Читать онлайн Салтычиха бесплатно

Глава 1 Нокаут

2024 год, Краснодар.

– Боксеры, в центр!

Голос арбитра – низкий, прокуренный, с хрипотцой – едва пробился сквозь тягучий гул забитого людьми зала. Настя Салтыкова шагнула вперед. Красные перчатки хищно блеснули под безжалостным светом софитов. Под стопами привычно спружинил канвас – ее личная территория, где мир сужался до квадрата пять на пять метров. Шесть лет в боксе научили её главному: страх – это просто топливо. Если умеешь его жечь, он превращается в ледяную концентрацию.

В противоположном, черном углу замерла Марина Краснова. «Красная». Университетская легенда весом в семьдесят два килограмма чистой, агрессивной ярости. Она была шире в плечах, с тяжелой, почти бычьей шеей и рыжими волосами, которые вопреки правилам каскадом рассыпались по плечам. Красная демонстративно игнорировала условности – ей это всегда прощали за зрелищность.

Арбитр – лысеющий мужчина с усталыми глазами – напомнил про честный бой и стоп-сигналы. Настя его не слышала. Она смотрела в глаза соперницы и видела там отражение собственного голода. Это не был достойный спорт. Это была жажда доминирования.

– К своим углам!

Настя отступила. Алексей Иванович, её тренер, чье лицо напоминало старую, изрезанную шрамами карту дорог, уже ждал с бутылкой воды.

– Не вздумай лезть в клинч, – процедил он, не глядя ей в глаза. – Она тебя раздавит массой. Твой козырь – дистанция. Жми джебами, дергай её. Не давай этой машине разогнаться.

– Знаю, – коротко бросила Настя.

Она выплюнула синюю капу, сделала крошечный глоток, едва смачивая горло. В жилах уже закипал адреналин, превращаясь в звенящую струну. Она посмотрела на свои руки. Эти руки были созданы бить.

Гонг ударил по нервам.

***

Первый раунд был разведкой, какую тактику выберет противник. Краснова перла буром, тяжело вминая стопы в покрытие. Настя порхала, удерживая невидимую черту. Левая рука работала как поршень – хлесткий джеб, короткий, как удар кнута. По перчаткам, в лоб, снова по перчаткам. Красная даже не моргала, она лишь сужала глаза, выцеливая момент.

«Давай, иди на меня», – пульсировало в голове у Насти.

И Красная пошла. Широкий правый хук должен был снести Насте голову, но та ушла нырком, чувствуя, как возмущенный воздух свистнул над самым ухом. Опасно. Слишком близко.

Контратака Насти была безупречной: двойка в голову и резкий, сухой выпад в корпус. Красная фыркнула, как раненый зверь, но не замедлилась. Настя работала как прецизионный механизм. Она видела, как после каждого замаха у соперницы на долю секунды опускается локоть, как открывается печень. Раз. Два. Вспышка.

За десять секунд до гонга Настя поймала её встречным. Прямой в переносицу. Брызги крови веером разлетелись по черной майке Красновой – алые капли на траурном фоне выглядели почти красиво.

Гонг. Первый раунд за ней. 10-9.

***

– Красава. Но не расслабляйся, – Алексей Иванович прижал к её лицу влажное, пахнущее мятой полотенце. – Она увидела свою кровь. Теперь она не будет боксировать. Она будет убивать.

Настя дышала жадно, ртом, ловя рваный воздух. Сердце стучало в ритме тяжелого рока – ровно, мощно, без сбоев. Она глянула в чужой угол. Красной забивали нос ватными тампонами, но из-под нависших бровей Марины сочилась такая первобытная ненависть, что у Насти на секунду похолодели пальцы.

«Злость делает тебя предсказуемой», – убеждала она себя, вставляя капу.

Гонг. Второй раунд.

***

Краснова вылетела из угла, как снаряд. Это был уже не бокс, а смерч. Настя едва успевала блокировать град ударов, отступая к канатам. Один тяжелый прямой все же прошил защиту, угодив в ребра. Боль вспыхнула под кожей горячим углем, выбивая кислород из легких.

– Дыши, Настя! Двигайся! – орал тренер.

Она собрала волю в кулак, огрызнулась серией, заставив Красную на мгновение замереть. Адреналин глушил боль, но реакция начала давать сбои. Настя позволила себе расслабиться на миг, поверив, что перехватила инициативу.

В боксе секунда – это вечность. В боксе секунда – это приговор.

Краснова увидела дыру в защите быстрее, чем Настя успела вернуть руку.

Апперкот. Снизу вверх, со всей мощью семидесяти двух килограммов.

Мир схлопнулся.

***

Звук не был похож на удар. Это был сухой, отчетливый хруст переламываемой ветки. Но ломалась не ветка – ломалось её лицо.

Сначала пришла темнота. Потом – ослепительный белый взрыв боли. Переносицу будто пронзили раскаленным ломом. Левый глаз мгновенно заплыл чернильной пеленой, правый застлали слезы и соленая влага.

«Нос… – отстраненно подумала Настя, пятясь назад. – В хлам».

Дыхание пропало. Носоглотка заполнилась теплой, густой жидкостью. Она пыталась вдохнуть ртом, но горло сковал спазм. Мир поплыл, превращаясь в калейдоскоп из огней софитов и искаженных лиц в толпе.

– К канатам! Уходи! – голос Алексея Ивановича доносился будто из-под слоя воды.

Настя наткнулась спиной на упругие жгуты. Опираться нельзя – дисквалифицируют. Но ноги превратились в вату. Красная, почуяв запах крови, шла на добивание. В её глазах больше не было спорта. Там была жажда растоптать, уничтожить ту, кто посмела пустить ей кровь.

Удар в плечо. Удар в живот. Настя согнулась, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь.

«Сейчас упаду. Всё кончено. Позор. Конец…»

Но где-то в самом темном подвале её души что-то щелкнуло. Страх сменился ледяным, запредельным спокойствием. Это не была спортивная злость. Это было нечто древнее, жестокое и абсолютно беспощадное.

Настя приоткрыла правый глаз. Сквозь мутную пелену она отчетливо увидела цель. Челюсть Красновой. Угол сорок пять градусов. Открытая точка под левым ухом.

«Мой ход», – пронеслось в сознании.

***

Она ударила. Импульс пошел от правой стопы, ввинчиваясь в канвас.

Разворот бедер.

Спина выгнулась, как стальная пружина.

Кулак вылетел по идеальной траектории, неся в себе всю массу её тела и всю ярость её рода.

Глухой, костный звук. Удар как в мешок с мокрым песком.

Краснова замерла. Её глаза на миг встретились с глазами Насти, и в них отразился первобытный ужас. Потом зрачки Марины закатились, и она начала валиться назад – медленно, тяжело, как срубленная вековая сосна.

Голова соперницы дважды подпрыгнула на канвасе.

Тишина в зале стала абсолютной.

Настя стояла, пошатываясь. Кровь из носа заливала губы, капала на грудь, превращая красную майку в багровый саван. Она видела, как рефери машет руками перед лицом лежащей Красной.

– …Восемь! Девять! Десять! Нокаут!

Зал взорвался. Рев был похож на крик голодных зверей в Колизее. Настя этого не слышала. Она слушала, как внутри неё, в самой глубине, кто-то ехидно и торжествующе смеется.

Алексей Иванович подхватил её под локоть.

– Дура… – выдохнул он с болезненной гордостью. – Ты же могла без глаз остаться.

– Я выиграла, – прохрипела она. Слова давались с трудом, рот был полон крови.

Её вели к углу, а она смотрела на свои перчатки. Красное на красном.

Врач приложил лед к лицу. Боль резанула мозг, возвращая в реальность.

– Перелом со смещением, – констатировал парень в халате. – Срочно в больницу. Рентген, возможно, придется собирать по частям.

Настя кивнула. Кивок отозвался вспышкой в черепе.

«Салтычиха…» – пронеслось в толпе. Прозвище, которое раньше казалось просто шуткой над фамилией, теперь обрело вес и плоть.

Она уходила с ринга под овации, опираясь на тренера. Но перед глазами стоял не кубок.

Ей вдруг померещилась темная зала старого поместья. Запах ладана, смешанный со сладковатым запахом свежей крови. Тихий, безумный шепот женщины у окна. Звук ударов розог, сливающийся с ритмом её собственного сердца.

Настя села на лавку в раздевалке. Боль была невыносимой, но страх, который шевельнулся в груди, был сильнее.

– Салтычиха, – повторила она губами, пробуя слово на вкус. Вкус был железным. Вкус крови.

Бой закончился. Но в этот вечер Настя поняла: настоящая битва только начинается. И её противник не носит боксерских перчаток. Он живет внутри.

Глава 2 Доклад

Неделю спустя Настя сидела в душной аудитории исторического факультета Кубанского Государственного Университета. Гипс с носа уже сняли, но зеркало её больше не радовало. Новая, едва заметная горбинка придала лицу хищное, резкое выражение, а фингал под левым глазом, пройдя все стадии цветения от фиолетового до грязно-желтого, всё еще напоминал о цене победы.

Она кожей чувствовала на себе взгляды. Но взгляды эти изменились. Раньше она была просто «той спортивной девчонкой». Теперь в глазах однокурсников читалась гремучая смесь: восхищение силой, жадное любопытство и… опаска. Парни, которые раньше пытались шутить, теперь обходили её парту по широкой дуге.

Лекция Ивана Петровича Семёнова – человека-футляра в роговой оправе очков – тянулась бесконечно. Его голос, монотонный, как осенний дождь, усыплял аудиторию.

– Итак, – Семёнов захлопнул конспект, и этот звук прозвучал как выстрел. – На следующей неделе контрольная. Свободны. Салтыкова, задержитесь.

Когда аудитория опустела, Иван Петрович подошел к Насте. В его глазах не было восторга перед её чемпионским титулом. Только бесконечная усталость старого учителя.

– Вы пропустили три семинара и контрольную, Салтыкова. Ректор за вас просил, называл «гордостью университета», но история – дама ревнивая. Она не терпит урывков.

– Я всё отработаю, Иван Петрович.

– Отработаете, – хмыкнул он. – К пятнице. Двадцать страниц серьезного исследования. Не реферат из интернета, а анализ первоисточников. Иначе к экзамену я вас не допущу.

– Но сегодня среда! – Настя почувствовала, как в висках запульсировала знакомая после боя боль.

– Тогда не пропускайте лекции ради мордобоя, – отрезал Семёнов и отвернулся.

Настя вышла в коридор. Сорок восемь часов. Двадцать страниц. И голова, которая раскалывалась от малейшего напряжения.

***

– Насть! – её догнала Катя. – Ну что, «казнил» он тебя?

– Почти. Нужно написать исследование за два дня. Тема любая, но глубокая.

Катя, поправляя рюкзак, хохотнула:

– Слушай, ну у тебя же фамилия – золото для историка. Напиши про своих… как их… помещиков? Салтыковых же полно было.

Настя замерла. Слово «Салтыковы» вдруг отозвалось внутри странным, холодным эхом.

– И напишу, – проговорила она, будто в трансе. – Про Салтычиху. Кровавую барыню.

Катя осеклась, её улыбка погасла.

– Жутковато. Но… эффектно. Семёнов оценит.

***

Библиотека университета встретила Настю запахом времени – сухой пылью столетий, старой бумагой и мастикой. Здесь царило безмолвие, прерываемое лишь тихим шорохом страниц.

Настя шла между стеллажами, пока её взгляд не зацепился за толстый том в потрескавшемся коричневом переплете. «Злодеяния помещиков Центральной России XVIII века». Золотое тиснение на корешке почти стерлось, но слово «Злодеяния» горело, как клеймо.

Она открыла книгу. Страницы, пожелтевшие и ломкие, сами раскрылись на середине.

«Дарья Николаевна Салтыкова… Кровавая барыня».

Цифры ударили по глазам. 138 доказанных убийств. Семь лет безнаказанного безумия. Шесть лет следствия. Настя вчитывалась в описание внешности и чувствовала, как по спине пробежал ледяной ток.

«Привлекательная блондинка… голубые глаза… холодная отстраненность…»

Она невольно глянула в витрину книжного шкафа. На неё смотрела блондинка. С голубыми глазами. С хищным изломом носа и ледяным блеском в зрачках.

– Совпадение, – прошептала она, но голос сорвался.

Она читала описания пыток. Розги. Холодные подвалы. Каленое железо. И за каждым словом видела не текст, а образы. Короткие вспышки, яркие, как кадры кинохроники. Стоны, запах прелых листьев и сырой земли.

В ту ночь она не спала. Ноутбук обжигал колени, кофе давно остыл, а пальцы летали по клавишам, будто подчиняясь чужой воле. Она не банально писала – она проживала.

***

В пятницу аудитория была забита до отказа. Настя вышла к доске в строгой белой блузке и синей юбке-карандаше, но её деловой вид никого не обманул. Фингал под глазом и резкая горбинка на носу делали её похожей на раненую, но всё еще опасную птицу.

– Тема моего доклада – Дарья Салтыкова. Кровавая барыня.

Настя начала говорить. Сначала сухо, о фактах. Но постепенно её голос изменился. Он стал глубже, в нём зазвенела сталь. Она перестала смотреть в листы.

– Представьте, – сказала она. – Вас выдают замуж за человека, который старше вас на пятнадцать лет. Он – капитан гвардии. Участник дворцовых интриг. Жесткий. Холодный. Расчетливый. Вы – девочка. Образованная, начитанная, но… девочка. Первая ночь… это не любовь. Это насилие. Быстрое. Болезненное. Унизительное.

Она остановилась. Сделала глоток воды из бутылки, стоявшей на столе. Рука дрожала едва заметно.

– Потом начинается обычная жизнь. Если это можно назвать жизнью. Он бьет вас каждую неделю по любому поводу. Слишком горячая вода для умывания. Недостаточно горячий чай. Слишком громкий смех. Слишком тихий голос. Взгляд не туда. Взгляд слишком прямо. Любая провинность. Любая. И не только провинность. Просто… потому что может. Потому что вы – его вещь. Как сапоги. Как сабля. Как лошадь. Можно бить. Нужно бить. Чтобы помнила.

Аудитория замерла. Никто не шевелился. Даже те, кто обычно в это время листал ленту в телефоне, смотрели на нее широко раскрыв глаза.

– Вы рожаете детей. Они умирают. Один за другим. Вы остаетесь одна. Муж бьет. Дети умирают. Родные далеко. Друзей нет. Только страх и боль. И ненависть. Но ненависть не к нему. К себе. Потому что вы… ни на что не годитесь. Не можете даже детей выносить. Не можете угодить мужу. Не можете… просто быть.

Настя снова сделала паузу. Дышала ртом. В аудитории было тихо. Так тихо, что слышно было, как за открытым окном каркает ворона. Как где-то далеко сигналит машина.

– Потом он умирает. Болезнь. Долгая, мучительная. Вы ухаживаете за ним. И каждый раз, когда прикасаетесь к его горячей коже, думаете: «Скорее бы. Скорее бы это закончилось». И это заканчивается. Он умирает. И вы… свободны. Нет, не свободны. Вы – богатая вдова. Шестьсот душ крепостных. Три имения. Деньги. Власть над людьми, которые для общества – не люди. Вещи. Как вы были вещью для мужа.

Аудитория по прежнему молчала. Даже Семёнов перестал поправлять очки. Настя описывала быт XVIII века с такой пугающей точностью, будто сама только что вышла из тех покоев.

– Она не была монстром от рождения, – закончила Настя. – Её создало время и чужая жестокость. Понимание – это не оправдание. Это предупреждение. В каждом из нас спит своя Салтычиха. Вопрос лишь в том, кто из нас даст ей волю.

В тишине раздался голос Вити Маликова, местного шутника:

– Салтычиха рассказывает о Салтычихе… Иронично, да?

Раздался робкий смешок, но он тут же завял. Настя медленно повернула голову к Вите. В её взгляде было столько тяжелого, векового холода, что парень невольно вжался в стул.

– Да, – спокойно ответила Настя. – Только я – боксер. Разница в том, как я направляю свою силу.

Семёнов откашлялся.

– Зачет, Салтыкова. Очень… убедительно.

***

Ночью Настя сидела в своей комнате в общежитии. Сны стали явью. Она видела детали, которых не было в учебниках. Свет лучины в железном светце. Ощущение тяжелого серебряного перстня на пальце. Запах воска и крови.

Она закрыла глаза и вдруг ясно почувствовала: она не одна. В комнате стало холодно.

«Кто ты?» – мысленно спросила она пустоту.

«Я – это ты», – отозвался в голове чужой, ледяной голос. – «Просто вспомни…»

Настя вскочила, бросилась к зеркалу. В темноте её лицо казалось чужим.

«Фёкла. Разбитая чашка. 1 апреля 1756 года. Первая доказанная жертва», – всплыло в сознании.

Она схватила блокнот и лихорадочно записала эти слова. Руки дрожали.

Если завтра в архиве она найдет подтверждение этим деталям… значит, она сходит с ума. Или – что еще страшнее – Дарья Салтыкова действительно вернулась.

Она посмотрела на свои руки – руки чемпионки. Те самые руки, что недавно сокрушили Краснову.

– Нет, – прошептала она в темноту. – Я не стану тобой.

«Ты уже стала», – прошелестел голос. – «Ты же помнишь, как приятно было ломать кости той рыжей на ринге? Это была я. Иначе, ты бы проиграла».

Настя медленно опустилась на пол, обхватив голову руками. В висках пульсировала боль, похожая на удары розог по голому телу. Граница между веками стиралась. На ринге XXI века готовилась выйти Кровавая барыня. И нокаут в её исполнении обещал стать смертным приговором.

Глава 3 Дарья

Москва, март 1756 года.

Холод в тот год был зверский – он был осязаемым существом, которое вгрызалось в стены домов и заставляло само время застывать в ледяных кристаллах. Март в Москве выдался свирепым. Снег, похожий на битое стекло, царапал лицо до крови. Ветер выл в печных трубах, как стая голодных псов, пробираясь под самые дорогие соболя.

Дарья Николаевна Салтыкова стояла у окна своей спальни. Её бледные, почти прозрачные пальцы с синеватыми нитями вен вцепились в подоконник. На безымянном пальце тускло мерцало серебряное кольцо с тяжелым черным камнем. Подарок мужа. Клеймо.

Он надел его ей в день венчания.

– Носи, – прорычал он тогда, сжимая её кисть до хруста. – Чтобы знала, чья ты плоть.

Она носила. Шесть лет. И каждый час помнила вкус этого обладания.

За окном двор задыхался под белым саваном. У конюшни чернело уродливое пятно – там вчера издох старый мерин. Конь падал долго, с надрывным хрипом, ломая ноги о мерзлую землю. Кучер пристрелил его. Пуля вошла в череп с мокрым, чавкающим звуком, и Дарья видела, как горячий мозг брызнул на девственно чистый снег. Она смотрела на это застывшее мясо и думала: всё живое рождено лишь для того, чтобы однажды упасть и сгнить.

Глеб умирал в соседней комнате. Уже неделю дом был пропитан запахом его распада. Гниль выходила из него с каждым клокочущим вздохом. Врачи, эти ученые мужи в напудренных париках, были бессильны. Кровопускания превратили его простыни в багровое месиво. Пиявки, раздувшиеся от его черной, густой крови, валились на пол, как перезрелые сливы. Его кашель выплескивал на платки ошметки легких – серо-розовые, зловонные куски плоти.

Дарья не молилась. Она ждала. Ждала конца этих шести лет, превративших её из живой женщины в бесчувственную надломленную сущность.

***

1750 год. Свадьба.

В церкви Троицы в Никитниках пахло ладаном и воском. Дарья стояла в тяжелом парчовом сарафане, который казалось весил пуд. Жемчужная повязка на лбу давила так сильно, что в висках пульсировала боль. Она чувствовала себя жертвенным животным, которое ведут на заклание под пение хора.

Глеб, капитан лейб-гвардии Семеновского полка, был на пятнадцать лет старше. Огромный, пахнущий табаком и конским потом. Когда он надевал ей кольцо, его мозолистые пальцы сдавили её ладонь так, что она едва не вскрикнула. Он не умел касаться – он умел только захватывать.

Первая ночь стала для неё инициацией в ад. Глеб не ждал. Он сорвал тонкую льняную сорочку, обнажая её дрожащее тело.

– Ты моя собственность, – сказал он, и голос его был как удар бича. – Мое слово – закон. Твое тело – моя забава. Поняла?

Дарья молчала, вжимаясь в подушки.

– Отвечай! – он наотмашь ударил её по лицу. Голова мотнулась, во рту разлился горячий, соленый вкус крови.

Первая близость была не актом любви, а актом насилия. Он брал её грубо, разрывая плоть, не заботясь о её боли. Дарья смотрела в потолок, в темные углы, и считала удары своего сердца. На белой простыне расплывалось рваное пятно её невинности – её первая кровь, отданная этому деспоту.

***

Шесть лет прошли под знаком кулака. Поводы не требовались.

Слишком горячий чай – удар в зубы.

Слишком тихий голос – подзатыльник, от которого темнело в глазах.

Взгляд, который он считал дерзким – порка.

– Плачь, девка! – орал он, сдирая с неё одежду. – Я хочу видеть твои слезы!

Но Дарья быстро научилась. Она перестала плакать. С каждым ударом внутри неё рос холод. Она запоминала каждое ощущение: как опухает щека, как ноет разбитая губа, как хрустят ребра под тяжелым сапогом. Её тело превращалось в архив боли.

Беременности следовали одна за другой, как проклятия. Тело Дарьи стало полем боя.

Первый сын, Федор, выжил. Николай – тоже. Но остальные…

Девочка в 1753-м – задохнулась от оспы, её маленькое тельце покрылось гнойными язвами, которые Дарья омывала своими слезами, пока те не высохли.

Мальчик в 1754-м родился мертвым, синюшным, с пуповиной, обмотанной вокруг шеи как удавка. Повитуха просто выбросила его в таз, и звук этого шлепка Дарья слышала во сне каждую ночь.

Глеб пил и бил её за каждого мертвого ребенка.

– Пустая ты утроба! – рычал он, впечатывая её лицом в пол. – Даже родить по-человечески не можешь!

Она лежала на холодном полу, чувствуя, как внутри неё, на самом дне души, кристаллизуется нечто твердое. Лед. Беспощадный лед.

***

Март 1756-го.

Глеб умирал страшно. Гниль сожрала его изнутри. Он захлебывался собственной желчью и кровью. Дарья ухаживала за ним сама. Она меняла его простыни, пропитанные зловонной лимфой, и её пальцы иногда «случайно» задевали его пролежни – черные, глубокие язвы на крестце.

Она видела, как он корчится от боли, и чувствовала… удовлетворение. Глубокое, почти сладкое.

Последний разговор состоялся за три дня до его конца. Глеб открыл глаза, в которых уже плавала муть небытия. На его губах запузырилась розовая пена.

– Подойди… жена, бить не буду, сил нет, – прохрипел он. – Я сдохну… всё твое. Шестьсот душ… земли… золото…

Он зашелся в кашле, выплевывая на одеяло сгусток темной, почти черной крови.

– Но ты… дура. Тебя сожрут. Мужики почуют слабость – и разорвут. Слышишь?

Дарья наклонилась к самому его лицу, вдыхая запах его агонии. Её глаза были сухими и ясными.

– Я справлюсь, Глеб Алексеевич.

Он криво усмехнулся, обнажая гнилые десны.

– Одно запомни… будь жесткой. Жестче, чем я. Бей первой. Ломай их, пока они не сломали тебя. В этом мире… либо ты палач, либо ты мясо.

Он закрыл глаза, и его дыхание стало прерывистым, как у того мерина в конюшне. Через три дня Глеб Салтыков перестал дышать.

Дарья вышла из спальни в коридор. Тишина в доме была оглушительной. Она подняла руки и посмотрела на них. Бледные. Тонкие. Теперь – абсолютно свободные.

«Жестче, чем я…» – эхом отозвалось в её голове.

Она подошла к зеркалу. Её лицо было спокойным, почти мадонноподобным. Но в глубине зрачков зажегся странный огонь. Она больше не была жертвой. Весь мир теперь был её. И она знала, что первый удар она нанесет сама.

Она чувствовала, как внутри неё просыпается Зверь, вскормленный шестью годами побоев. И этот Зверь хотел крови. Не своей – чужой.

– Фёкла… – тихо позвала она, и голос её был холодным, как лезвие сабли. – Принеси-ка мне чаю. Да смотри… чтобы не остыл.

Дарья Салтыкова улыбнулась своему отражению. Кровавая барыня вступила в свои права.

—Жестче, чем я.., – крикнула она, вспоминая слова мужа.

Глава 4 Договор

– Можно быть сильной и без жестокости, – произнесла Настя в пустоту ночной комнаты.

В ответ раздался смех.

Дарья не пряталась. Она была здесь, невидимая, но осязаемая, как сквозняк из склепа.

– Наивная девчонка… Сила без жестокости – это не сила. Это лишь снисхождение. А снисхождение – это первая ступень к слабости. Тебя раздавят, как только ты позволишь себе засомневаться.

– Ты так думаешь только потому, что твоя сила рождалась из ужаса, – Настя рывком села на кровати.

За окном в бабушкином саду надрывно пели сверчки, но в комнате стоял могильный холод XVIII века. Экзамены были позади, и Настя бежала сюда, в тишину станицы, надеясь спрятаться от своего прошлого. Но Дарья приехала вместе с ней, затаившись в складках её сознания.

– На ринге я уважаю тех, с кем бьюсь, – продолжала Настя. – Даже когда ломаю им ребра. Даже когда выбиваю зубы. Это не страх. Это спорт.

– Спорт… – Дарья выплюнула это слово с бесконечным презрением. – Что это? Игра для пресыщенных бездельников. В моем мире не играли. В моем мире грызли глотки, чтобы не стать чьим-то обедом. Ты не выживала, Настасья. Ты не знаешь, каково это – когда мир сужается до окровавленного кончика плети.

– А если… просто жить? Не воевать с призраками?

Наступила долгая, тяжелая пауза. Настя почти слышала, как шелестит невидимое парчовое платье.

– Жить… – прошептала Дарья, и в этом шепоте было столько тоски, что у Насти заломило зубы. – Я не жила. Я была вещью, которую ломали шесть лет. А потом я стала госпожой, которая ломала других, чтобы не чувствовать собственных страхов. Я не знаю, как это – «жить», но знаю как “выжить”.

– Мы можем научиться, – Настя почувствовала странный порыв сострадания к этому деспоту. – Боль не должна быть вечным двигателем. Давай разорвем этот круг. Мы можем быть другими. Вместе.

– Легко рассуждать о милосердии, когда твои кости не хрустели под тяжелым сапогом Глеба! – голос Дарьи сорвался на крик, ставший ультразвуком боли. – Когда ты не захлебывалась собственной кровью, потому что суп был недостаточно горяч! Когда ты не лежала в ледяном подвале, слушая, как в покоях наверху заходится криком твой умирающий ребенок, а тебе запрещено даже коснуться его остывающего лба…

В ту же секунду Настю пронзила чудовищная вспышка. Это не было головной болью. Это была агония, разрывающая плоть. Она вскрикнула, рухнув на пол, и схватилась за грудь.

– Что… что ты делаешь?! – прохрипела она, глотая воздух.

– Хочешь почувствовать? – голос Дарьи теперь дрожал от ярости. – Смотри! Смотри, как это было!

Поток образов хлынул, как прорванная плотина, полная слез. Настя захлебнулась в них.

Она почувствовала вкус железа во рту – это её собственные зубы прокусили губу от удара тяжелого кулака.

Она ощутила липкую, горячую кровь, стекающую по бедрам после очередных мучительных родов, когда её заставляли вставать и идти встречать пьяного мужа.

Она увидела мертвые, остекленевшие глаза своего младенца, чье крошечное тельце уже начало синеть и пахнуть сладковатым тленом смерти.

Она почувствовала, как розги впиваются в спину девки Фёклы, и – самое страшное – как вместе с болью жертвы в её собственное тело вливается извращенное, черное удовлетворение.

Настя содрогалась в конвульсиях на ковре. Слезы жгли глаза. Это были стоны сотен загубленных душ, слившиеся в один бесконечный вопль.

– Довольно… – Настя вцепилась ногтями в половицы. – Хватит! Я… я поняла!

Поток иссяк. Настя лежала, опустошенная, чувствуя во рту отчетливый привкус меди и старой пыли.

– Вот что я ношу в себе, – тихий голос Дарьи теперь звучал надломлено. – Эту боль. И я не знаю, как её заполнить, кроме как чужими криками.

Настя медленно поднялась. Лицо её было мокрым от слез – не её собственных, а тех, что вытекли из самых глубин XVIII века.

– Я жалею тебя, Дарья, – прошептала она. – Ту девочку, которую растоптали прежде, чем она успела вырасти.

В комнате раздался тихий всхлип. Глубокое, по-детски отчаянное рыдание. Словно старая ледяная броня Кровавой барыни наконец дала трещину.

– Я не хотела… – шептала Дарья. – Я боялась их всех. Даже когда они молили о пощаде, я боялась, что они увидят мою слабость и разорвут меня на куски.

– Мы будем бороться вместе, – Настя подошла к зеркалу. – Но не с ними. А с этой тьмой внутри. Попробуем?

Присутствие Дарьи стало иным. Холод не исчез, но он перестал быть враждебным. Словно хищник убрал когти, позволяя себя погладить.

***

Утро встретило Настю запахом парного молока и прогретых солнцем яблок. Бабушка уже суетилась на веранде, выставляя на стол мед и свежий творог.

– Спала-то как? – бабушка внимательно посмотрела на внучку, замечая тени под её глазами.

– Мы… договорились, – ответила Настя, садясь за стол.

Бабушка мудро кивнула, разливая ароматный чай.

– Это только начало, Настенька. Проклятие нашего рода не в фамилии, а в крови, что помнит обиды. Я тоже её слышала. Шепотки, ярость беспричинную… Но вы с ней как будто родственные души. Да не переживай ты так, ты крепче нас всех оказалась. У тебя есть куда эту силу выплеснуть, чтобы не сжечь всё вокруг.

***

Лето пролетело в изнурительных тренировках и долгих беседах с самой собой. Настя училась чувствовать Дарью, а Дарья – познавать мир, где женщине не нужно убивать, чтобы её услышали.

В сентябре Настя вернулась в Краснодар. На первой же тренировке тренер заметил перемену. Настя стояла в спарринге против молодой девчонки-первокурсницы. Та дрожала, ожидая удара знаменитой «Салтычихи». Раньше Настя бы просто размазала её, утверждая свой авторитет. Но сейчас она увидела в глазах соперницы тот самый ужас, который видела в глазах Фёклы.

– Расслабься, – сказала Настя, опуская руки. – Плечи опусти. Я не убью тебя. Мы учимся.

Раунд прошел мягко, технично. Без лишней крови.

– Что с тобой, Салтыкова? – тренер недоуменно почесал затылок. – Жалеешь ее?

– Учу, – бросила Настя.

***

Полуфинал чемпионата края среди студентов. Против Насти вышла Инна «Танк» – девица с тяжелым подбородком и репутацией грязного бойца. Именно она месяц назад сломала палец Кате, подруге Насти, намеренно наступив ей на ногу в клинче.