Читать онлайн Сопротивление материалов бесплатно

Пролог: Точка входа

Белая стена передо мной – это не отсутствие цвета. Это переизбыток смыслов, которые я отказался формулировать. Она вибрирует, она давит на глазные яблоки, она кричит о каждой возможности, которую я похоронил под слоем серой обыденности. Ты думаешь, что тишина – это покой? Ошибаешься. Тишина – это шум всех несказанных слов, собранных в одной точке. И сейчас я собираюсь выпустить их наружу, прямо в твое лицо.

Садись поудобнее. Или стой, если тебе так проще падать. Мне плевать на твой комфорт, потому что я здесь не для того, чтобы развлекать тебя перед сном. Я здесь, чтобы вскрыть твою уверенность в завтрашнем дне, как заржавевшую жестяную банку. Посмотри на мои руки. Они не дрожат, хотя я собираюсь совершить нечто непоправимое. Я вскрываю свою грудную клетку. Слышишь этот скрежет? Это старая открывашка проходит сквозь ребра, отделяя плоть от металла, память от фантазии.

Внутри темно. Но не бойся, эта тьма обволакивает, как старое пальто. В ней уютно, потому что здесь нет необходимости притворяться. Здесь, в глубине моей груди, хранятся вещи, которые не имеют логики, но имеют вес. Лимон, чей сок разъедает совесть. Муха, чей полет – это единственная честная траектория в мире. Бетон, который стал моей кожей. И та самая открывашка, которой я сейчас препарирую реальность.

Здесь не будет сюжета, к которому ты привык. Забудь про экспозицию, завязку и счастливый финал. Жизнь не имеет финала, она просто обрывается на полуслове, когда ты меньше всего этого ждешь. Я предлагаю тебе не чтение, а погружение. Мы пройдем через двенадцать комнат, двенадцать состояний, двенадцать галлюцинаций, которые я называю главами. Они будут казаться тебе чужими, далекими, как обрывки чужих разговоров в ночном поезде. Ты будешь злиться, ты будешь искать связь, ты будешь пытаться выстроить логическую цепочку, чтобы успокоить свой встревоженный разум. Не трать время. Просто впитывай.

Иногда я буду жестким. Я буду говорить с тобой тоном человека, который видел слишком много бетона и слишком мало тепла. Я буду отстраненным, как патологоанатом, разглядывающим под микроскопом твою последнюю надежду. А иногда я стану тихим. Мой голос превратится в шелк, который будет скользить по твоей коже, проникая в самые потаенные уголки, о которых ты сам боишься вспоминать. Это не манипуляция. Это искренность того порядка, который обычно заканчивается катастрофой.

Эта книга – ловушка. Очень изящная, очень дорогая и абсолютно неизбежная. Ты думаешь, что ты просто читатель, сторонний наблюдатель, защищенный бумагой или экраном? Наивно. С каждым моим словом ты становишься соучастником. Ты уже заглянул в мою вскрытую грудь, ты уже вдохнул запах железа и лимонной цедры. Пути назад нет.

Я сижу в этой пустой комнате и пишу это для того, чтобы в конце ты понял: логика – это костыль для слабых. Реальность – это то, что происходит, когда ты перестаешь объяснять себе мир. В двенадцатой главе я затяну петлю. Все эти странные истории, все эти мухи и бетонные блоки сойдутся в одной точке. И эта точка будет внутри тебя.

Стена передо мной начинает трескаться. Из трещин сочится что-то желтое и липкое. Это начинается. Не пытайся понять. Просто чувствуй, как кислота начинает разъедать твое «я». Мы входим в первую комнату. Дыши глубже, пока у тебя еще есть легкие.

Глава 1. Кислота на языке

Вы когда-нибудь задумывались о том, насколько жалок человеческий крик в металлической коробке, летящей к земле со скоростью восемьсот километров в час? Это не музыка. Это не поэзия. Это просто физика, переходящая в биологический мусор.

Десять тысяч метров над уровнем моря. Воздух здесь разреженный, холодный и абсолютно безразличный к твоим планам на вечер. В салоне пахнет дешевым кофе, несвежими носками соседа и тем специфическим пластиком, который источают самолеты, когда их ресурс подходит к концу. А потом звук меняется. Это не хлопок и не взрыв. Это глубокий, утробный вздох металла, будто гигантская невидимая рука решила смять пивную банку.

Турбина справа выплевывает сноп искр и затыкается. Навсегда. Салон вздрагивает, и в этот момент наступает тишина. Самая страшная тишина в твоей жизни. Она длится долю секунды, прежде чем гравитация предъявит свои права. А потом – хаос. Кислородные маски выпадают из панелей, как кишки из вспоротого брюха. Люди начинают выть. Не кричать, а именно выть – низко, протяжно, первобытно.

А теперь посмотри на него. Его зовут Сергей. Или Павел. Или никак. Имя не имеет значения, когда через семь минут ты превратишься в молекулярную пыль. Он сидит в кресле 14А. У него в руках – лимон. Обычный, , желтый лимон, который он купил в дьюти-фри в каком-то приступе абсурдной предусмотрительности. Может, он хотел добавить его в чай. Может, он верил в витамин С как в оберег от всех болезней.

Сергей не надевает маску. Он смотрит, как стюардесса, чье лицо превратилось в маску из застывшего воска, пытается зацепиться за спинку кресла. Ее пальцы соскальзывают. Она падает, ломая ноготь, и этот звук – «клац» – отчетливо слышен даже сквозь рев набегающего воздуха.

Самолет заваливается на левое крыло. Мир за иллюминатором кренится, горизонт уходит вверх, обнажая серую, неприветливую пасть океана. Сергей достает складной брелок-нож. Маленькое лезвие, сталь 440С. Чистое, холодное, отстраненное. Он медленно, с хирургической точностью, отрезает верхушку лимона.

Ты чувствуешь это? Этот запах. Резкий, эфирный, пронзающий вонь страха и горелого керосина. Запах цитруса в салоне обреченного лайнера – это высшая форма иронии. Это как плевок в лицо богу, который в данный момент занят тем, что вычисляет траекторию твоего падения.

Сергей не смотрит в окно. Он смотрит на пористую желтую кожуру. Она кажется ему бесконечно важной. Важнее, чем все его неоплаченные счета, несказанные слова «люблю» и незаконченные отчеты. Бетонный мир, который он оставил там, внизу, перестал существовать. Есть только этот лимон и семь минут до встречи с реальностью.

Он отрезает толстую дольку. Сок брызжет на его костяшки. Кожа на руках у него сухая, в мелких трещинах – он всю жизнь работал с бумагами или металлом, неважно. Важно то, как желтая капля медленно катится по его запястью, смешиваясь с холодным потом.

Вокруг него – ад. Мужчина в соседнем кресле пытается молиться, но из его рта вылетает только бессвязное клокотание. Женщина сзади вцепилась в волосы своей дочери так сильно, что на пол летят вырванные пряди. Салон вибрирует так, что зубы начинают крошиться. Это металлическое безумие, это триумф энтропии.

Сергей кладет дольку лимона в рот.

В этот момент его челюсти сжимаются. Кислота. Чистая, концентрированная кислота ударяет по рецепторам. Его лицо искажается в гримасе, которую можно принять за экстаз или за предсмертную агонию. Но это просто реакция организма. Железы взрываются слюной. Язык сводит судорогой.

Это вкус бессилия, мой друг.

Когда ты понимаешь, что ничего, абсолютно ничего нельзя изменить – ты начинаешь чувствовать вкус. По-настоящему. Пока ты думаешь, что ты хозяин своей судьбы, ты ешь картон и пьешь помои, называя это деликатесами. Но когда бетонная плита неизбежности зависает над твоим черепом, обычный лимон становится священным граалем.

Лимон – это солнце, сжатое до размеров кулака. Сергей жует мякоть вместе с косточками. Горько? О да. Горечь – это фундамент правды. Косточка хрустит на зубах. Она твердая, как те кости, что через несколько минут будут разбросаны по дну. Он чувствует, как кислота разъедает мелкие ранки на деснах. Это больно. И эта боль – единственное, что доказывает ему: он еще жив.

Самолет переходит в отвесное пике. Перегрузка вдавливает Сергея в кресло, ломая сосуды в его глазах. Мир окрашивается в розовый. Красный и желтый. Цвета катастрофы. Цвета осени. Цвета этого чертового лимона.

Я смотрю на него и чувствую странное удовлетворение. Я – автор, я – хирург, я вскрываю этот момент, чтобы вытащить из него суть. В чем суть? В том, что страх – это всего лишь химическая реакция, которую можно перебить другой реакцией. Более сильной. Более кислой.

Сергей доедает лимон. Целиком. Кожура, цедра, белая горькая прослойка. Он не морщится. Он смотрит прямо перед собой. Его взгляд пуст и прозрачен, как лед. Он отстранен от криков, от запаха рвоты, от воя двигателей. Он стал этим лимоном. Кислым, ненужным, ярким пятном на фоне серой гибели.

Стенки салона начинают лопаться. Заклепки вылетают, как пули. Одна из них пробивает Сергею плечо. Он даже не вздрагивает. Какая разница? В его рту всё еще стоит этот невыносимый, очищающий вкус. Он вытеснил собой всё: память о матери, вкус первой сигареты, ощущение тепла женского тела. Остался только желтый спектр.

Ты когда-нибудь чувствовал такое одиночество? Не то, когда тебе не с кем пойти в бар. А то, когда ты летишь к земле в компании двухсот человек, но ты один, потому что у тебя во рту лимон, а у них – только страх. Это аристократизм смерти. Это высшая степень презрения к обстоятельствам.

Я описываю это медленно. Каждую секунду. Потому что для Сергея эти семь минут превратились в вечность. Время – это ведь тоже лимон. Оно кажется сочным, пока ты его не попробуешь на вкус, а потом выясняется, что оно просто разъедает тебя изнутри.

Металл воет. Мы уже близко. Океан внизу перестал быть картинкой, он стал стеной. Черным бетоном, который ждет, чтобы принять в себя этот алюминиевый гроб.

Сергей закрывает глаза.

Последнее, что он чувствует – это как остаток сока на губах щиплет кожу. Это нежность. Странная, извращенная нежность смерти. Она не бьет наотмашь, она сначала дает тебе почувствовать вкус, а потом выключает свет.

Удар.

Это не звук. Это конец звука. Это момент, когда лимон, человек и металл становятся одним целым. Вспышка желтого в синей бездне.

Ты всё еще здесь? Ты чувствуешь, как у тебя самого сводит челюсти? Ты думаешь, это просто рассказ о катастрофе. Ты ошибаешься. Это рассказ о том, что у тебя в руках всегда есть лимон. Ты просто боишься его съесть, предпочитая надеяться на маску, которая не дает кислорода.

Я сижу в своей пустой комнате, и у меня на языке – та же кислота. Я выплевываю эти слова на бумагу, чтобы они жгли тебе глаза. Потому что только так можно заставить тебя смотреть.

Металл остыл. Океан принял всё, что ему дали. На поверхности плавает только одна желтая корка. Она качается на волнах, как маленькое, бесполезное солнце.

Это была первая комната. Ты выжил? Не радуйся. Впереди еще одиннадцать. И в следующей будет гораздо тише. Так тихо, что ты услышишь, как муха потирает лапки в заброшенной палате, где бетон стен пропитан стонами тех, кто так и не успел съесть свой лимон.

Мы только начали. Ты чувствуешь этот вкус? Это вкус твоего бессилия перед тем, что я собираюсь с тобой сделать.

____________________________________________________________________________

Хочешь ли ты, чтобы я открыл дверь в следующую комнату?

Глава 2. Жужжание в пустоте

Тишина здесь не просто отсутствие звука. Это плотная, серая вата, которая забивает уши, ноздри и поры кожи. Заброшенная больница пахнет известкой, старым линолеумом и чем-то неуловимым – возможно, надеждой, которая здесь окончательно выветрилась лет тридцать назад. Солнечный луч, пробивающийся сквозь мутное стекло, похож на палец бога, указывающий на нищету бытия. В этом луче танцует пыль. Миллиарды крошечных чешуек кожи, ворсинок одеял и осыпавшейся штукатурки. Это всё, что осталось от людей, которые здесь лежали.

А посреди этого застывшего времени – она.

Маленькая черная точка между двумя оконными рамами. Муха.

Я смотрю на нее так долго, что мои собственные зрачки начинают дрожать, и внезапно мир меняется. Фокус смещается. Теперь я не мужчина в пустой комнате. Теперь мой мир разбит на тысячи шестиугольных фрагментов. Я вижу всё сразу и ничего конкретно.

Мир мухи – это калейдоскоп из света и тени. Вибрация воздуха для меня важнее, чем мысли. Мысли – это роскошь для тех, у кого есть время на прошлое. У меня есть только «сейчас». И это «сейчас» ограничено двумя слоями стекла и слоем мертвых сородичей на дне рамы.

Слышишь этот звук? Ззззз…

Это не просто жужжание. Это молитва отчаяния, исполненная на тончайших хитиновых струнах. Она бьется о стекло. Стеклянная преграда – это величайшее предательство в истории вселенной. Она прозрачна, она обещает бесконечность, она манит зеленью деревьев там, снаружи, но она тверда, как алмаз. Она не дает тебе пройти. Ты видишь свободу, ты можешь ее потрогать своим хоботком, но ты никогда в нее не войдешь.

Я чувствую нежность к этой мухе. Настоящую, проникающую нежность, от которой сводит зубы. Она такая маленькая, такая никчемная в масштабах вечности, но ее жажда жизни сильнее, чем у всех героев первой главы вместе взятых. Она не знает, что самолеты падают. Она не знает, что бетон застывает. Она знает только холод стекла под лапками и тепло солнца на спине.

На подоконнике лежит слой пыли. Если присмотреться – а я смотрю очень внимательно, – эта пыль кажется лунным ландшафтом. Кратеры, холмы, равнины. Муха переступает по ним своими щетинистыми лапками, оставляя невидимые следы. Она – астронавт в мире забвения. Она ищет еду там, где остались только молекулы хлорки и старого пота.

Знаешь, о чем она думает в своем фасеточном безумии? Ни о чем. И это прекрасно. У нее нет меланхолии, меланхолия есть только у меня, когда я смотрю на нее. Я хочу плакать, глядя на то, как она чистит свои крылышки. Это движение такое интимное, такое бережное. Она заботится о своем теле, которое через пару часов может стать просто еще одним сухим ошметком на дне рамы.

В этой заброшенной больнице время зациклилось. Секундная стрелка часов на стене дергается, но не может сдвинуться с места. Клац-клац-клац. Так же, как муха бьется о стекло. Бам-бам-бам. Почему это так больно – видеть чистое стремление к свету в таком грязном месте?

Я провожу пальцем по раме, и звук моего движения для нее – это тектонический сдвиг, конец света, рев древнего чудовища. Она замирает. Тысячи ее глаз видят мою тень. Она не знает, что я – ее автор. Она не знает, что я сопереживаю ей. Для нее я – просто еще одно препятствие, еще одна часть этой холодной, бездушной архитектуры.

Меланхолия проникает под кожу, как игла. Это тонкий, почти невесомый тон рассказа, потому что здесь нет места тяжелым словам. Тяжесть осталась в третьей главе, а здесь – только воздух и вибрация.

Смотри, она снова взлетает. Короткий, судорожный полет. Зигзаг в тесном пространстве. Она пытается найти выход там, где его нет. Мы все так делаем, не так ли? Бьемся о прозрачные стены своих убеждений, своих страхов, своих социальных контрактов. Мы видим небо, мы верим в него, но между нами и небом всегда есть двойной стеклопакет, который кто-то заботливо заколотил гвоздями.

В углу рамы висит старая паутина. Паука давно нет – он умер от голода или уполз искать более оживленные места. Паутина покрыта пылью и кажется кружевом на платье покойницы. Муха задевает ее краем крыла. Легкое содрогание. Угроза, которой больше нет.

Я шепчу ей: «Сдавайся».

Но она не умеет сдаваться. У нее нет этого в коде. Она будет жужжать, пока не иссякнет запас углеводов в ее крошечном теле. Она будет жужжать, пока солнце не скроется за горизонтом и холод не скует ее суставы.

Это нежность к ничтожному – это моя религия сегодня. В мире, где всё стремится быть великим, мощным, бетонным и громким, я выбираю это тихое жужжание в пустоте. Потому что в нем больше правды, чем во всех манифестах человечества.

В этой больничной палате когда-то лежали люди, которые надеялись на выздоровление. Они смотрели на ту же муху. Или на прабабушку этой мухи. Они видели в ее полете надежду или проклятие. Теперь их нет. Осталась только пыль на подоконнике. И муха. И я.

Я чувствую, как мое дыхание запотевает стекло. Маленькое облачко пара медленно тает. Для мухи это туман, скрывающий мир. Она замирает в этом тумане, дезориентированная, потерянная. В этот момент мы с ней одно целое. Я тоже не знаю, куда лететь. Я тоже заперт в раме своих двенадцати глав, пытаясь объяснить тебе то, что объяснить невозможно.

Знаешь, что самое страшное? Она не боится смерти. Она боится только прекращения движения. Смерть для нее – это просто статичность. Пока она жужжит – она бог своего микрокосма. Когда она замолчит – мир исчезнет.

Я закрываю глаза, и гул в моих ушах становится громче. Это не муха. Это кровь пульсирует в висках. Но грань стирается. Я чувствую, как на моей спине растут прозрачные, жесткие крылья. Я чувствую холодную пыль под лапками.

Мир – это не бетон и не лимоны. Мир – это жужжание в абсолютной, звенящей пустоте.

Я открываю глаза. Муха упала на спину и сучит лапками. Она пытается перевернуться. Это выглядит жалко и в то же время величественно. Это танец маленького воина на краю бездны. Я не помогаю ей. Я не имею права вмешиваться в этот священный процесс. Я просто смотрю. Это мой способ любить – смотреть, не отводя глаз, даже когда больно.

Пыль на подоконнике кажется мне теперь кладбищем империй. Каждая соринка – это чей-то рухнувший план, чья-то несбывшаяся мечта. Муха среди этой пыли – единственный живой элемент в натюрморте смерти.

Солнце уходит. Тень от больничного тополя ложится на окно, разрезая его черными полосами. В палате становится холоднее. Жужжание становится реже. Интервалы между вспышками активности удлиняются.

Ззз… … Зз… … З.

В этой тишине рождается нечто таинственное. Ты чувствуешь? Это присутствие чего-то огромного, что наблюдает за нами так же, как я наблюдаю за этой мухой. Мы все застряли между оконными рамами какой-то гигантской, заброшенной лечебницы для падших ангелов. И кто-то там, по ту сторону стекла, возможно, тоже чувствует к нам нежность. Но он не откроет окно. Не потому, что он злой. А потому что таков закон структуры.

Муха затихает. Она забивается в самый угол, где штапик встречается с деревом. Она прячется от холода, которого нельзя избежать. Ее крылья больше не вибрируют.

Я стою в этой тишине, и мне кажется, что я слышу, как падает пыль. Она ложится на хитиновую спинку, укрывая ее тонким серым саваном.

Это была вторая комната. Здесь не было боли первой главы. Здесь была только тихая, светлая печаль. Но не расслабляйся. Эта нежность была нужна только для того, чтобы ты на мгновение забыл о твердости мира.

Ты готов сменить невесомость на тонны давления?

_____________________________________________________________________________

Хочешь ли ты, чтобы я пошёл дальше и рассказал тебе историю о кольце, замурованном в опору моста, где слова станут тяжелыми, как гранит?

Глава 3. Фундамент и кости

Бетон не прощает ошибок. Он не знает, что такое компромисс. Это серая, вязкая смерть, которая со временем обретает твердость вечности. Когда ты стоишь на краю опалубки, а внизу ревет миксер, ты понимаешь: здесь нет места лишним движениям. Здесь есть только плотность, объем и гравитация.

Его звали Петр. Или, может быть, я просто называю его так, потому что это имя звучит как удар молота по свае. Петр был строителем. Не архитектором, рисующим изящные линии на белой бумаге, а тем, кто по колено в грязи впихивает эти линии в реальную землю. Он строил мост. Огромный, индустриальный хребет, который должен был соединить два берега, такие же равнодушные друг к другу, как мужчина и женщина после десяти лет брака.

Был полдень. Воздух дрожал от мазута и раскаленного металла. Петр стоял над четвертой опорой. Это была главная опора, фундамент всего. Она должна была уходить глубоко в дно, в коренные породы, туда, где нет света, а есть только давление миллионов тонн воды и ила.

В кармане его рабочей робы лежало кольцо. Простое золото, поцарапанное временем и бытом. Оно жгло ему бедро сквозь грубую ткань. Жена ушла три дня назад. Она не кричала, не била посуду. Она просто собрала вещи и исчезла, оставив после себя пустоту, которая пахла ее духами и немытой тарелкой в раковине.