Читать онлайн Голливуд на страже Гитлера бесплатно

Все книги автора: Бен Урванд

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

BEN URWAND

THE COLLABORATION

HOLLYWOOD'S PACT WITH HITLER

Пролог

Одиннадцать человек сидели в зале для просмотра фильмов в Берлине. Лишь некоторые из них были нацистами. В первом ряду расположился Эрнст Зеегер, ставший главным цензором кино задолго до прихода Гитлера к власти. За Зеегером уселись его помощники: продюсер, филолог, архитектор и пастор. Еще дальше сидели представители кинопрокатной компании и два эксперта-свидетеля. Фильм, который им предстояло посмотреть, привезли из Америки, и назывался он «Кинг-Конг».

Когда застрекотал проектор, один из представителей кинокомпании начал читать скрипт[1], в котором подчеркивалась вымышленная природа происходящего на экране. Пока он говорил, остальные присутствующие в зале наблюдали за разворачивающимся на экране действием. Они смотрели, как огромная горилла влюбляется в красивую женщину, а затем падает с Эмпайр-стейт-билдинг[2]. Один из персонажей пробормотал что-то про красавицу и чудовище, и фильм подошел к концу[3].

Пора было переходить к официальному разбору. Доктор Зеегер посмотрел на первого свидетеля-эксперта, профессора Цейса из Имперского управления здравоохранения. «По вашему профессиональному мнению, – спросил Зеегер, – может ли эта картина нанести вред здоровью обычных зрителей?»[4] Цейс не был настроен на сотрудничество. «Для начала, – сказал он, – мне нужно знать, какая компания пытается продать этот фильм – немецкая или американская». Зеегер ответил, что это немецкая прокатная компания.

Цейс взорвался от возмущения: «Я поражен и шокирован! Немецкая компания осмелилась просить разрешения на показ кинокартины, которая может нанести вред здоровью зрителей. Это не просто непонятно. Показывать такой фильм – это наглость, ведь он бьет прямо по нервам германского народа!»[5]

Наступило короткое молчание. Затем Зеегер попросил эксперта не судить о мотивах компании таким образом, а высказаться в пределах собственной профессиональной компетенции[6].

Цейс вернулся к первоначальному вопросу. «Это провоцирует наши расовые инстинкты, – сказал он, – показывать белокурую женщину германского типа в руках обезьяны. Это задевает здоровые расовые чувства немецкого народа. Пытки, которым подвергается эта женщина, ее смертельный страх… и другие ужасные вещи, которые можно представить только в пьяном угаре, – все это вредно для здоровья немцев.

Мое осуждение не распространяется на технические достижения фильма, которые я признаю. Меня также не волнует, что другие страны считают хорошим для своего народа. Для германского народа этот фильм невыносим»[7].

Цейс отстаивал свою точку зрения со всем рвением добропорядочного национал-социалиста. Никто не мог упрекнуть его. В ответ доктор Шульте, ассистент врача берлинской психиатрической больницы, выступил в защиту кинокомпании. В отличие от Цейса, он был спокоен и сдержан и отрицал все предыдущие обвинения.

«Фильм может кому-то показаться опасным, но на самом деле он просто смешон. Не стоит забывать, что мы имеем дело с американским фильмом, снятым для американских зрителей, и что немецкая публика гораздо более взыскательна. Даже если признать, что похищение блондинки легендарным чудовищем – дело щекотливое, оно все равно не выходит за границы допустимого.

Воздействие на психопатов или женщин, – добавил он, – которых фильм может повергнуть в панику, не должно служить оценочным критерием»[8].

Обсуждение зашло в тупик. Обе стороны приводили убедительные аргументы, но никто пока не хотел выносить решение. За полгода до этой встречи все культурные учреждения Германии были переданы под юрисдикцию Министерства пропаганды, и с тех пор никто толком не знал, что разрешено, а что нет. Разумеется, никому не хотелось нажить себе врага в лице министра пропаганды Йозефа Геббельса. Поэтому Зеегер запросил позицию министерства по этому делу и назначил второе слушание на следующую неделю.

Зеегеру нужно было сделать еще кое-что. Он написал Цейсу и попросил его изложить подробнее свое первоначальное заявление. Вреден ли «Кинг-Конг» для здоровья немцев только потому, что представляет опасность для расового инстинкта?

Через четыре дня Зеегер получил ответ. «Это неправда, – писал Цейс, – что я сказал, будто фильм угрожает расовому инстинкту и по этой причине опасен для здоровья. Напротив, мое экспертное мнение заключается в том, что фильм в первую очередь опасен для здоровья и уже в дополнение к этому представляет опасность для расового инстинкта. Это еще одна причина, по которой он угрожает здоровью человека»[9].

Письмо Цейса было не очень понятным, но из него определенно следовало, что он считает фильм опасным для здоровья. Теперь комитету необходимо было получить ответ от Министерства пропаганды. Прошла неделя, затем еще одна. Зеегер был вынужден отложить предстоящее заседание. Наконец письмо пришло. После всей этой суматохи Министерство пропаганды сообщило, что «Кинг-Конг» не угрожает расовому инстинкту. Зеегер быстро собрал комитет.

На этот раз присутствовало меньше людей – специалисты уже высказали мнение, не было надобности и в дикторе. Теперь дистрибьюторская компания хотела переименовать фильм, чтобы немецкие зрители воспринимали его как чистое развлечение. Компания представила седьмую версию названия – «Басня о Кинг-Конге, американский трюковый фильм-сенсация», – после чего заседание началось.

Зеегер сперва изложил вкратце сюжет фильма. «На неизведанном острове в Южном море до сих пор обитают доисторические животные: горилла ростом пятнадцать метров, морские змеи, динозавры разных видов, гигантская птица и другие. За пределами этой доисторической империи, отделенные стеной, живут негры, которые приносят человеческие жертвы горилле – Кинг-Конгу. Чернокожие похищают белокурую звезду киноэкспедиции, прибывшей на остров, и преподносят ее Кинг-Конгу вместо женщины своей расы. Команда корабля вторгается во владения гориллы и вступает в ужасные схватки с доисторическими зверями. Наконец им удается оглушить гориллу с помощью газовой бомбы, связать ее и отвезти в Нью-Йорк. Во время выставки чудовище вырывается на свободу, и все в паническом ужасе разбегаются. Горилла сбрасывает с эстакады поезд метро, взбирается на небоскреб. Оттуда монстра в конце концов сбивают самолеты, он падает и погибает»[10].

Закончив чтение, Зеегер объявил важную новость. «Поскольку специалист из Министерства пропаганды заключил, что фильм не наносит вреда расовым чувствам немцев, осталось выяснить, не угрожает ли он здоровью зрителей»[11].

Зеегер не преминул заметить, что в позиции Министерства пропаганды есть нечто очень странное. Он сам только что сказал, что чернокожие в фильме преподнесли Кинг-Конгу белую женщину «вместо женщины своей расы». Его слова восходят к утверждению Томаса Джефферсона, сделанному 150 годами ранее, – тот полагал, что чернокожие мужчины предпочитают белых женщин «точно так же, как орангутан предпочитает черных женщин самкам своего вида»[12]. Другими словами, Зеегер указывал на очевидную расовую проблему фильма. Однако этот образ, похоже, не оскорбил Министерство пропаганды. В Третьем рейхе было вполне приемлемо показывать стремление «орангутана» к «белокурой женщине германского типа».

Это было приемлемо, несмотря на то, что точно такой же образ был использован против Германии во время Великой войны[13]. В ходе масштабной пропагандистской кампании американцы и британцы изображали немцев дикими гориллами, угрожающими чистоте невинных белых женщин. Эта кампания возмутила тогда многих молодых немцев, которые впоследствии стали нацистами, но, похоже, теперь это уже никого не волновало.

И вот, вместо того чтобы рассмотреть очевидные проблемы «Кинг-Конга», комитет просто вернулся к поставленному ранее вопросу – вреден ли фильм для здоровья зрителей. Цейс заявил, что «Кинг-Конг» «бьет прямо по нервам германского народа», и указал конкретные кадры, которые, по его мнению, производят пагубный эффект. Однако он не смог обосновать свою точку зрения, поэтому комиссия отвергла его заключение и пришла к выводу, что «общее воздействие этого типичного американского приключенческого фильма на немецкого зрителя сводится к поверхностному развлечению, так что никакого необратимого или продолжительного вреда здоровью обычного зрителя ожидать не приходится». Кинокартина была слишком «нереалистичной» и «похожей на сказку», чтобы воспринимать ее всерьез. После этого комитет одобрил показ «Кинг-Конга» под новым названием «Басня о Кинг-Конге, американский трюковый фильм-сенсация»[14].

Тем не менее Зеегер не был настолько удовлетворен просмотренной кинолентой, чтобы выпустить ее на экраны без изменений. Он решил убрать крупные планы Кинг-Конга, держащего в руках кричащую женщину, поскольку, по мнению Цейса, они были особенно вредны для здоровья немцев. Он также не разрешил показывать сход с рельсов поезда метро, поскольку данная сцена «подрывает доверие людей к этому важному виду общественного транспорта»[15].

1 декабря 1933 года «Кинг-Конг» вышел одновременно в тридцати кинотеатрах Германии[16]. Фильм получил неоднозначные отзывы в прессе. Главная нацистская газета Völkischer Beobachter восхищалась техническими достижениями, но критиковала примитивность сюжета. «Неизвестно, кто именно – американцы или немцы – счел нужным назвать этот фильм трюковым и сенсационным, – сообщала газета. – Неизвестно также, было ли это оправданием или отговоркой. Мы знаем только, что когда мы, немцы, слышим красивое слово “басня”, то представляем себе нечто совсем непохожее на эту картину»[17].

Рецензия в личной газете Геббельса Der Angriff начиналась с вопроса о том, почему «Кинг-Конг» имел такой невероятный успех в Соединенных Штатах. «Мы осмелимся заявить, что он практически не связан с технической стороной фильма, но полностью обусловлен сюжетом. В этой картине показана потрясающая борьба всемогущей природы – в лице Кинг-Конга и гигантских динозавров – против цивилизованной мощи высокоразвитой белой расы… Побеждает ли в итоге цивилизация? Вряд ли! В сущности, Кинг-Конг – трагический герой этого фильма»[18].

Дискуссия вокруг «Кинг-Конга» дошла до высших эшелонов Третьего рейха. По словам пресс-секретаря по связям с иностранной прессой, «одним из любимых фильмов Гитлера был “Кинг-Конг”, знаменитая история о гигантской обезьяне, которая влюбляется в женщину размером не больше его руки… Эта ужасающая история буквально очаровала Гитлера. Он часто говорил о ней и несколько раз устраивал ее показ»[19].

Увлечение нацистов «Кинг-Конгом» не вписывается в общепринятую картину Голливуда 1930-х годов. В массовом сознании эта эпоха стала золотым веком американского кино, великим десятилетием, в течение которого были сняты такие незабываемые фильмы, как «Волшебник страны Оз», «Унесенные ветром», «Мистер Смит едет в Вашингтон» и «Это случилось однажды ночью». За это десятилетие голливудское кино достигло таких вершин, о которых раньше можно было только мечтать. «Возникает ощущение, – писал один выдающийся критик о новинках 1939 года, – что кино достигло полной гармонии, обрело совершенную форму выражения… Здесь есть все признаки зрелости классического искусства»[20].

Однако нельзя не отметить: голливудские ленты того времени пользовались небывалой популярностью в кинотеатрах нацистской Германии. Каждый год вплоть до начала Второй мировой войны на экраны рейха выходили от двадцати до шестидесяти новых американских фильмов, и они оказывали влияние на все сферы немецкой культуры[21]. Это было очевидно любому, кто отправился бы на прогулку по улицам Берлина. Возле кинотеатров толпились очереди, на обложках журналов красовались фотографии голливудских звезд, а в газетах появлялись восторженные рецензии на последние фильмы. Но за весь успех и восторги публики американским студиям пришлось заплатить страшную цену.

В этой книге впервые раскрывается сложная паутина взаимодействия между американскими киностудиями и немецким правительством в 1930-е годы[22]. В ней приводится ряд секретных документов из архивов США и Германии, которые показывают, что в этот период киностудии пришли к определенному соглашению с нацистами. В соответствии с условиями этого соглашения, в Германии могли демонстрироваться голливудские фильмы, даже такие потенциально опасные, как «Кинг-Конг».

Идея написать книгу о взаимоотношениях Голливуда с нацистской Германией возникла благодаря короткому комментарию, который в самом конце жизни сделал сценарист и романист Бадд Шульберг. По его словам, в 1930-х годах Луис Б. Майер, глава киностудии MGM, показывал фильмы немецкому консулу в Лос-Анджелесе и вырезал все, что вызывало его возражения[23]. Это высказывание шокировало; если это правда, то она, казалось, разрушала распространенное, повторенное в десятках книг представление о Голливуде золотого века как синониме антифашизма[24]. Образ самого влиятельного человека в Голливуде, сотрудничающего с нацистом, положил начало девятилетнему расследованию, результатом которого стала эта книга.

Первая исследовательская поездка не дала обнадеживающих результатов. Досье голливудских студий в архивах Лос-Анджелеса были разрозненными и неполными, и в них практически не упоминалась деятельность немецкого консула. В отраслевых газетах содержались лишь поверхностные сведения о деловых операциях студий в Берлине. 350 американских фильмов, которые были разрешены или запрещены нацистами (все они были изучены), сами по себе не принесли существенных открытий. Эти материалы никоим образом не давали полного представления об отношениях между Голливудом и Третьим рейхом.

В немецких архивах все оказалось иначе. При беглом изучении дел в Бундесархиве удалось обнаружить не только мнения Гитлера об американских фильмах, но и ряд писем из берлинских филиалов MGM, Paramount и Twentieth Century Fox к адъютантам фюрера. Эти письма были выдержаны в благожелательном тоне, а одно из них заканчивалось приветствием «Хайль Гитлер!»[25]. Это было еще не все: в Политическом архиве Министерства иностранных дел Германии сохранились подробные отчеты о деятельности германского консула в Лос-Анджелесе.

Посещение других архивов позволило дополнить историю. Сценарии различных снятых и неснятых фильмов в Библиотеке Маргарет Херрик и Библиотеке кинематографических искусств Университета Южной Калифорнии приобрели новый смысл в контексте записок лос-анджелесского консула. В Библиотеке Конгресса США сохранился единственный экземпляр сценария первого антинацистского фильма, созданию которого помешал консул. Архивные дела различных еврейских групп Лос-Анджелеса позволили выяснить реальные мнения руководителей голливудских студий. Документы немецкой цензуры изобиловали любопытными интерпретациями американских фильмов. А материалы Министерства торговли и Государственного департамента, хранящиеся в Национальном архиве, раскрывали все детали бизнеса, который студии вели в Германии.

В ходе расследования в немецких и американских записях постоянно встречалось одно слово: «сотрудничество» (Zusammenarbeit). И постепенно стало ясно, что оно точно описывает конкретную договоренность между «фабрикой грез» и германским правительством в 1930-х годах. Как и другие американские компании, такие как IBM и General Motors, голливудские студии, торговавшие с нацистами, ставили прибыль выше принципов. Они вливали деньги в немецкую экономику самыми разными способами, порой весьма сомнительными[26]. Но, как признало Министерство торговли США, голливудские студии были не просто поставщиками товаров; они являлись распространителями идей и культуры[27]. У них был шанс показать миру, что на самом деле происходит в Германии. Именно здесь термин «сотрудничество» приобрел свое истинное значение.

Руководители студий, в основном евреи-иммигранты, пошли на многое, чтобы сохранить свои инвестиции в Германию[28]. Немногочисленные свидетельства современников показывали, что эти люди следовали указаниям немецкого консула в Лос-Анджелесе, закрыв или изменив целую серию картин, которые могли бы разоблачить жестокость нацистского режима[29]. Такова была ситуация 1930-х годов, и в конце долгого поиска вдруг стало ясно, почему улики оказались рассредоточены по стольким местам. Дело в том, что сотрудничество всегда предполагает участие более чем одной стороны. В данной ситуации были замешаны не только голливудские студии и немецкое правительство, но и целый ряд других людей и организаций в Соединенных Штатах. Если это темная глава в истории Голливуда, то это и темная глава в истории Америки.

В центре сотрудничества находился сам Гитлер. Он был одержим кино и понимал, что оно способно формировать общественное мнение. В декабре 1930 года, за два года до захвата власти в Германии, его партия устроила в Берлине бунт против фильма Universal Pictures «На Западном фронте без перемен», и американские студии впервые пошли на сотрудничество. Вплоть до конца десятилетия Гитлер извлекал огромную выгоду из соглашения, которое никогда не обсуждалось за пределами нескольких офисов в Берлине, Нью-Йорке и Лос-Анджелесе.

Пришло время убрать завесу, которая так долго скрывала это сотрудничество, и раскрыть историческую связь между самой важной личностью двадцатого века и мировой столицей кино.

I. Одержимость Гитлера кинематографом

Каждый вечер перед сном Адольф Гитлер смотрел кино. Он сам выбирал название из списка, представленного ему за ужином, а затем вел гостей в личный кинотеатр в рейхсканцелярии (или, если он был в отпуске, в Бергхофе под Берхтесгаденом). На сеанс допускались все обитатели его дома – адъютанты, слуги, даже шоферы гостей. Когда все рассаживались, начинался показ фильма[30].

В этот момент происходило нечто очень странное: Гитлер замолкал. Ранее, за ужином, он развлекал или изводил гостей монологами, а до того диктовал секретарям[31]. В короткий период, который начинался где-то между 20 и 21 часом и продолжался до самой ночи, фюрер был полностью поглощен изображениями на экране.

После фильма Гитлер снова начинал говорить. Он кратко высказывался об увиденном. Адъютанты записывали его мнение, которое делилось на три основные категории. Первая категория – «хорошо» (gut). Он говорил, что фильм «хороший», «очень хороший», «очень приятный и захватывающий» или «отличный»[32]. Часто Гитлер восхищался чем-то конкретным: «очень хорошая игра Ганса Мозера», «очень хорошая игра Зары Леандер»[33]. Иногда он даже различал сильные и слабые стороны фильма: «персонажи и кадры: хорошо; сюжет: недостаточно захватывающе»[34].

Так появилась вторая категория: «плохой» (schlecht). Фюрер говорил, что фильм «плохой», «очень плохой», «особенно плохой» или «чрезвычайно плохой»[35]. Он использовал такие слова, как «отталкивающий», или выражения вроде «кошмар в высшей степени»[36]. Некоторые актеры особенно не нравились Гитлеру: «плохой, особенно Густав Грюндгенс», «не понравился из-за плохой игры Грюндгенса»[37]. В других случаях он сетовал на то, что способности хорошего актера пропали даром: «“Империо Аргентина”: очень хороша; режиссура: плоха»[38].

Наконец, всегда существовала вероятность того, что Гитлер не досмотрит фильм до конца. В таких случаях показ прерывали (abgebrochen): «прерван по приказу фюрера», «прерван после первых ста метров», «выключен после первых нескольких минут»[39]. Иногда Гитлер требовал остановить фильм просто потому, что тот ему не нравился. В других случаях причины были не столь очевидны. Однажды вечером, например, он приказал киномеханику остановить фильм о Великой войне, а затем объяснил свое решение: «Фюрер считает, что такие темы должны рассматриваться только в крупномасштабных постановках»[40].

Ничто не могло помешать ночным киносеансам Гитлера. Так, 15 сентября 1938 года, за две недели до печально известной Мюнхенской конференции, его посетил британский премьер-министр Невилл Чемберлен. Согласно графику фюрера на этот день, с 17:30 до 20:10 он обсуждал с Чемберленом в своем кабинете судьбу чешского и словацкого языков; с 20:15 до 20:20 он сообщал о результатах дискуссии министру иностранных дел Иоахиму фон Риббентропу; наконец, после быстрого ужина он смотрел немецкий фильм с Ингрид Бергман в главной роли[41]. Несмотря на то что беседа с Чемберленом прошла хорошо, Гитлер все равно высказал свое честное мнение о фильме: «не очень хороший»[42].

Некоторое время спустя в «кинотеатре» Гитлера произошло важное изменение. Адъютанты жаловались, что в году 365 дней, а хороших немецких фильмов недостаточно, чтобы удовлетворить фюрера. Поэтому они направили запрос на поставку большего количества кинокартин из Соединенных Штатов. Гитлер был только рад – он видел в этом возможность познакомиться с американской культурой – и, как обычно, высказывал свое мнение, которое записывалось[43]. Вот список того, что он смотрел, в основном в июне 1938 года:

«Далеко на западе» (Way Out West) (Лорел и Харди): хороший!

«Швейцарская мисс» (Swiss Miss) (Лорел и Харди): фюрер аплодировал фильму.

«Тарзан»: плохой.

«Восьмая жена Синей Бороды» (в ролях: Гэри Купер, Клодетт Кольбер, режиссер: Эрнст Любич): просмотр прерван.

«Шанхай» (в ролях Чарльз Бойер и Лоретта Янг): просмотр прерван.

«Наводчицы» (Tip-Off Girls): просмотр прерван[44].

Это типичный список. Что бы ни смотрел Гитлер, его мнение всегда укладывалось в те же три категории. Иногда его адъютанты даже могли предугадать его мнение. Например, они знали, что фюрер – большой поклонник мультфильмов про Микки-Мауса[45]. В июле 1937 года он подал заявку на пять картин, среди которых была «Пожарная команда Микки» (Mickey’s Fire Brigade) и «Команда Микки по поло» (Mickey’s Polo Team)[46]. Глава Министерства пропаганды Йозеф Геббельс принял это к сведению и через несколько месяцев преподнес Гитлеру сюрприз: «Я дарю фюреру на Рождество тридцать два лучших фильма за последние четыре года и двенадцать фильмов с Микки-Маусом (включая замечательный художественный альбом). Он очень рад и чрезвычайно счастлив этому сокровищу, которое, надеюсь, принесет ему много радости и отдохновения»[47].

В ближайшем окружении Гитлера также знали, что одной из его любимых актрис была Грета Гарбо. Особенно запомнилась его реакция на «Камиллу» (записанная в дневнике Геббельса): «Все тонет в присутствии великого, самодостаточного искусства божественной женщины. Мы ошеломлены и потрясены до глубины души. Мы не сдерживаем слез. Тейлор – идеальный партнер Гарбо. Фюрер сияет. Он считает, что неудачный кастинг на главную мужскую роль часто перечеркивает все достижения женщин. Но в этом фильме все сочетается идеально»[48].

Однако не все знали о кинопристрастиях Гитлера, и в ряде случаев его вкусы подвергались критике. Например, после просмотра комедии-буффонады Лорела и Харди под названием Block-Heads[49] он сказал, что фильм хорош, поскольку в нем «много очень хороших идей и умных шуток»[50]. Рецензент нацистской газеты Der Angriff, напротив, совсем не оценил такой юмор: «Все настолько сведено к простейшей комедии в самой примитивной и преувеличенной манере, что каждый раз можно предугадать, что произойдет дальше… Легко представить, как американцы радостно вскидывают руки по ходу действия фильма. Нация, которой нравится такое кино, должна быть уж очень простодушной»[51]. Немецкие цензоры в итоге запретили этот фильм, но не из-за юмора, а из-за того, как в нем была показана Великая война. Их не устраивало, что персонаж Стэна Лорела, туповатый американский солдат, мог охранять склад в окопе с 1918 по 1938 год, и они не одобрили немецкого летчика с сильным акцентом, который сказал Лорелу, что тот может ехать домой[52]. Гитлер же отреагировал на эту сцену иначе: по его мнению, это было просто смешно.

Но то были незначительные разногласия. Время от времени Гитлер реагировал на фильмы самым непредсказуемым образом. Так, ему захотелось посмотреть фильм Paramount под названием Tip-Off Girls[53] после того, как несколько немецких преступников устроили серию ограблений с использованием дорожных блок-постов. Гитлер затребовал в Министерстве пропаганды копию этой киноленты и письменный перевод диалогов[54].

Особое внимание он уделил первой сцене: двое мужчин едут на грузовике по шоссе и внезапно останавливаются, увидев лежащую посреди дороги женщину.

«Вы ранены?» – спрашивает один из мужчин.

«Да, в чем дело, детка?» – говорит другой.

«Ох, они выбросили меня из машины», – с трудом отвечает она.

Затем из-за кустов появляется гангстер, который направляет на двух водителей пистолет. «Так, ребята, это засада, – говорит он. – Мне нужен ваш грузовик и все, что в нем. Давайте пошевеливайтесь».

Пока его люди занимаются грузовиком, гангстер отводит женщину в сторону. «Отличная работа, Рина, – говорит он. – Диган будет доволен».

«Это моя работа, Марти, – угождать Дигану»[55].

Гитлеру не потребовалось много времени, чтобы прервать просмотр[56]. «Наводчицы» был, безусловно, плохим фильмом, но фюрер выключил его по другой причине. Скорее всего, он просто решил, что у него есть дела поважнее. Через три дня появился закон, написанный лично фюрером. Это был необычный закон, поскольку состоял он всего из одного предложения: «Тот, кто установит блокпост с намерением совершить ограбление, будет караться смертью»[57].

Этот необычный эпизод намекает на истинную мотивацию ночных похождений Гитлера. Несомненно, он получал огромное удовольствие от просмотра фильмов. Но они его еще и очаровывали. Он верил, что в них заключена таинственная, почти магическая сила, которая чем-то напоминает его собственные ораторские способности[58]. Поэтому из чувства благоговения и уважения он позволял себе стать зрителем. Он переставал говорить, давал образам разворачиваться перед ним, иногда их выразительность захватывала его.

Трудно сказать, когда именно началась его одержимость кино. Возможно, это произошло почти тридцатью годами ранее, в 1910 году, когда Гитлер вел совсем другую жизнь. Тогда он жил в мужском общежитии в Вене и однажды придумал перспективное дело с человеком по имени Райнхольд Ханиш. Он будет рисовать открытки с видами города, Ханиш займется их продажей в пивных, а прибыль они поделят между собой[59].

Ханиш рассказал продолжение этой истории: «На Пасху мы хорошо поработали, и у нас появилось чуть больше денег, поэтому Гитлер пошел в кино. Я предпочел выпить немного вина, которое Гитлер презирал. На следующий день я сразу понял, что он планирует новый проект. Он посмотрел “Туннель”, картину, снятую по роману Бернхарда Келлермана, и рассказал мне сюжет. Оратор произносит речь в туннеле и становится великим народным трибуном. Гитлер загорелся идеей, что так можно основать новую партию. Я смеялся над ним и не принимал его всерьез… Однако у других людей он имел больший успех, потому что они всегда были готовы к веселью, и Гитлер стал для них своего рода развлечением. Непрерывно шли споры; часто дом выглядел так, словно шла предвыборная кампания»[60].

История Ханиша сомнительна по нескольким причинам. Во-первых, очень маловероятно, что Гитлер произносил первые успешные речи или намеревался основать политическую партию в столь раннем возрасте; согласно большинству свидетельств, он проявил политические амбиции только после мировой войны. Кроме того, фильм, который упомянут Ханишем и который действительно содержит великолепную речь, был выпущен не в 1910, а в 1915 году[61]. Тем не менее было бы ошибкой полностью списывать историю Ханиша со счетов. В 1910 году в прокате было несколько популярных фильмов об ораторах, и вполне возможно, что Гитлер посмотрел один из них, который и убедил его в его истинном призвании задолго до того, как он официально открыл свой талант[62]. Это кажется особенно правдоподобным в свете последнего факта: пока Гитлер диктовал весьма необычную главу «Майн кампф», он сам пришел к такому же выводу.

Глава, которую Гитлер назвал «Значение устного слова», была своего рода размышлением о его собственных ораторских способностях. Он начал с простого утверждения: книги ничего не стоят. Писатель никогда не сможет изменить взгляды обычного человека с улицы. По словам Гитлера, есть только один способ вдохновить на перемены – устное слово[63].

Он объяснил, почему так происходит. Главная причина заключалась в том, что подавляющее большинство людей по своей природе ленивы и вряд ли возьмут в руки книгу, если она противоречит тому, что они считают истиной. Возможно, они смогут бросить взгляд на листовку или плакат, рекламирующий противоположную точку зрения, но они никогда не уделят этим материалам достаточно внимания, чтобы изменить свои взгляды. Но тут же, вслед за критикой письменного слова, Гитлер переходил к недавней технологической разработке, которая была гораздо более многообещающей:

«Изображение во всех его формах, вплоть до кино, обладает большими возможностями. Здесь человеку требуется еще меньше мозгов; нужно лишь посмотреть на картинку или, в крайнем случае, прочитать коротенькие пояснительные тексты. Вот почему многие с большей готовностью воспримут наглядную презентацию, чем прочтут статью любого объема. Картинка гораздо быстрее, можно сказать, одним махом, дает им то же, что они могут уяснить из письменных материалов лишь после напряженного чтения»[64].

В этом примечательном отрывке Гитлер не просто рассказывает о своем увлечении кино; он на самом деле представляет себе, как в один прекрасный день оно сможет соперничать с ораторским искусством. Он говорит о том, что новая технология может быстро и без лишних хлопот изменить мнение большой группы людей. Однако он задержался на этой мысли лишь на мгновение, потому что тут же указал на второе значительное преимущество себя как оратора: он стоял прямо перед людьми и привлекал их на свою сторону, улавливая их реакцию и реагируя на нее. Если он чувствовал, что данная аудитория его не понимает, он упрощал свои объяснения. При отсутствии отклика со стороны слушателей он говорил медленнее и осторожнее. А если их не убеждали приведенные им примеры, он просто предлагал другие[65].

Во всех этих отношениях ораторские способности Гитлера превосходили возможности кино. Он мог делать то, чего никогда не сможет сделать актер на экране: он мог каждый раз давать новое представление. Но тут же, вслед за указанием на ограниченность «изображения во всех его формах, вплоть до кино», он отметил еще кое-что: когда люди собираются в группы ночью, они часто испытывают опьяняющий эффект, который увеличивает силу их убеждений. Гитлер заметил, что после захода солнца его речи чаще убеждают людей, а театральные постановки производят куда более сильное впечатление. «То же самое относится и к кино», – утверждал Гитлер, хотя оно и не обладает динамизмом живого выступления[66]. При показе фильмов около девяти часов вечера – именно тогда, когда он и многие другие зрители кинотеатров смотрели их – они могли оказывать колоссальное воздействие.

Разумеется, это всего лишь несколько разрозненных замечаний, и их нельзя считать целостной теорией кино. Тем не менее они стали первым признаком той одержимости, которая останется с Гитлером до его последних дней.

Существует интересная легенда о происхождении «Майн кампф». Когда Гитлер отбывал небольшой срок за неудачную попытку путча 1923 года, он постоянно докучал другим заключенным Ландсбергской тюрьмы бесконечными речами, пока кто-то не предложил ему вместо этого написать мемуары. Идея пришлась ему по душе, и он сразу же начал диктовать своему шоферу Эмилю Морису, а затем Рудольфу Гессу – оба также сидели в Ландсберге. Остальные заключенные были рады вернуться к прежним занятиям, но вскоре старые привычки взяли свое: каждый день Гитлер настаивал на чтении собственных сочинений перед тюремной аудиторией[67].

Страницы, которые Гитлер надиктовал в те дни, в большинстве своем были неоригинальны и содержали неточности. Он повторял прежние аргументы из речей, которые произносил бесчисленное количество раз, и описывал собственный жизненный опыт, пренебрегая достоверностью. Историки правильно указали на все проблемы с его утверждениями. Гитлер многое приукрасил, но это неточности особого рода – они появились в результате многолетнего просмотра фильмов. Его историческое воображение было глубоко пропитано кино. Это влияние особенно заметно в том, как он рассказывал о самом важном эпизоде своей жизни. Этот рассказ он будет повторять во многих ранних выступлениях.

По словам Гитлера, в молодости он не добился значительных успехов. Жалел, что не родился на сто лет раньше, во времена Наполеоновских войн. В крошечной мюнхенской комнате будущий фюрер коротал время за чтением[68]. Но, добавлял он, «с первого часа я был убежден, что в случае войны… я сразу же брошу книги»[69]. С началом боевых действий в августе 1914 года Гитлер поступил на службу в германскую армию. И когда спустя десятилетие он взялся за изложение своего военного опыта в «Майн кампф», влияние кинофильмов, просмотренных им за многие годы, стало особенно заметным. Он и свою жизнь превратил в фильм: «Как будто это было вчера, образ за образом проходят перед моими глазами. Я вижу, как надеваю форму в кругу моих дорогих товарищей, как впервые выхожу на плац, занимаюсь строевой подготовкой и т. д., и вот наступает день, когда мы выступаем в поход»[70]. Затем следовали величественные панорамные кадры рейнского пейзажа, на фоне которого полк Гитлера уходил на запад. В те дни солдат мучила одна мысль: что, если они прибудут на фронт слишком поздно? Но им не стоило беспокоиться. Одним сырым холодным утром, когда они молча маршировали по Фландрии, начался первый обстрел. Тишина сменилась треском и грохотом, а затем стало слышно нечто совсем иное: «Издалека до наших ушей доносились звуки песни, все ближе и ближе, перескакивая от роты к роте, и в тот момент, когда Смерть погрузила в наши ряды напряженную руку, песня достигла и нас, и мы передали ее дальше: “Deutschland, Deutschland über Alles, über Alles in der Welt!”»[71].

Песня звучала громко, бойцы сражались смело, а потом, когда отзвучали последние ноты, наступила реальность. Бойцы гитлеровского полка узнали, что такое страх. Смех и ликование исчезли, и они начали сомневаться, стоит ли им жертвовать жизнью за Отечество. Каждый слышал в голове голос, который говорил ему отказаться от борьбы, и через много месяцев каждый смог побороть этот голос. В конце концов молодые добровольцы превратились в спокойных и решительных старых солдат[72].

Настоящая угроза, как оказалось, выглядела совсем иначе. Враг сбрасывал с самолетов листовки, и солдаты читали следующее послание: немецкий народ жаждет мира, но кайзер его не допустит. Если они перестанут воевать на стороне кайзера, то мир будет восстановлен. Гитлер признался, что не осознавал тогда опасности этих листовок. Он и его товарищи просто посмеялись над ними, сдали их начальникам и продолжили сражаться с прежней отвагой[73].

Только вернувшись домой, Гитлер впервые увидел последствия вражеской пропаганды. В Берлине солдаты «хвастались собственной трусостью», а в Мюнхене было еще хуже: «Злость, недовольство, проклятия, куда бы вы ни пошли!»[74] Как всегда, Гитлер направил свой гнев на евреев. По его словам, они заняли в Германии важнейшие управленческие посты, потому что храбрейшие мужчины ушли на фронт. И пока те сражались, они, черпая информацию из вражеских листовок, вносили раскол между баварцами и пруссаками и сеяли семена революции. Такое положение дел вызвало у Гитлера отвращение, и он вернулся на поле боя, где чувствовал себя более комфортно[75].

Этот рассказ о войне, конечно, нужно воспринимать критично. Во-первых, Гитлер не упомянул, что через одиннадцать дней после прибытия на фронт он стал посыльным – опасная работа, конечно, но несравнимая с работой обычного солдата[76],[77]. Он также не упомянул, что евреи в полку, где он служил[78], отличались храбростью и что немецкие евреи служили в армии наравне с остальным населением[79]. Но эти детали были не важны. Он довел свою историю до драматической кульминации, чтобы придать убедительность самой живучей лжи.

По словам Гитлера, вернувшись на фронт, он обнаружил, что условия стали намного хуже, чем прежде. Его полк оборонял ту же территорию, которую завоевал годами ранее, а новобранцы были бесполезны по сравнению с первыми добровольцами. Однако, несмотря на эти трудности, его полк держался стойко. Это была все та же великая «армия героев». Затем, в ночь на 13 октября 1918 года, английская армия применила новый вид газа, о действии которого немцы практически ничего не знали, и Гитлер оказался в центре этой атаки. «Через несколько часов мои глаза превратились в раскаленные угли, – рассказывал он, – вокруг меня стало темно»[80]. Экран гаснет.

Гитлер очнулся в больнице с сильной болью в глазницах. Он не мог читать газеты. Лишь постепенно возвращалось зрение. И как раз когда оно стало приходить в норму, госпиталь посетил местный пастор и произнес короткую речь перед солдатами. Старика трясло, когда он говорил, что война закончилась и Германия стала республикой. Он похвалил бойцов за то, что они мужественно служили Отечеству, но теперь они должны довериться победителям. Гитлер был в смятении. После всех трудов армии быть преданным несколькими трусами дома! Это была легенда об «ударе в спину», которую Гитлер впоследствии будет так энергично защищать, и когда она засела в его сознании, эффект оказался ошеломляющим. «Снова все потемнело перед глазами», – вспоминал он[81]. Гитлер быстро извлек мораль из своего опыта: «Нельзя договариваться с евреями; может быть только жесткое: или – или»[82]. Затем все окончательно померкло, и его «фильм» закончился.

Но ему нужно было сказать еще кое-что. Ему предстояло провести важный анализ событий, которые он только что описал. В короткой главе «Майн кампф», озаглавленной «Военная пропаганда», он изложил интерпретацию конфликта, которая объяснила многие его последующие действия.

По мнению Гитлера, любая борьба с врагом должна вестись на два фронта. Первый из них – это физическое поле боя, где, как ему верилось, немецкая армия добилась успеха. Вторым фронтом была сфера пропаганды, в которой, как он утверждал, немецкое правительство потерпело неудачу. Гитлер заявил, что в течение четырех с половиной лет чиновники выпускали материалы, которые оказались совершенно бесполезны в борьбе с союзными войсками. Немцы страдали от заблуждения, что пропаганда должна быть умной и развлекательной, с одной стороны, и объективной – с другой. В результате они пытались выставить врага в смешном виде, в то время как должны были показать его опасным. Затем, когда встал вопрос о том, кто виноват в развязывании войны, немецкие чиновники взяли на себя частичную ответственность за начало боевых действий. «Было бы правильно, – отмечал Гитлер, – переложить всю вину на плечи противника, даже если бы это не соответствовало истинным фактам, хотя так оно на самом деле и было»[83].

Проблема, по словам Гитлера, заключалась в том, что создатели всех этих пропагандистских памфлетов, плакатов и карикатур ориентировались на вкусы буржуазии. Вместо этого они должны были думать о массах. А Гитлер слишком хорошо знал психологию этой группы. «Восприимчивость больших масс очень ограниченна, их интеллект невелик, но их способность забывать огромна», – утверждал он[84]. Учитывая эти качества, немецкое правительство должно было настаивать на нескольких четких тезисах до тех пор, пока все до единого человека не будут возмущены. Если бы власти так поступили, их пропаганда могла бы быть такой же мощной, как и оружие, которое солдаты использовали на поле боя[85].

На самом деле она могла бы быть даже поэффективнее. Гитлер следил за результатами обеих сторон на протяжении всей мировой войны и заметил: то, что не удавалось немцам, британцы и американцы делали блестяще. Они проигрывали реальные сражения, но их пропаганда изображала немцев варварами и гуннами, на которых только и лежит вина в развязывании военных действий. Эта пропаганда сначала стимулировала их собственных солдат, а затем начала разъедать германский народ. И как раз в тот момент, когда великая германская армия собиралась объявить о победе на поле боя, несколько злодеев на родине смогли воспользоваться этой ситуацией и нанести армии удар в спину[86].

Гитлер едва сдерживал восхищение пропагандистскими кампаниями англичан и американцев во время войны. По его словам, если бы он отвечал за пропаганду в Германии, он бы приложил не меньше усилий и результат получился бы совершенно иным[87]. И все же в его рассказе о блестящей работе противника отсутствовала, как ни странно, одна деталь. Пропаганда, которая произвела на него такое впечатление, не сводилась к падающим с неба листовкам. Некоторые из самых мощных образов содержались в голливудских фильмах. Американцы использовали новые технологии для выпуска пропаганды, которая, по мнению Гитлера, помогла привести Германию к поражению. В фильме «К черту кайзера!» (To Hell with the Kaiser!) злобный германский лидер разрубил мир и отдал Америку своему сыну; в фильме «Кайзер, берлинское чудовище» (The Kaiser, the Beast of Berlin) он совершил целую серию зверств; а в фильме «Великая победа» (The Great Victory) приказал всем незамужним женщинам подчиниться его солдатам, чтобы он мог заново заселить рейх. Один из особенно жутких примеров, «Побег от гунна» (Escaping the Hun), даже содержал дополнительную сцену, в которой немецкие солдаты насаживали на штыки младенца[88].

Гитлер не упомянул ни одну из этих лент в «Майн кампф», как не сказал ничего и о «фильмах ненависти», которые американцы продолжали выпускать после окончания войны. Эти картины, как и их предшественники, были полны образов агрессии и жестокости, и в 1920-е годы они вызывали недовольство у значительной части населения Германии. Один гражданин особенно остро отреагировал на фильм «Наше море» (Mare Nostrum, 1926) компании MGM, в котором немецкие шпионы топили ни в чем не повинный пассажирский корабль. «Это отвратительная подлость американской кинокомпании – показать такие сцены публике через восемь лет после окончания войны, – сказал этот зритель. – Германские персонажи представлены настолько утрированно и плохо, что от отвращения спирает дыхание… разумеется, в результате весь остальной мир начнет испытывать неприязнь ко всему немецкому. Америка постоянно бросается такими словами, как мир и примирение, но этот фильм – позор для всей американской киноиндустрии»[89].

«Наше море» – один из многих немых фильмов о мировой войне, появившихся в 1920-х годах. Общественное мнение Германии было настроено против этих голливудских постановок. Однако Гитлер по-прежнему молчал. Затем, в ноябре 1930 года, германские цензоры рассмотрели новый военный фильм, который обещал стать самым успешным для своего времени: картину компании Universal Pictures «На Западном фронте без перемен», основанную на одноименном романе-бестселлере Эриха Марии Ремарка[90]. Цензоры сделали несколько сокращений, а затем выпустили его в Германии[91].

С точки зрения Гитлера, этот фильм представлял особую угрозу. Только в прошлом году Йозеф Геббельс посмотрел «Поющего дурака» (The Singing Fool) и заметил: «Я был удивлен тем, как далеко продвинулась технология звукового кино»[92]. Теперь же, в 1930 году, появился фильм, в котором новая технология звукозаписи использовалась беспрецедентным образом. Вот как начинался фильм «На Западном фронте без перемен»:

Это были первые дни войны в Германии, и учитель средней школы произносил речь перед учениками. Он напряженно смотрел на них, театрально размахивал руками, но его никто не слышал – на улице проходил парад солдат, и музыка заглушала голос учителя. Внезапно оркестр затих, и его слова стали отчетливыми. «Мой любимый класс, – говорил он, – вот что мы должны сделать. Ударим со всей мощью. Приложите все силы, чтобы одержать победу до конца года». Он сцепил руки, извинился за то, что собирался сказать, и заголосил: «Вы – жизнь Отечества, мальчики! Вы – железные люди Германии! Вы – герои, которые дадут отпор врагу, когда вас к этому призовут!»[93]

Он был хорошим оратором, в этом мог убедиться каждый. Однако по мере продолжения сцены становилось ясно, что это не просто мастер устного слова, произносящий речь; это фильм демонстрирует особенные приемы, чтобы показать силу ораторского искусства. И сейчас он использовал один из таких приемов: в кадр попал мальчик, неуверенно наблюдающий за учителем. «Возможно, – витийствовал тот, – некоторые скажут, что тебя пока нельзя отпускать, что ты еще слишком мал, что у тебя есть дом, мать, отец, что тебя нельзя отрывать». Пока учитель говорил, фильм показывал мысли мальчика. Вот он впервые пришел домой в военной форме, и его мать разрыдалась, увидев его. В этот момент он услышал голос оратора: «Неужели ваши отцы настолько забыли о Родине, что готовы допустить ее гибель ради вас?» – и вдруг его собственный отец с гордостью посмотрел на него. Фильм вернулся от этой фантазии к мальчику, сидящему в классе, и, очевидно, слова учителя уже убедили его.

Оратор озвучивал сомнения молодых слушателей и вместе с тем подпитывал их надежды. «Разве честь носить военный мундир – это то, от чего мы должны бежать?» – спросил он, когда другой мальчик представил себя в форме в окружении группы девушек. «А если наши юные леди прославляют тех, кто ее носит, разве этого стоит стыдиться?» – сказал он, и камера снова переключилась на второго мальчика, показывая, что и он убеждается в правоте учителя.

Постепенно оратор входил в раж. Камера все быстрее и быстрее переключалась между ним и его аудиторией, и вот, когда учитель безоговорочно поверил в себя, он появился на предельно крупном плане и спросил одного из мальчиков, что тот собирается делать. «Я пойду», – ответил мальчик. «Я хочу пойти», – сказал другой. Вскоре все согласились идти, на радость учителю. «За мной!» – крикнул он. «Записывайтесь сейчас же!» «Больше никаких занятий!» – закричали в ответ мальчишки, и все превратилось в хаос.

«Почти всегда, – писал Гитлер в “Майн кампф”, – я сталкивался со сборищем людей, которые верили в противоположное тому, что я хотел сказать, и хотели противоположного тому, во что я верил. За пару часов нужно было переубедить две или три тысячи человек, удар за ударом разрушить фундамент их прежних мнений, и наконец… передо мной была бурлящая масса, полная самого святого негодования и безграничного гнева»[94].

Описание Гитлером своих ораторских способностей в «Майн кампф» в точности соответствовало тому, что происходило в начале фильма «На Западном фронте без перемен». Эта сцена не только раскрывала силу ораторского искусства, но и разбирала его, анализировала и показывала, как оно работает, словно киноверсия главы Гитлера об устном слове. Да, фильм, безусловно, подтверждал силу живой речи, но вслед за тем рассказывал об опасности этой силы. Мальчики вступили в армию, и в течение следующих двух часов «На Западном фронте без перемен» показывал последствия их решения. Они начали обучение в местной казарме, где их старший офицер, капрал Химмельштос, безжалостно муштровал их и заставлял ползать в грязи. Когда они прибыли на поле боя, то все намочили штаны. Во время первого сражения один мальчик на время потерял зрение, впал в истерику и выбежал на линию огня противника; позже то же самое сделал еще один. Они постоянно голодали и приходили в дикий восторг, когда замечали крыс, которых можно было съесть. Они расстреливали сотни вражеских солдат с большого расстояния и сражались с сотнями других в окопах… Счастливчики, которым удавалось выжить посреди всех этих ужасов, зачастую становились калеками. Со сцены выхода из класса каждый кадр фильма опровергал первоначальное утверждение учителя о том, что война – это благородно, и показывал, что это ад.

А потом одному из немногих оставшихся в живых мальчиков, Паулю Боймеру, дали недельный отпуск, чтобы он навестил родных в Германии. Когда юноша в оцепенении шел по городу, все вокруг казалось другим: магазины были закрыты, улицы пусты, парадов больше не было. Время от времени он видел ужасающие зрелища, например мальчика, сидящего на тротуаре и играющего со штыком, но никак не реагировал на это; он просто продолжал идти к своему дому, а когда мать сказала ему, что он выглядит иначе, он ответил тем же пустым выражением лица. Позже в тот же день Пауль отправился в местный бар, чтобы отец мог показать его друзьям, и с недоумением смотрел, как те достают карты сражений и рассказывают ему, что нужно сделать в армии. Юноша пытался спорить с ними, но они не воспринимали его всерьез, поэтому он ускользнул от них и еще немного побродил по улицам. Вскоре он услышал хорошо знакомый голос: это был тот самый школьный учитель, который убедил его пойти на войну.

«Пауль! – воскликнул учитель. – Как поживаешь, Пауль?» Он выступал с речью перед очередным набором мальчиков и был очень рад подкрепить свои аргументы настоящим солдатом. «Посмотрите на него, – говорил учитель, пока в кадре сменялись лица учеников, каждый из которых был впечатлен не меньше предыдущего, – крепкий, загорелый и ясноглазый солдат, на которого все должны равняться». Он попросил Пауля рассказать юношам, как они нужны на фронте, а когда Пауль отказался, он попросил его еще раз, сказав, что достаточно будет описать один акт героизма или благородства. Наконец Пауль обратился к ним.

Но это была разочаровывающая речь. В отличие от учителя, который говорил с большим энтузиазмом, Пауль облокотился на парту и сказал, что для него война – это попытка не быть убитым. Камера переключается на ропчущих от недоверия мальчиков, а затем и на педагога, который пытается что-то ответить, и вдруг Пауль меняет свой тон. Он смотрит в глаза учителю и говорит, что умирать за Родину не красиво и не сладко, а грязно и больно. Когда тот протестует, Пауль переводит взгляд на мальчиков. «Он говорит вам “Идите и умрите”, – и, обернувшись к учителю, добавляет: – простите, но это куда легче сказать, чем сделать!» Кто-то в классе называет Пауля трусом, и тот в последний раз оборачивается к мальчикам: «И легче сказать это, чем смотреть, как это происходит!»

«Легче сказать, чем смотреть, как это происходит». Эта фраза лучше всего передает смысл фильма «На Западном фронте без перемен». Кинолента началась с того, что оратор воодушевил невинных мальчиков записаться в армию, а затем заставила зрителя наблюдать за последствиями: ужасающими кадрами смерти и разрушений. От начала и до конца «На Западном фронте без перемен» был не чем иным, как объявлением войны устному слову.

Тут было и еще кое-что. Фильм «На Западном фронте без перемен» признал силу ораторского искусства, чтобы осудить его, и к тому же показал такую картину Великой войны, которая прямо противоречила приукрашенной версии самого Гитлера. Для него война была просто подарком судьбы; он фантазировал о ней в «Майн кампф» в совершенно кинематографической манере. «На Западном фронте без перемен» противоречит всем его представлениям. Вместо муштры с «дорогими комерадами», которая должна была оставить о себе приятные воспоминания, первые дни в казарме стали для всех унижением. Вместо «Deutschland über Alles», звучащей во время первой батальной сцены, мальчики намочили штаны. Вместо того чтобы стать спокойными и решительными вояками, они постоянно испытывали страх. Вместо чести и мужества – поражение и отчаяние. Когда Гитлер и Пауль Боймер вернулись домой, они оба чувствовали себя глубоко потерянными, но Пауль хвастался «собственной трусостью» именно так, как считал позорным Гитлер. В фильме «На Западном фронте без перемен» дана та самая интерпретация войны, которую Гитлер презирал, причем так убедительно, как у него самого никогда бы не получилось.

Наконец, фильм не оставлял камня на камне и от гитлеровского анализа военной пропаганды. В сцене, которая была вырезана из немецкой версии, группа солдат пытается выяснить, кто виноват в начале войны[95]. Прозвучал типичный аргумент – ее начала какая-то другая страна, – а затем один из друзей Пауля предложил иное объяснение.

«Может быть, кайзер хотел войны», – сказал он.

«Я так не считаю, – ответил кто-то другой. – У кайзера есть все, что ему нужно».

«Ну, у него никогда не было войны. Каждому взрослому императору нужна хотя бы одна война, чтобы прославиться. Так уж исторически сложилось!»

Другими словами, необходимости во вражеских листовках не было. Немецкие солдаты самостоятельно пришли к выводу, что во всех их страданиях и мучениях виноват кайзер.

«На Западном фронте без перемен» утверждал, что Германия проиграла войну на поле боя, что пропаганда не сыграла никакой роли в ее исходе и что устное слово – опасное оружие в руках демагога. В общем, «На Западном фронте без перемен» опровергал почти все, за что выступал Гитлер. Но, прежде чем описывать какие-либо действия против фильма, предпринятые гитлеровцами, необходимо сделать еще одно уточнение. На выборах в сентябре 1930 года, всего за несколько месяцев до выхода «На Западном фронте без перемен» в Германии, нацисты добились значительных успехов в рейхстаге, увеличив свое представительство с 12 до 107 мест. Внезапно Гитлер стал ключевой политической фигурой, а Йозеф Геббельс собирался спровоцировать то, что станет известно как «война за кино»[96].

В пятницу, 5 декабря 1930 года, в берлинском кинотеатре «Моцартзааль» должен был состояться первый публичный показ фильма «На Западном фронте без перемен» в Германии. Нацисты приобрели около трехсот билетов на сеанс в 19:00, и еще больше членов партии ждали снаружи. Неприятности начались почти сразу. Когда учитель произносил речь, призывающую студентов идти на войну, несколько человек в зале начали кричать. Когда немецкие войска были вынуждены отступить перед французами, крики стали более отчетливыми: «Германские солдаты были храбрыми! Это позор, что в Америке сняли столь оскорбительный фильм!», «Долой правительство, которое не борется с голодом и разрешает такие фильмы!»[97] Из-за помех киномеханик был вынужден прервать показ. В зале включили свет, и Геббельс произнес с первого ряда балкона речь, в которой заявил, что этот фильм – попытка разрушить образ Германии в глазах общественности. Его товарищи подождали, пока он закончит, а затем бросили в толпу бомбы со зловонным запахом и выпустили белых мышей. Все бросились к выходам, а кинотеатр был взят под охрану[98].

В последующие дни действия нацистов встретили всеобщее одобрение. Казалось, все складывается в их пользу. Сразу же после беспорядков, в субботу, 6 декабря, вопрос был поднят в рейхстаге, и представитель Германской националистической партии встал на сторону Гитлера. В воскресенье прокат «На Западном фронте без перемен» возобновился в Моцартзаале под усиленной охраной полиции, а в понедельник нацисты ответили новыми демонстрациями. Во вторник против фильма выступили Германская федерация владельцев кинотеатров и главная студенческая ассоциация Берлинского университета. В среду начальник полиции Берлина, социал-демократ Альберт Гжезински, объявил о запрете всех демонстраций на открытом воздухе, а главная нацистская газета ответила: «Гжезински защищает постыдный еврейский фильм!» Позже в тот же день члены германского кабинета смотрели «На Западном фронте без перемен» в офисе кинокомитета. До этого момента министр внутренних дел и министр иностранных дел одобряли картину, и только министр обороны возражал против нее[99].

Ситуация достигла кульминации в четверг, 11 декабря. Под влиянием действий нацистов пять земель – Саксония, Брауншвейг, Тюрингия, Вюртемберг и Бавария – подали петиции о запрете фильма «На Западном фронте без перемен». В 10:00 того же дня высший цензурный совет страны собрался, чтобы определить судьбу фильма. На заседании присутствовали двадцать восемь человек, чего не случалось ни прежде, ни позже. В состав совета вошли доктор Эрнст Зеегер, главный германский цензор, Отто Шуберт, представитель киноиндустрии, доктор Пауль Беккер, редактор аграрной националистической газеты, профессор Хиндерер, теолог, и фройляйн Рейнхардт, школьная учительница и сестра покойного генерала Вальтера Рейнхардта. Также присутствовали представители правительств пяти протестующих земель и делегаты от министерств обороны, внутренних дел и иностранных дел. Адвоката компании Universal Pictures, доктора Франкфуртера, сопровождали майор в отставке и два кинорежиссера[100].

Все втиснулись в проекционный зал, и «На Западном фронте без перемен» был показан второй раз за два дня. Затем Зеегер спросил у представителей земельных правительств, почему те выступают против фильма. Они высказались, и Зеегер насчитал в общей сложности три возражения: фильм вредит образу Германии; он угрожает общественному порядку; и если его разрешить, то остальной мир подумает, что Германия одобряет еще более оскорбительную версию истории, демонстрирующуюся за рубежом[101]. Эти возражения были тщательно подогнаны под закон о кино, который запрещал картины, «угрожающие общественному порядку, наносящие вред религиозным чувствам, провоцирующие опасные или аморальные действия или угрожающие образу Германии или отношениям Германии с другими странами»[102].

Затем Зеегер обратился к представителю Министерства обороны, лейтенанту военно-морского флота фон Баумбаху, и попросил его прокомментировать первое возражение. Фон Баумбах начал с того, что после войны различные страны мира прилагали все усилия для установления дружеских отношений с Германией. Однако была одна область, в которую дух Локарнского договора так и не проник: «Область кино!» Американцы продолжали снимать картины, которые вредили образу Германии. Фон Баумбах привел несколько примеров из фильма «На Западном фронте без перемен»: немецкие солдаты, по его словам, постоянно выли от страха, их лица всегда были перекошены, они ели и пили как дикие животные и становились оживленными только тогда, когда забивали до смерти несколько крыс. На первый взгляд такие изощренные образы могут показаться приемлемыми, но они наносят вред Германии, и если Карлу Леммле из Universal Pictures не нравится такое мнение, то нужно спросить его: «Почему [вы] теперь выпускаете очередной военный фильм, который не может идти в Германии в той же версии, что и во всем остальном мире?»[103]

Затем слово взял представитель Министерства внутренних дел доктор Хош. Он сказал, что в фильме «На Западном фронте без перемен» так много сцен смерти и поражения, что у немецких зрителей он вызвал чувство отчаяния и подавленности. В более спокойные времена это, возможно, не вызвало бы нареканий. Но судьбу фильма следовало решать здесь и сейчас. Очевидно, что немецкий народ переживал момент глубокого психологического расстройства и внутреннего конфликта. Экономический кризис нарастал, а долги за войну еще предстояло выплачивать. Проблема не в том, что несколько радикальных группировок искусственно разжигали волнения, а в том, что «На Западном фронте без перемен» действительно встревожил множество людей. Чтобы сохранить общественный порядок, нужно было изъять фильм из проката в Германии[104].

Всего этого Зеегеру было более чем достаточно. Он не имел желания разбирать каждое возражение против фильма. Если бы ему удалось доказать, что фильм нарушает хоть один аспект закона, то все могли бы разойтись по домам. Он начал с указания на то, что «На Западном фронте без перемен» содержит вредные стереотипные представления о немцах. Подлый поступок унтера Химмельштоса, окунувшего мальчиков в грязь, олицетворял необузданную немецкую агрессию и создавал у зрителя впечатление, что Германия несет ответственность за начало военных действий. И если французские солдаты шли на смерть спокойно и храбро, то немцы постоянно кричали от страха. Поэтому «На Западном фронте без перемен» был не честным изображением войны, а представлением немецкой агрессии и немецкого поражения. Разумеется, общественность отреагировала неодобрительно. Независимо от политических пристрастий, картина оскорбила целое поколение немцев, которые так ужасно страдали на протяжении всей войны. Зеегер запретил «На Западном фронте без перемен», сославшись на то, что картина вредит образу Германии, и заявил, что нет необходимости рассматривать этот вопрос дальше[105].

И вот спустя шесть дней после протестов в Берлине фильм «На Западном фронте без перемен» был снят с германских экранов. «Победа за нами!» – провозгласила газета Геббельса[106]. Нацисты, очевидно, выиграли войну за кино. Это было неудивительно, ведь все члены цензурного совета были глубоко консервативны, а само дело было тщательно срежиссировано от начала и до конца. Адвокат Universal Pictures, доктор Франкфуртер, даже объявил, что в любом случае изымает фильм из проката в Германии. Его компания проконсультировалась с соответствующими государственными органами, и обе стороны пришли к соглашению, которого они будут придерживаться независимо от решения цензурного совета[107]. И все же на заседании цензуры произошло кое-что, по своим последствиям даже более важное, чем непосредственно запрет фильма.

Доктор Франкфуртер рассчитывал, что картину поддержит главный союзник кинокомпании в Германии – Министерство иностранных дел. Когда слово дали сотруднику этого ведомства, Йоханнесу Зиверсу, тот, однако, отозвался о фильме кратко и вовсе не одобрительно: «Первоначальная позиция Министерства иностранных дел, отрицавшая какие-либо проблемы с фильмом с точки зрения внешней политики, основывалась только на материалах, имевшихся на тот момент. С тех пор Министерство иностранных дел получило из-за рубежа сообщения, в которых говорилось о пагубном влиянии фильма на репутацию Германии. В связи с этим ведомство пришло к выводу, что фильм следует рассматривать как наносящий ущерб репутации Германии. Поэтому Министерство иностранных дел поддерживает запрет фильма»[108].

Доктор Франкфуртер был удивлен. До этого момента он не произнес ни слова, но теперь понял, что не может сдержаться, и спросил, что это за «сообщения из-за рубежа» и когда они были получены[109].

«Сообщения были получены в период между первоначальной проверкой фильма и сегодняшней, – ответил Зиверс. – Они состоят из официальных отчетов и частной информации, которая в целом показывает, как прием фильма вредит репутации Германии».

«Правильно ли я понимаю, что эти сообщения касаются только иностранной версии фильма?» – спросил доктор Франкфуртер.

«Поскольку отчеты поступили из-за рубежа, они могут основываться только на версии, демонстрируемой там. Однако авторы отчетов подчеркивают, что их волнуют не отдельные моменты, а общая тенденция фильма».

«Из каких стран поступают эти сообщения?»

«Я не могу сообщить конкретные данные, поскольку Министерство иностранных дел поддерживает связь со всеми европейскими и зарубежными странами. Сообщения поступают в основном из Америки и Англии».

Доктор Франкфуртер сменил тему. «Из сегодняшних утренних газет складывается впечатление, что министр иностранных дел видел текущую версию фильма», – сказал он.

«Я ничего об этом не знаю», – ответил Зиверс.

«Изменило ли Министерство иностранных дел свое мнение о фильме в результате приказа свыше?»

Тут вмешался Зеегер. Вопрос был неприемлем, поскольку касался внутренней работы ведомства.

Доктор Франкфуртер попробовал применить другой подход. «Когда Министерство иностранных дел изменило свою позицию по фильму?» – спросил он.

«Я отказываюсь отвечать на этот вопрос».

«Вы не хотите или не можете ответить на этот вопрос?»

«И то и другое».

«Министерство иностранных дел изменило свою позицию после первого показа фильма в Берлине?»

«Да, после показа в Берлине».

Зеегер снова прервал его. Он заявил, что не позволит больше задавать вопросы в этом направлении.

«У меня есть еще один вопрос, – сказал доктор Франкфуртер. – Кажется, в заявлении представителя чего-то не хватает, а именно экспертного заключения. Если Министерство иностранных дел меняет позицию подобным образом, то оно могло бы указать нам причину».

Но Зиверс понял, что Зеегер на его стороне. «Мне больше нечего сказать», – ответил он. На этом вопросы прекратились.

Как выяснилось, сказанное Зиверсом не относилось к обсуждаемому вопросу напрямую. Он подтвердил, что сообщения из-за рубежа были основаны на иностранных версиях фильма, а закон в первую очередь касался версии, демонстрировавшейся в Германии. И все-таки Зиверс сделал шокирующее признание: скандал вокруг фильма «На Западном фронте без перемен» заставил германские консульства и посольства по всему миру изучить влияние этой картины в своих странах. Министерство иностранных дел, можно сказать, занималось нежелательным вмешательством: оно использовало свои дипломатические привилегии, чтобы определить, не вредит ли «На Западном фронте без перемен» репутации Германии за границей. Это был беспрецедентный случай, и он повлечет за собой целую череду событий.

Тем временем споры вокруг этой картины достигли Голливуда, вызвав беспокойство Карла Леммле – основателя Universal Pictures. Знаменитый продюсер родился в Германии и хотел, чтобы снятый на его студии фильм «На Западном фронте без перемен» был показан на его родине. По словам одного из представителей кинокомпании, она «лишилась крупного заработка, ведь фильм имел бы огромный финансовый успех в Германии, если бы мог идти без помех»[110]. Вскоре Леммле решил отправить телеграмму Уильяму Рэндольфу Хёрсту, главе огромной американской медиаимперии. «Буду очень признателен Вам за помощь в поддержке моей картины “На Западном фронте без перемен”, которой сейчас в Германии угрожает гитлеровская партия, – писал он. – Если вы считаете, что это не противоречит Вашим принципам, то комментарий, появившийся за вашей подписью в прессе Хёрста, принесет неоценимую пользу»[111].

Хёрст знал толк в хороших историях. В пятницу, 12 декабря, на следующий день после того, как фильм «На Западном фронте без перемен» был запрещен в Германии, он выпустил редакционную статью, которая появилась на первой полосе всех его газет. В ней Хёрст защищал «На Западном фронте без перемен» как пацифистский фильм. Но при этом он продолжал продвигать собственные взгляды. На протяжении многих лет Хёрст гневно критиковал Францию за несправедливые условия Версальского договора. Теперь он заявил, что, несмотря на договор, Германия все равно должна бороться за мир. «Франция, разумеется, захочет получить все, что ей причитается, до последней капли крови. Франция поведет себя в высшей степени эгоистично. Такова ее природа», – писал он. Тем не менее «Германия должна воздержаться от войны вопреки действиям внешних недоброжелателей и внутренних доброжелателей, чьи благие намерения разбиваются о собственную глупость»[112].

Редакционная статья, конечно, не принесла пользы. «На Западном фронте без перемен» был по-прежнему запрещен в Германии. Тогда Леммле принял другие меры. В июне 1931 года его компания повторно представила картину немецким цензурным органам, и она была одобрена для показа ассоциациям ветеранов войны и всемирным организациям, борящимися за мир[113]. В августе Леммле выпустил новую, сильно отредактированную версию картины «На Западном фронте без перемен», которая, по его убеждению, будет приемлема для Министерства иностранных дел. Он совершил поездку по Европе, чтобы прорекламировать новый вариант фильма, и отправил одну копию в Берлин. Вскоре Министерство иностранных дел согласилось рекомендовать «На Западном фронте без перемен» для общего показа в Германии при одном условии: Леммле должен был потребовать от зарубежных филиалов Universal Pictures сделать такие же сокращения во всех копиях фильма. Леммле был готов согласиться с этим условием, о чем сообщил 28 августа своим сотрудникам в Берлине, и те написали в Министерство иностранных дел: «Мы ожидаем, что такая готовность с нашей стороны обеспечит беспрепятственный путь к неограниченному показу фильма в Германии»[114].

«На Западном фронте без перемен» одобрили без каких-либо трудностей, и в сентябре фильм во второй раз вышел на экраны Германии[115]. В начале ноября Леммле отправился в Берлин и с радостью узнал, что эта картина «идет хорошо»[116]. Судьба фильма за рубежом складывалась иначе. Министерство иностранных дел хотело убедиться, что Universal Pictures выполнит поставленное условие, поэтому оно проинформировало все немецкие консульства и посольства о восьми правках, которые согласился сделать Леммле. Некоторые изменения были незначительными: например, из нескольких сцен с ползающими по грязи новобранцами следовало оставить лишь одну. Другие удаленные сцены были гораздо более существенными, особенно с четвертой по седьмую:

4. Замечание, что у каждого императора должна быть своя война, прозвучавшее во время разговора солдат о причинах и развитии конфликта.

5. Обращение Пауля Боймера к одноклассникам в конце фильма: «Умирать за Родину грязно и больно».

6. Вся история вокруг этой сцены. Школьники и учитель не появляются во второй половине фильма.

7. Встреча Пауля Боймера в пивной с пожилыми ветеранами во время его отпуска.

Перечислив изменения, которые согласился внести Карл Леммле, Министерство иностранных дел потребовало, чтобы каждое германское консульство и посольство направило сотрудника на сеанс фильма и сообщило, если что-то не так[117].

Первым, кто обнаружил проблему, стал работник посольства в Париже. В середине ноября он посмотрел фильм в кинотеатре на проспекте Великой Армии и заметил, что оскорбительные высказывания в адрес кайзера и вторая сцена в классе остались[118]. Министерство иностранных дел обратилось с жалобой в Universal Pictures, «крайне смутив» сотрудников компании, которые ответили так: «Мы почтительно просим вас – от имени нашего президента, мистера Карла Леммле – принять наши заверения в том, что этот до сих пор необъяснимый недосмотр – единичный случай и он больше никогда не повторится»[119].

В следующем месяце сотрудники немецких консульств в Англии и США посмотрели «На Западном фронте без перемен» в ближайших кинотеатрах и немедленно сообщили об отсутствии правок немецкому консулу в Лос-Анджелесе доктору Густаву Штруве[120]. Доктор Штруве написал своему первому контактному лицу в Лос-Анджелесе, и это была не Universal Pictures. Он обратился в Ассоциацию кинокомпаний Америки. Эта организация, известная как офис Хейса, была не правительственным агентством, а частной группой, представлявшей интересы крупнейших голливудских студий. Ее основали в 1922 году, чтобы противостоять призывам к государственной цензуре. Возглавлял организацию Уилл Хейс, бывший до того генеральным почтмейстером, а пост менеджера по работе с иностранцами занимал вспыльчивый человек по имени Фредерик Херрон.

И вот в офис Хейса от доктора Штруве приходит письмо с важным дополнением: «Прилагаю список сцен, которые должны быть вырезаны из фильма “На Западном фронте без перемен”, согласно соглашению между корпорацией “Universal Pictures” и правительством Германии, заключенному летом прошлого года, в результате чего вышеупомянутый фильм был допущен к показу в Германии. Сцены, которые не были удалены на показах в Лондоне и Сан-Франциско, согласно сообщениям из данных мест, следующие: № 3, 5, 6 и 7»[121]. Это письмо было немедленно передано Фредерику Херрону, который занимался всеми подобными вопросами. Но Херрон понятия не имел, о чем говорит Штруве. Он просмотрел всю свою переписку и не нашел ни одного упоминания о восьми эпизодах, которые следовало удалить. «Согласно имеющимся у нас записям, – писал он, – возражения вызывали лишь следующие кадры: сцена со школьным учителем, призывающим класс вступить в ряды армии, сцена с солдатами, обсуждающими за мытьем политику и ведение войны, и еще были претензии к сержанту, который в довольно суровой манере обучает новобранцев. Я не считаю все эти возражения обоснованными, о чем и заявил в свое время… Мне весьма любопытно узнать, что именно не устраивает теперь доктора Штруве в этой картине. Вы могли бы мимоходом сделать ему замечание, что, возможно, если бы члены германского правительства в Берлине выполняли свои обещания, данные нашим представителям и представителям этой Ассоциации, а не нарушали их, как они уже неоднократно делали в прошлом, мы могли бы проще найти общий язык»[122].

Херрон писал эти строки с явным раздражением, но его гнев был напрасен, ведь доктор Штруве в данном случае действовал абсолютно правильно: Universal Pictures согласилась сделать восемь запрошенных правок. Настоящая проблема заключалась в том, что Карл Леммле, заключая сделку, не согласовал ее с офисом Хейса. Если бы он проконсультировался с Херроном, ему бы сказали, что «На Западном фронте без перемен» не вызывает возражений в первоначальном виде и что ни при каких обстоятельствах не следует редактировать картину за рубежом только для того, чтобы гарантировать ее выход в Германии. Херрон хотел, чтобы Universal Pictures противостояла немцам, но Леммле желал продать свою картину, и если для этого нужно было вырезать сцены, против которых возражало Министерство иностранных дел Германии, то их нужно было вырезать.

Очевидно, что Леммле совершил ужасную ошибку. В течение следующих нескольких месяцев он наблюдал за ростом популярности Гитлера и все больше нервничал из-за положения в Германии. В январе 1932 года он настолько встревожился, что снова написал Хёрсту, на этот раз по гораздо более важному делу, чем судьба его фильма.

«Я обращаюсь к Вам по вопросу, который, по моему глубокому убеждению, волнует не только представителей моего народа, но и миллионы людей другого вероисповедания во всем мире.

Как частное лицо, я уже некоторое время беспокоюсь о членах моей семьи, находящихся в Германии, причем так сильно, что даже выделил средства для их срочного отъезда из страны и последующего содержания. Поэтому в настоящее время я тревожусь не столько о тех, кто дорог мне лично, сколько о тех представителях моей расы, которым не повезет оказаться во власти яростной расовой ненависти.

Очевидно, что Гитлер настроен по отношению к евреям самым воинственным образом. Я могу ошибаться, и я молю Бога, чтобы это было так, но я почти уверен, что приход Гитлера к власти неизбежно станет сигналом для массовых нападений на беззащитных еврейских мужчин, женщин и детей в Германии, а возможно, и в Центральной Европе. Тысячи людей пострадают, если только в ближайшее время не получится хоть как-то установить личную ответственность Гитлера в глазах внешнего мира»[123].

На этот раз Хёрст не написал никакой редакционной статьи. Он даже не ответил. Он был очарован Гитлером и пока не хотел занимать определенную позицию. Между тем Леммле продолжал помогать евреям выбраться из Германии. Много времени уходило у него на американских иммиграционных чиновников, которых следовало убедить в том, что он сможет обеспечить проживание отдельных евреев. Когда правительство США стало отказывать ему в просьбах, Леммле обратился к другим потенциальным благотворителям. К моменту своей смерти он помог вывезти из Германии не менее трехсот человек[124].

И все же, когда Карл Леммле начинал это благородное дело, его сотрудники из Universal Pictures выполняли приказы германского правительства. В первые месяцы 1932 года Министерство иностранных дел обнаружило, что в Сан-Сальвадоре и Испании возникли проблемы с показом фильма «На Западном фронте без перемен». Компания принесла извинения, заверив, что «с отпечатками мувитона[125]

Продолжить чтение