Читать онлайн Двое для меня бесплатно

Глава 1: Объект возмездия

Первым пришло осознание холода. Не просто прохлады, а пронизывающего, влажного ледяного дыхания, заползающего под кожу и цепляющегося за кости. Оно поднималось откуда-то снизу, из непонятной темноты, окутав лодыжки и поползло вверх по голым, беззащитным икрам. Где же одеяло? Мысль была детской, наивной, запоздалой. Я бессознательно потянулась рукой в сторону, туда, где всегда лежал мягкий бархат плюшевого мишки, подаренного бабушкой в далеком детстве. Но вместо утешительной пушистости пальцы столкнулись с шершавой, пыльной, откровенно грязной поверхностью, которая ободрала кожу на костяшках. Мозг, затуманенный глубоким, неестественным сном, забил тревогу. Это была не её кровать. Не её комната.

Потом – тряска. Ритмичная, укачивающая, но… неправильная. Жесткая, отрывистая, будто её тело лежало не на матрасе, а на голых досках. Вибрация, идущая из-под спины, отзывалась глухим, монотонным гулом в висках, настойчиво стуча в затекший затылок. И запах. Не сладкий, успокаивающий аромат лаванды от саше в шкафу, а резкий, едкий, многослойный коктейль из старой, потрескавшейся кожи, пролитого бензина, пыли и чего-то ещё… мужского парфюма? Нет, проще, примитивнее – просто мужского пота, стресса и страха. Этот запах въелся в пространство вокруг.

Я попыталась открыть глаза, но веки были свинцовыми, чужими. Они будто приклеились, слиплись от той липкой тьмы, что заполняла её изнутри. Сквозь щель между ресницами, с трудом разлепленных силой воли, проплыли размытые, лишенные смысла пятна: сплошная темнота, резкий желтый отсвет уличного фонаря, проскользнувший по какому-то низкому, грязному потолку… на потолке? Он был слишком низким, слишком близким, давящим. Не белым и ровным, а темным, будто закопченным, с выступающими ребрами жесткости. Как в… грузовике? Панике, еще смутной и неоформленной, стало тесно в парализованном теле.

– Идиот, обращайся с ней осторожнее, или ты сам разбудишь её раньше времени. Ты хочешь проблем? – прошипел голос прямо над моим ухом, слева.

Он был приглушенным, раздраженным до предела, сдавленным в узком пространстве. Я узнала этот голос. Это был… Ян. Мой Ян. Веселый, безбашенный Ян, с которым мы провалялись на пляже все прошлое лето, смеясь над глупыми шутками и строя планы, которые никогда не сбывались. Ян, который всегда пах солнцем и пивом. Но сейчас в его голосе не было ни капли того беззаботного веселья. Только холодное, металлическое напряжение, граничащее с откровенной яростью и… страхом? Да, именно страх слышался в этом сдавленном шипении.

Тело мое качнулось, грубо брошенное на какую-то неровность, и я чуть не слетела вниз, в темноту. Но в последний момент другие руки, более сильные и уверенные, подхватили меня, резко и без особой нежности прижали к чьей-то широкой, твердой груди. Мир накренился, запахи смешались. Едкий коктейль сменился другим – чистым, почти стерильным прохладным ароматом дорогого мыла, свежего, отглаженного хлопка и легкого, едва уловимого шлейфа одеколона с нотками сандала. Алексей. Только он всегда пах так… правильно, безопасно, по-взрослому. Этот запах был частью моих самых сокровенных воспоминаний, связанных с чувством защищенности.

– Седативное, которое я дал, сильное, поверь, она не проснётся до утра, – прозвучал ответный голос. Тихий, низкий, глубокий, будто доносящийся из самой груди, которая вибрировала у моего уха. В нём не было ни раздражения, ни страха. Только леденящая, безразличная уверенность. – У нас достаточно времени, чтобы доставить её на место. Спокойно, всё идёт по плану.

Его слова, такие знакомые и теперь такие чужеродные, несли в себе ужасающую, обездвиживающую ясность.Забрать её. Меня. Седативное. План. Обрывки мыслей, как ошпаренные, метались в голове, пытаясь сложиться в картину, от которой кровь стыла в жилах. Вечеринка… я была на вечеринке в его новом лофте… смеялась, всё было прекрасно… выпила бокал красного вина, который мне лично подал Алексей… сказал, что это редкий сорт с его родных холмов… стало плохо, закружилась голова, он ловил меня, его лицо было так близко, полное заботы… «Ты переутомилась, Крис, просто отдохни…» – он отвел меня в тихую спальню, усадил в мягкое кресло, его рука была теплой на моем лбу…

Ужас, острый, тошнотворный, прожигающий, как кислота, пронзил меня насквозь, пробившись сквозь плотную, химическую пелену в мозгу. Это не сон. Это не кошмар, от которого можно проснуться в поту. Это происходит наяву. С ней. Прямо сейчас. Руки, которые её держат, – руки похитителей. Голоса, которые она слышит, – голоса предателей.

Адреналин, дикий и неконтролируемый, ударил в кровь, на секунду прочищая сознание. Я заставила веки приоткрыться шире, преодолевая свинцовую тяжесть. Над собой, в скупом свете, пробивавшемся из крошечного грязного окошка, я увидела его лицо – четкий, безупречный, как с античной камеи, профиль Алексея. Лёгкая тень щетины на щеках, высокий лоб, прямая линия носа. Он смотрел куда-то вперёд, в темноту, за пределы этого металлического ящика. Его челюсть была напряжена, скулы резко вычерчены. Он нёс меня, как вещь. Как бездушный груз. В его позе не было ни капли той нежности, с которой он прикасался ко мне раньше. Только функциональность.

И где-то сбоку, в тени, мелькнуло другое лицо – бледное, осунувшееся, с бегающими глазами. Ян. Он кусал губу, нервно потирал ладонь о джинсы, его взгляд скользнул по мне и тут же отпрянул, будто обжёгшись. Он боялся. Но не за меня. А себя.

Из последних сил, собрав всю волю в комок, я шевельнула непослушными, онемевшими губами. Воздух с шипом вырвался из лёгких, превратившись в клубящееся облачко пара в ледяном воздухе.

– Алексей?.. – прошептала я.

Это был не крик, даже не вопрос. Это был хриплый, полный абсолютного, детского недоумения и глубокой, пронзающей обиды выдох. Его имя сорвалось с моих губ само собой, как последняя молитва утопающего, как якорь, за который цепляется сознание в надежде, что это ошибка, страшная шутка, что он сейчас улыбнется и всё объяснит.

Он вздрогнул. Тело его на мгновение окаменело. Всего на миллиметр, но я почувствовала это внезапное напряжение, пробежавшее по его рукам, обхватившим меня. Его голова резко, почти механически повернулась ко мне, и в темных, всегда таких спокойных, читающих стихи при свечах глазах мелькнуло что-то стремительное и чужое – не шок, не досада. Скорее, холодное раздражение, как у учёного, у которого подопытный объект повёл себя не по протоколу. На мгновение, короткое, как вспышка, наши взгляды встретились. В его – ледяная, непроницаемая бездна, в которой утонуло всё, что я о нём знала. В моем – немой, животный ужас, вопрос «зачем?» и нарастающая, захлестывающая волна паники, от которой уже не было спасения.

Я увидела, как его тонкие губы чуть сжались. Он не сказал ни слова. Просто отвернулся, словно закрывая неинтересную страницу. Этот жест был страшнее любого крика. В нём была окончательность.

– Видишь? – снова зашипел Ян, его голос дрогнул. – Я же говорил!

– Замолчи, – отрезал Алексей, и в этих двух словах прозвучала такая неоспоримая власть, что Ян тут же смолк, будто его ударили.

Но сил бороться больше не было. Физических, душевных. Тьма, клубящаяся на самом краю сознания, накатила с новой, неумолимой силой. Она была густой, сладковатой и ядовитой, как тот самый бокал вина. Она затягивала меня, как трясина, заглушая звук грохочущего двигателя, приглушенный спор мужчин и отчаянный, бешеный стук собственного сердца, готового разорвать грудную клетку изнутри. В ушах зазвенело.

Последнее, что я успела почувствовать, – это новый порыв ледяного, режущего ветра, ударивший по лицу, когда где-то впереди со скрипом открылась дверь. И жесткое, холодное сиденье машины, на которое моё тело грубо, без всякой осторожности опустили, как мешок с песком. Голова безвольно ударилась о стекло. Где-то рядом хлопнула другая дверь. Потом – финальный, глухой, бесповоротный стук, отрезавший меня от мира, в котором ещё несколько часов назад была Кристина, а не «объект», не «груз».

А потом – только тишина, перемежающаяся далеким, навязчивым рокотом мотора, и абсолютный, всепоглощающий мрак. Не снаружи. Внутри. Впереди была только неизвестность, пахнущая страхом и чужим, равнодушным сандалом. И тихий, предательский шёпот памяти, повторяющий на разрушенном, израненном языке души одно-единственное слово: «Почему?..»

Глава 2: Проснись, Принцесса

Сознание возвращалось не волной, а обрывками. Клочьями. Как будто кто-то рвал полотно реальности на куски и медленно, с мучительной неохотой, склеивал его обратно. Сначала пришло осознание тяжести – свинцовый вес в конечностях, давящий на грудь, как будто на ней лежала каменная плита. Потом – тупая, пульсирующая боль в виске, в том самом месте, где голода ударилась о стекло машины. Каждый удар сердца отдавался в раскалённой голове болезненным эхом. И запах. Он был повсюду, он въелся в само существо. Не просто пыль и дерево. Это была пыль забвения, дерево старого, нежилого дома. И что-то еще, горькое, лекарственное, приторное – след того самого седативного, отравлявшего кровь. А над всем этим – собственный страх, терпкий, металлический, знакомый до тошноты, застрявший колючим комом где-то между горлом и грудью, мешая дышать.

Я лежала на чем-то, что лишь притворялось мягким. Жесткий каркас чувствовался под тонким слоем поролона или ваты. Лицом я уткнулась в прохладную, чуть шероховатую наволочку. Не в мою. Моя, дома, была из сатина, всегда пахла кондиционером с глупым, девичьим ароматом персика и солнцем, если мама сушила белье на балконе. Эта отдавала мыльной, безличной свежестью и стерильностью больничного белья, будто её тысячу раз стирали с едким порошком, вымывая из неё саму память о прежних владельцах.

Сквозь сомкнутые, будто приклеенные, ресницы я увидела не свет, а его жалкую, извилистую полоску – узкую, как лезвие бритвы, линию бледного дневного света. Она пробивалась сквозь щели в неплотно задернутых, грубых шторах из темной ткани. Комната. Незнакомая. Смутные очертания: деревянные стены, не окрашенные, а темные от времени, с косыми сучками и трещинами. И на окне… сердце сначала замерло, а потом сорвалось в бешеный, панический галоп, застучав где-то в основании горла, в висках, в кончиках пальцев. На окне, перечеркивая скучный дневной свет, была решетка. Не декоративная, а грубая, сварная, из толстого, покрытого ржавчиной прута. Решетка.

Мысли метались, как мыши в западне.Где? Как долго? Что они хотят? Деньги? Но у моих родителей нет больших денег. Месть? За что?Последний вопрос горел ярче всего. За что?

Шаги. Их нельзя было ни с чем перепутать. Тяжелые, уверенные, мужские, отдающиеся глухим стуком по скрипучему, неровному полу. Они приближались. Не спеша, с мерной, устрашающей неспешностью человека, который знает, что время работает на него. Они остановились прямо за дверью. Я инстинктивно, до дрожи в веках, зажмурилась, притворившись спящей, вжавшись в подушку. Стратегия кролика, замершего перед удавом в тщетной надежде стать невидимым. Все внутри сжалось в ледяной, болезненный комок.

Дверь отворилась без стука, без предупреждения. С тихим, заунывным скрипом, который впился в нервы. Шаги вошли в комнату, приблизились к кровати. Пол под ногами слегка прогибался. Я чувствовала его взгляд на себе. Физически. Он был тяжелым, липким, изучающим, будто рентгеновским лучом, сканирующим каждую складку одеяла, каждый мускул на моем застывшем лице. Он постоял так вечность. Воздух стал густым, как кисель. Затем раздался глухой, бесцеремонный стук о деревянную поверхность прикроватной тумбы. Поставил что-то.

– Проснись, Принцесса.

Голос. Тот самый и уже совершенно незнакомый. Низкий, грубый, лишенный тех теплых, хриплых, смеющихся ноток, которыми «мой Ян» всегда поддразнивал меня, называл «Котёнком» в моменты нежности. Теперь этот голос резал слух и душу, как тупое, зазубренное лезвие, оставляя рваные, некрасивые раны. В нем была не просто грубость. Была насмешка. И презрение.

Я медленно, с преувеличенной слабостью, будто выныривая из глубокого, болезненного обморока, приоткрыла глаза. Сделала их мутными, невидящими, надеясь прочитать в его лице хоть что-то, пока он считает меня беспомощной.

Он стоял над кроватью, заслоняя собой тот скудный свет из окна, превращаясь в темный, угрожающий силуэт. Но детали проступали. Высокий, мощный, как спортсмен, в простой черной футболке, безжалостно обтягивающей рельефный, накачанный торс. Его светлые, почти белые, соломенные волосы, которые он раньше так заботливо укладывал, были растрепаны, торчали пучками, придавая ему вид дикого, уставшего хищника. Но самое страшное – глаза. Голубые, всегда такие беззаботные, ясные, как небо в мае, в которых я видела только дружбу и веселье. Теперь в них бушевал холодный, колкий, безэмоциональный шторм. Лёд и сталь. В них не было ни капли узнавания, ни тени сомнения или жалости. Только плоская, презрительная насмешка над тем, что он видит перед собой.

– Ешь, Крис. Тебе понадобятся силы, – он кивком, коротким и резким, указал на тарелку на тумбочке. На ней лежал невзрачный, кривой бутерброд с куском плавленого сыра и бледной, засохшей колбасой. Его тон был ядовит. Каждая буква, каждый звук пропитаны цинизмом и холодным расчетом. Это был не совет. Это был приказ. Констатация факта: тебе нужны силы, чтобы выдержать то, что будет дальше.

И в этот момент страх, сковывавший все тело, вдруг отступил. Не исчез, нет. Его смыла, отбросила в сторону внезапная, всепоглощающая, бешеная волна ярости. Она пришла из самой глубины, из того места, где жила униженная доверчивость, растоптанная дружба, обманутая надежда. Эта ярость была чистой, адреналиновой, животной. Она влила живительный, жгучий огонь в онемевшие мышцы, заставила кровь бежать быстрее. Он говорил со мной. С Кристиной. Со своей подругой. Как с вещью. Как с пленницей. Как с объектом, у которого нет имени, а только кличка «Принцесса», сказанная с такой гадливой иронией.

Я приподнялась на локтях, игнорируя слабость и головокружение. Не отводила от него взгляда. Глаза, наверное, были красными от невыплаканных слёз и бессонницы, но сейчас их застилала пелена чистого, немого гнева.

– Силы? – мой собственный голос прозвучал хрипло, сорванным, но на удивление твердым, без треморы. Звук собственного сопротивления придал уверенности. – Для чего, Ян? Чтобы терпеть этот дешёвый цирк? Чтобы не порвать тебе глотку при первой же возможности?

Его губы, тонкие и бледные, медленно растянулись в холодной, недоброй, совершенно чуждой ухмылке. Он скрестил руки на могучей груди, демонстрируя свою физическую неуязвимость, свое превосходство. Этот жест был таким знакомым – так он всегда стоял, когда мы спорили о чём-то пустяковом, и он был уверен, что прав. Только сейчас за этим стояла не дружеская уверенность, а угроза.

– Мечтать не вредно, Котенок, – произнес он это слово с особой, язвительной сладостью, от которой внутри всё оборвалось. – А кушать надо. Не заставляй меня кормить тебя с ложки. Будет некрасиво.

«Котенок». Это было последней каплей. То самое ласковое прозвище, которое я когда-то позволяла ему, теперь, в его устах, стало оскорблением, плевком в душу. Что-то в мозгу щёлкнуло. Треснуло. Разум отключился, остался только слепой, яростный инстинкт.

Я не думала. Резким, порывистым, отчаянным движением я метнулась к тумбочке. Пальцы нашли холодный край фаянсовой тарелки. Схватили его. И со всей силы, вкладывая в этот бросок всю накопленную боль, предательство и ужас, я швырнула её прямо в него, в это красивое, ненавистное лицо.

Время замедлилось. Тарелка, вращаясь, пролетела в сантиметре от его головы. Он даже не дрогнул, только глаза чуть расширились от неожиданности. Грохот разбивающейся фарфоровой массы о грубую деревянную стену прозвучал как выстрел. Сотни острых, белых осколков брызнули во все стороны, звеня, подпрыгивая на полу. Крошки черствого хлеба и жалкий квадратик плавленого сыра беспомощно шлёпнулись в пыль рядом с его ботинком.

Я сидела, опершись на руки, вся дрожа от выплеснувшегося адреналина и бессильной ярости. Дышала тяжело, прерывисто, грудь вздымалась под тонкой тканью чужой футболки, в которую меня переодели. Пальцы, все еще сжатые в кулаки, были белыми от напряжения.

– Никогда, – прошипела я сквозь стиснутые зубы, глядя прямо в его глаза, в которых сейчас бушевала уже не насмешка, а неподдельное, дикое удивление, быстро сменяющееся гневом. – Я никогда не буду ничего делать по твоей указке. Слышишь? Никогда. Убирайся.

Он замер. В комнате воцарилась тишина, но не пустая, а напряженная, густая, звонкая, как струна перед разрывом. Она была наполнена запахом пыли, разбитого фарфора и нашей взаимной, свежепроявленной ненависти. Его взгляд, из удивленного, снова стал ледяным, прищуренным, оценивающим. Он медленно, с преувеличенной, театральной неспешностью, оглядел осколки, разбросанные у его ног, как территорию, залитую кровью после небольшой стычки. Потом медленно поднял глаза на меня. И в уголке его рта заплясала та самая, знакомая до боли, опасная усмешка. Только теперь она не сулила ничего хорошего.

– Ого. – Он произнес это тихо, почти с одобрением, но в этом одобрении было что-то зловещее. – Какие коготки выросли у нашей Принцессы. Прямо тигрица.

Он сделал шаг вперед, наступая на осколки, которые хрустнули под его тяжелым ботинком. Я невольно отпрянула к изголовью, к стене, чувствуя, как холод дерева проникает сквозь ткань. Бежать было некуда.

– Ладно, – продолжил он, пожимая плечами, будто обсуждая погоду. – Голодовка – тоже вариант. Посмотрим, как долго продержится твой боевой настрой, когда желудок начнет скручивать в узлы. Удачи.

Он развернулся на каблуке, беззвучно, как большой кот, и вышел из комнаты, нарочито оставив дверь открытой. Но этот проем теперь не манил свободой. Он был входом в логово, в лабиринт, где меня поджидали неведомые опасности. Он был дверью в мир, где правила устанавливали они. А я только что бросила вызов хозяину этого мира. По телу разлилась странная, горько-сладкая смесь чувств: леденящий страх от совершенного поступка и пьянящее, головокружительное осознание: я еще жива. Не сломлена. Я еще могу чувствовать ярость. Я еще могу бороться.

Я медленно сжала пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль была ясной, четкой, настоящей. Она подтверждала реальность происходящего.

И я буду бороться. До конца. Каким бы этот конец ни был.

Глава 3: Тень отца моего

Он пришел спустя несколько часов. Или минут? Или дней? Время в заточении утратило свою линейность, превратилось в липкую, бесформенную массу, которая то растягивалась в бесконечность, то сжималась в один болезненный миг. Я сидела на краю кровати, поджав под себя ноги, обхватив колени руками. Поза эмбриона, поза защиты. Я смотрела на осколки на полу, но уже не видела их. Они превратились в абстрактный узор, в мрачную мозаику моего нового бытия. Они лежали там, как немые свидетели моего первого, отчаянного бунта, как осколки той хрупкой, наивной жизни, которая разбилась вдребезги вместе с фарфоровой тарелкой. Осколки старой дружбы, разлетевшиеся по грязному полу.

В дверном проеме, без предупреждения, возникла его тень. Не Яна, с его грубой энергией. Другая. Высокая, стройная, почти изящная, но от этого не менее угрожающая. Алексей. В одной руке он держал простую белую тарелку – на ней аккуратно лежали нарезанные яблоки, банан и свежий, аккуратный бутерброд с ветчиной и зеленью. В другой – высокий стакан чистой, искрящейся на свету воды. Его появление было беззвучным, как у призрака, как у существа, навсегда оторвавшегося от мира громких звуков и ярких эмоций. Он простоматериализовался.

– Кристина, – произнес он, и мое имя, его звучание, к которому я привыкла за двадцать два года жизни, в его устах прозвучало холодно, отстраненно, как штамп в официальном документе, как приговор. Холодно. Формально. Без тени былой теплоты, без того интимного полушепота, которым он когда-то будил меня по утрам, когда мы засыпали вместе за просмотром фильмов. Никакого «Крис». Никакого уничижительно-ласкового «Принцессы», как у Яна. Просто Кристина. Он выстраивал дистанцию. Четкую, непреодолимую, прозрачную и прочную, как стеклянная стена в зоопарке, отделяющая зрителя от опасного зверя.

Он поставил еду и воду на тумбочку с таким видом, будто совершал медицинскую процедуру. Затем, не глядя на меня, достал из кармана темных брюк небольшой совок и щетку и аккуратно, методично сгреб осколки старой тарелки на поднос. Ни одного лишнего движения. Никакого раздражения. Это спокойствие было страшнее любой ярости. Оно говорило о полном контроле, о железной выдержке. Закончив уборку, он опустился в старое деревянное кресло у стены, в двух, а может, в трех метрах от меня. Рассчитанная дистанция. Достаточно близко, чтобы его слова достигали цели без помех, достаточно далеко, чтобы я не могла до него дотянуться в порыве новой ярости. Он сидел прямо, положив руки на подлокотники, его поза была неестественно собранной.

– Ты должна понять ситуацию, в которой находишься, – начал он. Его голос был ровным, размеренным, почти лекторским, каким он всегда объяснял мне сложные философские концепции или математические теоремы в университетской библиотеке. Только сейчас предметом лекции была моя жизнь. Вернее, ее крах. – Мы не хотели причинять тебе физическую боль. Это не входило в наши планы.

– О, действительно? – голос мой сорвался на хриплый, надтреснутый крик, в котором звучала неподдельная истерика. Я сама испугалась этого звука. – Похищение, наркотики и держание взаперти – это теперь новый, продвинутый вид заботы? Где мой телефон, Алексей? Где мои вещи? Что, черт возьми, происходит? Вы оба окончательно сошли с ума!

Он не среагировал на вспышку. Не моргнул. Его темные, глубокие глаза, всегда такие выразительные, живые, в которые я могла смотреть часами, сейчас были похожи на гладь черного озера в безветренную, морозную ночь – абсолютно спокойные, непроницаемые, отражающие лишь скупой свет из окна и ничего более. Никаких моих отражений в них не осталось.

– Речь не о безумии, Кристина, – произнес он, и каждое слово падало, как камень, в тишину комнаты. – Речь о справедливости. Об элементарной, выстраданной справедливости. Однажды, помнишь, ты спросила меня, почему я всегда так много работаю, почему беру две подработки, почему у меня нет денег на ту же машину, на ту же одежду, что и у тебя. Помнишь этот разговор?

Я помнила. Смутно, сквозь призму сегодняшнего кошмара, но помнила. Мы сидели в кафе после пары. Я болтала о новом платье, он молча пил эспрессо. Я, легкомысленная, шутливо назвала его аскетом, святым, которому не нужны земные блага. Он тогда улыбнулся своей сдержанной, красивой улыбкой и сказал что-то невнятное, уклончивое, про «семейные обстоятельства» и «необходимость». Я не стала копать. Мне было неловко.

– Твой вопрос был для меня как удар ножом под ребро, – продолжил Алексей, и в его ровном голосе впервые появилась едва уловимая, но жестокая трещина. – Потому что ответ был прост и ужасен: мой отец, Сергей Ильич Волков, умер банкротом. Не просто неудачником, а униженным, раздавленным человеком, который потерял все: бизнес, репутацию, здоровье, а в итоге и жизнь. А твой… твой отец, уважаемый Олег Владимирович Соколов, был тем самым человеком, который все это у него отнял. Хладнокровно. Расчетливо.

Он сделал паузу, давая словам осесть, впитаться, разъесть основу моего мира, как кислота. Его взгляд, намертво запертый на мне, казалось, прожигал меня насквозь. И в этой глубине что-то дрогнуло. Не на поверхности, а где-то в самых потаенных глубинах. Тень. Глубокая, застарелая, незаживающая боль, которую он годами носил в себе.

– Десять лет назад они вместе, будучи, как тогда казалось, друзьями, основали инвестиционный фонд «Вектор будущего». Вместе. Мой отец вложил в него все – свои сбережения, деньги своих престарелых родителей, взял огромные кредиты под залог квартиры. Он был гениальным аналитиком, виртуозом цифр, но, как оказалось, ужасным бизнесменом. Слишком честным. Слишком доверчивым. А твой… твой отец был прирожденным лидером. Харизматичным, убедительным, умеющим говорить нужные слова в нужное время. Он отвечал за привлечение клиентов, за связи, за «лицо» фонда.

– Мой папа хороший человек, – слабо, почти беззвучно выдохнула я, но это была не защита, а автоматическая, выученная с детства реакция. В груди же уже копошился, извивался червь леденящего, отвратительного сомнения. Я вспоминала отца за ужином, его усталые, но добрые глаза. Не могло быть…

– Хорошие люди не подставляют своих друзей, не оставляют их тонуть, прихватив с собой все спасательные круги, – парировал Алексей, и его голос впервые зазвенел холодной, отточенной сталью. В нем не было сомнений. Только факты. – За неделю до того, как все рухнуло, твой отец, через подставные фирмы и доверенных лиц, вывел из фонда все свои личные активы. Все до копейки. А потом грянул тот самый «неожиданный» финансовый кризис, обваливший рынок. Фонд «Вектор будущего» лопнул, как мыльный пузырь. Инвесторы, простые люди, поверившие в светлое будущее, остались ни с чем. Они требовали крови. И кровь была им выдана. Моему отцу предъявили все возможные обвинения: мошенничество, хищение, злоупотребление доверием. Он был виноват лишь в одном – в безграничной, слепой вере в своего партнера. В твоего отца.

Я смотрела на него, не в силах отвести глаз. Сердце не замирало – оно, казалось, вообще перестало биться, превратившись в ледышку где-то в глубине грудной клетки. Я вспомнила. Вспомнила дядю Сергея. Доброго, рано поседевшего мужчину с тихим голосом и грустными, умными глазами, который иногда заезжал к нам, привозил Алексею тяжелые фолианты по истории из своих командировок. Он умер, когда мы с Алексеем уже учились в старших классах. От обширного инфаркта, как говорили родители. Мама тогда вздохнула: «Не выдержало сердце, бедняга. Столько пережил».

– Он не пережил позора, – голос Алексея стал тише, приглушеннее, но от этого каждое слово врезалось в сознание острее отточенного лезвия. – Судебный процесс, газетная травля, ненависть соседей, звонки с угрозами… Его мир рухнул. И однажды вечером, сказав маме, что поедет в гараж за инструментом, он закрылся изнутри, сел в свою старенькую «Волгу», которую не мог продать, потому что она была в залоге у банка, и завел двигатель. Мама, обеспокоенная, что он долго не возвращается, нашла его через три часа. Окна в гараже были законопачены старыми тряпками.

Воздух вылетел из моих легких вместе с последними остатками надежды. Я не просто представила эту сцену. Яувидела ее, навязчиво, в жутких деталях, которые мой мозг тут же дорисовал: темный гараж, запах бензина и выхлопных газов, неподвижную фигуру за рулем… И я представила Алексея. Не того, что сидит передо мной, а того, пятнадцатилетнего мальчика с такими же спокойными глазами, который узнает, что отца больше нет. Что его отец, самый честный человек на свете, покончил с собой. Из-за кого? Из-за человека, которого этот мальчик, наверное, тоже называл «дядя Олег»? Из-за моего папы? Невозможно. Абсурд. Мой папа, который дарил мне пони на десятилетие, который жертвовал миллионы на детские больницы, который каждое утро обнимал маму и целовал ее в макушку…

– А Ян? – прошептала я, и мой голос был чужим, разбитым, звучащим как будто из глубокого колодца. – Что его отец? Что он сделал?

– Отец Яна, Виктор Семенович Орлов, был главным инженером на крупном машиностроительном заводе «Прогресс», – Алексей откинулся на спинку стула, его длинные, тонкие пальцы сцепились в тугой, белый замок на коленях. – Он верил в идеи «Вектора». Более того, он убедил руководство завода и многих своих коллег, рабочих, вложить в фонд свои сбережения, пенсионные накопления. Это были огромные деньги. Люди верили ему, как отцу. А он поверил твоему отцу. Когда все рухнуло, Виктора Семеновича обвинили в сговоре с мошенниками, в том, что он заведомо втянул людей в аферу. Ему дали восемь лет строгого режима. Он… не выдержал тюрьмы. Гордый, честный человек. Через год его не стало. Он повесился в своей камере на простыне.

Комната поплыла, закачалась. Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться, убежать, спрятаться от этой чудовищной, невыносимой картины, которую он так методично выписывал передо мной. Но она вставала за веками во всех своих ужасающих красках. Два мальчика. Один – тихий, замкнутый, переживший самоубийство отца. Другой – шумный, веселый, потерявший отца в тюремной камере. Две семьи, сломанные, опустошенные. Два отца, которых не стало. И один человек, стоящий за всем этим. Один человек, который не только выжил, но и процветал, построил новый бизнес, жил в роскошном доме, улыбался с обложек журналов. Человек, которого я называла папой. Которого обожала.

– Я… я не знала, – это было все, что я смогла выжать из себя. Слова казались пустыми, ничтожными, жалкими перед лицом такой чудовищной трагедии. «Не знала» – какое это имело значение для них? Для Алексея, который десять лет вынашивал эту боль? Для Яна, чья беззаботность оказалась лишь маской?

– Конечно, не знала, – в его голосе прозвучала не жалость, не понимание, а горькая, беспощадная констатация факта. – Он оградил тебя от всей грязи, крови и слёз своего «успеха». Создал для тебя идеальную, стерильную, розовую жизнь в замке из слоновой кости. А нашу жизнь, жизнь наших семей, он сделал идеально ужасной. Идеально сломанной.

Он медленно встал, подошел к окну. Его движения были плавными, но в них чувствовалась невероятная внутренняя напряженность, будто он сдерживал дрожь. Он раздвинул штору ровно на миллиметр. Узкий, яркий, почти болезненный луч позднего солнца ворвался в полумрак комнаты, осветив мириады пылинок, которые закружились в нем, как в гигантском световом столбе. Этот луч лег прямо на мои ноги, но не согрел их.

– Мы не хотели тебя убивать, Кристина, – произнес он, глядя в щель в шторах, в какой-то свой, недоступный мне мир. – Мы не маньяки и не садисты. Мы просто… требуем то, что по праву должно было принадлежать нам. Возмездия. Справедливости. А ты… ты – его самое ценное сокровище. Его живое, дышащее наследство. Его продолжение. Ты – наша компенсация. Единственная, которую мы можем получить.

Он повернулся ко мне. Его лицо снова было бесстрастной, красивой маской, но солнце, пробившееся из-за шторы, высветило то, что он так тщательно прятал: в глубине темных глаз, в мельчайших морщинках у их уголков, жила та самая, неприкрытая, дикая боль, которая сожрала его душу и превратила в это холодное, расчетливое существо. И впервые за весь этот бесконечный день я не увидела в его взгляде лжи. Увидела только правду. Ужасную, несправедливую по отношению ко мне, но правду.

– Отдохни. Попробуй поесть. – Он кивнул в сторону тарелки. – Дальше… дальше все будет только сложнее. Для всех нас.

Он вышел так же тихо, как и появился, оставив дверь приоткрытой. Но теперь эта щель казалась не проходом, а входом в ад, где правда жгла сильнее любого огня.

Я осталась наедине с гулкой, давящей тишиной, с едой, от одного вида которой подкатывала тошнота, и с чудовищной, чудовищной правдой, которая не просто перекраивала мой мир – она взрывала его изнутри, превращая в руины. Тень моего отца, огромная, безобразная, пала на эту комнату, на моих бывших друзей, на мое прошлое и на мое, теперь уже не существующее, будущее. И я, глядя на пылинки, танцующие в солнечном луче, впервые задалась вопросом, от которого застыла кровь в жилах: а кто же в этой истории настоящий монстр? И не была ли я все эти годы слепым, счастливым щенком, игравшим у ног хищника?

Глава 4: Зверь и Девственница

Тишина, воцарившаяся после ухода Алексея, была не просто отсутствием звука. Она была оглушительной, физически давящей, как вода на большой глубине. Но она была не пустой – она гудела, была наполнена до краев, переливалась голосами. Голосом отца, низким и бархатным, читающего мне на ночь «Алису в Стране чудес». Голосом Алексея, спокойным и методичным, расставляющим чудовищные факты, как шахматные фигуры. Голосом Яна, ядовитым и насмешливым, бросающим в лицо: «Проснись, Принцесса». Они сталкивались в моей разбитой голове, бились друг о друга, высекая искры паники, безумия и немого вопроса: «Как жить с этим дальше?»

Я не могла оставаться здесь. Просто сидеть на этой кровати, сложа руки, пока эта чудовищная, невероятная правда (или ложь? или полуправда?) разъедает меня изнутри, как кислота. Она капала на мою память, на каждый светлый образ детства, оставляя дымящиеся дыры. Правда ли это? Или лишь их искаженная годами боли, ненависти и бессилия версия? В тот момент это не имело значения. Имело значение только одно: я должна была действовать. Движение – единственное, что могло отогнать накатывающий паралич души.

Я подошла к окну. К тому самому, со щелями в грубых шторах, сквозь которые пробивался убийственный солнечный луч. Сердце, будто испуганный зверек, заколотилось в груди, когда я взялась за край тяжелой, пыльной ткани. Я раздвинула ее на несколько сантиметров. И увидела то, что видела раньше, но теперь – во всех деталях, как приговор. Решетка. Не какая-то декоративная, а настоящая, кованая, тяжелая, с прутьями толщиной в мой большой палец. Они были покрыты слоем пузырящейся краски и рыжей ржавчины, но выглядели монументально. Каждый прут был вмурован в массивную деревянную раму снаружи намертво, на толстых железных лапах. Отчаяние, холодное и липкое, сжало горло, словно удавка. Но тут взгляд упал на внутреннюю часть окна. Старая деревянная рама, краска облупилась. И замочная скважина. Окно было закрыто на ключ изнутри. Ключа, конечно, не было. Но сам переплёт выглядел древним, ненадежным. Дерево около замка было темным, потрескавшимся.

Идея родилась мгновенно, примитивная, отчаянная и безумная. Не думать. Просто делать. Я оглядела комнату взглядом затравленного животного, ищущего оружие. В углу, у стены, все еще стоял тот самый тяжелый дубовый стул с высокой спинкой, на котором сидел Алексей. Он был массивным, солидным, сделанным из темного, прочного дерева. Идеальный таран.

Адреналин, горький и соленый, зашумел в ушах, заглушив на секунду все внутренние голоса. Кровь прилила к лицу, ладони вспотели. Я схватила стул. Он оказался невероятно тяжелым. Я с трудом отнесла его к окну, поставила на пол и приподняла, прицеливаясь сиденьем в самую уязвимую точку – в область старого замка. Это был мой выстрел. Мой акт неповиновения. Мой крик, воплощенный в грубой силе дерева по дереву.

– Ты куда это собралась, Котенок? Неужто на бал?

Голос прозвучал прямо за моей спиной, настолько близко, что я почувствовала легкое движение воздуха. Он был низким, нарочито спокойным, но в этой спокойности таилась такая опасность, что у меня похолодела спина. Я вздрогнула, выпустив стул из ослабевших рук. Он с глухим, обидным стуком, казалось, эхом разнесшимся по всему дому, рухнул на пол, задев ножкой мою щиколотку.

Я медленно, будто скованная ледяным панцирем, обернулась.

Ян стоял в дверях, небрежно прислонившись плечом к косяку. Он, должно быть, наблюдал за мной какое-то время. Его светлые, почти белые волосы падали на лоб беспорядочными прядями, придавая ему вид уставшего, но готового к драке боксера. В его голубых, всегда таких ясных глазах теперь плясали колкие, насмешливые искры. Он смотрел на меня, затем на опрокинутый стул, потом на окно с раздвинутой шторой, и его губы – полные, которые я когда-то считала красивыми, – медленно, преувеличенно расплылись в ухмылке, абсолютно лишенной теплоты. Не улыбка. Оскал. Громила. Да, это прозвище, которое я дала ему когда-то в шутку, теперь подходило ему идеально. Он излучал грубую, животную силу и готовность ее применить.

– Что, сказку про Рапунцель решила разыграть? Волосы, правда, не такие длинные, – он сделал шаг вперед, плавно оттолкнувшись от косяка. Его движения были ленивыми, но в них чувствовалась пружинистая, хищная готовность. Я инстинктивно, пятясь, прижалась спиной к холодной стене у окна. Между нами оставалось всего три шага.

– Отстань от меня, – выдавила я, но голос, который я хотела сделать твердым, дрогнул, предательски выдав всю мою дрожь, весь немой ужас, который сковал тело.

– Не-а, – он покачал головой, продолжая приближаться той же неспешной, неумолимой походкой большого кота, загоняющего мышку в угол. – Так не пойдет. Мы же договорились – ты наша почетная гостья. А когда гость пытается сбежать через окно, да еще с мебелью ломается… Хозяева, знаешь ли, могут и обидеться. Глубоко.

Он был уже в двух шагах. В одном. Его запах ударил в ноздри – не тот, чистый запах Алексея. Это был запах кожи, мужского пота, древесного мыла и чего-то еще… дикого, первобытного, агрессивного. Он заполнил пространство вокруг, смешался с запахом пыли и моего собственного страха. Сердце колотилось где-то в горле, бешеными, неровными ударами, как птица, бьющаяся о стекло клетки.

Инстинкт самосохранения, чистейший и неоспоримый, рванул меня с места. Я сделала отчаянный рывок в сторону, к двери, к этому символу выхода, которого не было. Глупый, предсказуемый порыв загнанного в угол существа.

Но он был быстрее. Намного. Его реакция была молниеносной. Моё движение только началось, когда его рука – широкая ладонь с длинными, сильными пальцами – сомкнулась на моем запястье. Пальцы впились в кожу и кость, словно железные тиски, горячие и неумолимые. Боль, острая и унизительная, пронзила руку. Я вскрикнула – коротко, надрывно – и попыталась вырваться, дернувшись всем телом. Но он даже не пошатнулся. Вместо этого он использовал мой же импульс, резко развернул меня и притянул спиной к своей груди, прижав так плотно, что я почувствовала каждый рельеф его мышц через тонкую ткань его футболки и моей. Его вторая рука обхватила меня за талию, сдавила, пригвоздив к нему. Я оказалась в ловушке из плоти, мышц и воли.

– Отпусти! Немедленно! – закричала я, и крик мой был полон уже не только страха, но и дикой, беспомощной ярости. Я пыталась брыкаться, ударить его каблуком по ноге, вырвать руку, но он лишь сильнее сжал хватку на талии, приподняв меня на пару сантиметров от пола, так что мои попытки стали беспомощными и жалкими. Его сила была абсолютной, подавляющей. Она не оставляла сомнений: я – пленница. В самом прямом, физическом смысле.

Его губы приблизились к самому моему уху. Я почувствовала тепло его дыхания на коже, обжигающее, влажное.

– Думала, мы тут в благородную месть играем? В честный суд? – прошипел он, и его голос был густым, низким, как ворчание хищника. В нем не было ничего от того веселого Яна. Это был голос незнакомца. Опасного, жестокого, наслаждающегося моментом. – Ошибаешься, Кристина. Здесь и сейчас… я – твой большой, плохой волк. А ты – моя глупенькая, заблудшая Красная Шапочка. И знаешь что? Бабушку тебе уже не спасти. Её давно съели.

Я замерла. Вся дрожь, все попытки вырваться разом ушли, сменившись леденящим, парализующим ужасом. Его ладонь, лежавшая плашмя на моем животе, была обжигающе горячей, и это тепло проникало сквозь ткань, прожигало кожу. Его тело, всем своим весом и силой прижатое к моей спине, было твердым, неумолимым, чужим. И я, к своему невыразимому стыду и ужасу, почувствовала сквозь слои одежды… его возбуждение. Твердое, настойчивое, пугающее своей откровенностью и контекстом. Это не было желанием. Это было заявлением о власти. О праве. О том, что я принадлежу ему не только как заложница, но и как женщина. Как объект.

Страх, острый и тошнотворный, смешался с чем-то еще. С чем-то темным, постыдным, глубоко спрятанным и порочным. Мое собственное тело, предательское и неконтролируемое, отозвалось на эту грубую, первобытную силу едва уловимой внутренней дрожью, волной тепла, прокатившейся низом живота. Дрожью, которую я не могла остановить и которая вызвала во рту привкус гари и самоотвращения.

– Вот видишь, – его голос стал тише, интимнее, и от этого он стал лишь опаснее, ядовитее. – Ты не хочешь убегать. Не по-настоящему. Где-то в глубине… тебе интересно. Интересно, на что способен твой волк. Как далеко он может зайти.

Он наклонил голову чуть ниже. Я зажмурилась, но это не помогло. Я почувствовала, как кончик его носа, а затем теплые, чуть шершавые губы коснулись кожи моей шеи, чуть ниже уха, в том месте, где обычно стучит пульс. Его прикосновение было медленным, исследующим, почти ласковым, но от этого не менее ужасным. По всему телу, вопреки моей воле, побежали мурашки, кожа покрылась пупырышками. Я сглотнула ком, вставший в горле.

– Я тебя ненавижу, – прошептала я, но в моем голосе не было прежней силы, того огня, что был при первом бунте. Была лишь надтреснутая, детская обида, слабость и стыд. – Презираю.

– Знаю, – он, казалось, получил от этих слов удовольствие. Он отпустил мое запястье, которое тут же пронзила тупая, ноющая боль. Но рука на талии осталась, властная и тяжелая. Его свободная рука опустилась ниже, и его пальцы – длинные, сильные – медленно, с отвратительной нежностью провели по внешней стороне моего бедра, через ткань джинсов. Этот жест был настолько интимным, настолько владеющим, что у меня перехватило дыхание. – Ненависть… это неплохое начало, знаешь ли. Гораздо интереснее, чем скучное равнодушие. Из ненависти можно высечь огонь. Яркий. Жаркий.

Он внезапно отступил на шаг, освободив меня от своего жуткого объятия. Воздух снова хлынул в легкие, но он был отравлен его присутствием. Я едва устояла на дрожащих, ватных ногах, прислонившись к стене для опоры, чтобы скрыть предательскую слабость в коленях.

– И на будущее, – он бросил последний, оценивающий взгляд на опрокинутый стул, а затем на меня, с головы до ног, и этот взгляд ощущался как физическое прикосновение. – Когда в следующий раз захочешь что-то разбить, сломать или просто… выпустить пар… не мучай мебель. Просто позови. Я найду для тебя гораздо более подходящий и интересный объект. Обещаю.

Он развернулся на каблуке и ушел, не закрывая за собой дверь, будто демонстрируя, что я могу выйти, но это не имеет значения. Его территория везде.

Я стояла, прижимая раскаленные ладони к пылающим щекам, пытаясь отдышаться, прогнать черные точки, плясавшие перед глазами. Воздух в комнате все еще был густым и тяжелым от его запаха – запаха опасности, власти и мужской агрессии. А на шее, в том самом месте, где коснулись его губы, кожа пылала, будто от клейма. Немого, невидимого, но от этого не менее реального клейма волка, поставившего свою метку на добычу.

Я медленно соскользнула по стене на пол, обхватив колени руками, и спрятала лицо. И самое ужасное, самое постыдное и невыносимое было то, что где-то в глубине, под слоями страха, ненависти и отвращения, какая-то темная, запретная, разбуженная часть меня… жаждала прикоснуться к этому пылающему месту на шее. Чтобы ощутить его снова.

Глава 5: Шахматная партия с Лексой

Он пришел с наступлением сумерек, когда серый свет за окном окончательно сгустился в синюю, а затем и в чернильную темень. Его появление не было объявлено шагами – он просто возник в дверном проеме, как тень, отделившаяся от более густого мрака коридора. В руках он нес не тарелку с ужином, а небольшую, но солидную деревянную шахматную доску из темного дуба, под мышкой зажав потрепанный томик в темной обложке. Его взгляд скользнул по мне, но не зацепился, а улетел куда-то в пространство за моим плечом, будто проверяя прочность стен, надежность решетки на окне, саму физику этой тюрьмы.

– Ян сказал, ты устраивала сегодня утренний спектакль с мебелью, – произнес он, ставя доску со стуком на маленький, покосившийся столик у кресла. Голос его был ровным, без интонаций, без упрека. Просто констатация факта, как доклад о погоде. – Я бы не советовала повторять. Он… в своем нынешнем состоянии не умеет шутить. Особенно когда дело касается тебя. У него короткий предохранитель.

– А ты умеешь? – выпалила я, все еще поддавшись внутреннему жару, оставшемуся от утреннего унизительного противостояния с Яном. Голос звучал резко, почти истерично. – Шутить? Или твои таланты ограничиваются похищением людей, подмешиванием наркотиков и методичным разламыванием жизней на красивые, удобные для тебя кусочки?

Алексей поднял на меня взгляд. И в его темных, бездонных глазах, в которых я привыкла видеть спокойную уверенность, а теперь – ледяную отстраненность, я не увидела ни вспышки злобы, ни ядовитой насмешки, которую демонстрировал Ян. Только усталость. Такую глубокую, старую, въевшуюся в самую суть, что мой гнев, острый и хлесткий, споткнулся об нее и пошатнулся, потеряв свою разрушительную остроту. Он выглядел изможденным, будто не спал несколько суток, но это не было физической усталостью. Это была усталость души, несущей неподъемный груз.

– Я умею играть в шахматы, – просто сказал он, как будто не слышал моего выпада. Его пальцы, длинные и удивительно изящные, принялись расставлять фигуры на доске с привычной, почти механической точностью. Каждая фигурка занимала свое четкое место без малейшего усилия. – Сыграешь? Чтобы убить время. Или чтобы его понять.

Это было настолько неожиданно, настолько абсурдно в контексте нашего положения – похититель предлагает жертве сыграть в интеллектуальную игру, – что я на несколько секунд онемела, не находясь, что ответить. Я смотрела на его руки. Это были не руки грубого насильника или бандита. Это были руки пианиста, хирурга, ювелира. Руки, которые могли быть нежными. Руки, которые держали меня, когда мне было плохо. Руки, которые теперь методично расставляли деревянные войска для битвы, в которой я была лишь одной из пешек, даже не подозревающей об истинных правилах.

Молча, подавив первый порыв швырнуть доску ему в лицо, я опустилась в кресло напротив. Это не была капитуляция. Это была стратегическая разведка. Если Громила был открытым, бушующим штормом, яростным и предсказуемым в своей ярости, то Лекс… он был тихой, коварной зыбью, холодной глубиной, в которой беззвучно тонули корабли, даже не успев подать сигнал бедствия. Чтобы выжить, нужно было понять течение.

Первый ход сделал он. Классический, учебный. Мы начали играть. Тишину комнаты, обычно давящую, теперь нарушал лишь сухой, отчетливый стук дерева о дерево – фигур, перемещаемых по клетчатому полю. Я играла так, как чувствовала – агрессивно, безрассудно, атакующе. Каждый мой ход был выплеском накопившейся ярости, растерянности, немого вопроса «почему?». Я бросала в бой пешки, словно это были части моего разбитого доверия, выводила коней, как попытки найти обходной путь, двигала ладьи с прямой, тупой силой отчаяния. Он отвечал с холодной, выверенной, почти математической точностью. Он не просто защищался. Он предвосхищал. Каждый мой порыв встречал не стену, а ловушку, каждый эмоциональный выпад – ледяную логику. Он играл не с фигурами, а со мной. Читал меня по едва заметному дрожанию пальцев, по задержке дыхания перед рискованным ходом, по тому, как я не смотрела ему в глаза.

– Помнишь, мы играли в последний раз? На втором курсе, – его голос прозвучал тихо, ровно, нарушая гипнотизирующее молчание, царившее между нами. Он не отрывал взгляда от доски. – В университетской библиотеке, на третьем этаже, у окна, которое выходило во внутренний дворик с каштанами. Ты проиграла мне за семь ходов. Это был мой личный рекорд.

Я вздрогнула, не поднимая глаз от битвы, где мои войска уже несли ощутимые потери. Помнила. Как сейчас. Поздняя осень, теплый, пыльный солнечный зал, пахнущий старыми книгами, кожей переплетов и бесконечностью знаний. Золотые листья за окном. Его тихая, чуть смущенная улыбка, когда он поставил мат. Мое притворное, шутливое возмущение, за которым скрывалось восхищение его умом. В тот день он казался мне самым гениальным человеком на земле.

– Ты тогда сказал, что у меня слишком горячая голова и слишком быстрое сердце для такой холодной и расчетливой игры, – пробормотала я, двигая слона в, как мне казалось, гениальную позицию. Голос мой звучал приглушенно, будто доносился из того самого прошлого.

– Да, – он кивнул, и в его голосе послышались едва уловимые, почти стертые временем и болью нотки тепла. Призрак того старого тона. – И я добавил, что это не недостаток. Это особенность. Которая, впрочем, в шахматах ведет к поражению. Ничего, как вижу, с тех пор не изменилось.

Он говорил почти как тот старый Лекс, который терпеливо объяснял мне сложные философские концепции, сидя на подоконнике в общежитии, который мог часами слушать мои глупые истории и смеяться тихим, грудным смехом. Я рискнула поднять на него взгляд.

Он изучал доску, его красивое, аристократичное лицо было освещено мягким, желтоватым светом настольной лампы, которую он зачем-то принес и включил. Свет выхватывал из полумрака высокие скулы, тень от длинных ресниц, падавшую на щеки, плотно сжатые, бледные губы. В эти минуты, в этой игре, он не был тем циничным монстром, который безэмоционально выкладывал историю о смерти отцов. Он был… островком знакомого, почти родного прошлого, всплывшим в бурном, несущем меня к скалам, море настоящего. Это было опасно. Это размягчало оборону.

– Я на днях перечитывал «Мастера и Маргариту», – сменил он тему, делая изящный, неочевидный ход конем, который ставил под угрозу моего короля. Его тон был задумчивым, каким бывал, когда он размышлял о чем-то сложном вслух. – Все думал о той чудовищной цене, которую готовы заплатить люди за свою правду. И о том, как легко, ослепленные собственной болью или обидой, принять за чистую монету вымысел, лишь бы он укладывался в картину мира. Как легко правда обрастает домыслами, а домыслы становятся аксиомами.

Он говорил о Булгакове. Но мы оба, без единого лишнего слова, понимали, о чем он на самом деле. Это была не лекция. Это была его окольная, сложная, интеллигентская попытка объясниться. Не оправдаться – Алексей, кажется, уже перешел ту грань, где оправдания имели смысл. А просто… донести. Дать мне кусочек пазла своей мотивации, показать, что и в его голове не все просто и однозначно. Что его правда тоже может быть слепой.

Я, поддавшись на эту уловку, на этот гипнотический голос и воспоминания, сделала необдуманный, эмоциональный ход, пытаясь спасти атаку. Его ферзь, холодный и беспощадный, как сама судьба, безжалостно смел с доски мою ладью, которую я завела слишком далеко и оставила без защиты. Заложница своих же амбиций.

– Шах, – тихо, без триумфа, произнес он.

Я откинулась на спинку низкого кресла, чувствуя себя не просто проигравшей в шахматах. Я чувствовала себя униженной и побежденной в гораздо более важной игре, правила которой мне до сих пор не были ясны. Игра, где фигурами были наши жизни, наши травмы, наша разрушенная дружба. И он, как всегда, был на несколько ходов впереди.

И тогда он сделал нечто совершенно неожиданное. Медленно протянул руку через стол, через поле битвы, усеянное моими поражениями. Я замерла, внутренне сжавшись, ожидая чего угодно: что он схватит меня за горло, за волосы, ударит. Но его пальцы не сомкнулись в кулак и не впились в мою кожу, как это сделал бы Ян. Они просто… коснулись. Легко, почти невесомо. Кончики его холодных пальцев нежно, как перо, провели по моей ладони, лежавшей на краю стола, открытой и беззащитной.

Это было мимолетное прикосновение. Длиной в один вдох. Но его было достаточно. По моей коже, вопреки всему разуму и воле, пробежали предательские, леденящие мурашки. В животе, низко, горячо и сладко ёкнуло, отозвавшись эхом в самых потаенных уголках тела. Это прикосновение не имело ничего общего с грубой, захватнической силой Яна. Оно было нежным. Интимным. Напоминающим о сотнях других, таких же случайных и многозначительных прикосновений в прошлом – когда он поправлял мне прядь волос, когда передавал чашку кофе, когда наша кожа соприкасалась в темноте кинотеатра. И от этого оно было в тысячу раз опаснее. Оно било не по телу, а по памяти. По той части меня, которая все еще верила в доброго, умного Лекса.