Читать онлайн Побег королевы муравьев бесплатно

ГЛАВА 1. КОЛЕСО

Тридцать секунд до сигнала.

Кевин проснулся. Не от вибрации подушки, не от нарастающего гула вентиляции, а от собственного сердца, упрямо стучавшего вразнобой с ритмом Улья. Он лежал неподвижно, впитывая тишину — ту хрупкую, обманчивую тишину, что существует в промежутках между циклами системы. Потолок в сантиметре от лица был испещрён трещинами в штукатурном полимере. Он знал каждую. Самая длинная, похожая на высохшее русло реки, начиналась над изголовьем и терялась у светильника.

Справа — холодная стена. Слева — стойка с мини-кухней и санузлом, втиснутым в объём шкафа. Сделать два шага вперёд, не уперевшись во что-то, было невозможно. «Микростудия» — так это называлось в реестре жилфонда. «Гроб вертикальный» — так это называлось в его голове.

За стеной кто-то закашлял — сухо, надрывно, будто скребя горло изнутри. Другой сосед включил душ, и трубы зашелестели, словно змеи в стенах. Улей дышал, переваривал, жил своей кишкообразной жизнью. Кевин закрыл глаза, оттягивая момент, когда придётся стать частью этого пищеварения.

Сигнал пробил тишину — негромкий, но навязчивый высокочастотный тон. Свет зажёгся сам, холодный и безжалостный. Время индивидуальности кончилось.

Завтрак был процедурой. Тюбик с серо-бежевым гелем «Баланс-Утро» выдавил на язык. Вкус был… отсутствием вкуса. Лёгкая сладость эритритола, намёк на что-то ореховое, который должен был, по замыслу диетологов, вызывать ощущение сытости и удовлетворения. Кевин просто сглотнул. Запил двумя глотками тёплой, опреснённой воды из крана. Принял таблетку витаминно-минерального комплекса. Она застревала в горле, и он сделал ещё один глоток, чувствуя, как химическая польза скользит в желудок.

Одевание было ритуалом облачения в доспехи. Комбинезон из грубоватого серо-зелёного полимера шился по его меркам. Он скрипел новыми складками, плотно облегая тело, как вторая кожа, как предопределённая оболочка. Застёгнул молнию от промежности до горла — щелчок был финальным аккордом. Надел мягкие, бесшумные ботинки. Проверил карманы: мультитул, карманник, запасные фильтры. Всё на месте.

Перед выходом он на секунду задержался у крошечного отражателя на стене. Не зеркала — зеркала были непозволительной роскошью, поощряющей нарциссизм. Просто полированная металлическая пластина. В её матовой глубине отразилось узкое, бледное лицо с тенью щетины на скулах. И чуть ниже — чёрный, чёткий штрих-код на левом запястье. 045-781. Не имя. Индекс. Номер в очереди на обслуживание, потребление и, в конечном итоге, утилизацию.

Он отвернулся от отражения. Деперсонализация прошла успешно.

Коридор «Соты-47» был длинной трубой с одинаковыми дверями, уходящими в перспективу, словно в плохо настроенной голограмме. Воздух пах озоном и слабым ароматизатором «Свежесть цитруса», который лишь подчёркивал затхлость. Из двери напротив вышел сосед — мужчина лет сорока, с таким же пустым взглядом. Их глаза встретились на микросекунду. Кивок. Безмолвный, механический. Ни слова. Зачем? У них не было общей темы, кроме жалоб на неисправность вентиляции или очереди в столовой, а жаловаться было неэффективно. Атомы общества не должны слипаться.

Лифт был переполнен. Тела в одинаковых комбинезонах разных оттенков серого и коричневого втиснулись в капсулу, дыша друг другу в затылки. Запах — вот что било по мозгам. Дешёвый синтетический дезодорант, смешанный с потом усталости, выдохнутым воздухом, переработанным системой фильтров двадцать раз, и едва уловимым, сладковатым шлейфом вчерашнего Сиропа. Кевин вжался в угол, стараясь минимизировать контакт. Его взгляд упёрся в рекламный экран над дверями.

«…рост эффективности на гидропонных фермах Сектора G на 7%! Ваш труд — наше будущее!» — вещал жизнерадостный голос под кадры сочно-зелёных листьев салата под фиолетовым светом LED-панелей. Кадры сменились. «Родильные Покои рапортуют: индекс здоровья новорождённых стабильно высок. Благодарим наших бесценных Носительниц за их священную жертву!»

На экране возникло лицо. Девушка. Невероятной, неестественной красоты. Фарфоровая кожа, большие глаза цвета морской волны, волосы, струящиеся золотым водопадом. Она сидела в саду с виртуальными бабочками, и её губы растянулись в идеальную, заученную улыбку. Подпись: Носительница K-07 «Лютик». Цветок надежды Колонии.

Кевин смотрел на неё, как на инженерную схему. Красивая деталь. Дорогая, хрупкая, бессмысленная вне своего контекста. Часть декорации, призванной отвлечь от ржавых труб за кулисами. Он почувствовал не восхищение, а лёгкое раздражение. Эта показушная роскошь, этот культ — ещё один слой грязи, который кто-то должен будет убрать. Он отвел глаза.

Вакуумный поезд промчался по туннелю с воем, высасывающим мысли из головы. Кевин вышел на станции «Пояс Шестерёнок. Сектор 9». Воздух здесь был другим — гуще, с примесью металлической пыли, машинного масла и чего-то кислого, старого. Не фоновая «свежесть», а настоящий запах работы Улья.

Депо чистильщиков представляло собой ангар с рядами стоек. Он получил свой агрегат — электронную метлу-пылесос с функцией распыления растворителя. Инструмент был холодным и послушным в руках. Ещё бы — он был продолжением системы, как и сам Кевин.

Его участок сегодня — транспортная артерия Т-78, главная магистраль, по которой сновали грузовые платформы и спешили функционеры. Кевин включил метлу. Она загудела тихим, покорным жужжанием.

Работа началась. Он вёл насадкой по полу, собирая пыль, окалину, случайный мусор. Но его глаза, привыкшие скользить по поверхностям, работали иначе. Они не просто видели грязь. Они читали её.

Вот чёрная полоса задира от шины грузовика, свернувшего слишком резко. Водитель нарушил траекторию, возможно, устав. Риск аварии. Неэффективность.

Вот смятый фантик от питательного батончика «Энерго-Удар» с нетипичным фиолетовым оттенком. Значит, кто-то достал «Забвение» — самый сильный Сироп. Или торговал им. Контрабанда. Нарушение химического баланса.

Вот пятно застарелого масла, в которое влипли песчинки металла. Течь в гидравлике. Механическая неисправность. Система даёт сбой, и сбой этот просачивается наружу, как кровь из раны.

«Я гримёр на трупе», — пронеслось в голове Кевина, остро и ясно. Улей гниёт изнутри. Ржавеет, течёт, разваливается. А моя работа — подкрашивать ему щёки, скрывать пятна, наводить иллюзию чистоты и порядка. Чтобы никто не увидел разложения.

Метла жужжала, всасывая свидетельства. Он стирал истории. Превращал инциденты в чистый, безликий пол.

И тут он увидел его. На стене, в тени выступающей трубы, там, где свет от биолюминесцентных панелей был тусклым. Граффити. Не похабщина и не примитивный тег. Символ. Круг с аккуратной, зияющей трещиной, из которой словно капала капля. Знак «Треснувшей Чаши».

Кевин замер. Инструкция была ясна: немедленно сообщить о незаконном нанесении информации и уничтожить её с помощью растворителя. Но рука не поднялась к рации на груди.

Он смотрел на этот простой, глупый, безумно смелый знак. Кто-то рискнул. Кто-то увидел трещину. Значит, он, Кевин, не один чувствует гниение? Минута. Целая, украденная у системы минута молчаливого созерцания.

Потом он вздохнул, поднял метлу, переключил её в режим растворителя. Тонкая струя химиката ударила в стену. Краска зашипела, поплыла, превратившись в зелёную слизь. Знак расползся, исчез. Иллюзия чистоты была восстановлена.

Но когда он развернулся, чтобы идти дальше, его пальцы машинально потерли подушечку большого пальца об указательный. На внутренней стороне века будто отпечатался образ: идеальный круг. И трещина. Не залитая химикатом, а живая.

Он продолжил работу. Колесо должно было вращаться. Но где-то внутри, в тщательно скрываемом тайнике его сознания, теперь лежал не только обломок шестерёнки, но и призрак треснувшей чаши. И это было уже не коллекционирование. Это было узнавание.

ГЛАВА 2. НАПАРНИК

На депо фургоны стояли рядами, как блестящие, зелёные жуки. Их кабины пахли старым пластиком, дезинфектантом и вечной, въевшейся пылью. Кевин подошёл к своей единице — «СК-781». Водительская дверь была уже открыта. Из кабины доносилось чавканье и приглушённый гул поп-музыки с дешёвого плеера.

— Кев! Опять проспал красоток на остановке? — раздался изнутри хрипловатый голос.

Гриш Волков, его напарник, сидел за рулём, развалившись в кресле. Круглое, веснушчатое лицо его было оживлено. Он что-то энергично жевал, двигая челюстью. В воздухе витал сладковатый запах ягодной жвачки.

— Сигнал был в 06:00, — сухо ответил Кевин, садясь на пассажирское место и захлопывая дверь. Фургон тут же стал их миром — тесным, шумным, но своим.

— Ну и что? Можно же было по пути глазком кинуть, — Гриш подмигнул, запуская двигатель. Мотор взревел, заглушив музыку. — Слышал, вчера в «Карусели» новые девочки из гильдии агрономов появились. Говорят, как огурчики с грядки. Сочные.

Кевин молча пристегнулся. Он не смотрел на «огурчиков». Он смотрел на жёлтый световой индикатор на панели, который сигнализировал о неоптимальном давлении в задней правой шине. Ещё одна мелкая неисправность в бесконечной череде.

— Подан запрос на перевод, — сказал он вдруг, глядя в лобовое стекло на серую стену ангара. — В геодезисты. Отказали.

Гриш повернул к нему голову, отчего его щека с жвачкой раздулась комично. Его карие глаза округлились от искреннего, неподдельного изумления.

— Ты чего? Совсем крыша поехала? — Он тряхнул головой. — Геодезисты… это ж почти Искатели. Те, кого не съели кристаллы в Лесу, с ума сходят от видов «Пустыни». Зачем тебе эта смерть, а? У нас работа — раз плюнуть. Пайка стабильная. После смены — сиропчик, кабинка… и жизнь как сыр в масле катится. Ищешь проблем на свою голову, Кев.

«Жизнь как сыр в масле». Кевин представил этот сыр — прессованный синтетический протеиновый брусок. И это масло — густое, минеральное. Он ничего не ответил. Объяснять было бесполезно. Для Гриша «колесо» было не тюрьмой, а укатанной, безопасной дорогой.

Они въехали в Спиральный район, и мир за стеклом изменился. Резко, как при переключении канала.

Серые, покрытые респираторным грибком стены Пояса Шестерёнок сменились гладкими панелями из самоочищающегося поликарбоната, отливающего перламутром. Вместо гудящих труб — тихие, почти неслышные потоки кондиционированного воздуха, пахнущие… не синтетикой. А чем-то другим. Кевин нахмурился, пытаясь опознать запах. Сладковатый, горьковатый, тёплый. «Настоящий кофейный экстракт», — подсказала память из какого-то старого ролика о привилегиях. И ещё запахи — цветочные, древесные. Парфюм. Люди здесь могли позволить себе тратить ресурсы на ароматы, а не на маскировку запаха пота.

Здесь было светло. Не от жёстких люминесцентных ламп, а от мягкой, рассеянной подсветки, встроенной в потолки и полы. Растения в нишах были не пластиковыми муляжами, а живыми — небольшие деревья в бонсаях, лианы с настоящими, а не голографическими, цветами.

И люди. Они были другими. Их комбинезоны были сшиты из тонкой, струящейся ткани, не серой, а глубоких, приглушённых цветов: индиго, тёмного изумруда, бордо. Они говорили тихо, смеялись сдержанно, их лица не были застывшими масками усталости. Они просто… не замечали фургон. Он был для них частью ландшафта, таким же незначительным, как урна или панель управления.

— Красота-то какая, — с почти благоговейным присвистом выдохнул Гриш, вытирая рукавом запотевшее стекло. — Говорят, у них в душах вода настоящая, не рециркулированная. Представляешь?

Кевин представлял. Он представлял тонны энергии, уходящие на очистку и подогрев этой воды, в то время как в его «Соте» из крана текла тёплая жижа с привкусом антисептика.

Задание было простым: очистить пешеходную галерею у Центра анализа данных от следов ночной доставки. Они вышли, взяли оборудование. Мимо них проходили элитные функционеры. Ни один взгляд не задержался на них дольше, чем на долю секунды. Они были невидимками, тенями, скользящими по краям этого благополучного мира.

Инцидент случился у входа в кафе с прозрачными стенами. Мужчина в комбинезоне цвета тёмной слюды, с гладкими, зачёсанными назад волосами, что-то оживлённо говорил в миниатюрный коммуникатор. Из его кармана выпал небольшой чёрный флакон и с глухим стуком покатился по полу, прямо к ногам Кевина. Флакон остановился, издав тихое, жалобное позвякивание.

Мужчина прервался, его взгляд скользнул с флакона на Кевина. В этом взгляде не было ни просьбы, ни даже приказа. Была констатация факта: есть объект (мусор) и есть функция (уборка). Функция должна устранить объект.— Уберите, — сказал он, даже не понизив голос, и продолжил разговор, отворачиваясь. — Да, так вот, по квоте третьего квартала...

Кевин почувствовал, как что-то холодное и острое сжалось у него под рёбрами. Он наклонился, поднял флакон. Это был дорогой ароматизатор для личного пространства. «Штормовая пустошь», — прочитал он мелкий шрифт. Весил он приятно, был холодным на ощупь. На секунду ему захотелось швырнуть его вслед уходящей спине. Разбить эту гладкую, самодовольную скорлупу.

Но он просто протянул флакон, когда мужчина, закончив звонок, снова повернулся, уже автоматически ожидая, что его вещь будет возвращена. Тот взял его, не глядя, даже не кивнув, и скрылся за дверью кафе.

— Видал? — хмыкнул Гриш, подходя с метлой. — Наверное, важную сделку сорвал бы, если б сам наклонялся. У них своя работа — думать. Наша — убирать. Всё честно.

«Честно». Кевин посмотрел на пальцы, которые только что держали холодный флакон. Они не дрожали. Но внутри что-то дрожало. Тихий, яростный гул, похожий на звук далёкого обвала.

Работа подходила к концу. Солнце-симулятор в куполе Улья менялось до вечернего закатного свечения. Кевин проходил вдоль скамьи из полированного сплава, сметая несуществующую пыль. И увидел Её.

Пуговицу. Она лежала в дренажной решётке, почти невидимая на фоне тёмного металла. Но свет поймал её грань. Она была не пластиковая, не штампованная. Керамическая. Матовая, тёплого, кремового оттенка, с крошечным, почти ювелирным рельефом — стилизованным цветком. Безумная роскошь для пуговицы. Уронить такое… значит, даже не заметить потери.

Он замер, оценивая ситуацию. В десяти метрах, у колонны, завис патрульный дрон-наблюдатель. Его красный сенсорный глаз медленно вращался, сканируя сектор.

Инструкция: обнаруженный невостребованный предмет подлежит сдаче в бюро находок. Сокрытие — нарушение. Мелкое, но нарушение.

Сердце застучало чаще. Не от страха. От азарта. Это был вызов. Системе. Порядку. Самому себе. Его маленький, никем не замеченный бунт.

Кевин сделал вид, что поправляет фильтр на метле. Присел, повернувшись спиной к дрону. Левой рукой провёл насадкой над решёткой, поднимая вихрь несуществующей пыли. Правая, опущенная вниз, с молниеносной точностью щипком подхватила пуговицу. Шершавая, тёплая поверхность коснулась кожи. Он разогнулся, сделав шаг в сторону, и засунул руку в карман комбинезона. Пуговица исчезла, как будто её никогда и не было.

Дрон мягко жужжал, продолжая свой путь. Он ничего не заметил.

На обратном пути, в грохочущем чреве фургона, Гриш был на подъёме.— Значит, так, Кев. После душа, смена в кабинках в восемь. Я договорился, нас будет трое. Две из гильдии логистов. Говорят, одна — просто огонь. Руки… — он выразительно пошевелил пальцами. — Ты с нами? Будет «сиропчик братства», расслабимся, сольёмся… красота.

Кевин смотрел в окно на мелькающие огни туннеля. В кармане пальцы нащупывали контуры пуговицы, вдавливая рельеф цветка в плоть подушечки.— Нет, — сказал он просто. — Устал.

— Ну ты даёшь! — Гриш покачал головой, но без злобы. Скорее с жалостью к чудаку. — Живёшь неправильно, брат. Плыви по течению. И всё будет тип-топ.

Кевин ничего не ответил. Он не хотел плыть по этому течению. Он хотел… он хотел рассмотреть эту пуговицу при свете своей тусклой лампы. Понять, как сделан этот крошечный цветок. Прикоснуться к чужой, бездумной роскоши, ставшей его маленькой, украденной тайной.

Фургон вынырнул из туннеля в знакомый полумрак Пояса Шестерёнок. Здесь пахло машинным маслом и реальностью. А в его кармане лежало доказательство: даже в самом чистом, самом отлаженном мире что-то может потеряться. И быть найденным. Не тем, кто потерял.

ГЛАВА 3. МЕЧТА В ЯЩИКЕ

Тишина микростудии обрушилась на Кевина с физической силой после грохота магистралей и бессмысленной болтовни Гриша. Он задержался в дверном проёме, вдыхая знакомый запах: статического электричества, старого пластика и собственного, несвежего тела. Это был его запах. Запах его клетки.

Ритуал начался. Сначала — еда. Выдавил тюбик «Вечернего баланса» в миску, добавил воды, размешал до состояния безвкусной каши. Съел, не чувствуя вкуса. Вымыл миску. Поставил на сушилку. Всё на свои места. Порядок.

Потом — душ. Три минуты тёплой (не горячей) воды с минимальным количеством биоразлагаемого мыла, которое пахло пылью и алоэ. Он стоял под слабой струёй, закрыв глаза, смывая с себя не столько грязь, сколько отпечатки чужих взглядов, звук шагов по элитным полам, запах чужого парфюма. Вода уносила день в дренажное отверстие, размером с монету.

Оделся в простые, поношенные штаны и футболку. Светильник начал издавать успокаивающий гул, предлагая погрузиться в виртуальные миры эффективного отдыха. Кевин выключил его.

И только теперь, когда все обязательные процедуры были завершены, он позволил себе настоящее. Его дыхание замедлилось, движения стали осторожными, почти благоговейными. Он подошёл к стойке, где стоял санузел. На ощупь нашёл на боковой панели почти неощутимый шов. Ногтем поддел, надавил. Раздался тихий щелчок. Панель отъехала, открыв нишу в стене — пространство, украденное у толщины вентиляционной шахты. Его тайник.

Внутри лежал металлический ящик из-под инструментов, старый, с облупившейся краской. Он поставил его на узкую койку и открыл.

Здесь жил другой мир. Мир, который система либо забыла, либо объявила мусором.

Кевин доставал предметы по одному, медленно, давая пальцам запомнить текстуру каждого.

Обломок шестерни. Первая находка. Была найдена в мусорном отсеке интерната, во время трудовой практики. Он тогда, восьмилетний, сидел на корточках и смотрел на этот зубчатый диск из тёмного металла. Он был тяжёлый, зазубренный, несимметричный. Никакой пользы. Совершенно неэффективный объект. И от этого — бесконечно прекрасный. От него всё началось.

Кусок плетёного провода в разноцветной изоляции. Когда-то он подавал ток. Теперь он был просто ярким, пёстрым змеевиком. Цвета были ядовитыми, кричащими: розовый, салатовый, оранжевый. Таких цветов в Улье не делали.

Стеклянная линза от чего-то. Чуть мутная, в мелких царапинах. Если посмотреть через неё, мир искажался, становился выпуклым, неправильным.

Монетка доколонийной эпохи. Стертая почти до гладкости, но на одной стороне ещё угадывался профиль какого-то человека. Не Носительницы, не функционера. Человека. Личности.

Обрывок бумажной страницы. Самый драгоценный и самый опасный артефакт. Бумага была ломкой, желтоватой, пахла плесенью и чем-то давно ушедшим. На ней сохранились напечатанные слова, фрагмент предложения: «…и ветер с моря приносил запах свободы…» Кевин не знал, что такое «море». Но слово «свобода» знал. Оно было в пропаганде («Свобода от хаоса»), но здесь оно звучало иначе. Не как защита, а как ветер. Запах.

Он брал каждый предмет в руки, как священную реликвию. Это была не коллекция. Это была библиотека. Библиотека чувств, альтернативная история мира, написанная на языке тактильных ощущений, а не голографических проповедей.

И вот теперь — новый экспонат.

Он достал пуговицу. В тусклом свете лампы она была не кремовой, а скорее слоновой кости. Матовая, тёплая. Он взял ватную палочку, смочил её минимальным количеством очистителя для оптики, и начал аккуратно протирать. Грязь с решётки сошла, открыв истинную глубину цвета. Рельеф цветка проступил яснее. Это был не просто кружок с лепестками. Это была сложная розетка, с сердцевиной из крошечных точек и волнистыми краями лепестков. Безумная детализация для вещи, которую застёгивают и расстёгивают, не глядя.

Кевин представил одежду. Не комбинезон. Что-то из мягкой, дорогой ткани. Пиджак? Платье? На чьей груди она сверкала, прежде чем оторваться и кануть в дренажную решётку, в мир обслуживающего персонала? Рука, которая поправляла её, была ухоженной, с чистыми ногтями. Она не знала запаха растворителя и металлической пыли.

Чтобы отвлечься от тягостных мыслей, он потянулся к дальнему углу ящика и достал ещё одну реликвию. Старые механические часы на кожаном ремешке. Стёкла не было, стрелки застыли на 4:17. Он нашёл их в самом начале карьеры, в груде списанного оборудования. Батарейка давно умерла, но механизм, если его завести, работал.

Кевин вставил маленькую отвёртку в заводную головку и сделал три осторожных оборота. Потом потряс часы, поднёс к уху.

Тик-так. Тик-так.

Звук был сухим, чётким, неумолимым. Он разорвал мёртвую, герметичную тишину комнаты. Это был звук времени. Но не времени Улья, которое измерялось сменами, циклами раздачи пайков и общими сигналами. Это было личное, механическое, независимое время. Оно шло здесь и сейчас, в его руках, отмеряя секунды его единственной, никем не контролируемой жизни. Он слушал, затаив дыхание, пока тиканье не стало слабее и, наконец, не затихло. Момент кончился. Он положил часы обратно, ощущая внезапную, острую пустоту.

Пора было проверять почту. Он включил планшет, ввёл код. Синий свет экрана выхватил из темноты его узкое, усталое лицо. Входящих сообщений: одно. От Департамента Переквалификации и Распределения.

Сердце, глупое, предательское сердце, ёкнуло. Геодезисты. Может быть…

Он открыл письмо.

КОЛОНИЯ АЛЬФА-7 («УЛЬЕ-ПРАМАТЕРЬ»)ДЕПАРТАМЕНТ ПЕРЕКВАЛИФИКАЦИИ И РАСПРЕДЕЛЕНИЯУВЕДОМЛЕНИЕ № 78-045-781

ФУНКЦИОНЕРУ 045-781 (К. МАККОРМАК)

На основании вашего запроса на перевод в Корпус Исследований и Расширения (подразделение Геодезия и Картография) проведена комплексная оценка вашего Индекса Социальной Полезности (ИСП), психометрических профилей и профессиональной пригодности.

ВАШ ЗАПРОС ОТКЛОНЕН.

Обоснование:

ИСП стабилен (0.74), что соответствует уровню «Высококвалифицированного функционера».

Анализ когнитивных паттернов выявил высокий уровень аналитического мышления, наблюдательности и склонности к системному анализу.

Однако психометрические тесты указывают на недостаточный уровень ситуативной агрессии, низкую склонность к риску, выходящему за рамки предписанных инструкций, и выраженную рефлексию, не соответствующую оперативным требованиям подразделения.

Заключение: Ваш психологический профиль оптимален для текущей специализации (Служба Очистки, 3-й класс). Ваши навыки анализа успешно применяются для повышения эффективности обслуживания инфраструктуры. Перевод в подразделение, требующее проактивной, агрессивной и нерефлексирующей позиции, признан нецелесообразным и потенциально опасным для эффективности работы и вашей личной безопасности.

Рекомендация: Продолжить эффективную службу на текущем посту. Рекомендуется воспользоваться услугами вечерних «Тантрических кабинок» и рекреационным Сиропом «Братство» для снижения уровня рефлексии и гармонизации с коллективом.

Система видит вас. Система ценит ваш вклад. Система находит вас наиболее эффективным на вашем месте.

Кевин читал текст снова и снова. Слова обжигали холодной точностью. «Высокий уровень аналитического мышления… низкая склонность к риску… выраженная рефлексия».

Он перевёл взгляд на свой ящик с «артефактами». Вот она, его рефлексия. Его болезнь. Система всё видела. Она знала, что он думает. Анализирует. Видит трещины. И её решение было не дать ему вырваться, а загнать глубже. Вы слишком умны, чтобы не видеть грязи, но слишком трусливы, чтобы сражаться с тем, что её порождает. Поэтому метите. Метёте до конца своих дней.

Приговор был вынесен. Не Судом. Алгоритмом. Бесстрастным, бездушным анализом его собственной, изъяновой души.

Он выключил планшет. Синий свет погас, погрузив комнату в почти полную темноту, нарушаемую только слабым зелёным светодиодом сейфа с пайком на следующий день.

Кевин медленно убрал ящик обратно в тайник, задвинул панель. Лёг на койку. Тело ныло от усталости, но мозг работал, как перегретый процессор, прокручивая слова: наиболее эффективным на вашем месте.

Он смотрел в потолок. Трещина, похожая на высохшее русло, в темноте была не видна. Но он знал, что она там. И в этой темноте, в этой тишине, ему начало казаться, что стены его микростудии не просто стоят. Они медленно, неумолимо сдвигаются. Санузел, стойка, дверь — всё приближалось, сжимая пространство. Скоро не будет места даже для ящика. Скоро не будет места для дыхания. Он лежал неподвижно, чувствуя, как холод от стен проникает сквозь тонкий матрас, и слушал тишину, которая была громче любого тиканья часов. Тишину тупика.

ГЛАВА 4. ЛУЧИСТАЯ

Воздух в учебной комнате Башни Рассвета был стерильным и прохладным, с лёгким ароматом ионизированного серебра. Лайра лежала на кушетке из самонагревающегося мраморного геля, её тело было обнажено под прицелом ламп, имитирующих солнечный спектр. Она не двигалась. Движение не было её прерогативой.

— Покрой кожи в норме. Гидратация на верхней границе целевого диапазона, — произнёс ровный голос медтехника. Холодные пальцы в стерильных перчатках скользили по её плечу, предплечью, запястью, нажимая на точки для проверки тургора. — Мышечный тонус ниже оптимального. Необходимо усилить цикл электростимуляции во время сна.

Лайра не отвечала. Она смотрела в матовый потолок, где мягкий свет рассеивался, не создавая бликов. Её тело было не её. Оно было инструментом. Объектом. Активом Колонии. Его состояние ежедневно заносилось в базу данных, анализировалось, корректировалось диетой, гормонами, процедурами. Она была породистой лошадью на аукционе, чья ценность определялась глянцем шерсти и правильностью статей.

«Вдохнуть глубже. Расслабить диафрагму. Улыбнуться уголками глаз, чтобы не было морщин. Лютик совершенен. Лютик спокоен. Лютик — надежда.»

Этот голос звучал в голове постоянно. Голос наставниц, врачей, психопрограмм. Голос Лютика. Маски, выращенной из неё, как коралл на живом рифе. Под этой маской пряталась Лайра. Испуганная девочка, которая считала трещинки в потолочной плитке (их было ровно сорок семь) и хотела, чтобы кто-нибудь взял её за руку, просто так, без проверки пульса и анализа пота.

— Носительница K-07, ваше внимание, пожалуйста, — сказала женщина в белом халате, её лицо было профессионально-бесстрастным. — Сегодня вечером — сеанс позитивной визуализации. Вы будете созерцать образы здорового, жизнеспособного потомства. Ваш психоэмоциональный настрой напрямую влияет на качество ооцитов. Помните, от вас зависит генетическое будущее Улья.

«Выживание вида. Будущее. Надежда.» Слова были тяжёлыми, как свинцовые мантии. Они давили на грудь, вытесняя воздух. Иногда Лайре хотелось закричать: «Я не хочу нести всё это! Я просто хочу…» Но она не знала, чего. Потому что ей никогда не позволяли хотеть чего-то личного.

После процедур её оставили одну в апартаментах. «Одна» — это означало отсутствие в поле зрения других людей. Датчики отслеживали каждый её вздох, каждый шаг. Комнаты были просторными, белыми, наполненными мягким светом и дорогими, бесполезными вещами: скульптурами из светящегося акрила, голограммами плавающих рыб, ковром из живой мшистой травы, которая щекотала босые ноги.

Она подошла к панорамному окну, которое было не стеклом, а силовым полем, пропускающим свет, но не звук и не запах. Вид открывался на центральную шахту Улья. Внизу, в глубине, клубился туман из испарений и выбросов. Чуть выше маячили тусклые огни жилых блоков, похожих на пчелиные соты в разрезе. Ещё выше — мерцающие пояса промзон, переплетения труб и транспортеров. Это был город. Миллионы жизней. Для неё это была абстракция, беззвучный, медленный вихрь. Она не знала, чем пахнет этот город. Какие слова говорят люди. О чём они мечтают. Она была от него отделена высотой и тишиной.

Тишину нарушило лёгкое жужжание. Из ниши в стене выплыл небольшой дроид-уборщик, старый, с потёртым корпусом и одним тусклым светодиодом вместо двух. Его звали Архив. Неофициально. Он был списанным аппаратом, который одна из служанок, давно уволенная, оставила «на память». Дроид был немного сломан: его навигация сбивалась, и он периодически приезжал в её покои, как в точку последней успешной уборки.

Лайра опустилась на колени перед ним. Это было запрещено. Контакт с несертифицированной техникой. Но Архив был её единственным другом. Сломанная вещь для сломанной девочки.

— Привет, — прошептала она. Её голос, привыкший к публичным речам, звучал в пустоте комнаты хрупко и неуверенно.

Дроид жужжал в ответ, его сенсоры беспомощно поворачивались. Она знала его слабое место — панель управления на корпусе. Кончиком пальца она нажала последовательность, которой научилась у той самой служанки: три коротких, два долгих.

Архив завибрировал. Сбоку выдвинулся старый проекционный модуль. Замигал, выплюнул в воздух искажённую, полосатую голограмму. Это была не запись для Носительниц. Это был обрывок чего-то старого, случайно занесённый в его память. Фрагмент доколонийного фильма? Концерта?

Показались силуэты людей. Не застывших, не идеальных. Они двигались резко, смеялись. А потом… зазвучала музыка. Не гимны Улья, не фоновые медитативные мелодии. Это были струнные. Живые, пронзительные, они пели о чём-то остром — о боли, о тоске, о внезапной, дикой радости.

Звук был тихим, шипящим, но для Лайры он оглушал. Она замерла, впитывая каждую ноту. В горле что-то сжалось. Ей захотелось… отозваться. Издать звук, который был бы не частью речи, не улыбкой для камер, а чем-то своим.

Она приоткрыла рот. Попыталась повторить мелодию гортанью, голосом, который знал только заученные тексты. Получилось нечто сбивчивое, фальшивое, жалкое. Но это был её звук. Она тут же замолчала, оглянувшись на стены, на потолок. Камеры. Микрофоны. Запрещено. Неэффективно. Отклонение от нормы.

Сердце колотилось. Она выключила Архива, и голограмма с музыкой исчезли, оставив после себя звенящую, ещё более гнетущую тишину.

Дверь открылась без стука. Вошёл распорядитель церемоний — мужчина с гладким, непроницаемым лицом, одетый в серебристые одежды.

— Носительница K-07 «Лютик». Завтра в шестнадцать ноль-ноль состоится церемония «Единение с Потоком». Ваше присутствие обязательно. Вас увидят миллионы. Вы — символ.

Он отступил, и в комнату вошли две служанки. Они несли на руках нечто, что переливалось, как жидкий металл. Ритуальное платье.

Его положили на кровать. Лайра подошла, заворожённая и напуганная. Платье было серебристо-белым, из «умной» ткани, способной менять оттенок и излучать мягкий свет. Оно было невероятно красивым. И абсолютно бездушным.

— Пожалуйста, примерьте, — сказала одна из служанок, не глядя ей в глаза.

Лайра позволила им снять с себя простой белый кимоно. Холодный воздух комнаты обжег кожу. Затем они подняли платье. Оно было тяжёлым. Ткань скользнула по телу, мгновенно подстроившись под её формы, затянулась, застегнулась с помощью невидимых магнитных замков. Она посмотрела в большое зеркало.

Перед ней стояло создание из света и хладного совершенства. Существо с её лицом, но без её испуганных глаз. Лютик. Цветок. Символ.

Она сделала шаг. Тяжёлая ткань шуршала, как опавшие листья, как… как саван. Мысль пришла сама, неотвязная и леденящая. Это мой саван. Меня хоронят заживо в этой красоте.

Она подняла руку, коснулась своего отражения в зеркале. Палец встретил холодную, непроницаемую поверхность. Умная ткань на её плече в ответ на прикосновение засветилась чуть ярче, проецируя крошечные, виртуальные цветки лютика.

— Прекрасно, — монотонно констатировал распорядитель. — Вы — совершенство, Носительница.

Они ушли, оставив её одну в серебристом саване, перед её собственным, идеальным отражением. Лайра стояла неподвижно, чувствуя, как холод от «умной» ткани просачивается сквозь кожу, достигая чего-то глубокого внутри. Она смотрела на город внизу, на тусклое мерцание миллионов жизней, и думала о музыке. О том сбивчивом, фальшивом звуке, который она издала. Это было уродливо. Неэффективно.

Но это было живое. И пока она могла это помнить, пока она могла хотеть повторить — она была не только Лютиком. Где-то очень глубоко, под слоями генной инженерии, тренировок и страха, теплилась Лайра. И она боялась, что завтра, на церемонии, перед миллионами глаз, этот последний огонёк может навсегда погаснуть.

ГЛАВА 5. ИСПОВЕДЬ ДРОИДА

Ночь в Башне Рассвета была усыпляющей. Воздух насыщался аэрозолем с лёгкими седативами и феромонами покоя. Биолюминесцентные панели на стенах плавно сбавили освещение до тёплого, медового свечения, имитируя закат. Всё было настроено на сон, на сохранение ресурсов драгоценного тела.

Лайра не спала.

Она ходила по своей белой комнате, обняв себя за плечи. Серебристое платье, сброшенное на пол, лежало клубком холодного света, как сброшенная кожа. Её босые ноги ступали по мягкому мху ковра, но не чувствовали его. Внутри был только ледяной ужас.

Она боялась не церемонии. Публичные выступления были её средой. Слова, улыбки, жесты — всё было выучено, отрепетировано, встроено в мышечную память. Она боялась «после».

Ей с детства говорили о священном переходе в Родильные Покои. О жертве. О величайшей чести. Но однажды, много лет назад, старая няня (та самая, что оставила Архива), укладывая её спать, обмолвилась: «Там тихо, детка. Тише, чем здесь. И пусто». И в её глазах Лайра увидела не благоговение, а… жалость.

Информационный вакуум. Полное отключение от мира. Пожизненное заточение в стерильной камере, где ты — лишь биологический конвейер. Ни окон, ни голограмм, ни даже этого жалкого вида на грязный город. Только извлечение яйцеклеток. День за днём. Пока ресурс не иссякнет. А что потом? Её учили, что Королевы живут в почёте до глубокой старости. Но она ни разу не видела старой Королевы.

Ужас нарастал, сжимая горло. Она не могла дышать этим седативным воздухом. Ей нужна была правда. Любая. Даже самая страшная.

Она бросилась к нише, где тихо жужжал, уткнувшись в угол, Архив.

— Покажи мне, — выдохнула она, голос сорвался на шёпот. — Покажи мне всё, что у тебя есть. Про… про «после».

Дроид жужжал беспомощно. Его протоколы запрещали доступ к подобным данным. Руки Лайры дрожали, но пальцы помнили последовательность. Она набрала код обхода — длинную, сложную цепочку, которую няня вбила в её память, как заклинание, сказав: «На всякий пожарный».

Архив завибрировал. Его корпус нагрелся. Один светодиод замигал аварийным красным. Он сломался. И в этом сбое, в этой цифровой агонии, открылись шлюзы.

На стене всплыла голограмма. Не искажённая, а чёткая, служебная. Этикетка: «Архив Родильных Покоев. Протокол 7-Гамма. Утилизация биоматериала категории «Омега».*

Лайра замерла.

На записи была комната, похожая на операционную, но более аскетичную. На столе лежала женщина. Носительница. Её лицо было бледным, осунувшимся, волосы — тусклыми и жидкими. Глаза закрыты. Она дышала, но дыхание было поверхностным, механическим. Ей могло быть лет тридцать. Или сорок. Или пятьдесят. Старость здесь выглядела как истощение.

В кадр вошли две фигуры в белых халатах и масках. Не было ни торжественности, ни почтения. Была холодная эффективность.

— Репродуктивная функция угасла ниже 2%, — сказал один голос, мужской. — Нейронная активность снижена. Биологический ресурс исчерпан.

— Процедура гуманной утилизации утверждена, — ответил другой. — Подготовьте камеру для рециклинга органики. Костная масса пойдет на удобрения для гидропоник.

Они ввели женщине шприц в капельницу. Тело на столе вздрогнуло один раз, слабо, и обмякло. Совсем. Мониторы пискнули ровную линию.

— Биоматериал «Омега-12» готов к переработке, — констатировал первый врач. — Освободите стол для следующей единицы.

Голограмма выключилась.

Лайра стояла, не дыша. В ушах звенело. Слова «биоматериал», «утилизация», «единица» бились в висках, как молотки. Она видела не абстрактную судьбу. Она видела себя. Себя через пять, десять, пятнадцать лет. Измождённое тело на столе. И равнодушные голоса, обсуждающие её кости как удобрение.

Это была не священная жертва. Это был производственный цикл. От звезды — к инкубатору — к утилизатору.

Её стошнило. Она едва успела добежать до санузла. Тело билось в судорогах, извергая наружу ужин, страх, все иллюзии. Когда спазмы прекратились, она сидела на холодном кафельном полу, трясясь, обливаясь ледяным потом. Правда была хуже любого кошмара.

Архив, будто понимая, что сделал, снова жужжал. На его корпусе мелькнула другая запись — не видео, а схема. Карта. Старая, с глитчами. Заголовок: «Сектор 09. Проект «Зелёный Пояс» (заморожен).»

На схеме был изображён заброшенный биокупол на окраине Пояса Отчуждения. Там были обозначения деревьев, водоёмов, даже небольшого сооружения. Миф о «Призрачном рае», который иногда всплывал в разговорах служанок. Место, где жизнь попыталась взять верх над смертью, но было заброшено.

Это была не надежда. Это была соломинка. Но для тонущего и соломинка — всё.

Решение пришло мгновенно, с кристальной, безумной ясностью. Она не ляжет на тот стол. Не станет «биоматериалом».

Она вскочила. Действовала на автомате, полагаясь на знания, впитанные от скуки за годы заточения: расписание обходов охраны, циклы работы камер в сервисных зонах, минуты отключения датчиков движения в восточном крыле для профилактики.

Надела поверх тонкой ночной сорочки самое простое из своих платьев — серое, без «интеллекта». Сунула в карман упаковку питательных гелей, украденных за неделю. Подошла к Архиву.

— Сотри логи, — приказала она дрожащим голосом. — И… запри дверь изнутри на сутки. Сымитируй сбой системы жизнеобеспечения в этой комнате.

Дроид жужжал тревожно. Это была команда на самоуничтожение. После такого взлома и саботажа его разберут на части.Лайра прикоснулась к его потёртому корпусу.— Прости. И… спасибо.

Затем она открыла потайную сервисную панель в стене — для ремонта дроидов. За ней был узкий лифт-подъёмник для техники. Запахло смазкой и пылью. Она втиснулась в тесную, тёмную кабину, нажала кнопку «Технический уровень -5».

Лифт с глухим стоном понёс её вниз, прочь от света, прочь от тишины, прочь от себя-Лютика.

Дверь открылась с лязгом. Её ударил в лицо воздух. Холодный, сырой, пропахший озоном, металлом и чем-то кислым — настоящий воздух Улья. Он обжёг лёгкие. Под ногами был не мох, а липкий от грязи и масел металлический настил. Край её серого платья моментально почернел, налипнув на него.

Она сделала шаг. Потом ещё один. Оглянулась. Сервисный лифт закрылся. Архив остался там, наверху, чтобы дать ей фору, приняв огонь на себя.

Лайра стояла в полумраке технического туннеля, одна, дрожа от холода и ужаса. Башня Рассвета была теперь над ней. Где-то там лежало серебристое платье-саван. Где-то там ждал стол для «биоматериала».

Она повернулась и побежала в темноту, навстречу грохоту машин, вою сирен и призрачной надежде на заброшенный рай в Секторе 09. Побежала, чтобы никогда не стать Лютиком снова.

ГЛАВА 6. МАТРИАРХ

Кабинет главы Родильных Покоев не был кабинетом. Это была операционная без стола для операций, храм без алтаря. Комната представляла собой идеальный белый куб, лишённый углов — плавные стены сливались с полом и потолком. Воздух здесь циркулировал со скоростью, исключающей оседание даже молекулы пыли, и пах не стерильностью, а её абсолютом — полным отсутствием запаха. Холодный, безжизненный свет лился равномерно со всех поверхностей, не отбрасывая теней. Здесь негде было спрятаться. Даже мысли, казалось, обнажались под этим беспощадным сиянием.

Алиса Вейн стояла в центре комнаты, неподвижная, как монумент. Её белый халат был безупречен. Перед ней парили в воздухе несколько голографических экранов, отбрасывая мерцающие блики на её каменное лицо. На одном — биометрические показатели трёх Носительниц в режиме реального времени. На другом — геномные последовательности эмбрионов из текущей партии. На третьем — график эффективности извлечения ооцитов за последний квартал.

Дверь-шлюз беззвучно отъехала в сторону, впустив подчинённого в таком же белом халате. Мужчина сделал два шага вперёд и замер, ожидая разрешения говорить.

— Доклад, — произнесла Вейн, не отрывая взгляда от графиков. Её голос был тихим, сухим, как шелест хирургической простыни.

— Партия 78-Дельта, — начал мужчина, стараясь, чтобы его голос не дрогнул. — Тридцать семь единиц. Полный генетический скрининг завершён. Девять показывают отклонения: три — предрасположенность к миопии выше допустимого порога, четыре — генетические маркеры сниженной стрессоустойчивости, две — аномалии в развитии гиппокампа, что может повлиять на скорость обучения.

Вейн наконец повернула голову. Её ледяные глаза уставились на подчинённого. В них не было ни гнева, ни сожаления. Был лишь интерес к данным.— Протокол?— Согласно Протоколу «Чистота», отклонения, влияющие на потенциальную эффективность функционера более чем на 5%, являются основанием для выбраковки. Все девять единиц отмечены для утилизации.

— Биологический материал? — уточнила Вейн.— Переработается для питательных субстратов. Экономия ресурсов составит приблизительно 3.7%.— Утверждаю. Действуйте.

Мужчина кивнул и быстро ретировался. Вейн снова осталась одна. Ни одна мышца на её лице не дрогнула. Ничего личного. Просто математика. Тридцать семь потенциальных работников. Девять из них потребовали бы больше ресурсов на исправление дефектов, чем принесли бы пользы. Система не терпит неэффективных инвестиций. Чистота генетического кода — основа выживания вида. Любая слабость, любая ошибка в ДНК — это трещина в фундаменте Улья. А трещины имеют свойство расширяться.

Она провела рукой по воздуху, отложив экраны с графиками. Новый протокол всплыл перед ней: «Носительница K-07 «Лютик». Предварительный анализ перед церемонией.» Это был не просто отчёт. Это был портрет самого ценного, самого проблемного актива.

Вейн изучала данные с холодным любопытством энтомолога, разглядывающего редкий, ядовитый экземпляр.

Генетика: Практически безупречна. Усиленная регенерация, устойчивость к большинству известных патогенов, оптимальный гормональный фон. И… побочные эффекты. Повышенная активность зеркальных нейронов. Гиперразвитые области мозга, ответственные за эмпатию и абстрактное мышление.

Психологический профиль: Высокий интеллект, склонность к рефлексии, подавленные, но регистрируемые всплески тревожности, не связанные с внешними раздражителями. Привязанность к неодушевлённым объектам (отмечен контакт с дроидом-уборщиком устаревшей модели).

Вейн позволила себе тонкую, едва заметную гримасу, которую никто не видел. Побочные эффекты. Эмпатия. Рефлексия. Привязанность. Всё это — программные сбои в идеальной биомашине для размножения. Эмпатия мешала бы безболезненно принять режим Покоев. Рефлексия могла привести к вопросам. Привязанность — к слабости.

И всё же… Вейн знала, что именно этот «брак» давал потомству K-07 нечто особенное. Статистика показывала: дети от её линии показывали на 8% выше креативность в решении нестандартных задач и на 12% лучше адаптировались в новых коллективах. Её генетический материал был ключом к следующему эволюционному шагу функционеров — более гибких, более способных к сложной координации. Последние живые королевы, подобные ей, были тупиковой ветвью — слишком «идеальными», слишком стерильными эмоционально.

Мысль Вейн плавно перешла к главному проекту. «Искусственная матка. Этап 4.» Живые Носительницы были неудобны. Они болели, старели, их эмоции приходилось подавлять, их нужно было охранять, кормить, ублажать ритуалами. Идеальная система репродукции не должна зависеть от капризов биологии. K-07 была последним необходимым звеном. Её уникальный геном, её «живые» яйцеклетки были нужны для финальной калибровки синтетических инкубаторов. После этого… живые Королевы станут таким же анахронизмом, как и бумажные книги. Их можно будет утилизировать. Весь процесс станет полностью контролируемым, предсказуемым, эффективным.

K-07 была одновременно и алмазом, и занозой. И Вейн намеревалась извлечь алмаз, прежде чем заноза вопьётся слишком глубоко.

Тишину разрезал резкий, безэмоциональный сигнал тревоги. На центральном экране вспыхнул красный треугольник и идентификатор: «K-07. Нарушение периметра. Отслеживание прервано.»

Алиса Вейн не вздрогнула. Она медленно, очень медленно закрыла глаза на долю секунды. Когда открыла их снова, в них не было ни паники, ни растерянности. Была ледяная, бездонная ярость. Но не ярость человека, а ярость системы, обнаружившей критический сбой.

Побег.Само слово было абсурдным. Куда? Зачем? Это было не просто нарушение. Это было оскорбление. Оскорбление её личному авторитету, её делу всей жизни, самой логике мироздания Улья. Биологическая функция попыталась проявить волю. Это было противоестественно. Это было грязно.

Она коснулась экрана, вызвав прямую связь со Службой «Санитаров».— Объект K-07, — её голос звучал, как скрежет металла по стеклу. — Внесён в протокол «Тревога Матки» уровня «Тихая охота». Приоритет — абсолютный.

Она сделала микро-паузу, подбирая слова, которые исключат любое недопонимание.— Найдите её. Тихо. Без публичного скандала. Она представляет высшую генетическую ценность. Не повредите репродуктивные органы. Всё остальное — вторично. Ярость в её голосе была холодной, как жидкий азот. — Верните мою собственность.

ГЛАВА 7. ПОЛКОВНИК

Воздух в Пантеоне Павших был густым. Не от пыли — пыли здесь не было места, всё полировалось до зеркального блеска каждые три часа. Он был густым от тишины. Тишины, которая гудела в ушах, настоянной на тысячах имён.

Стены от пола до куполообразного потолка были сплошь покрыты светящимися буквами. Имена. Дата рождения. Дата гибели. Ни звания, ни заслуг. Только факт: жил. Умер. За Колонию. Они тянулись рядами, этажами, уходя вверх в полумрак, где их уже нельзя было прочесть, только почувствовать — сплошное свечение утрат. Звуковая система издавала едва слышный, низкочастотный гул — электронный реквием, имитирующий шёпот толпы. Иногда казалось, что можно разобрать отдельные слоги.

Полковник Варг стоял посреди зала, недвижимо, как ещё один монумент. Его чёрный мундир впитывал свет, делая его тёмным пятном в море холодного сияния. Он не молился. Не преклонял колени. Он просто стоял и смотрел на одну точку на стене, примерно на уровне своего сердца.

ИМЯ: КАЛЕБ РОСТОВДАТА ПАДЕНИЯ: 18.09.2107ВОЗРАСТ: 19 ЛЕТ

Девятнадцать. Мальчишка. С зеленью в глазах и глупой верой в то, что его смерть что-то изменит. Варг послал его в тот рейд. Разведка была скудной, но сигналы активности в секторе были тревожными. Нужно было проверить. Колебаться было нельзя. «Выживание вида не терпит сомнений», — говорил он себе тогда. Говорит и теперь.

Он подошёл ближе, его грубые пальцы с выщербленными ногтями протянулись и коснулись холодной, гладкой панели прямо под именем. Металл был чуть теплее воздуха. Он помнил, как Калеб смеялся за час до выхода, рассказывая какой-то дурацкий анекдот про двух дроидов. Помнил, как его глаза округлились от ужаса в последней полученной записи, когда сканеры засекли не тепло, а движение кристаллов. Помнил тишину в эфире после короткого хруста и крика.

«Я ненавижу смерть, — думал Варг, не отрывая пальцев от панели. — Ненавижу её запах, её пустоту, её наглую, глупую растрату.» Он видел её слишком много. В Лесу Кристаллов, где острые, растущие со скоростью звука шипы пронзали броню, как бумагу. В стычках с разведчиками других Ульев, где люди убивали друг друга за клочок земли с подземным источником. В «Садах Забвения», куда он иногда заходил, чтобы посмотреть в глаза самцам, которые отдали свой генетический материал и теперь медленно сходили с ума — это тоже была смерть, растянутая и унизительная.

Но он верил. Верил в простую, жестокую арифметику. Вот эта стена имён — цена. А по ту сторону стены — жизнь. Миллионы в безопасности, в тепле, в сытости. Их сны не нарушают рёв чужих моторов, их дети не гибнут от ядовитой росы Пояса Отчуждения. Он — пёс. Старый, израненный, ворчливый пёс, которого посадили на цепь у ворот. Его работа — лаять на тьму и рвать глотку любому, кто попытается перелезть через забор. Чтобы внутри могла продолжаться эта странная, уродливая, но жизнь. Его ненависть к смерти была тем, что не давало ему уснуть. Его вера в цену — тем, что позволяло просыпаться.