Читать онлайн Сердце Феникса: Пепел на губах бесплатно

Пролог. Песня, которой нет конца

Когда мир был юн и не знал имен, Великий Феникс, устав от вечного круговорота, испустил последний вздох.

Из его глаз скатилась слеза. Не от горя. От свободы.

«Пусть сила моя больше не будет тюрьмой для избранных, – прошелестел его дух в ветре. – Пусть она будет ключом. Пусть будет выбор».

Слеза разбилась о землю, и её осколки разлетелись по свету. Одни стали звенящими кристаллами, другие – тихими угольками в сердцах новорождённых.

С тех пор в мире рождаются дети с огнём в жилах. Одни зовут их Избранными. Другие – Проклятыми.

Старейшины шепчут, что когда последний осколок найдет своего носителя, Феникс пробудится вновь. Но не как бог. Как человек. И ему предстоит выбрать: сжечь мир дотла или сжечь только оковы, что держат его.

В деревнях у Стеклянных гор, глядя на тлеющие вершины, старики качают головами: «Он уже идёт. И в его глазах – не возрождение, а конец всех сказок».

Они не знают, что Феникс – это она.

И её сказка начинается не с полёта. С падения.

Глава 1. Осколки у Стеклянных ручьев

Трактир «Последний Рубеж» врос в склон каньона, как запёкшаяся кровь на коже древнего воина – чёрная, шершавая, неподвластная времени. Дверь скрипела на ржавых петлях, изрыгая в ночь клочья желтоватого света и обрывистый гул незнакомых голосов, пропитанных потом и дешевым элем. Я толкнула её плечом, не замедляя шага, и шагнула внутрь, словно нож, вонзающийся в плоть ночи.

Шум не стих. Он споткнулся, захлебнулся в собственном хрипе. Замер на полуслове, будто палач опустил топор на горло приговоренного.

На секунду в глотке у двадцати семи, не более, человек повисла одна и та же мысль: «Она». Я знаю это, всегда одно и то же.

Потом звуки хлынули обратно, но уже приглушённые, робкие, словно шепот раненых, боящихся разбудить боль. Я игнорировала их, как игнорирую шорох дождя по черепице или завывание ветра в расщелинах скал – они мои вечные спутники, но не достойны внимания.

Я знала, что они видят. Не девушку. Легенду в сине-серой стали. Страшилку, что рассказывают детям, которые отказываются слушаться.

Видят волосы цвета пепла после сильного пожара – не седые, а именно пепельные, холодные, собранные в тугой узел у затылка. Одна прядь, отсечённая когда-то клинком слишком близко к лицу, выбивалась и падала на плечо. Я давно перестала её убирать, пусть напоминает. Видят лицо – слишком резкое, скулы, что могли бы резать, и губы, сжатые в узкую, бескровную черту. Но больше всего – глаза. Их называли яркими. Ярко-чёрными, как обсидиановое стекло. В них, говорили, видно собственное отражение – перекошенное и испуганное. Я не проверяла. Зеркала – бесполезная роскошь. В них видишь то, что было. А я живу в том, что есть.

Мои латы не сверкали на солнце – они поглощали свет, делая меня продолжением тени. Темная, отливающая синевой сталь нагрудника и наплечников была испещрена мельчайшими вмятинами – не от вражеских ударов, а от бесчисленных чисток и безупречной подгонки. Кожаные вставки на сгибах, прочные, словно кожа древнего дракона, потемнели от пота и пыли бесконечных дорог. Ни единого украшения, ни одного бесполезного шипа. Лишь защита, чистая функциональность. Наручи, истертые бесконечными тренировочными блоками, издавали тихий скрип при движении – единственный звук, что я себе позволяла. У пояса – прямой, тяжелый клинок в потертых ножнах. Его вес был мне дороже любых объятий.

Я окинула зал одним беглым, рефлекторным взглядом, отмечая детали: три выхода. Дверь. Люк за стойкой. Узкое окно в дальней стене, от которого тянуло запахом мочи. Два потенциальных очага угрозы: мужчина с секирой у бочки с элем, мышцы которого нервно играли под кожей. Его напарник в углу, не отрывая от меня взгляда, пил свой эль.

Я подошла к стойке. Хозяин, грузный человечище с лицом, напоминавшим недоваренный пудинг, замер; кружка в его руке дрогнула.

– Эль, – произнесла я. Голос прозвучал ровно, без единой волны. Точно удар плоского камня о воду. – Хлеб. Сыр.

Я положила на дерево медную монету – ровно столько, не больше. Я всегда знала точную цену вещей. На еду. На кров. На жизнь.

Он кивнул, слишком поспешно, и полез за припасами.

Я выбрала стол у стены, где спиной чувствовала твердость бревна, а не пустоту. Села, поставила кружку с тёмным, мутным элем перед собой – не пить, а для видимости. Наблюдать. В отражении на полированной стали наруча танцевали искаженные фигуры: кто-то зевнул, кто-то перешептывался, указывая взглядом в мою сторону. Человек с секирой повернулся к своему другу, что-то пробурчал. Я расслабила кисть правой руки на полдюйма ближе к рукояти меча. Просто на всякий случай.

Я медленно пережевывала черствый хлеб, ощущая каждый проглоченный кусок как дань необходимости. Соленый сыр с грубыми прожилками казался продолжением этой бесконечной дороги – ни вкуса, ни удовольствия, только топливо для тела, сохраняющего боевую готовность. Я давно забыла, каково это – ощущать наслаждение от еды.

Дверь скрипнула снова, и в трактир вошло само отчаяние. Одетое в поношенный плащ цвета высохшей грязи, оно несло на своем смятом лице печать безысходности. Водянисто-серые глаза метались по залу, цепляясь за лица и отскакивая, пока не прилипли ко мне. К стальным складкам моих лат, к пепельным прядям волос, к холодной глубине взгляда. Он приблизился, пошатываясь, и воздух вокруг замелькал запахами немытого тела, дорожной пыли и горького страха.

– Мне… говорили, вы… оказываете услуги, – прошептал он, и его голос скрипел, как несмазанные оси телеги.

Я не предложила сесть. Не подняла взгляда. Лишь скользнула взором по его стоптанным сапогам, по дрожащим пальцам, испачканным глиной.

– Говорите, – произнесла я тихо, чтобы лишь он один слышал. – Только факты, числа, места. Истории мне не нужны.

Он сглотнул, и его кадык запрыгал, словно загнанный зверек.

– Мародеры. В старых штольнях у Стеклянных ручьев. Их… человек пятнадцать. Возможно, двадцать. Угнали девушек из нашей деревни. Троих. Сожгли амбары. Перебили стражу… – голос его оборвался, не в силах вынести тяжести сказанного.

Я молчала, ожидая продолжения. Факты иссякли, уступив место эмоциям – ненужному балласту, бесполезному грузу.

– Сколько? – наконец спросила я, поднимая на него взгляд.

Он встрепенулся, словно от неожиданного прикосновения. Дрожащей рукой полез за пазуху, извлек кожаный мешочек, издавший глухой, бедный звон.

– Всё, что смогли собрать… – пробормотал он, протягивая его.

Я приняла плату, ощутила вес на ладони. Серебро. Не щедро, но достаточно для нескольких голов и трёх похищенных душ. Простая арифметика.

– Их предводитель? – осведомилась я, убирая мешочек за пояс.

– Зовут Грак. Бывший солдат. Крупный. С татуировкой… ворона, на всю спину.

Я кивнула. Солдат – значит, дисциплина. Дисциплина – значит, порядок. Порядок – значит, уязвимости.

– Штольни. Есть другие входы?

Он беспомощно замотал головой.

– Один. Главный. Но там… там жутко. Земля звенит под ногами, словно стекло. Говорят, место это… проклято.

Проклято. Слово, за которым слабые прячут собственную беспомощность. Я поднялась.

– Ждите на рассвете у старой мельницы, что ниже по течению, – проговорила я, плавно обходя его. – Если удача будет благосклонна, ваши девушки вернутся вместе с вами.

Поднявшись, я прихватила свой рюкзак, всё это время лежавший неподалёку, и двинулась к выходу, не утруждая себя даже взглядом в сторону этого несчастного.

– А если… не повезёт? – едва слышно выдохнул он мне вслед. Я замерла на пороге, не оборачиваясь назад.

– Тогда вам не придётся оплачивать их погребение.

Да, фраза прозвучала сурово, но это куда милосерднее, нежели сладкий обман несбыточных надежд. Жизнь – суровая наставница – давно уже преподала мне эту истину.

Я толкнула тяжёлую дверь и вышла на улицу, направляясь в сторону Стеклянных ручьёв. Ночь за трактиром была не просто мраком, но и живым, осязаемым веществом: густым, бархатным, обволакивающим. Воздух, ещё недавно пропитанный тяжёлым духом перегорелого сала и кисловатым перегаром пива, теперь отдавал горьковатой полынью, пылью сухой глины и чем-то ещё – холодным, металлическим, будто впереди лежала гигантская, затупившаяся от времени бритва. Я шла, не ускоряя и не замедляя шага. Стук подошв по потрескавшейся земле отдавался в ночи мерно, глухо, подобно ударам метронома, отсчитывающего секунды до неотвратимого. Мысли о пропавших девушках и заказчике я отбросила прочь. Вместо этого я считала шаги до каньона. Пятнадцать голов. Возможно, двадцать. Один вход.

Простая работа.

Гораздо проще, чем разбираться с тем, что звенело внутри громче любого стекла под ногами.

Я шагала, и с каждым новым шагом тишина вокруг менялась. Не в сторону покоя – она становилась настороженной, тягучей. Даже сверчки притихли. Лишь ветер гудел где-то выше, в расщелинах, будто пробуя голос в старой флейте, высеченной из камня и стекла.

И тогда я увидела край.

Это не было падением в темноту. Это было словно растворение земли. Обрыв уходил вниз стремительно, почти отвесно. А внизу, под скупым сиянием звёзд и тонкого серпа луны, колыхалось море теней. Нет, и это не точно. Оно не колыхалось – оно лежало. Мёртвое, бездыханное, бескрайнее. Но стоило мне было приглядеться, и я осознала: это не просто тени. Это – холодный блеск. Мириады крошечных, острых отсветов на бесчисленных гранях. Весь каньон, насколько видел глаз, был усыпан чёрным стеклом. Оно поглощало свет, но там, где луна касалась его под верным углом, оно отвечало ледяной, ядовитой искрой. Синие, зелёные, багрово-алые – внезапные всполохи, словно отзвуки далёких молний, навеки запертых в каменной темноте.

Ветер, спускаясь ниже, завывал иначе – с тонким, пронзительным присвистом. Он будто играл на этой гигантской стеклянной гребёнке, извлекая из неё жутковатую, звенящую мелодию.

Один вход – говорил старик. Я не поверила. У любой крепости есть потайная щель. У любого чудовища – своё уязвимое место.

Я отошла от края и двинулась вдоль него, сливаясь с тенями скал. Моё дыхание было ровным, почти беззвучным. Я стала тенью среди теней, частью этой безмолвной, переливающейся пустоты.

Камень под грудью впивался в кожу даже сквозь доспехи. Холодный, шершавый, реальный. Я вжалась в него, стала его частью – тёмным наростом на боку каньона. Дышать – только животом, мелко, чтобы пар не встал столбцом на фоне звёзд. Я – камень. Я – тень. Я – ничто, что смотрит.

Внизу копошились они. Жизнь, которую предстояло отнять. Я начала считать. Не из жестокости. Из необходимости. Каждая голова – переменная в уравнении. Каждое движение – слагаемое.

Двое на краю света. Один уже отдался дремоте, поддавшись тёплому страху и усталости. Его голова безвольно склонилась. Не часовой. Мишень. Второй ходит. Раз-два-три… двадцать шагов. Разворот. Снова. Живой метроном. Его ритм я вычислила за три цикла. Он даст мне окно. Семьдесят секунд между тем, как его спина скроется за валуном, и тем, когда он снова появится в поле зрения костра.

У огня – пять. Я дала им имена в уме, чтобы не думать «человек», думать «задача».

Бритва. Теряет бдительность за монотонным скрежетом стали о камень. Нервишки играют – оглядывается слишком часто. Страх делает его быстрым, но неосторожным.

Бочка. Шум, жир, уверенность. Самый слабый. Угроза только массой, если дать навалиться.

Молчун. Сидит в стороне. Не пьёт. Рука всегда ближе к рукояти, чем к кружке. Ядро. Сердцевина их жалкой дисциплины. Его – первым, как только начнётся.

Два эха. Братья. Один голос на двоих, один страх на двоих. Драться будут как одно существо с четырьмя руками – неудобно, несогласованно.

У стены – ещё один силуэт. Свёрток из тряпья и отчаяния. Спящий. Или притворяющийся. Неважно.

А вот они. В самом чреве тени, у скалы. Три сгустка тьмы, которые иногда вздрагивают. Девушки. Не число. Факт. Причина, по которой я здесь, а не иду дальше. Не из жалости. Из… долга? Нет. Из простой, чистой ненависти к тому, что сильный может делать со слабым. Я знаю это на вкус. Он горчит, как пепел на языке.

И он. Грак. Его не было видно, пока я не перестала искать человека и не начала искать власть. Она сидела на плоском камне, как на троне из тьмы. Огромная, тихая. Он не пил, не смеялся. Он точил нож. Скрип стали о камень был тише смеха, но слышен мне отчётливее. Это был звук профессионала. Моё внутреннее чутьё, сплав опыта и паранойи, отметило его красным. Угроза и серьёзная.

Мой мозг, отшлифованный сотнями засад, начал раскладывать их, как карты на столе.

Шаг первый: тишина. Убрать метроном и спящую мишень. Без звука.

Шаг второй: шум в нужную сторону. Не в лагерь. В темноту, за лагерь. Пусть смотрят туда.

Шаг третий: быстрый разрез. Пока они смотрят в темноту, войти с другой стороны. Молчун. Потом Бритва. Превратить их порядок в панику.

Шаг четвёртый: разбор завалов. Бочка, Братья. Инстинкт толпы – разбежаться. Не дать собраться.

Шаг пятый: главная цель. Грак. Он не побежит. Он будет драться. Значит, нужно сломать ему игру до того, как он поймёт правила моей.

Я продумывала маршрут: вот тень от той скалы, вот участок мягкого песка, который заглушит шаг, вот мертвая зона, куда не падает свет от костра. Моё тело уже помнило путь, ещё не сделав ни шага.

Ветер в вышине завыл, ударив в гребень каньона. И в ответ снизу, из миллиардов осколков, родился тот самый звон. Высокий, чистый, ледяной. Как плач стеклянного призрака. Он пробился сквозь гул крови в ушах, сквозь отдалённый смех.

И на секунду я не была наёмницей на уступе. Я была девочкой, прижавшейся к холодному оконному стеклу, за которым выла вьюга и звенели подвески люстры. Мир был простым, боль – далёкой, а холод стекла на щеке был единственной реальностью.

Я моргнула. Резко. Звон смолк. Вернее, он остался, но стал просто звуком. Фоновым шумом. Я вернулась в каньон. К миссии. К счёту.

Внутри, под слоями расчётов, клокотала знакомая чёрная злость. Не на них. На необходимость этого. На то, что моя жизнь – это бесконечное ползанье по чужим границам, подсчёт чужих шагов и планирование чужих смертей. Я ненавидела их за то, что они заставили меня снова это делать. За то, что я была в этом так хороша.

Луна поползла за рваный край тучи. Свет стал жидким, потом исчез. Каньон поглотила густая, почти осязаемая тьма. Остался только прыгающий оранжевый глаз костра и силуэты вокруг него.

Мои мышцы, затекшие от неподвижности, наполнились стальной упругостью. Пора спускаться в этот звенящий ад и делать то, что я умею лучше всего.

Последняя мысль перед толчком была короткой и ясной, как команда самой себе:

Тишина. Темнота. Конец.

Я оттолкнулась от камня и растворилась в сползающей вниз тени. Не спускалась – стекала, как чёрная вода по скале. Каждый выступ, каждую трещину мои пальцы знали ещё до прикосновения. Я была не человеком, а продолжением этой звонкой, холодной бездны.

ПЕРВАЯ СМЕРТЬ: МЕТРОНОМ.

Он сделал свой разворот у валуна, его спина – чёрный прямоугольник на мгновение выпавший из оранжевого круга света костра. Я была уже там. В трёх шагах, прижавшись к той же скале. Он обернулся, чтобы идти обратно, и его глаза, привыкшие к темноте, метнулись куда-то мимо, в пустоту. Он не увидел тень, которая стала частью его собственной.

Я шагнула за его спиной в такт его шагу. Моя левая рука с силой обхватила его лоб, запрокидывая голову, открывая горло. Правой я не ударила – я провела. Короткий, отточенный клинок кинжала вошёл под челюсть, прошёл через язык, нёбо и упёрся в основание черепа. Быстро. Глубоко. Беззвучно. Хлюпающий звук остался между нами. Его тело обмякло. Я медленно опустила его на землю, в мягкий песок у валуна, повернув лицом к камню. Спит.

Один.

ВТОРАЯ СМЕРТЬ: СПЯЩИЙ ЧАСОВОЙ.

Он даже не храпел. Просто сидел, подогнув голову. Я подкралась сбоку, со стороны скалы. Села на корточки. Левая рука – на рот, давя голову в камень. Правой – провела лезвием по горлу. Не пилила. Разрезала. Как острый нож по влажной глине. Тёплая струя хлынула на перчатку, пахнущая медью и тёплым железом. Он дёрнулся раз, слабо, как во сне, и затих. Я продержала его ещё несколько секунд, пока не прекратились последние судороги. Положила голову в уже тёплую лужу.

Два.

Теперь – хаос.

Я подняла с земли осколок обсидиана, тяжёлый, с острым краем. Размахнулась и метнула его не в людей, а в груду пустой посуды и котелков у дальнего края костра. Удар. Грохот. Лязг. Все у костра вздрогнули, вскочили, заслоняясь.

– Что это? Крыса? – взвизгнул Бритва.

– Кто там?! – рявкнул кто-то из Братьев.

Их внимание – кучка разбитого железа в темноте. Идеально.

ТРЕТЬЯ И ЧЕТВЁРТАЯ: МОЛЧУН И БРИТВА.

Я вошла в круг света костра не с той стороны, куда они смотрели. Просто шагнула из темноты, как будто всегда там стояла.

Молчун увидел меня первым. Его глаза расширились не от страха, а от расчёта. Рука рванулась к мечу. Но он был сидя. Я была уже в движении. Я не стала выхватывать свой клинок. Продолжила шаг вперёд и врезала ему сапогом с полным разворотом корпуса в коленную чашечку. Хруст, похожий на ломающуюся сухую ветку. Он закричал – коротко, хрипло – и рухнул. Я наклонилась, взяла его же собственный кинжал из дрожащей руки и всадила ему в шею, чуть ниже уха. Закончила.

Три.

Бритва, стоявший рядом, замер в параличе. Его глаза бегали от меня к своему ножу. Он сделал неверный выбор – попытался отскочить. Я бросила в него окровавленный кинжал Молчуна. Лезвие вонзилось ему в бедро. Он захрипел и упал. Я была уже рядом. Моя пятка со всей силы опустилась на его горло. Хруст трахеи. Тихий, влажный булькающий звук. Он забился, захлебнувшись собственной кровью.

Четыре.

ПЯТАЯ И ШЕСТАЯ: БОЧКА И БРАТЬЯ.

Бочка, толстый и медленный, наконец понял, что происходит. С рёвом он схватил лежащее рядом полено и замахнулся. Дикий, несуразный удар. Я присела, и полено просвистело над головой. Инерция развернула его ко мне боком. Я выпрямилась и ударила его локтем в висок. Удар пришёлся точно. Глухой, как удар по тыкве. Он рухнул, словно подкошенный.

Пять.

Братья наконец выхватили оружие. Они стояли рядом, друг за друга. Я сделала шаг вперёд, и они инстинктивно отпрыгнули в разные стороны. Ошибка. Я выбрала левого. Он замахнулся мечом. Я парировала удар своим клинком, который наконец оказался в руке, с лёгким звоном отвожу его оружие в сторону, подставляя под удар его корпус. Мой клинок вошёл ему под мышку, между рёбер, прямо в сердце. Его глаза округлились от удивления. Шесть.

Второй брат, видя это, завизжал и бросился на меня с криком. Я не стала уворачиваться, встретила его бег ударом ноги в колено. Оно подогнулось с противным хрустом. Он свалился с воплем. Я наступила ногой на его руку с мечом, услышав, как ломаются кости пальцев, и, не меняя положения, опустила остриё своего клинка в основание его шеи.

Семь.

ВОСЬМОЙ: ГРАК.

Всё это заняло меньше минуты. Хаос, крики, теперь – тишина, нарушаемая только потрескиванием костра и хрипом умирающего Бритвы.

Грак не двинулся с места. Он перестал точить нож. Он смотрел на меня. В его глазах не было страха. Было… уважение? Нет. Признание, узнавание своего вида.

Он медленно поднялся. Казалось, он вырастал из тени. В одной руке – длинный боевой нож. В другой – короткий, тяжёлый топор.

– Хирург, – произнёс он хрипло. Его голос был низким, как скрежет камней. – Чистая работа.

Я не ответила. Говорить было нечего. Вытерла клинок о плащ одного из братьев и заняла стойку.

Он атаковал. Не яростно, точно. Топор пошёл по низкой дуге – цель, моё колено. Я отпрыгнула назад, и лезвие чиркнуло по наголеннику, высекая сноп искр. Одновременно его нож метнулся вверх, в горло. Я парировала его своим клинком. Сталь звякнула, и по руке прошла онемевающая волна. Он был силён. Чертовски силён.

Он навалился, используя вес. Короткие, мощные удары топором, чтобы сломать защиту, и тычки ножом – смертельные, резкие. Я отступала, парируя, чувствуя, как суставы ноют от мощи его атак. Он зажимал меня к стене.

Солдат. Дисциплина. Но и ярость. Используй ярость.

Я пропустила следующий удар топора чуть ближе, чем следовало. Он просвистел в сантиметре от моего плеча. Я сделала вид, что споткнулась о камень, отклонившись назад. В его глазах блеснул азарт. Он сделал широкий замах для сокрушительного удара, открыв на мгновение весь свой бок.

Это было то, чего я ждала. Вместо того чтобы отпрыгнуть, я резко шагнула вперёд, внутрь дуги его замаха. Мой левый локоть со всей силой врезался ему в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из его лёгких. Его могучий торс наклонился вперёд. В тот же миг мой клинок, который я всё это время держала наготове, описал короткую, беспощадную дугу.

Сталь вошла ему в шею сбоку, ниже уха, и вышла с другой стороны.

Он замер. Глаза расширились. Не от боли, от непонимания. Как так? Расчёт, сила, опыт… и вот этот простой трюк. Топор выпал из ослабевших пальцев. Он попытался что-то сказать, но из перерезанного горла вырвался лишь пузырящийся, кровавый хрип. Он рухнул на колени, потом тяжело повалился на бок. Ворон на его спине, казалось, взмахнул крыльями в последней судороге.

Восемь.

Я выдернула клинок. Кровь, тёплая и липкая, брызнула на мои доспехи. Я обернулась. Последний, тот, что убежал в темноту, уже не имел значения.

Тишина. Только треск огня и тот вечный, высокий звон из глубин каньона. Он звучал громче или это в ушах звенело от напряжения.

Я стояла среди тел. Дыхание было ровным. Сердце билось спокойно, привычно к адреналину. Не было торжества. Не было отвращения. Была пустота. Чистая, знакомая пустота хорошо выполненной работы. Я вытерла клинок и вложила его в ножны. Пахло кровью, пеплом и страхом. Моим хлебом, моим воздухом.

"Всё", – подумала я. Арифметика сошлась.

Тишина после боя всегда особенная. Она густая, тяжёлая, пропитанная тем, что только что перестало существовать. Я стояла среди неё, давая сердцу замедлить бег, давая слуху отлечь от звона в ушах. Кровь на перчатках начинала липнуть. Знакомое ощущение.

Я повернулась от тел к тому углу, где пряталась жизнь. Три сгустка тьмы у стены. Они не плакали, замерли, затаились, как зверьки, надеясь, что хищник пройдёт мимо. Я подошла не спеша, чтобы не спугнуть. Хотя что могло испугать их сильнее, чем то, что они только что видели? Мои шаги по звонкому грунту были единственным звуком.

Они смотрели на меня. Их широко раскрытые глаза отражали пламя костра и мою тёмную фигуру, залитую багрянцем. В их взглядах не было благодарности, там царил животный, первобытный ужас. Я не была их избавительницей. Я была новой, ещё более грозной бурей, пришедшей на смену прежней.

Старшая, чуть повзрослее остальных, инстинктивно прикрыла собой двух сестёр. Её губы дрожали, но ни звука не вырвалось наружу. Хорошо, шум был ни к чему.

Я увидела, что их руки связаны за спиной грубой верёвкой и ноги тоже. Я опустилась на корточки, сохраняя дистанцию. Вытащила из ножен на поясе короткий, острый кинжал – не тот, что использовала в бою, а чистый.

– Не двигайтесь, – сказала я. Голос прозвучал хрипло, непривычно громко в этой тишине.

Первая девушка зажмурилась, готовясь к неизбежному. Я протянула руку. Одним стремительным, выверенным движением лезвие скользнуло по веревке на ее запястьях, затем – на лодыжках. Пыль и засохшая грязь, смешанные с бурыми полосами от глубоких следов узлов, осели на полу. Я перешла к следующей, а затем к самой младшей, девочке, которой едва ли минуло тринадцать. Ее запястья были тонкими, как прутики, и веревка впилась в кожу, оставив кровавые борозды. Я старалась быть максимально деликатной, не касаясь кровоточащих ран, когда перерезала путы. Легкое вздрагивание пробежало по ее телу при касании холодного металла.

Всё. Они были свободны, но не вставали. Просто сидели и смотрели на свои отёкшие, окровавленные руки, будто не понимая, что с ними делать.

– Вставайте, – сказала я, поднимаясь. Моя тень накрыла их. – Вас ждут у мельницы.

Они перевели на меня взгляд. «Ждут» – слово, лишенное смысла в этом безмолвном мире, где время замерло, а надежда давно иссохла.

Старшая поднялась с болезненной медлительностью. Ноги её подкосились, и она едва не рухнула наземь. Я машинально потянула руку к ней, но она отшатнулась, будто прикосновение моё было огнём. Я опустила руку. Она, тяжело дыша, оперлась о стену, а затем, стиснув зубы, помогла подняться остальным. Младшая всхлипывала, не в силах сдержать страх.

– Идите, – повторила я, указывая в направлении едва угадываемой тропы, что вела вверх, прочь из каменного лона каньона. – Туда. Прямо. Никуда не сворачивайте.

Они поплелись. Походка была неуверенной, шатающейся. Они обходили лужи крови, отворачивались от лежащих тел, смотрели себе под ноги. Я следовала за ними, сохраняя дистанцию – как пастух, шагающий за заблудшей отарой, что боится даже своего спасителя. Их страх был плотным, почти осязаемым, словно стена, возведённая между нами. Я не стремилась её разрушить. Так и должно быть.

Когда мы наконец вышли на край каньона, над горизонтом проступило первое, бледное дуновение рассвета. У старой мельницы, рядом с высохшим руслом ручья, стояла одинокая фигура. Он сутулился, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать тепло в теле, изъязвлённом холодом и ожиданием. Увидев нас, он выпрямился.

Это был не старик-заказчик. Это был другой мужчина. Моложе. С лицом, искажённым бессонницей и надеждой. Его глаза пронзили утренний туман и нашли девушек.

– Лира! Алиса! – его голос сорвался, пронзительно и ликующе.

В тот же миг они бросились вперёд. Без мысли, без оглядки, забыв про усталость и боль. Все трое – в одно движение. Он распахнул объятия, и они ворвались в них, цепляясь, обвивая его, впиваясь в простую холщовую рубаху, будто в последний оплот тепла. Он прижал их к груди, опустив голову, и его плечи задрожали от беззвучных рыданий. Он не произнёс ни слова. Просто держал. Крепко, до боли, будто хотел врастить их в себя, чтобы никогда больше не отпустить.

Я остановилась в десяти шагах, становясь частью пейзажа – серым валуном на фоне светлеющего неба. Я наблюдала за их дрожью, за его слезами, падающими на растрёпанные волосы младшей, за тем, как его большие, покрытые мозолями ладони скользили по их спинам – беспомощно, машинально, лишь бы ощутить: они здесь. Живые.

Где-то в глубине моей пустоты что-то дрогнуло. Острая, мгновенная боль, словно судорога в давно окаменевшей конечности. Это была не жалость. Не зависть. Это было узнавание. Прикосновение к чему-то столь древнему, столь забытому, что не существовало для него даже имени. Просто трещина в броне. Миг, когда ледокол не проскользнул мимо, а коснулся самого сердца айсберга.

Он поднял голову. Его глаза, заплывшие и влажные, встретились со мной. В них не было ни страха, ни обиды за открытую уязвимость. Там светилась благодарность – такой бездны, такой тяжести, что от неё хотелось зажмуриться и отвести взгляд.

Осторожно отпустив девушек, он пробормотал что-то почти шёпотом. Они кивнули, переплелись плечами и зашагали к мельнице, теперь уже оглядываясь на него – а не на меня.

А он двинулся ко мне. Шаг за шагом, тяжело, будто каждый подъём ноги требовал усилия воли. Я осталась неподвижной, как высеченная в камне статуя. Остановился в двух шагах. Дистанция, полная уважения. Между наёмником и… отцом.

– Спасибо, – выдавил он из себя. Одно слово. Но в нём заключались такие горечь и облегчение, что оно легло на сердце тяжелее любого мешка с серебром. – Я… их отец. Староста – мой отец. Не смог… сердце. Послал меня. Велел передать вам это.

Протянул свёрток. Не мешочек с монетами. Простая холстина. Я взяла. Внутри оказался хлеб. Тёплый. Пахнущий тмином и дымком родной печи. И кусок сала.

– От жены, – прошептал он. – По её рецепту. Она бы… хотела, чтобы вы приняли.

Я смотрела на хлеб в своих окровавленных ладонях. Контраст был настолько абсурдным, настолько жестоким, что где-то глубоко внутри что-то треснуло. Я резко кивнула, не в силах произнести ни звука. Любое слово стало бы кощунством или пустой формальностью.

Он склонил голову. Не до земли. С достоинством. Затем развернулся и зашагал прочь – к своим дочерям, к своему хрупкому, вновь обретённому миру. А я осталась одна с теплом хлеба в руках, с ароматом домашнего уюта, который примешивался к запаху крови и смерти, въевшемуся в мои доспехи. Это сочетание ранило острее любого клинка. Оно разрезало ту самую пустоту, в которой я так долго жила.

Я спрятала свёрток за пазуху, прижав его к груди. Тепло прожигало кожу сквозь рубашку. Потом я развернулась и зашагала вперёд. Без оборотов. Покидая мельницу, этот кусочек чужого счастья, и уходя в предрассветную тьму, ставшую мне ближе всякой родины. Но теперь со мной была не только память о звенящем стекле. Теперь я несла в себе живое тепло чужой благодарности. И это было невыносимо тяжело.

Глава 2. Ночные тени