видела своего отца. Я не была неожиданным ребёнком, но он не захотел нести это бремя. А что заставило мать Кейт оставить вас?

– Мы были слишком юными, – сказал Крис, его голос становился тише. – Я только закончил школу, а Синди была немного старше меня. Думаю, ей тоже не хотелось нести это бремя. Больше я ее не видел.

– И ты не жалеешь, что всё так получилось?

– Бывают моменты, когда я думал, что всё могло быть по-другому, – ответил он. – Но я не жалею о последствиях нашей связи. Я бы прошёл через всё снова, если бы мог иметь Кейт рядом.

– Прошел через все снова?

– Об этом нам ещё стоит поговорить позже.

Эбба положила руку ему на плечо и облокотилась, её тело слегка дрогнуло от усталости. Крис почувствовал, как эта тяжесть коснулась его.

– Завтра… я начну искать брата.

В её тоне не было решимости, а скорее тихая подготовка к тому, что она сделает, когда настанет день икс.

Она снова улыбнулась, её силуэт растворялся в лунном свете. Крис остался на каменной плитке, дыхание всё ещё сбивалось, сердце колотилось. Он понимал, что этот тихий момент доверия Эббы, её способность видеть его боль и его любовь – дороже любых слов.

Глава XXXX. Письма из прошлого

Я сидела на холодном каменном балконе, обхватив колени руками, и почти сливалась с полом под собой. Ночь прошла в бессоннице и наблюдении, а теперь первые лучи рассвета медленно растекались по горизонту, окрашивая небо в кроваво-красный цвет. Этот свет был слишком красивым, чтобы быть случайным – он одновременно смеялся и плакал, раскрывая передо мной всю силу и уязвимость мира.

Сигарета медленно тлела в моих пальцах, а я даже не заметила, как она погасла, оставив маленький серый пепел на плитах. Дым клубился вокруг. Мысли кружились в голове, быстрые и острые, как лезвия. Я смотрела на него – на «тёмного», на моё безмерное притяжение – и не могла отделаться от тревоги. Он спал уже больше суток. Нормально ли это? Много ли забрал Меандр человеческой энергии? Оставил ли душу? Кто он теперь?

Я сжала сигарету сильнее, и дым закружился в спираль над головой. Если что-то пошло не так, если они повредили оболочку, последствия будут катастрофичны. Эта оболочка стала для меня важнее всего, что у меня было, и мысль о её разрушении заставляла сердце биться быстрее.

Мир вокруг постепенно оживал: крыши блестели от росы, свет касался воды вдалеке, отражаясь тысячами мелких огоньков, и в этих отражениях я видела не просто красоту утра, а обещание нового порядка, новой силы, которую мы с «тёмным» собирались установить вместе с Кругом семи.

Круг расширяется. Мы будем ездить по миру, как я мечтала, и собирать людей – таких же, как я, таких же, как он. Мы сделаем этот мир лучше. Начнем с Европы: здесь людей легче убедить, легче направить. Мы будем искать молодых, в местах, где весело, где они смеются, где верят, что жизнь им принадлежит сама по себе.

Что если что-то не получилось? Что если мы упустили что-то важное? Но сердце шептало: нет, всё идёт по плану. Я снова посмотрела на горизонт, на мир, который мы собираемся менять. Он был прекрасен и жесток одновременно, и передо мной открывались бесконечные возможности.

Я взяла ещё одну сигарету и зажгла её, хотя понимала, что дым не принесёт облегчения. Он никогда не приносил. Это был просто ритуал – пальцы сами держали её, губы сами касались фильтра, дыхание тянуло в себя горький запах тлеющего табака. Я сделала медленный вдох, почувствовала, как дым будто стелется по грудной клетке и выходит наружу – но тревога внутри не уменьшилась. Сердце всё так же колотилось, мысли скакали, как дикие животные, а разум упорно пытался построить картину, которая успокоит – или, может, просто развлечёт.

Я закрыла глаза и представила нас там, в Швейцарии, среди холмов, в доме, который мы сделали своей цитаделью. Крис стоял во главе Круга семи, высокая фигура, словно вырезанная из тени и света одновременно. Мы ходили по каменным террасам, а он держал меня за руку и кружил посреди утреннего тумана. Я видела каждую деталь: его пальцы, сжимающие мою ладонь, ледяной ветер, треплющий волосы, зелёные холмы, сверкающие влажной травой, и солнце, едва пробивающееся сквозь низкие облака, золотым светом касающееся поверхности земли. Я видела себя с высоты его взгляда, и картина была одновременно жуткая и прекрасная. Моё лицо, бледное и слегка напряжённое, отражало азарт и восторг, но внезапно – как всегда, непредсказуемо – моё тело дало о себе знать. Кровь хлынула из носа, сильная, алая, горячая. Я почувствовала металлический вкус на губах и под языком, запах железа, который наполнил моё воображение до краёв. Кровь стекала по шее, капала на грудь, растекалась по одежде, оставляя алые следы на белом и черном.

Крис замер. Его лицо изменилось мгновенно – глаза округлились, губы прижались друг к другу, дыхание стало резким. Он на дух не переносит виды крови. Паника промелькнула в каждом его жесте, в каждом нервном движении: он сжал кулаки, словно хотел удержать себя от чего-то, и одновременно почувствовал вину. Но меня это только развеселило. Сильный, неудержимый смех прорвался из груди, раскатился, эхо разнеслось по холмам. Я смеялась над собой, над ним, над этой сценой, над всем, что мы строим и создаём. Он пытался отвлечься, отвести взгляд, но смех меня не отпускал. Алая кровь стекает по губам и шее, играет на подбородке, ложится на плечи – и в этом есть невероятная красота. Красота контроля, силы и полного владения собой. Я видела, как эта алость контрастирует с его растерянной строгостью, и смех снова вырывался, будто отрывок моей души хотел показать, что я могу быть одновременно слабой и ужасно могущественной.

Мы владели всем. Целый мир казался наш, и Круг семи был нашим оружием и щитом. Мы направляли силы, влияли, создавали империи из идей и энергии, неземных способностей. Наши решения рождали судьбы, наши шаги оставляли следы в городах и людях, которых мы касались. Каждый жест, каждая улыбка, каждый взгляд становились инструментом контроля и красоты одновременно.

Мы могли быть жестокими и нежными, смеяться и разрушать, любить и уничтожать – и всё это было частью единой гармонии. Я видела, как Крис ведёт Круг по холмам, как он с лёгкостью управляет вниманием, как его присутствие наполняет пространство, а люди, молодые и впечатлительные, тянутся к нам, словно магнитом. Они не знали, что попали в игру гораздо более высокой ставки, чем могли представить, но я видела их сердца, видела потенциал, и это приводило меня в восторг.

Моя кровь ещё теплилась от смеха, который я позволила себе. Мы были одновременно тенью и светом, хаосом и порядком. Я – сгусток энергии, демоническое зеркало его собственной силы, он – центр мира, который мы строили вместе.

Холодный пол под ногами вернул меня медленно в реальность. Сердце застучало, и я сжалась, чувствуя страх – а что если мои мысли, мои фантазии навредили ему? Что если я тороплю события? Меандр этого не одобрит. Здесь нельзя спешить, нельзя рваться вперед. Нужно быть осторожной, внимательной, потому что каждая ошибка может стоить слишком дорого.

Идти обратно в спальню было странно спокойно. Я знала, что он спит так же, как и час назад, но каждое мгновение могло стать последним, если я ошибусь.

Он лежал на спине, голова повернута набок, одна рука на животе, другая – у лица. В его позе было что-то доверчивое, почти беззащитное, и это трогало меня сильнее, чем я ожидала. Я присела на край кровати, ощущая тепло от деревянной рамы под собой, и стала разглядывать его.

Все юноши его возраста казались мне мерзкими, пустыми, но он… он был совсем другим. В нём была глубина, которую я могла видеть, ощущать. Всё, что я когда-либо представляла, концентрировалось в нём.

Медленно я провела пальцем по его скуле, чувствуя гладкость кожи, тепло, которое словно проникало в моё собственное тело. Он был живым. Тёплым. Настоящим. Я опустила палец к нижней челюсти, провела по шее, чувствуя, как ритм дыхания чуть ускорился. Тёплая кожа под моими пальцами казалась почти чужой, но одновременно родной, и это заставляло дрожать тело.

Я остановилась на красных пятнах от воска – почти забыла, что они остались после ритуала. Аккуратно провела пальцами по ним. И внезапно в груди сжалось, словно кто-то сжал сердце в кулак. Его боль – едва уловимая, но настоящая – пронзила меня, будто я сама переживала каждый удар. Медленно я приблизилась к почти зажившей ране на груди, пальцы дрожали, когда коснулась её. Кожа была ещё мягкой, горячей от недавней травмы, и я почувствовала, как челюсть его напряглась, дыхание ускорилось. Значит, он реагирует. Значит, он чувствует. Значит, он в порядке. Он отвечает на мои прикосновения. Он жив. Его тело ещё принадлежит ему, и душа, хотя бы частично, всё ещё здесь. Я глубоко вдохнула, ощущая его тепло, и чуть прижалась лбом к плечу, едва дотронувшись, чтобы убедиться: всё ещё можно быть рядом, ещё можно направлять, защищать, любить – но осторожно, с вниманием к каждому его вдоху.

Мне не пришлось долго ждать.

Я почти перестала отсчитывать время – часы на стене давно потеряли смысл, слились в одну вязкую линию ожидания. Я сидела на полу у балконной двери, прислонившись спиной к холодному стеклу, когда услышала это.

Сначала – не голос. Даже не звук.

Тихое, хриплое мычание, будто тело пыталось вспомнить, как говорить, как дышать, как быть живым.

Я вскочила раньше, чем осознала движение.

Всё внимание, вся я – рванулась к спальне. Сердце билось где-то в горле, дыхание сбилось.

Он двигался.

Крис лежал на спине, но его тело уже пыталось сопротивляться неподвижности. Пальцы судорожно сжимались, плечо дёрнулось, грудь поднялась слишком резко, будто воздух ворвался внутрь без разрешения. Губы приоткрылись – и из них вырвался ещё один глухой звук, полный боли, неоформленный.

– Тшш… – выдохнула я, падая на колени рядом с кроватью.

Колени сильно ударились о пол, но я этого не заметила. Я схватила его за руку – тёплую, влажную от пота, живую. Его пальцы сжались вокруг моих почти сразу, слишком сильно, будто он боялся упасть куда-то глубже, если отпустит.

Он ещё не открыл глаза, но уже пытался сесть – мышцы дёрнулись, живот напрягся, плечи рванулись вперёд.

– Нет, нет, – сказала я быстро, наклоняясь ближе. – Не сейчас. Ты ещё не можешь.

Он застонал – теперь уже отчётливо, низко, с надрывом. Боль прошла по нему волной, я почувствовала её, как чужой спазм внутри себя.

Я потянулась к столику, схватила стакан воды. Руки дрожали – едва заметно, но достаточно, чтобы вода плеснулась о стекло.

– Вот, – я поднесла стакан к его губам. – Медленно. Пожалуйста.

Он сделал попытку отвернуться, но тут же замер – как будто движение обожгло его изнутри. Тогда я аккуратно поддержала его затылок ладонью, другой – придержала стакан.

Губы коснулись стекла. Он сделал глоток – судорожный, слишком жадный, закашлялся. Я тут же отстранила стакан, положила ладонь ему на грудь.

– Всё хорошо. Медленно.

Его дыхание было рваным, неравномерным. Я чувствовала, как под кожей двигается что-то новое – не болезнь, не травма, а перестройка.

Он сделал ещё глоток. Потом ещё один. И наконец откинулся обратно на подушки.

Вода стекала по уголку губ, я машинально вытерла её большим пальцем. Он вздрогнул. Тогда он открыл глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным, словно он смотрел сквозь меня, вглубь, туда, где ещё не было слов. Несколько секунд он просто лежал, дышал, будто проверяя, где заканчивается боль и начинается тело. А потом он обхватил лицо руками. Ладони прижались к щекам, пальцы впились в виски. Локти дрожали. Он сидел, согнувшись, как будто внутри него что-то рушилось, и единственный способ удержать это – сжать себя физически.

Я осталась на коленях рядом, не касаясь. Сейчас нельзя было навязываться. Прошло несколько секунд. Может, больше. Потом он медленно опустил руки. Глаза его были красными, не от слёз – от напряжения. Взгляд стал яснее. Он смотрел не в пространство. Он смотрел на меня.

– Ты… – голос сорвался, он прочистил горло. – Ты знала, что так будет?

Вопрос прозвучал тихо. Без обвинения.

Я не ответила сразу. Поднялась с колен, села на край кровати рядом с ним, но так, чтобы между нами осталось пространство. Он смотрел пристально, будто ждал не слов – реакции.

– Я не знала, что всё будет так.

Он сжал кулаки, глаза темные и недоверчивые.

– Не знала? – переспросил он, почти шепотом. – Ты искренне не знала, что эти люди не причинят мне вреда? Что это было безопасно?

– Я знала, что это опасно, – тихо продолжила я, сжимая его руку, – и я знала, что всё, что мы делаем… всё это для того, чтобы у нас было будущее.

Он сжал зубы, взгляд острый.

– Будущее? – переспросил он, словно пытаясь удержать себя от крика. – Ты называешь это будущим?

Я почувствовала боль в груди, но старалась говорить спокойно.

– Я думала о тебе. И о том, что будет потом. Я не могла предвидеть эту боль.

– Синди… трудно поверить, что всё это было ради чего-то хорошего. Ты связалась с психами.

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала.

– Не говори так! – я вскочила резко, почти опрокинув стул. Голос сорвался, стал громким, резким, живым. – Не смей так говорить!

Он вздрогнул и повернул голову, глядя на меня с удивлением и настороженностью.

– Ты понятия не имеешь, – продолжала я, шагнув к кровати, – какой вклад мы сделали. Мы. Ты и я. Ты даже не представляешь, что это значит.

Я говорила быстро, захлёбываясь словами, будто боялась, что если остановлюсь – всё рассыплется.

– Теперь весь мир у нас на ладони.

Я указала рукой в пространство, словно мир действительно был там, за стенами комнаты. Он молчал, глядя на меня, брови слегка сведены, лицо напряжённое.

– Это вечность, Крис, – сказала я уже тише, но с тем же жаром. – И мы могли бы провести её вместе.

Я остановилась, дыхание сбилось. В комнате повисла тяжёлая тишина.

– Ты говоришь «психи», – добавила я, сжав пальцы, – потому что тебе страшно. Потому что проще назвать это безумием, чем признать, что ты прикоснулся к чему-то большему.

Он медленно сел, поморщившись от боли, и посмотрел на меня внимательно, слишком внимательно.

– Или, – сказал он спокойно, но жёстко, – потому что я был там. Потому что я чувствовал это на своей коже. И потому что никакая «вечность» не должна начинаться с того, что человека ломают.

Я замерла. Его слова не были криком – в этом и была их сила.

– Ты веришь, – продолжил он, – а я вижу последствия. И пока ты говоришь о мире у нас на ладони, я пытаюсь понять, как вообще снова доверять тебе.

Я хотела ответить сразу. Хотела возразить, доказать, убедить. Но впервые за всё время слова застряли в горле. Потому что он смотрел не как враг. Он смотрел как человек, который ещё здесь – но уже сомневается, стоит ли оставаться.

Крис сжал виски, пальцы едва заметно дрожали, но слова не выходили. Он несколько секунд молчал, будто собирал дыхание и силы, чтобы не сорваться.

– И как долго я спал? – наконец спросил он ровно, сдержанно.

– Чуть больше суток, – ответила я тихо, почти шепотом.

Он сжал виски сильнее, чуть наклонил голову, но промолчал. Тишина между нами повисла тяжёлой в комнате.

– Когда ты в последний раз была у врача? – прервал молчание Крис.

Я резко подняла глаза и посмотрела на него с оскорблением, почти выпучив их.

– Мне не нужен врач! – крик сорвался из груди, острый, словно удар по стеклу. – Я в порядке! Я в порядке!!!! Мне не нужен врач!

Словно ударившись спиной об пол, я опустилась, села на холодный пол и обхватила колени руками. Начала качаться взад-вперёд, слёзы медленно катились по щекам, но я их не вытирала.

– Не это я хотела слышать от отца моего ребёнка! – всхлипнула я, голос прерывался и становился всё слабее и отчаяннее. – Я хотела другой защиты. Другой. Той, которую теперь ты сможешь дать.

Я спрятала лицо в коленях, дыхание становилось рваным, и внутри всё дрожало.

Крис медленно встал с кровати. Его движения были осторожными, почти церемониальными, словно он шел по ледяной глади, где один неверный шаг мог разрушить меня. Я слышала, как ткань рубашки тихо шуршит под его руками, когда он опускается на колени на холодный пол. Сердце стучало быстрее с каждым сантиметром, которым он приближался.

Он сел на пол напротив меня, расстояние между нами оставалось меньше метра, и я ощутила тяжесть его присутствия. Его энергия была ощутима всем телом, тёплый поток, медленно пронизывающий каждую клетку. Даже не прикасаясь, он был рядом – и этот метр казался бесконечностью, наполненной ожиданием.

Я прижала руки к коленям, пальцы непроизвольно сжались. Дрожь прошла по телу, когда я ощутила, как каждое движение его плеч, каждая поза его спины, каждый вдох – словно магнит – тянет меня ближе, не давая отступить. Силу, которая исходила от него, нельзя было игнорировать. Она билась в воздухе, словно невидимые волны, завораживающие, острые и требовательные.

– Что ты сказала? – его голос прозвучал тихо, ровно, почти шепотом, но в нём сквозила напряжённая серьёзность.

Я повернулась к нему, осторожно, словно боялась, что малейшее движение может разрушить эту хрупкую границу между нами. Его глаза встретили мои. Они почти чёрные, глубокие, как самый чистый шедевр камня Шерл, будто в них была заключена вся вселенная – холодная, непостижимая, гипнотизирующая. Я замерла на мгновение, потеряв дыхание под силой взгляда.

Я снова повторила, голос чуть дрожал, но слова были твердыми, как железо:

– У нас будет ребёнок.

Тишина разлилась по комнате густым слоем. Я слышала только собственное дыхание; слышала, как вибрирует воздух между нами, как скрипят доски под коленями, и каждый звук казался увеличенным в тысячи раз. Его взгляд не отрывался от меня. Он смотрел прямо, в самую глубину, и я ощущала, как он читает каждую часть меня – каждую мысль, каждый страх, каждую дрожь.

Его плечи сжались и разжались, дыхание стало чуть ровнее, но в этом изменении сквозила внутренняя буря, которую он сдерживал. Я видела, как руки дрожат слегка, как пальцы невольно сжимаются и разжимаются.

– Ты… – сказал он тихо, почти не веря, – ты уверена?

– Да, – выдохнула я, крепко сжав колени, – уверена.

Он наклонил голову, чуть ближе ко мне, не касаясь, но я ощущала, как его энергия, плотная, тёплая и сосредоточенная, словно невидимая рука, обхватывает меня, удерживает. Я посмотрела на его губы, чуть приоткрытые, как будто он собирался что-то сказать, но слова застряли. Вместо этого он медленно опустил руки на колени, пальцы сомкнулись в легкий кулак, а глаза не отрывались от меня. В этот момент время растянулось. Казалось, что мы остались одни во вселенной – только он, я и этот миг, наполненный напряжением, ожиданием и пониманием, что мы теперь связаны навсегда.

Я тихо, почти шёпотом, добавила:

– И теперь всё будет иначе… мы вместе.

– Теперь да.

***

Прошло много времени, прежде чем Крис решился познакомиться с Кругом поближе. И хотя мы теперь были связаны будущим, общение с ним всё ещё оставалось трудным. На связь выйти было сложно – он всегда был занят, каждый раз погружён в свои дела, в планы, которые я едва могла понять. Но каждый раз, когда мне становилось тяжело, когда тревога душила сильнее обычного, он появлялся. Не разговаривал о жизни, о дальнейшем, о простых мелочах, которые обычно обсуждают люди, – но как только я нуждалась в помощи, он был рядом. Всегда.

И вот я уже ехала за ним. Он вот-вот должен был закончить занятия с репетитором, готовясь к поступлению в университет в Лондоне. На пороге меня встретила Оливия – привычная улыбка, лёгкая забота, мягкий взгляд. Иногда это все мне казалось наигранно.

– Синди, как ты себя чувствуешь? – спросила она мягко, улыбнувшись.

– Прекрасно, – ответила я с лёгкой улыбкой, хотя внутренне чувствовала тяжесть шагов. – Только ходить становится немного тяжеловато.

Она кивнула и отвела меня внутрь. Кухня была тёплой и уютной, с запахом свежих фруктов и недавно приготовленного кофе.

– Вот, возьми, – сказала Оливия, протягивая тарелку с фруктами. – Полезно.

Я взяла яблоко и кусочек апельсина, улыбнувшись ей. Вкус был сладким, сочным, но даже эти простые вещи напоминали о том, как много всего приходится планировать и контролировать.

И тут он появился. Крис спустился с лестницы со второго этажа, тихо, но с тем присущим ему вниманием ко всему, что происходит вокруг. Его движения были немного медленные, будто на плечах лежала не только его собственная усталость, но и та невидимая ноша, что сопровождала его каждый день.

– У нас не много времени, – сказал он ровно, без спешки, – меня ждёт ночная рабочая смена.

Я кивнула, пытаясь скрыть дрожь, которая неожиданно пробежала по спине.

Ответственность за меня, за будущего ребёнка, за всё, что связано с подготовкой к отцовству, лежала на нём. Это была не лёгкая обязанность – Крис работал, учился, и снова работал, будто каждая минута его жизни была расписана заранее, чтобы не оставить ни шанса случайности. Он был замучен, усталость словно стекала с его плеч, но он продолжал идти вперёд, не останавливаясь.

Я была не из бедной семьи, материально нам ничего не угрожало, но с того момента, как отец узнал о ребёнке, всё изменилось. Он отказался от меня. Словно стер меня из своей жизни. Заблокировал все мои счета, оставил лишь машину, чтобы я могла добираться до врачей и на приёмы, но даже это ощущалось холодным, отстранённым жестом. Его забота была условной, тщательно взвешенной – он хотел, чтобы у меня было лучшее будущее, но лучшее по его правилам, по его плану, по его линии жизни.

И я нарушила этот план. Я связалась с Уайтом. Моё решение, порыв сердца и ума одновременно, поставило меня в другую реальность, другую линию жизни. Теперь я была на попечении семьи Уайтов.

– А вы куда? – спросила Оливия, слегка приподняв бровь.

– Вернулись хорошие друзья Синди из Испании, – ответил он сухо. – Она хотела бы с ними встретиться и познакомить меня.

– Отлично, – улыбнулась Оливия. – Хорошо проведите время.

Я выхватила ещё кусочек яблока и, не раздумывая, проглотила его.

– Спасибо, Оливия, – сказала я и повернулась к Крису. Мы вышли из дома.

На улице Лондона вечер уже тянулся к ночи, воздух был прохладный, влажный. Я заметила, как Крис слегка сутулится, плечи опущены, движения лишены привычной легкости. Он замучен, и это видно в каждом взгляде, в каждом вздохе.

Мы сели в машину, и я чуть смягчилась, глядя на него. Он всё ещё был погружён в мысли, но взгляд мельком скользил ко мне, будто проверял: я рядом, всё в порядке. Я коснулась его плеча легким движением, будто поддерживая невидимую связь.

– Ты устал, – сказала я тихо.

– Много дел, – кивнул он.

Я улыбнулась, но это была не просто улыбка – она была одновременно облегчением, восхищением и тихой гордостью, которая пробежала по всему телу. И в этот момент я поняла ещё кое-что. Сегодняшний вечер – он изменит многое. Это не встреча с друзьями из Испании. Это первая ступень того, что будет дальше. Крис входит в общество, в круг людей, где он сможет быть тем, кем он хочет быть, где его сила станет видимой, ощутимой. Там, где он сможет управлять, влиять, распоряжаться возможностями и использовать свои способности так, как никогда раньше не позволял себе. Там, где он станет центром, опорой, властью, к которой будет прислушиваться каждый. Он будет сильным. Главным. Тем, кто определяет правила игры. И этот шаг, который он делает, требует не только смелости, но и полной отдачи – того, чего я никогда раньше не видела в ком-то, кроме него.

– Тогда поехали, – сказала я, нацеливаясь взглядом на дорогу.

Он кивнул, завёл мотор, и машина плавно тронулась, погружая нас в шум улиц Брайтона.

Дорога заняла почти час, но время внутри машины текло иначе – густо, вязко, будто его специально растянули, чтобы он успел передумать. Мы выехали из города, и шум постепенно растворился: сначала исчезли витрины и фонари, потом – редкие заправки и последние жилые дома, а после осталась только дорога, узкая и тёмная, уходящая вглубь.

Асфальт стал неровным, машина мягко покачивалась, фары выхватывали из темноты стволы деревьев, влажные листья, иногда – каменные ограждения, поросшие мхом. Радио было выключено. Крис вел молча, сосредоточенно, обеими руками держась за руль. Я чувствовала напряжение в его плечах – не страх, нет, скорее готовность, как у человека, который идёт туда, где ему придётся быть кем-то большим, чем он привык.

Чем дальше мы ехали, тем сильнее казалось, что город – это выдумка, шумный сон, который остался где-то позади. Лес сомкнулся плотнее, дорога сузилась ещё больше, и в какой-то момент я поймала себя на мысли, что если сейчас развернуться, обратно мы будем ехать уже другими.

Последний поворот был почти незаметным – старая каменная арка, утопающая в плюще, и гравийная дорожка, уходящая вглубь. Колёса зашуршали, звук стал глухим, будто мы въезжали не просто на территорию, а в отдельное пространство, где действуют свои правила.

Поместье появилось не сразу. Сначала – темные очертания, потом – массивная линия крыши, и лишь затем дом проявился полностью. Большое, старое, из серого камня, с высокими окнами и тяжёлыми ставнями. Свет горел лишь в нескольких местах, и от этого здание казалось одновременно живым и пустым.

Участок вокруг выглядел странно: трава давно не стриглась, кусты разрослись, дорожки местами скрывались под листвой, но при этом не было ощущения запустения. Скорее – намеренной небрежности. Как будто хозяева бывали здесь редко, но каждый их приезд оставлял след, напоминание о присутствии. Это было место, которое не нуждалось в постоянных людях, чтобы оставаться под контролем.

Крис заглушил двигатель. Я вышла первой, вдохнула холодный воздух – влажный, насыщенный запахом земли и старого камня. Мы шли по дорожке медленно. Гравий тихо хрустел под ногами. Дом становился всё больше, давил своим присутствием. Двери открылись ещё до того, как мы подошли вплотную.

Нас встретили не хозяева. Обслуживающий персонал – сдержанный, спокойный, почти бесшумный. Один из них коротко кивнул и жестом пригласил внутрь.

Внутри было тепло. Не уютно – именно тепло, как в местах, где поддерживают нужную температуру, а не создают комфорт. Каменные стены, высокие потолки, мягкий свет, который не бил в глаза. Мы прошли по длинному коридору, и я заметила, как шаги Криса становятся осторожнее, как он всматривается в пространство, запоминая, оценивая. Нас провели в комнату, которую можно было бы назвать гостиной – если бы слово «гостиная» не звучало слишком просто. Посреди зала стоял огромный стол из темного дерева, отполированный до зеркального блеска. Он казался слишком большим для обычных разговоров, слишком массивным для дружеских встреч. Стол для решений. Для договоров. Для жертв.

Вдоль стен – бесконечные шкафы. Стеклянные дверцы, за которыми ровными рядами стояли бутылки: редкие, дорогие, с этикетками, которые узнают не все. Алкоголь здесь был не для удовольствия – он был частью ритуала, частью статуса.

На столе уже стояли бокалы. Чистые, прозрачные, идеально расставленные, будто кто-то заранее знал, кто и где будет сидеть.

Я не отпускала Криса ни на шаг. Моё плечо касалось его, пальцы всё ещё держали руку. Я чувствовала, как он дышит, как его внимание обостряется.

– Всё хорошо, – сказала я тихо, не глядя на него, больше для того, чтобы зафиксировать момент, чем чтобы успокоить. – Просто смотри и слушай.

Я чуть крепче сжала его руку.

И не собиралась отпускать.

Мы ждали недолго.

Я почти успела привыкнуть к тишине этой комнаты – не пустой, а выжидающей, как будто стены знали, что будет дальше. Свет не менялся, бокалы оставались нетронутыми, и только Крис едва заметно сместил вес с одной ноги на другую. Дверь открылась мягко, без скрипа.

Он вошёл первым.

Мужчина лет сорока пяти, может, чуть больше. Высокий, стройный, в идеально сидящем костюме тёплого тёмного оттенка. Не чёрный – слишком агрессивно, не серый – слишком официально. Его лицо было умиротворенным, почти доброжелательным, но в этой доброжелательности не было тепла. Она выглядела выученной. Отточенной. Как улыбка врача, который уже знает диагноз, но пока не произносит его вслух.

– Добрый вечер, – сказал он, и голос его был ровным, мягким, без нажима. – Рад, что вы доехали без проблем.

Он посмотрел сначала на меня. Долго. Внимательно. Потом – на Криса. И этот взгляд задержался чуть дольше, чем позволяла обычная вежливость.

– Меня зовут Адриан, – представился он, слегка наклонив голову.

За Адрианом в комнату вошли девушки.

Три.

Молодые, лет двадцати семи, не больше. Они двигались почти синхронно, тихо, как будто заранее знали, где остановиться. Ни одна не смотрела по сторонам. Их взгляды были опущены.

Они были разными, но объединёнными чем-то неуловимым: одинаковой спокойной сосредоточенностью, отсутствием суеты, почти отсутствием личных жестов.

Адриан сделал шаг в сторону, словно освобождая им пространство, и продолжил тем же тоном:

– Это Лея, – он указал на первую, светловолосую, с тонкими чертами лица. – Она работает с нами уже три года.

– Мира, – вторая, темноволосая, с прямой осанкой. – Она отвечает за сопровождение новых участников.

– И Эстер, – третья, самая тихая, почти прозрачная. – Она здесь, чтобы наблюдать.

Слова звучали просто. Почти буднично. Но я видела, как Крис напрягся сильнее. Его плечи слегка поднялись, дыхание стало глубже.

– Они не гости, – добавил Адриан. – Они часть процесса. Так что надеюсь, вас никто смущать не станет.

Крис наконец отпустил мою руку и сделал шаг вперёд.

– Я, если честно, – сказал он, и в его голосе прозвучало то самое раздражение, которое он обычно тщательно скрывал, – вообще не понимаю, о чём нам нужно разговаривать.

Он оглядел комнату, стол, бокалы, девушек, снова посмотрел на Адриана.

– Зачем мы здесь?

Мне показалось, что Адриан ждал этого вопроса. Даже не так – он был на него настроен.

Он не улыбнулся шире, не изменил интонацию. Всё осталось прежним – и от этого стало не по себе.

– Это очень хороший вопрос, Крис, – ответил он мягко. – И совершенно естественный. Большинство людей, которые оказываются здесь впервые, задают его почти теми же словами.

Он подошёл ближе к столу, но не сел. Провёл пальцами по спинке стула, будто проверяя его наличие.

– Мы не будем говорить о том, во что вы должны верить, – продолжил он. – И уж точно не о том, во что вас нужно заставить верить. Это было бы… грубо.

Он посмотрел на девушек, и они едва заметно изменили позу – словно по незаметному сигналу.

– Мы здесь, чтобы поговорить о том, что уже существует, – сказал он. – О связях. О влиянии. О том, как одни люди незаметно меняют траекторию жизни других.

Крис нахмурился.

– Это звучит слишком абстрактно.

– Конечно, – кивнул Адриан. – Потому что пока вы пытаетесь понять это разумом. А мы работаем чуть глубже.

Я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось – знакомое, почти сладкое напряжение. Он говорил именно так, как они любят. Без нажима. Без угроз. С ощущением, что ты сам уже почти согласился.

– Вам не нужно принимать никаких решений сегодня, – продолжил он всё тем же вежливым, почти убаюкивающим тоном. – Не нужно обещать. Не нужно соглашаться. Всё, о чём мы будем говорить, – это вы. И то, что вокруг вас уже начало меняться.

Он перевёл взгляд на меня – быстро, точно, как укол.

– Синди это почувствовала первой и указала нам верный сосуд, – добавил он. – У некоторых людей на это уходит больше времени.

Я покорно кивнула и снова подошла ближе к Крису, почти касаясь плечом его руки.

Адриан слегка склонил голову.

– Давайте просто поговорим, – сказал он. – Без страха. Без громких слов. Вы удивитесь, насколько многое уже сказано… ещё до того, как мы начали.

Мы расселись за столом.

Дерево было тёмным, плотным, с едва заметными следами времени – как будто оно впитало в себя не только вино и тепло рук, но и чужие клятвы.

Адриан взял бутылку вина.

– Думаю, это поможет, – сказал он мягко и разлил вино в бокалы. – Здесь принято начинать с простых вещей.

Он пододвинул один бокал к Крису.

– Нет, – ответил Крис сразу. – Мне не нужно.

Отказ прозвучал резко, почти враждебно. Я уловила, как по комнате прошла лёгкая волна – не раздражение, нет. Скорее интерес. Адриан лишь кивнул, будто именно этого и ожидал.

– Хорошо, – спокойно сказал он. – Чистое восприятие иногда даже предпочтительнее.

Он сел, сложив руки перед собой.

– Кто вы такие? – спросил Крис.

Он не повышал голос, но в нём не было ни капли уважения. Только настороженность и злость, аккуратно удерживаемые внутри.

Адриан посмотрел на него внимательно, без улыбки.

– Мы – Порог Крови, – сказал он. – Если называть вещи прямо. Не философия, не клуб, не общество. Вера. Я не основатель, если это вас беспокоит, – продолжил он. – И не лидер в привычном понимании. Я – доверенное лицо. Человек второго уровня. Мы редко выходим вперёд, но именно через нас проходят решения, люди и последствия.

Я почувствовала, как Крис напрягся ещё сильнее.

– Вера во что? – спросил он.

– В то, что человек – не завершён, – ответил Адриан. – Что внутри каждого из нас есть нечто древнее. Первородная тьма. Не зло. Сила. Та часть, которая существовала ещё до морали, до правил, до страха быть собой.

Он говорил почти ласково, и в этом было что-то тревожное – как будто он произносил давно заученную молитву.

– Большинство людей проживают жизнь, так и не прикоснувшись к ней, – продолжил он. – Они умирают с этой силой внутри, запечатанной. Мы же верим, что её можно пробудить.

Крис усмехнулся, коротко и сухо.

– Через кровь? – спросил он. – Через боль?

– Через порог, – ответил Адриан. – Боль, страх, кровь – это лишь ключи. Испытание. Не каждый сосуд выдерживает открытие.

Он чуть наклонился вперёд.

– Большинство трескается. Личность распадается. Сознание уходит. Человек становится пустым.

Я видела, как пальцы Криса слегка сжались на краю стола.

– Зачем вам я? – спросил он. – Если вы так уверены в своей «вере».

Адриан замолчал на мгновение. Это была первая настоящая пауза – не для эффекта, а как будто он выбирал слова осторожно, почти с уважением.

– Потому что ты прошёл через Порог, – сказал он наконец. – И остался собой.

Я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось.

– Обряд с освобождением Меандра, – продолжил Адриан. – Это был не символ. Не игра. Мы впустили сущность, древнюю силу, в твоё тело. Ты стал сосудом. Оболочкой. Круг ждал этого тридцать лет.

Он произнёс это спокойно, без пафоса, будто говорил о медицинском факте.

– Ты не сломался. Не утратил волю. Не исчез. Меандр прошёл через тебя – и ты выжил.

Крис резко поднялся со стула, но я тут же встала вместе с ним, положив руку ему на предплечье. Он был горячий, напряжённый, живой.

– Вы сумасшедшие, – сказал он глухо. – Это была пытка. Насилие.

– Это было рождение, – возразил Адриан. – Только не все готовы признать момент, когда умирает старая форма.

Он посмотрел прямо на Криса.

– Нам не нужны слепо верящие. Нам нужны сосуды, способные удержать тьму и направить её. Люди, через которых другие будут чувствовать силу, подчиняться, тянуться.

Я видела, как Крис смотрит на него – не испуганно. С отвращением. Но и с чем-то ещё. С тем самым вопросом, который он пока не хотел признавать.

– Ты – редкость, – сказал Адриан. – Такие, как ты, появляются раз в поколение.

Я сжала руку Криса крепче.

– Вы говорите о вечной жизни? – спросил он тихо.

– О жизни без границ, – ответил Адриан. – О влиянии, которое не заканчивается со смертью тела. О власти, которая передаётся с кровью.

В комнате стало очень тихо.

Крис сдвинулся с места, делая шаг к выходу, молча, почти механически, и одним взглядом дал понять: мы уходим.

Но у широкой арки его уже ждали. Люди в длинных чёрных плащах стояли, словно вытесанные из тьмы. Их лица скрывала тень капюшонов, и я видела, как даже свет ламп отражается в металлических украшениях на их руках.

Крис замер. Он медленно повернулся обратно к Адриану. Мужчина вежливо улыбнулся, но улыбка была странной, холодной.

– Мы ещё не закончили, – сказал он, почти шёпотом, сделав большой глоток вина.

Крис просто стоял на месте.

– Какая моя роль теперь? – спросил он, тихо, но с вызовом.

Адриан склонил голову, как будто рассматривая что-то невидимое.

– Ты… – начал он медленно, выбирая слова, – ты и есть Меандр. Сейчас ты этого не ощущаешь, но это уже внутри тебя. Оно ведёт, направляет, тянет… и рано или поздно приведёт обратно – к источнику, к нам.

Он сделал лёгкий жест рукой, и фигуры в плащах слегка сдвинулись, словно сама комната сжалась вокруг Криса.

– Ты – сосуд этой первородной тьмы, центр, через который оживёт сила. Ты думаешь, что свободен… но она знает путь. Она знает, куда вернуть тебя, и никто, даже ты сам, не сможет сопротивляться.

– Вы поклоняетесь силе или просто хотите держать её на поводке?

– Сила без формы разрушительна. Её нужно… вести. Теперь ты знаешь больше о себе?

И в этот миг Крис понял всё.

В этом взгляде не было веры.

Не было благоговения.

Не было даже страха перед силой, о которой он говорил.

Они загнали в ловушку.

Люди в чёрных плащах, что окружили его, медленно опустились на колени. Их движения были синхронными, точными, будто заранее отрепетированными, каждое действие выверено до миллиметра. Затем они опустили руки на пол – ладони, словно цепи, врезались в холодный камень.

И начался шёпот. Сначала тихий, едва различимый, но потом он усилился, будто тысяча голосов шептало одновременно. Они не просили, не умоляли – они утверждали, вызывали, закручивали невидимую спираль энергии вокруг Криса. Я видела, как его глаза расширяются, как напряжение в теле растёт, а дыхание ускоряется.

И вдруг пространство вокруг нас, казалось, сжалось. Тусклый свет лампы на столе приглушился, а холод от пола и рук людей в плащах стал ощутимее, проникая в кожу. Всё вокруг – тени, шёпот, дыхание, движение – слилось в один ритм, в который Крис, невольно, включался.

Его глаза… я не сразу могла в это поверить. Радужка исчезла, смыло обычное, человеческое. Чернота заполнила всё, полностью, от края до края, словно в них отражалась пустота, в которой жил сам Меандр. И в этой темноте я снова увидела крылья – огромные, кожистые, полупрозрачные, расправляющиеся за его спиной, тень, оживающая под давлением силы. Они дрожали, как будто чувствовали его смятение, его сопротивление, и в то же время сияли холодным внутренним светом, который был чужд нашему миру.

Я вздрогнула. Сердце сжалось. Я ощущала, как тьма в нём растёт, как она ищет выход, как силой давит на окружающих, на нас, на меня. Это было одновременно красиво и страшно, ведь это пробуждение древнего зверя, который долго спал в недрах человеческой души.

Я почувствовала лёгкое дуновение сзади, едва заметное, но инстинктивно обострившее все чувства. Тело напряглось. Рука легла мне на плечо – лёгкая, но с такой силой, что я мгновенно ощутила её присутствие.

Я резко обернулась и замерла. Передо мной стояла Эстер – та самая, которую мы называли наблюдателем. И прежде чем я успела сказать хоть слово, она тихо, но твёрдо произнесла:

– Этот ребёнок – ошибка. Исправь её.

Глава 12. Брайтон

Крис встал раньше всех. На кухне он поставил воду на кипячение, достал турку для кофе и начал готовить английский завтрак почти как на работе – с точностью и ритмом.

На сковородке зашипели ломтики бекона, румяная кожа яблок и грибы, чуть позже – яйца, аккуратно разбитые и слегка взболтанные, чтобы желток остался мягким. На тарелке уже ждали поджаренные тосты и ломтики копчёного лосося. Кофе из турки источал густой аромат, который, казалось, обвивал всё пространство кухни, приглашая к утреннему разговору.

Первой спустилась Эбба. Её рыжие волосы ещё чуть взъерошенные, глаза ясные, но с лёгкой сонливостью.

– Эта соня Линн, – сказала она с хитринкой в голосе, – планирует валяться до обеда, это все вчерашнее вино.

– Значит, завтрак принесём ей прямо в постель, – улыбнулся Крис и быстро собрал тарелку, чашку кофе и поднос, аккуратно выставляя всё так, чтобы ничего не пролилось.

Он направился к двери спальни Линн и постучал.

– Входи! – прозвучало с той стороны.

Крис открыл дверь и увидел Линн, распластавшуюся по кровати, как морская звезда на мягком матрасе. Она потянулась, руки за голову, глаза полузакрыты. Крис не удержался и засмеялся.

– Лучший матрас в моей жизни, – протянула Линн, не поднимаясь. – Я не хочу из него выползать. И если ты волнуешься – не стоит. Я прекрасно себя чувствую, просто так всегда после перелёта.

Она заметила поднос с завтраком и улыбнулась:

– Это как раз то, о чём я думала!

Крис присядел на край кровати и помог ей устроить поднос.

– Кстати, а чья это комната? – спросила Линн, оглядываясь по сторонам.

– Льюиса, – ответил Крис.

Линн пробежала глазами по помещению, пытаясь зацепиться за хоть какое-то воспоминание их раннего юношества. Но всё было чужим, аккуратным, будто созданным для гостей: светлые шторы, свежие подушки, мягкие коврики. Ни одного следа прежней жизни.

– Ммм… – пробормотала она.

Только тогда Крис заметил ее пижаму: ярко-розовая, с нарисованными пингвинами в цилиндрах, шарфами и маленькими зонтиками. Каждое движение Линн делало этот образ ещё более комичным, и Крис не мог сдержать улыбку, наблюдая, как пингвины «танцуют» на её рукавах.

– Я надеялся , что ты оставишь её в Умео!

– Но это твой подарок, – возмутилась Линн, – она моя любимая!

– Этот подарок был на день апрельской шутки.

Линн отпила кофе, задержав чашку у губ чуть дольше, чем нужно. Её взгляд скользнул по Крису – быстрый, внимательный, с той самой хитрецой, которую он знал слишком хорошо. Она ничего не сказала сразу, только повернулась к тумбочке, где уже лежал её ноутбук, и щёлкнула крышкой.

– Та-а-ак… – протянула она, пока экран загорался холодным светом. – Что там у нас сегодня на Нетфликс?

Она устроилась поудобнее, подтянула к себе подушку и добавила как бы между прочим:

– Заодно составлю план маршрутов и мест, которые мы должны посетить на каникулах. Чтобы всё было… рационально.

Последнее слово она выделила особенно, не глядя на Криса, но он уловил улыбку в её голосе. Это было её «иди», сказанное без давления.

– Отдыхай, – ответил он. – Мы отлучимся ненадолго.

Линн кивнула, уже погружаясь в экран, и Крис тихо прикрыл дверь, стараясь, чтобы замок не щёлкнул слишком громко. Он прошёл дальше и остановился у комнаты Кейт.

Дверь была приоткрыта. Кейт сидела на маленьком стульчике, почти слишком серьёзная для своего возраста, склонившись над столом. Язык чуть высунут, брови нахмурены. Перед ней лежал лист бумаги, а вокруг – разбросанные карандаши.

– Ты уже давно готова, – сказал Крис мягко. – Что рисуешь?

Кейт не подняла головы.

– Это домашнее задание, – ответила она сосредоточенно. – Нужно нарисовать свой дом.

Она помолчала и добавила тише:

– Но у меня не получается кое-что.

– Дай-ка глянуть, – Крис присел рядом, чтобы оказаться с ней на одном уровне.

Она протянула ему листок обеими руками, будто опасаясь, что он может исчезнуть. На бумаге был дом – прямоугольный, с аккуратной дверью посередине. Над ней – два окна, но они словно висели в воздухе, не касаясь стен. Крыша была обозначена одной неровной линией и не сходилась в углах, а из трубы шёл слишком толстый дым, больше похожий на облако.

– Окна убегают, – сказала Кейт, нахмурившись ещё сильнее. – Они не хотят жить в доме.

Крис почувствовал, как что-то тихо сжалось внутри, но он не позволил этому выйти наружу. Он улыбнулся и осторожно провёл пальцем по краю листа, не задевая рисунок, взял карандаш и, не рисуя сам, показал в воздухе:

– Попробуй сначала сделать стены потолще. Тогда окнам будет куда опереться.

Кейт посмотрела на него с сомнением, потом кивнула и снова взялась за карандаш. Через пару секунд линии стали увереннее.

– А дым? – спросила она. – Он слишком большой.

– Это потому что в доме тепло, – ответил Крис. – Тёплые дома всегда немного дымят. Это нормально.

Она задумалась, а потом улыбнулась – быстро, как вспышка.

– Крис?

– Мм?

– Если у меня что-то не получится… я могу тебя звать?

– По любому вопросу, – сказал он сразу. – Всегда.

Кейт кивнула, словно зафиксировала это где-то внутри, и снова уткнулась в рисунок.

– Собирайся, хорошо? – добавил Крис, поднимаясь. – Через тридцать минут мы все вместе едем на пляж. На Мадейра-Бич.

– Там камни? – оживилась она.

– И камни, и ракушки, – подтвердил он. – Ты выберешь самые красивые.

Кейт довольно кивнула, а Крис вышел в коридор, прикрывая дверь уже без той осторожности – в квартире было тихо, но не пусто. Где-то впереди его ждала Эбба, море и разговор, от которого больше нельзя было уходить.

Крис вернулся на кухню, где Эбба уже подтянула стул к столу и налила себе немного кофе. Они сели за стол, аккуратно расставив тарелки, и начали завтрак – без спешки, почти молча. Разговоры обходили острые темы стороной, словно все важные вопросы оставались где-то далеко, за пределами этих стен. Здесь, дома, был другой мир – мир, в котором не было места трагедиям, культу и злодеям. Только запах свежего кофе, жареного бекона и тихая утренняя суета.

После завтрака они потянулись за верхней одеждой и теплыми шарфами. Каждый шарф, каждая перчатка, каждая шапка – словно маленький щит от холодного декабрьского воздуха за дверью.

Крис помог Кейт натянуть куртку, терпеливо продевая её руки в рукава. Она вертелась, как юла, и смеялась, когда он пытался поймать вторую перчатку.

– Стой, – сказал он, – ты сейчас похожа на осьминога.

– Осьминоги умные, – возразила она серьёзно.

– Тогда ладно, – сдался он.

Шапка оказалась особенно удачной – с помпоном, который был почти больше самой Кейт. Когда он надел её, помпон подпрыгнул и замер криво. Крис рассмеялся, коротко и неожиданно для самого себя, и потянулся за ключами. Звякнул брелок – мамина «Тойота», пережившая больше зим, чем он мог вспомнить.

Декабрьский Брайтон встретил их влажным воздухом и тяжёлым небом. Снега не было, но всё вокруг казалось выцветшим, будто город потерял насыщенность. Асфальт блестел от недавнего мокрого снегопада, а вдалеке слышались крики чаек, резкие и тревожные.

Крис усадил Кейт на заднее сиденье, аккуратно устроил в кресле, проверил ремни – потянул, щёлкнул, ещё раз.

– Не жмёт? – спросил он.

– Нет, – ответила она. – Можно ехать.

Он сел за руль, завёл машину. Город начал медленно открываться за окнами. Вот здесь он когда-то шёл в школу – всегда по одной и той же стороне улицы, потому что там было меньше луж. В шестнадцать он ненавидел это место и одновременно боялся его покинуть. Тогда он думал, что жизнь начнётся сразу после выпускного, стоит только дожить.

Чуть дальше – магазин с облупленной вывеской. Когда-то она была красной, теперь цвет ушёл, но место осталось тем же. Они встречались тут после уроков, стояли у входа, обсуждали музыку, фильмы, чужие планы на будущее.

Машина проехала поворот.

Крис невольно замедлил ход. Небольшой дом с тёмной крышей и потемневшими от времени стенами стоял вплотную к соседним, не выделяясь ни формой, ни цветом. Окна были закрыты, шторы – плотные, и казалось, что внутри давно никто не задерживается дольше необходимого. Там жил Трейс.

Трейс был тем, кто звонил первым. Тем, кто вытаскивал из дома, когда казалось, что нет сил. Он умел превращать плохой день в терпимый, просто появляясь рядом. И он всегда знал, когда Крису нужно было молчание, а когда – шутка. Он вспомнил дождливый вечер, когда они сидели на ступеньках магазина с облупленной вывеской. Трейс рассмешил его до слёз, рассказывая самые нелепые истории, и сказал: «Не переживай, если всё кажется бессмысленным. Я буду рядом». Тогда Крис поверил, что есть люди, способные удержать тебя от падения, и Трейс был одним из них.

Теперь ему казалось, что прошлое смотрит на него прямо через эти стены. Трейса уже не было. Но в памяти – и в странной, едва заметной тени, что казалась живой в углах сознания – он всё ещё присутствовал. Этот дом, этот уголок Брайтона, словно хранил эхо его смеха, эхо того, что Крис потерял. И без того странное чувство возвращения на родные улицы стало почти болезненным – потому что оно напоминало о том, что некоторые люди уходят навсегда, но их влияние продолжает тянуть тебя обратно.

Трейс умер от наркотиков.

Крис повторял это как формулу, как факт, который не требует расшифровки.

Передозировка – слово, в котором удобно спрятать всё остальное. Не нужно задавать вопросов, не нужно вспоминать предшествующие разговоры, взгляды, паузы. Не нужно думать о том, что он мог заметить раньше. Или должен был.

Трейс не выглядел человеком, который теряет контроль. Он всегда знал меру во всем. Поэтому мысль о «случайности» никак не укладывалась, но Крис всё равно держался за неё. Потому что альтернатива была хуже.

Проще было поверить в ошибку.

В плохую ночь.

В неправильную дозу.

Проще, чем признать, что он потерял друга не внезапно, а постепенно – и заметил это слишком поздно.

Крис крепче сжал руль, чувствуя, как воспоминание тянет его назад, и в этот момент раздался голос с заднего сиденья.

– Эбба?

– Мм? – отозвалась она.

– А ты давно знаешь Криса?

Вопрос прозвучал спокойно, без подвоха, но оттого стал особенно ощутимым.

– Не очень, – ответила Эбба после короткой паузы. – Но уже достаточно.

Кейт задумчиво посмотрела на них из-за спинки кресла и выдала:

– А он твой друг?

Эбба тихо рассмеялась и кивнула:

– Да, можно и так сказать.

– Он твой настоящий друг? – уточнила Кейт, хмурясь и слегка наклоняя голову, словно проверяя, правда ли это.

– Да, – улыбнулась Эбба. – Настоящий.

Крис почувствовал, как уголки губ сами собой дрогнули.

– Крис, – снова сказала Кейт, – а вы с Эббой всегда вместе куда-то ездите?

Он бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Кейт смотрела внимательно, словно пыталась понять правила взрослых:

– Иногда, – ответил он, коротко и спокойно. – Когда нужно.

– Ага… – Кейт кивнула и с важным видом добавила. – Тогда не потеряй её, хорошо?

В салоне повисла короткая, немного неловкая тишина. Эбба тихо рассмеялась, прикрыв лицо ладонью, а Крис сделал вид, что кашляет, сосредоточенно глядя на дорогу.

– Я постараюсь, – сказал он наконец, слегка улыбаясь под маской серьёзности.

Машина свернула к побережью, и дорога стала ýже, словно город неохотно выпускал их к воде.

Мадейра-Бич встретил их пустотой: ни туристов, ни собак, ни продавцов кофе. Только длинная полоса серого песка, усыпанного камнями, и море – тяжёлое, тёмное.

Они вышли из машины осторожно. Асфальт у парковки был влажным, покрытым тонкой плёнкой воды, и Крис первым обошёл автомобиль, чтобы открыть заднюю дверь.

– Подожди, – сказал он Кейт и протянул ей руку. – Тут скользко.

Она кивнула с важным видом, как будто и сама это знала, вложила свою ладонь в его. Холод сразу пробрался под перчатки. Кейт спрыгнула на землю, чуть покачнулась, но удержалась.

– Я справилась, – заявила она гордо.

– Я видел, – улыбнулся Крис. – Но всё равно будь аккуратна.

Ветер на пляже оказался заметно сильнее, чем в городе. Он тянул за капюшоны, забирался под шарфы, шевелил волосы.

Кейт почти сразу побежала вперёд, к полосе камней у воды.

– Я только тут! – крикнула она, не оборачиваясь.

– Не подходи близко! – ответил Крис.

– Я знаю! – донеслось в ответ.

Она присела на корточки и тут же начала собирать камни, перекладывая их из руки в руку, как будто проверяла на пригодность.

– Этот похож на сердце! – закричала она через минуту, подбегая к ним и протягивая серый, неровный камень

Эбба наклонилась ближе, повертела его в пальцах.

– Скорее на картошку, – сказала она и улыбнулась.

Кейт нахмурилась, прижала камень к ладони.

– Нет. Это сердце. Зато настоящее, – возразила Кейт серьёзно. – Настоящие не бывают ровными.

Крис усмехнулся, а Эбба посмотрела на девочку с удивлением и мягкой улыбкой. Кейт и убежала обратно к воде.

Они остались стоять рядом, наблюдая за ней. Малышка двигалась осторожно, но уверенно, время от времени оглядывалась, словно проверяла, на месте ли они.

Эбба сунула руки в карманы пальто и помолчала несколько секунд. Потом сказала:

– Крис… можно я спрошу?

Он кивнул:

– Конечно.

– Ты хорошо знал людей, которые… – она запнулась, подбирая слова, – которые были связаны с культом?

Крис не сразу ответил. Он смотрел на Кейт, как она осторожно перепрыгивала через лужицу между камней.

– Знал, – сказал он наконец. – Но тогда я бы так это не назвал.

– А как бы назвал?

– Сомнительной компанией, – пожал он плечами. – Слабые люди, которым хотелось почувствовать себя особенными.

– Мой брат был таким же, – сказала она с лёгкой грустью. – Всегда искал то, что не вписывалось в привычный мир.

– Он искал ответы, – сказал Крис. – Такие люди всегда ищут.

– И культ даёт им это ощущение? Ответы на вопросы? – спросила Эбба.

– Да, – ответил он без колебаний. – По крайней мере, на время. Там всё выглядит логичным. Есть структура, правила, смысл. И самое опасное – ощущение, что ты не один.

Эбба посмотрела на море.

Волны накатывали ровно, тяжело, и на мгновение поверхность воды стала гладкой, как тёмное стекло.

– Он изменился не сразу, – сказала она. – Поэтому я долго не понимала, что происходит.

Крис стоял рядом, сунув руки в карманы куртки, и молча слушал.

– Нильс всегда был… любопытным, – сказала Эбба. – Он мог броситься на любую идею, потом быстро терял интерес, потом снова искал что-то новое. Но перед исчезновением он стал другим. Спокойным и уверенным, без привычного сомнения во всём.

– Звучит как взросление.

– Именно. – Она кивнула. – Он перестал метаться. Перестал жаловаться. Перестал говорить «не знаю». А потом я начала замечать мелочи.

Кейт тем временем подошла почти к самой воде и наклонилась, разглядывая поверхность.

– Я вижу отражения! – радостно сказала она. – Они как в зеркале!

Крис тут же шагнул ближе:

– Кейт, отойди чуть дальше. Там скользко.

Она послушно отступила на пару шагов, всё ещё глядя вниз.

Эбба посмотрела на неё, потом снова на Криса.

– У Нильса была одна дурацкая привычка. Он всегда прятал запасные ключи от квартиры в одном и том же месте. Сколько бы раз я ни говорила ему, что это глупо. В его спальне, – сказала она, – я нашла рисунки.

– Какие? – спросил Крис.

Эбба провела ладонью по волосам, будто собираясь с мыслями.

– Бумажки. Обычные листы, вырванные из блокнота или распечатанные на самом дешёвом принтере. – Она говорила медленно, подбирая слова. – На них были схемы. Круги. Линии, будто проведённые наспех, иногда перечёркнутые, иногда обрывающиеся на полпути. Я пересмотрела всё, что могла найти. Форумы, архивы, старые символы, уличное искусство. Ничего. Ни одного совпадения.

Она усмехнулась – коротко, без радости.

– А потом я увидела их в городе. Повсюду. На остановках, на столбах, возле клубов. Как флаеры.

Крис напрягся.

– Вечеринки в клубе? – перебил он.

Эбба вздрогнула, словно он назвал что-то слишком точно.

– Да. – Она выдохнула. – Тогда я не понимала, зачем мне туда идти. Я всё время задавала себе один и тот же вопрос: это совпадение? Или я правда могу встретить там Нильса?

Крис медленно кивнул.

– И ты его встретила. – Он посмотрел на неё внимательно. – Но мне об этом не сказала.

Эбба опустила взгляд.

– Я не понимала, навредит ли эта информация ему или мне. Мне нужно было время. Чтобы обдумать, что делать дальше.

– Что тогда произошло? – спросил Крис.

Она долго молчала. Ветер с моря усилился, и Кейт что-то крикнула вдалеке, но её голос растворился в шуме волн.

– Когда начался хаос, – наконец сказала Эбба, – он выдернул меня из толпы. Я не сразу поняла, что происходит. И вдруг он был рядом. Схватил меня за руку.

Она закрыла глаза, словно возвращаясь туда.

– Наверное, только благодаря ему я не осталась там. Он был очень зол. Говорил быстро, почти кричал. Пытался вывести меня из здания, но это было невозможно. Все выходы перекрыли, люди шли стеной.

Крис молчал, не перебивая.

– Тогда он затащил меня в какой-то коридор для персонала. – Эбба сглотнула. – И закрыл меня там. Дальше… – сказала она и посмотрела на Криса. – Дальше я помню слишком хорошо.

Её голос стал тише, и пляж словно отступил, растворяясь.

***

Дверь хлопнула так резко, что воздух ударил по ушам. Замок щёлкнул, и Эббу накрыла кромешная темнота. Шаги. Быстрые, нервные. Кто-то резко приблизился.

– Эбба, какого чёрта ты тут делаешь?! – прошипел парень в тёмном плаще, вынырнув из тени. Его лицо было искажено злостью и чем-то ещё – страхом.

– Нильс? – она шагнула к нему. – Что здесь происходит?

Он схватил её за плечи, сжал слишком сильно.

– Послушай меня. – Его голос дрожал. – Тебе здесь не место. Ты не должна была сюда приходить.

– Ты исчез! – вырвалось у неё. – Я искала тебя повсюду!

– Не ищи меня, – резко сказал он. – Больше не ищи.

Она попыталась вырваться, но он держал крепко.

– Ты будешь сидеть здесь, как мышка, – продолжил он быстро, будто боялся, что не успеет договорить. – И только посмей уйти. Поняла?

– Ты с ума сошёл? – Эбба смотрела на него в упор. – Ты вообще слышишь себя?

Он на секунду замер. Взгляд его метнулся куда-то в сторону, словно он прислушивался к чему-то за стеной.

– Ты ничего не понимаешь, – сказал он уже тише. – И лучше, чтобы так и осталось.

– Нильс, – её голос сорвался. – Скажи мне правду. Пожалуйста.

Он стиснул зубы.

– Мне скоро придётся уехать, – сказал он наконец. – Надолго.

Он убрал руки с её плеч, сделал шаг назад, будто увеличивая дистанцию не только между ними, но и между тем, что знал, и тем, что мог сказать.

Эбба молчала. Она смотрела на него, пытаясь поймать в его лице хоть что-то знакомое – интонацию, привычную складку между бровями. Но он словно уже был где-то не здесь.

– Куда? – сразу спросила она.

Он колебался всего мгновение.

– Просто не иди за мной, – прошипел он. – Скажи мне, что ты меня поняла?

Эбба застыла.

– Я сейчас буду кричать.

Он усмехнулся – криво, неузнаваемо.

– Договор.

– Какой ещё договор? – истерично прошептала она.

– Братский. Как в детстве, – он выпрямился. – Я рассказываю тебе столько, сколько могу. А ты не ищешь. Не проверяешь. Не идёшь следом.

– Это не договор, – сказала Эбба. – Это ты просишь меня исчезнуть из твоей жизни.

– Нет, – тихо ответил он. – Я прошу тебя остаться в безопасности.

Он наклонился ближе:

– Если ты пойдёшь за мной, тебя рано или поздно заметят. И тогда уже не получится вернуться к прежней жизни.

– А если я всё равно пойду? – спросила она.

Он задержал взгляд на её лице.

– Тогда я не смогу тебя вытащить, – сказал он. – Даже если очень захочу.

Эбба замерла.

– Зачем ты в это ввязался? – выдохнула она, пытаясь собрать слова.

Он покачал головой.

– Это как раз то, чего я не могу объяснить.

Он снова посмотрел на неё – прямо, жёстко.

Снаружи раздались шаги и голоса. Нильс резко отступил к двери.

– Сиди здесь, – повторил он жёстко. – И не выходи.

– Нильс! – крикнула она, когда он уже открывал дверь.

Он обернулся в последний раз. Его рыжие волосы отразили свет, и это было последнее, что она увидела. Темнота снова сомкнулась вокруг неё.

***

Эбба замолчала. Слова, сказанные вслух, будто повисли между ними. Крис не торопил её. Он смотрел на Кейт, которая как раз выстроила из камней нечто вроде кривой линии и теперь ходила вдоль неё, выбирая следующий.

– Наш договор не свершился. Он не сказал мне ничего, а я не смогла исполнить его просьбу, – наконец сказала она.

– После этого, – печально сделал вывод Крис, не глядя на Эббу, – После этого ты начала искать не брата. Ты начала искать… Меня?

Эбба ответила сразу, без паузы:

– Нет. Я начала искать тебя до этого.

Он повернулся к ней. Медленно.

Эбба глубже засунула руки в карманы пальто, будто пыталась удержать их от дрожи.

– До того вечера. До того, как встретила брата, – сказала она.

Крис молчал.

– Среди его бумаг, – продолжила она, – были не только эти символы. Там лежала папка, согнутая, потрёпанная, будто её доставали и прятали обратно десятки раз.

– Папка? – переспросил он.

Эбба кивнула.

– Я сначала подумала, что это его старые конспекты или что-то связанное с работой. – Эбба покачала головой. – Но внутри были не записи. Там были люди, имена, фотографии. Как будто кто-то собирал сведения.

Крис стоял, глядя на тёмную линию воды, и чувствовал, как внутри него медленно, почти неохотно, складывается что-то цельное. Не как озарение – скорее как признание, к которому он шёл слишком долго, чтобы удивляться. Ему не хотелось это слышать, поэтому он сам произнес вслух:

– И там был я?

– На самой первой странице.

Кейт снова подбежала к ним, на этот раз почти запыхавшись. В руках – новая порция камней, ещё больше предыдущей. Несколько она прижимала к груди, остальные едва удерживала в ладонях.

– Так, – сказала она требовательно, – мне срочно нужна помощь.

Она аккуратно высыпала камни на песок.

– Это всё надо сложить в сумку. Я забираю их с собой. Все.

Крис посмотрел на кучку и приподнял бровь.

– Все? – переспросил он.

– Да, – кивнула Кейт. – Я их уже перебрала. Эти самые красивые.

Эбба без слов расстегнула сумку, а Крис присел рядом, помогая складывать камни один за другим. Кейт внимательно следила, чтобы ни один не остался на песке, и каждый раз уточняла:

– Этот тоже. И этот. Нет, подожди – сначала вот этот.

Когда дело было сделано, она выпрямилась, довольная, и вдруг спросила, будто между делом, но с явным ожиданием ответа:

– А мы сегодня идём за мороженым?

Крис поднял на неё взгляд.

– Конечно идём.

Кейт тут же прищурилась.

– А посыпка будет?

Он улыбнулся.

– Будет. Сколько захочешь.

– Тогда ладно, – серьёзно сказала она и кивнула, словно утвердила план дня.

Крис поднялся, стряхнул песок с рук. Они направились к машине не спеша. Кейт была в восторге от сегодняшней находки, разглядывала каждый камень в сумке, которая едва помещалась в руках Криса. Он нес её аккуратно, словно это было хрупкое сокровище, и шагал медленно, чтобы ни один камень не вывалился.

– Смотрите, какие они! – восторженно воскликнула Кейт. – Все такие разные!

Крис помог Кейт сесть на детское сиденье, подстраховывая сумку, чтобы та не упала. Эбба следовала за ним чуть позади, внимательно наблюдая за каждым его движением. Он обошел машину, открыл багажник и положил сумку внутрь.

– Значит, мы встретились не случайно? – почти шепотом сказал Крис.

– Нет, – ответила она тихо. – Это была абсолютная случайность. Когда я пришла на пристань, я растерялась. Не знала, куда деться. И тут увидела тебя, сидящего за баром.

Она на мгновение замолчала, словно возвращаясь мысленно в тот момент.

– Я сразу поняла, кто передо мной. – Эбба чуть улыбнулась. – Но до сих пор не понимаю, какую значимость ты имел для них, для того списка. Почему твоё имя было там?

Она посмотрела на него внимательно, почти выжидающе.

Крис выдержал её взгляд. В его глазах было сожаление – не из-за вопроса, а из-за того, что он не мог на него ответить.

Эбба глубоко вздохнула и добавила:

– Понятно… В любом случае, потом ты сам сказал, кто ты.

«– Ладно, чтобы тебе не было обидно… Меня зовут Крис. Крис Уайт.

Она прищурилась, оценивая его, но уже не так холодно:

– Крис, значит. Хорошо, Крис. Будем знать.»

Когда все расселись по местам и руки наконец перестали неметь от холода, машина тронулась с парковки. Печь работала на полную, стекла постепенно оттаивали, и город снова начал проступать за ними – размытый, влажный, чуть нереальный. Они ехали недолго: вдоль набережной, мимо пустых лавок и закрытых киосков, пока Крис не свернул к небольшому кафе с широкими окнами.

Кафе выглядело так, будто его придумали специально для детей. Фасад был выкрашен в мягкие пастельные цвета – мятный, кремовый, бледно-розовый. Над входом висела неоновая надпись в форме рожка мороженого, и даже днём она тихо светилась. Витрины были украшены наклейками: улыбающиеся пингвины, кит с шариком, звёзды и разноцветные конфетти, будто кто-то однажды решил, что серому Брайтону просто необходим островок радости – и не стал себя останавливать.

Внутри было тепло и пахло сразу всем: ванилью, карамелью, вафлями и чем-то ещё, сладким и густым, от чего у Кейт тут же загорелись глаза. Потолок был высокий, с гирляндами маленьких лампочек, которые висели неровными линиями, словно их развешивали в спешке, но с любовью. Стены украшали рисунки – детские, в простых рамках: солнца, домики, море, кораблики. В одном углу стоял автомат с шариками, а рядом – низкий столик с раскрасками и стаканчиками для карандашей.

Они выбрали столик у окна. Круглый, с чуть поцарапанной белой столешницей и разноцветными стульями, которые не совсем подходили друг к другу – красный, жёлтый, голубой.

Кейт сразу же прижалась носом к стеклу.

За стойкой стояла девушка в ярком фартуке, усыпанном нарисованными клубниками. В витрине выстроились металлические лотки с мороженым: фисташковое, лимонное, клубничное, шоколадное, голубое и много других вкусов— цвета были настолько насыщенными, что казались нереальными. Рядом – банки с посыпками: разноцветные шарики, крошка печенья, маршмэллоу, шоколадная стружка.

– Я знаю, что хочу, – заявила Кейт сразу. – Ванильное. С посыпкой. И с этим… – она ткнула пальцем в витрину, – радужным.

– Радужным так радужным, – согласился Крис.

Пока они делали заказ, Эбба присела напротив Кейт, а Крис – сбоку, так, чтобы видеть и зал, и улицу за окном.

Когда мороженое всем принесли, Кейт смотрела на него с таким вниманием, будто это было не угощение, а важный ритуал. Три шарика аккуратно лежали в вафельной креманке, посыпка искрилась, а сверху торчал маленький флажок. И радуга!

– Его жалко есть, – сказала она.

– Тогда можно начать с краешка, – предложила Эбба и показала как это сделать на своем мятном шарике.

Кейт серьёзно кивнула и взяла ложку.

Крис откинулся на спинку стула и позволил себе несколько секунд просто смотреть: как Кейт сосредоточенно ест, как Эбба улыбается, как за окном медленно движется море

В кафе они задержались дольше, чем планировали. Всё произошло как-то само собой: сначала один шарик, потом «давай ещё один», потом посыпка, потом Кейт вдруг решила, что шоколадное отлично сочетается с лимонным, и эту теорию срочно нужно проверить. Мороженое таяло быстрее, чем они успевали его есть, пальцы липли, салфетки заканчивались, а на столе появлялись новые. Кейт смеялась так громко, что на них пару раз оглядывались, но Крису было всё равно. Это был тот редкий, почти забытый смех – без причины, без оглядки, просто потому что хорошо.

В какой-то момент Кейт объявила, что больше не может, но через минуту уже доедала последний шарик, «чтобы он не грустил». Крис ловил себя на странном ощущении: будто именно это и есть нормальная жизнь, та, о которой он когда-то думал, но так и не научился в ней оставаться надолго.

Когда они вышли на улицу, Кейт была переполнена впечатлениями. Она говорила сразу обо всём: о цветах мороженого, о камнях, о том, что в следующий раз нужно взять больше салфеток. В машине она ещё держалась, но довольно быстро её голос стал тише, фразы короче, а потом и вовсе оборвались. Крис заметил это в зеркале: голова наклонилась набок, шапка сползла на лоб, дыхание стало ровным. Она уснула.

Эбба тоже замолчала. Не потому что не о чем было говорить, а потому что всё важное на сегодня уже было рассказано. Деловые отношения. В салоне повисла спокойная, плотная тишина, и Крис впервые за день позволил себе не быть внимательным ко всем сразу.

Разговор на пляже не отпускал. Имя Нильс Линдгрен крутилось в голове, цепляясь за всё подряд. Он думал о том, как легко человек может провалиться – шаг за шагом, пока однажды не оказывается слишком глубоко. И о том, что вытащить кого-то из такой ямы почти невозможно, если ты сам стоишь на краю.

Он понимал, что если они действительно хотят разобраться, если хотят закрыть эту историю и убрать Нильса из поля культа, стереть его и собственное имя, следы, связи, – ему придётся сделать то, чего он избегал дольше всего. Все пути, которые он прокручивал в голове, сходились в одной точке. Синди. Всегда Синди. Он мог сколько угодно искать обходные маршруты, но центр оставался прежним.

Мысль о встрече с ней вызывала усталость. Как её найти – вопрос отдельный.

Пока что оставался другой, более рациональный шаг. Льюис.Человек, который уже давно копал в этом направлении и знал больше, чем говорил. Крис понимал, что Эббе эта идея может не понравиться. Полицейские, официальные расследования, вопросы – всё это пугало и усложняло. Но, возможно, дальше без этого не получится. Возможно, им придётся рассказать Льюису всё. Или почти всё.

Машина свернула к дому. Крис припарковался аккуратно, заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел, не двигаясь. В зеркале заднего вида Кейт спала спокойно, не вздрагивая, будто весь мир для неё сейчас сузился до тёплого сиденья и ровного гула дороги.

Он посмотрел на неё и подумал, что ради этого сна, ради этого смеха в кафе, ради этого короткого чувства нормальности он пойдёт туда, куда не хотел возвращаться. Даже если в конце снова будет Синди.

Пауза закончилась. Дальше нужно было действовать.

Дом встретил их послеобеденной тишиной. Эбба придержала дверь, пока Крис осторожно подхватил Кейт на руки. Она даже не пошевелилась, только тихо вздохнула и уткнулась носом ему в плечо. Куртка была тёплой, сон – глубоким.

Они прошли в гостиную медленно, стараясь не задеть мебель и не споткнуться о ковёр. Крис опустился на диван и аккуратно уложил Кейт. Эбба помогла снять с неё куртку, шарф, осторожно освободила руки из рукавов. Кейт чуть нахмурилась, но не проснулась. Крис накрыл её пледом, подтянул край до подбородка и задержал ладонь на секунду дольше, чем нужно, проверяя дыхание.

В комнате стало ещё тише.

Крис выпрямился, сделал шаг назад и только тогда начал стягивать с себя куртку. Он уже потянулся к вешалке, когда почувствовал чужое присутствие. Он обернулся резко, почти инстинктивно, и вздрогнул.

В проходе стоял Льюис. Просто стоял и смотрел. Крис уже открыл рот, чтобы поздороваться, но брат его опередил:

– Есть разговор, который я не буду откладывать.