Читать онлайн Тень минувшего века. Дело о пропавшем манускрипте бесплатно

Глава 1. Пропажа

Туман, стелящийся с Невы, ещё не рассеялся, когда Александр Воронцов тяжело ступил на гранитные ступени Императорской публичной библиотеки. Осенний воздух пахнет сыростью, углем и тревогой – последнее он чувствовал всегда, задолго до того, как видел её источник. Дежурный курьер, запыхавшийся и бледный, доставил записку начальника сыскной части на его квартиру ещё затемно: «Срочно. Библиотека. Исчезновение из особого фонда».

Исчезновение. В этом слове, применительно к книгам, было что-то особенно зловещее. Не кража, не пропажа – именно исчезновение. Как будто предмет растворился в воздухе старого здания.

Его встретил в вестибюле главный библиотекарь, Семён Игнатьевич, человек с лицом, напоминающим переплёт старинного фолианта: потёртым, испещрённым морщинами-заломами, но полным скрытого знания. Его пальцы, привыкшие к тончайшей бумаге, нервно теребили кисть несуществующей бороды.

– Александр Петрович, слава богу! – выдохнул он, почти не здороваясь. – Пойдёмте. В отдел рукописей.

Они шли по бесконечным коридорам, мимо бесчисленных шкафов, уходящих ввысь под сводчатые потолки. Тишина здесь была особой, густой, впитывающей каждый звук. Даже их шаги глухо тонули в ковровых дорожках.

– О чём речь? – спросил Воронцов, стараясь говорить тише, чем того требовала обстановка.

– О манускрипте. Латинский трактат пятнадцатого века, «Ignis Aeternus» – «Вечный огонь». Авторство приписывается некоему Альберту фон Магдебургу, полулегендарному алхимику. Поступил в собрание в прошлом году из частной коллекции барона Фолькмана, – библиотекарь, понизив голос до шёпота, словно боялся, что стены услышат, продолжал на ходу. – Вещь исключительной редкости. Не столько из-за возраста, сколько из-за содержания. Говорят, там описаны… процессы, далёкие от ортодоксальной науки того времени. Рецепты, символы. Коллекционеры готовы были драться за него, но он был выкуплен в казну и определён к нам, в особый фонд. Доступ – только по письменному разрешению директора и в моём присутствии.

Они свернули в узкий коридор, запертый решётчатой дверью. Семён Игнатьевич дрожащей рукой вставил ключ. За дверью находилась небольшая комната без окон, освещённая двумя газовыми рожками. Воздух пах стариной, пылью и… чем-то ещё, едва уловимым, похожим на горький миндаль. Вдоль стен стояли массивные шкафы с застеклёнными полками.

– Вот эта полка, – библиотекарь указал на одну из центральных. За стеклом среди других фолиантов зияла пустота. Рядом, на бархатной подставке, лежал ярлык с надписью: «Ignis Aeternus. XV век. Инв. № Р-К-18».

– Когда обнаружили? – Воронцов, не приближаясь, окинул взглядом полку, дверцу, замок.

– Сегодня утром, в половине седьмого. Я, как всегда, делал обход перед открытием. Дверца была заперта, стекло цело, но… его не было. Я сразу к директору, а он – к вам.

Александр Петрович наконец подошёл, снял перчатку и провёл пальцем по краю полки. Ни пыли. Всё было идеально чисто. Он присел на корточки, внимательно рассматривая паркет у шкафа. Свет от рожка падал под углом, и на тёмном дереве проступил едва заметный, смазанный отпечаток – не сапога и не ботинка, а какой-то странной, почти треугольной формы. Не обувь. Скорее, след от подкладки, наконечника… посоха? Трости?

– Кто, кроме вас, имеет ключи от этой комнаты и от шкафа?

– От комнаты – я и директор. От шкафа… только я. Ключ всегда при мне. – Семён Игнатьевич похлопал себя по жилетному карману. – Но стекло… его даже не вскрывали. Смотрите.

Воронцов присмотрелся к латунной защёлке. Не было ни царапин, ни следов от отмычки. Всё выглядело так, будто книга испарилась сквозь стекло. Или будто её взял кто-то, имевший право это сделать, а затем аккуратно закрыл дверцу.

– Странный посетитель на прошлой неделе не приходил? Кто-то, кто особо интересовался этим фондом?

Библиотекарь замер, и его лицо исказила гримаса воспоминания.

– Как вы… Да. Четыре дня назад. Господин в тёмном сюртуке, лицо почти полностью скрыто воротником и шляпой. Предъявил разрешение за подписью… – он замялся, – за подписью самого вице-губернатора. Требовал посмотреть именно алхимические трактаты XV–XVI веков. Провёл здесь около часа. Я его всё время сопровождал, он ничего не трогал без спроса. Смотрел, листал с величайшей осторожностью. «Ignis Aeternus» тоже брал в руки. Сказал, что сохранность превосходная, и… больше ничего.

– Запомнили что-то особенное? Голос? Руки?

– Голос тихий, глуховатый. Руки… в перчатках. Кожаных. Несмотря на это, листал страницы с невероятной лёгкостью. Как будто знал каждую.

Воронцов выпрямился. Туман за окнами, казалось, проник и сюда, окутывая тайной простор пустой полки. Исчезновение, а не кража. Посетитель с высочайшим покровительством. След непонятной формы. И книга, пахнущая тайной и горьким миндалём.

– Семён Игнатьевич, – сказал он тихо, – составьте подробную опись всего, что есть в этой комнате. И никому не говорите о том, что мы здесь искали. Ни слова.

– А дело?..

– Дело, – Воронцов достал из портфеля тонкую папку и на чистом листе вывел быстрым почерком: «Дело № 187-а. Об исчезновении манускрипта «Ignis Aeternus» из Императорской публичной библиотеки. 15 октября 18.. года».

Он получил его. Теперь это была его тень, его погоня, его тайна минувшего века.

Глава 2. Первая встреча

Дело № 187-а лежало на столе в кабинете Воронцова, раскрытое на первой, почти пустой странице. Запись о странном посетителе, описание следа, краткая справка об «Ignis Aeternus» – этого было катастрофически мало. Александр Петрович откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Запах горького миндаля из той комнаты, казалось, въелся в память. Алхимия. Высокопоставленные покровители. Бесследное исчезновение. Слишком чисто для обычной кражи.

В дверь осторожно постучали.

– Войдите.

На пороге появился дежурный пристав.

– Александр Петрович, к вам барышня. Настойчиво требует. Говорит, дело касается библиотечной пропажи.

Воронцов нахмурился. Новость не могла выйти за стены библиотеки так быстро – он лично предупредил директора о необходимости полной тишины.

– Кто?

– Представилась как Елизавета Сергеевна Орлова. Ассистентка в кабинете палеографии Университета.

Университет. Значит, учёные круги уже что-то пронюхали. Раздражение, кислое и усталое, подкатило к горлу. Последнее, что ему было нужно сейчас, – это любопытствующая девица с академическими фантазиями.

– Пусть войдёт.

В кабинет вошла молодая женщина в строгом тёмно-синем платье, без излишних оборок. На руках – кожаные перчатки, в руках – портфель, туго набитый бумагами. Не красавица в привычном смысле, но с лицом живым и умным, с пронзительным, изучающим взглядом серых глаз. Этот взгляд сразу же осмотрел кабинет, папку на столе, самого Воронцова, словно составляя опись.

– Александр Петрович? Елизавета Орлова. Прошу прощения за вторжение, – её голос был низковатым, спокойным, без тени девичьей жеманности.

– Присаживайтесь, – сухо предложил Воронцов, не вставая. – Чем обязаны?

– Меня направил профессор Гриневский, заведующий кафедрой. Он в курсе… инцидента в Публичной библиотеке. Директор библиотеки советовался с ним по поводу описи некоторых утрат прошлых лет. Сегодняшнее событие показалось ему встраивающимся в определённую картину.

Воронцов медленно выпрямился.

– Какая картина, позвольте спросить?

– Исчезновения или повреждения рукописей, связанных с определёнными… оккультными практиками. В частности, с алхимией закатного периода. За последние пять лет – три случая в частных собраниях, один в церковном архиве. Способ всегда один: исчезновение без взлома, без свидетелей. – Она открыла портфель и достала аккуратную тетрадь. – У меня есть копии каталогов, описания утраченных предметов. И кое-какие соображения по их содержанию.

Она протянула ему несколько листов. Воронцов бегло пробежал глазами. Латынь, перечень реагентов, странные геометрические схемы. Ничего не понял. Совершенно ничего.

– Соображения, – повторил он, откладывая листы. – Вы хотите сказать, что профессиональный сыщик не сможет разобраться в этом без помощи ассистентки палеографа?

В её глазах мелькнула вспышка – не обиды, а скорее холодного азарта.

– Я хочу сказать, что человек, укравший «Ignis Aeternus», разбирается не в замках и следах, а в символах. Он ищет не книгу как предмет, а знание, в ней заключённое. Вы будете искать вора. А вам, возможно, следует искать алхимика. Или того, кто верит в его искусство. Здесь, – она ткнула пальцем в одну из схем, – не просто чертёж печи. Это шифр. Трёхуровневый. Его не прочтёшь, не зная ключа, заложенного в работах Магдебурга.

Воронцов смотрел на неё, пытаясь оценить: фанатичка, одержимая тайнами прошлого, или расчётливый ум, предлагающий реальный инструмент? Её уверенность раздражала. Она нарушила его уединение со своей тетрадью и своими «соображениями», с ходу заявив, что он смотрит не туда.

– Благодарю за информацию, – сказал он официально, отодвигая тетрадь. – Материалы я изучу. Если понадобится консультация, я знаю, куда обратиться. Расследование только начинается, и присутствие посторонних лиц может ему повредить.

Елизавета Орлова не двинулась с места. Её губы тронула лёгкая, почти невидимая улыбка.

– Вы скептик, Александр Петрович. Это похвально. Но скептицизм должен быть инструментом, а не шорами. Тот «странный посетитель»… вы опрашивали свидетелей о том, что он делал до и после визита в комнату с рукописями?

– Это детали, которыми я займусь.

– Он провёл сорок минут у общего каталога, – тихо сказала она. – В отделе истории философии. И попросил внести запрос на книгу, которой в библиотеке нет. «De Umbris Idearum» Джордано Бруно. Книга запрещена. Запрос – чистая формальность, проверка. Он хотел увидеть, кто и как на него отреагирует.

Воронцов замер. Этот факт ему не был известен. Библиотекарь об этом не сказал. Значит, она уже говорила с кем-то из служащих или имела свой источник.

– Кто вам это сообщил?

– Дежурный у каталога. Мой бывший однокурсник. Я задала правильный вопрос, – она встала. – Я не прошу допустить меня к следствию, Александр Петрович. Я предлагаю ключ, когда вы будете готовы его повернуть. Моя помощь – это чтение между строк. Там, где вы видите преступление, я вижу текст. А каждый текст можно расшифровать.

Она кивнула, взяла портфель и направилась к выходу. На пороге обернулась.

– И ещё одна деталь. В описании барона Фолькмана, прежнего владельца манускрипта, была пометка. На обороте переплёта, очень мелко, выцарапан знак. Круг. И внутри него – алая капля. Прощайте.

Дверь закрылась. Воронцов долго смотрел на пустое пространство, где она только что стояла. Раздражение медленно уступало место холодному, профессиональному интересу. «Алая капля». В тетради, которую она оставила, среди прочих заметок, он теперь отыскал этот символ. Рядом с ним стояли два слова: «Rosae Rubae». Алой розы.

Он откинулся в кресле, снова закрыв глаза. Теперь в его деле было на одну страницу больше. И появилось имя. Елизавета Орлова. Помощь, в которой он не нуждался. И ключ, который, он чувствовал, мог открыть нечто гораздо более тёмное, чем простая кража книги.

Имя это сообщил ему директор библиотеки, почтительно сложив руки на животе: «Барышня Орлова… племянница покойного барона Фолькмана, того самого, чья коллекция… Она изучала тот самый манускрипт для своего исторического исследования. Утверждает, что может быть полезна». Полезна. Воронцов мысленно усмехнулся. Обычно «полезные» светские барышни приносили в дело лишь сумятицу, нервы и путаницу в показаниях.

И всё же в пять часов пополудни он стоял у окна своего кабинета в сыскном отделении, наблюдая, как к подъезду подкатывает наёмная карета. Из неё вышла молодая женщина в скромном, но отменно скроенном тёмно-синем платье. Никаких легкомысленных оборок. Шляпка с небольшой вуалью, скрывавшей верхнюю часть лица. В руках – плоский портфель из потёртой кожи. Она двигалась быстро, уверенно, без светской жеманности. Это было первое, что его насторожило.

Через несколько минут она сидела напротив него, откинув вуаль. Лицо – не красоты в привычном понимании, но примечательное: умные, внимательные серые глаза, прямой нос, собранные в строгий узел волосы цвета спелой пшеницы. Она смотрела на него не с робостью или кокетством, а с холодноватой, оценивающей деловитостью.

– Господин Воронцов. Благодарю, что приняли меня, – её голос был тихим, но чётким, без певучего светского подъёма.

– Барышня Орлова. Директор библиотеки говорил, вы можете располагать некоторыми сведениями.

– Не только сведениями, – она открыла портфель и извлекла несколько листов, исписанных аккуратным почерком, и пару фотографических карточек. – Я изучала «Ignis Aeternus» в течение трёх месяцев до его… исчезновения. Делала подробные выписки. В частности, меня интересовала не столько алхимическая составляющая, сколько система шифров, использованная в маргиналиях – на полях.

Воронцов медленно перевёл взгляд с неё на фотографии. На одной был снимок переплёта с едва заметным, стёршимся от времени знаком в нижнем углу: не то круг, не то спираль с треугольником внутри.

– Шифры? – переспросил он, намеренно вложив в голос скептицизм. – Вы полагаете, это имеет отношение к пропаже? Может, книгу просто украли на продажу коллекционерам.

– Если бы это было так, – парировала Елизавета, – то взяли бы и «Герметический свод» 1565 года, что лежал рядом. Он куда более известен библиофилам. Нет. Взяли именно «Ignis Aeternus». И я почти уверена, что взял его тот, кто понимает, что в нём заключено. Потому что самый интересный шифр – не в тексте. Он на обложке.

Она положила перед ним вторую карточку – крупный план того самого знака.

– Это не просто владельческий знак. Это печать. И она… живая. Вернее, была живой.

– Объясните.

– При определённом угле освещения и, полагаю, при нагревании, восковая смесь, в которую был оттиснут этот знак, проявляла слабую… люминесценцию. Я обнаружила это случайно, работая при свечах. Крайне редкая технология для XV века. Это не просто защита от подделки. Это метка для своих. Для тех, кто знает, как её увидеть.

Воронцов молча рассматривал фотографию. В его памяти всплыл едва уловимый запах горького миндаля в комнате с пустой полкой.

– Вы говорите о каком-то обществе? О «своих»?

– Говорю о том, господин Воронцов, что в Петербурге уже несколько лет ходят слухи о «Круге Алого Феникса» – группе лиц, интересующихся не канонической наукой, а практической… эзотерикой прошлого. Манускрипт фон Магдебурга – один из ключевых для них текстов. И я, – она сделала небольшую паузу, – благодаря своему покойному дяде и его коллекции, имела несчастье немного соприкоснуться с этим кругом. Знаю некоторых по именам. Могу отличить их почерк в письмах.

Александр Петрович откинулся на спинку стула, скрестив руки. Помощь, в которой он не нуждался, внезапно обретала осязаемые и весьма опасные контуры. Перед ним была не наивная барышня, а человек со своей тайной, своими знаниями и, что вероятнее всего, своими целями.

– Почему вы пришли именно ко мне? Почему не в полицию? Или не к своему влиятельному знакомству?

Елизавета опустила глаза на свои руки в простых кожаных перчатках.

– Потому что в полиции, как и среди влиятельных знакомств, могут быть люди этого круга. А вы, господин Воронцов, согласно той информации, которой я располагаю, имеете репутацию человека упрямого, не склонного к мистицизму и… с неподкупным прошлым. Манускрипт нужно найти. И я боюсь, что, если этого не сделать быстро, исчезнет не только книга. – Она подняла на него взгляд. – Я предлагаю вам свою экспертизу в области шифров и связей. Взамен прошу лишь одного – допуска к делу. Не как даму, требующую защиты, а как союзника.

Воронцов долго смотрел на неё. Скепсис боролся в нём с профессиональным интересом. Она говорила слишком уверенно, слишком много знала. Это могла быть ловушка. Или это мог быть тот самый редкий случай, когда судьба посылает именно нужный ключ.

Он медленно открыл верхний ящик стола, достал чистый бланк.

– Хорошо, барышня Орлова. Вы будете моим консультантом по исторической и криптографической части. Официально, с внесением в дело. Но, – он поднял палец, и его голос стал твёрдым, как сталь, – каждое ваше действие, каждый визит, каждый разговор согласовывается со мной. Вы отклоняетесь от моего плана на шаг – сотрудничество прекращается. Вы скрываете от меня какую-либо информацию – я передам дело жандармам как дело о государственной измене и сокрытии улик. Ясно?

Уголки её губ дрогнули, но не в улыбке, а в выражении холодного удовлетворения.

– Совершенно ясно, господин Воронцов. Когда начинаем?

– Сейчас, – он отодвинул от себя бланк и взял перо. – Начнём с того, что вы расскажете мне всё, что вам известно о «Круге Алого Феникса». И особенно – о том странном посетителе в перчатках, который интересовался манускриптом четыре дня назад.

В глазах Елизаветы мелькнуло понимание. Помощь была принята. Игра началась.

Глава 3. Шифр на обложке

Следующие два часа прошли в напряжённом, почти монотонном труде. Воронцов распорядился доставить из библиотеки не сам пустой шкаф, а то, что осталось от манускрипта, – точнее, то, что от него отделилось: несколько обрывков старого пергамента, отшелушившихся от переплётной доски, и сам картонный переплёт, обтянутый потёртой телячьей кожей. Книги в нём не было, но её дух, казалось, всё ещё витал в этих останках.

Они разместились в небольшой служебной комнате при сыскном отделении, которую Воронцов иногда использовал для осмотра вещественных доказательств. На большом дубовом столе под ярким светом керосиновой лампы лежали жалкие реликвии «Ignis Aeternus». Елизавета, сняв перчатки и закатав рукава поверх локтя, работала с сосредоточенной точностью хирурга. Рядом стоял её портфель, откуда она извлекла лупу, пинцет и несколько небольших склянок.

Воронцов наблюдал, прислонившись к притолоке. Он молчал, давая ей возможность действовать, но его взгляд фиксировал каждое движение.

– Картонная основа переплёта стандартная для конца XV века, – тихо комментировала она, будто ведя лекцию. – Но вот кожа… её дубили с добавлением неких растительных компонентов, дающих ту самую лёгкую люминесценцию при нагреве. Смотрите.

Она взяла один из небольших обрывков кожи, аккуратно положила его на чёрный бархат и поднесла сверху лампу, наклонив абажур. Тепловой поток был почти неощутим, но через несколько секунд на потёртой коричневой поверхности проступил призрачный, мерцающий зелёным светом контур. Тот самый знак: круг, внутри него спираль, а в центре спирали – маленький, но чёткий треугольник.

– Вы правы, – пробормотал Воронцов, сделав шаг вперёд. – Это не случайность.

– Это расчёт, – поправила Елизавета. – Тепло от свечи, от дыхания, от руки, долго державшей книгу… достаточно, чтобы знак на мгновение проявился. Для непосвящённого – просто игра света. Для своих – сигнал.

Она отложила обрывок и взяла сам переплёт. Лупа скользила по его задней крышке, сантиметр за сантиметром.

– Печать была на передней крышке, – размышляла она вслух. – Это метка подлинности. Но если круг был тайным обществом, у них должен был быть способ передавать сообщения через саму книгу, не вскрывая текст. Через переплёт.

Её пальцы замерли у нижнего корешка, там, где кожа образовывала небольшую, едва заметную складку-утолщение.

– Здесь… есть что-то под подкладкой.

Воронцов протянул ей тонкий канцелярский нож. Елизавета, после секундного колебания, приняла его. С ювелирной осторожностью она поддела край кожи у корешка. Старый клей с хрустом поддался. Под тонким слоем кожи и прослойкой папиросной бумаги открылась не картонная основа, а ещё один слой – плотный, пергаментный.

На нём, нанесённые тёмно-коричневыми, почти чёрными чернилами, были три символа:

∆ ∇ ◯

Ничего более. Ни пояснений, ни связного текста. Просто три геометрические фигуры, выстроенные в столбик.

– Треугольник остриём вверх, треугольник остриём вниз, круг, – прошептал Воронцов, наклоняясь.

– Это не просто фигуры, – голос Елизаветы звучал взволнованно. – Это алхимические сигнатуры. Огонь, вода… и завершение, целостность, философский камень. Но расположены они странно. Это не формула трансмутации. Это… указание. Координаты.

– Координаты? На карте?

– Или во времени, – она оторвала взгляд от пергамента и посмотрела на Воронцова. Её серые глаза горели в свете лампы. – Треугольник огня может означать печь, лабораторию. Треугольник воды – источник, реку, канал. Круг… место, где они сходятся. Место, где искать следующую подсказку или, возможно, саму лабораторию «Круга».

Она аккуратно отклеила пергаментный листок полностью. На его обороте, выведенным тем же почерком, был начертан одинокий шифр – ряд из семи непонятных значков, напоминавших то ли буквы архаичного алфавита, то ли астрономические символы.

– Первый шифр на обложке был меткой, – подытожила Елизавета, кладя находку перед Воронцовым. – Этот – карта. И ключ к нему, я почти уверена, находится в самом тексте манускрипта, который сейчас у них. Они забрали не просто книгу. Они забрали путеводитель. А этот кусочек – всего лишь оглавление для тех, кто опоздал.

Воронцов взял в руки тонкий, хрупкий пергамент. Три символа будто жгли ему пальцы. Жажда бессмертия, золота, власти? Нет, думал он, глядя на эти лаконичные знаки. Здесь что-то иное. Более методичное. Более опасное. Кто-то не просто украл реликвию. Кто-то привёл в действие механизм, созданный пять веков назад.

– Хорошо, барышня Орлова, – сказал он, наконец поднимая голову. – Ваш «expertise» только что перешёл из разряда возможного в разряд необходимого. Расшифруйте этот ряд значков. И найдите мне на карте города место, где сходятся огонь и вода. У нас, кажется, появился маршрут.

Глава 4. Тайный посетитель

Свидетель оказался не кем иным, как младшим помощником библиотекаря – тихим, тщедушным юношей лет восемнадцати по имени Антон. Его привели в тот же кабинет на следующий день утром. Он ёрзал на краешке стула, краснея под пристальным взглядом Воронцова и спокойным, изучающим взором Елизаветы, сидевшей чуть в стороне с блокнотом на коленях.

– Антон, тебе нечего бояться, – начал Воронцов, намеренно смягчив тон. – Просто расскажи, что видел в тот день, когда в фонде редких книг был тот господин. Тот, что с разрешением от вице-губернатора.

– Я… я не очень хорошо его рассмотрел, господин чиновник, – зашептал Антон, уставившись на свои потёртые сапоги. – Семён Игнатьевич велел мне принести каталог в соседнюю комнату и ждать. Но я… я возвращался и видел его со спины, у открытого шкафа. Того самого.

– Со спины. Что ты можешь сказать?

– Высокий. Очень прямой, будто аршин проглотил. Сюртук тёмный, почти чёрный, но не новый – на локтях лоснился. Шляпа… тоже тёмная, с широкими полями. И трость. С серебряным набалдашником.

Воронцов переглянулся с Елизаветой. След на паркете.

– Набалдашник запомнил? Форму?

– Круглый… нет, не совсем. С гранями. Как бы огранённый. И на конце… будто маленький шарик, тоже серебряный.

«Треугольник? Огранённый кристалл?» – промелькнуло у Воронцова.

– Лицо?

– Не видел. Он стоял к двери. Но когда он взял в руки ту большую книгу в кожаном переплёте… – Антон замолчал, вдруг побледнев.

– Что? Что было?

– Он… он не просто взял. Он как будто… приложил её к уху. Ненадолго. Секунду. И кивнул. Будто книга ему что-то сказала. А потом очень аккуратно поставил обратно. И тут Семён Игнатьевич вышел, и я ушёл.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом пера Елизаветы, торопливо записывавшей показания.

– Приложил к уху? – переспросил Воронцов, и в его голосе зазвучал уже не мягкий, а стальной оттенок. – Ты уверен?

– Клянусь, господин! Мне самому не по себе стало. Показалось, будто он не читать пришёл, а… слушать. И ещё… – Антон замялся, колеблясь.

– Говори. Всё.

– Запах. От него пахло… не одеколоном и не табаком. А как в аптеке. Горько и терпко. И… миндалём. Горьким миндалём.

Слова юноши упали в тишину, как камни в воду. Тот же запах, что уловил Воронцов в комнате с пустой полкой.

– Больше ничего? Может, он что-то обронил? Проговорился?

Антон задумался, стиснув виски пальцами. Вдруг его лицо осветилось.

– Да! Когда он уходил и проходил мимо меня в коридоре… его трость стукнула о медную решётку возле печки. Звук был… пустой. Не деревянный. И он что-то пробормотал себе под нос. Не по-русски. И не по-французски. Какое-то странное слово… «Ignis»? Нет… «In… Invenire»? «Invenire ignem»? Что-то такое.

«Invenire ignem». Найти огонь. Или… обрести огонь.

Елизавета резко подняла голову. В её глазах вспыхнуло понимание, смешанное с тревогой.

– Это латынь, – тихо сказала она. – «Invenire ignem» – «обрести огонь». Это могла быть цитата. Или девиз.

Воронцов встал и подошёл к окну, глядя на мокрую от осеннего дождя мостовую. Высокий, прямой, с тростью, пахнущий аптекой и горьким миндалём. Человек, слушающий книгу. Человек, ищущий огонь.

– Антон, ты оказал большую услугу. Можешь идти. Но никому об этой встрече не рассказывай. Ни единого слова.

Когда дверь за юношей закрылась, Воронцов повернулся к Елизавете.

– Ваш «Круг Алого Феникса»… их девиз известен?

– Нет. Но их интерес – вечный огонь, «ignis aeternus». Превращение, бессмертие. Ваш свидетель только что описал не просто вора. Он описал адепта. Человека, который не крадёт книгу, а забирает свою святыню. И который, судя по всему, уже знал, что ищет. Возможно, он проверял книгу на… на звук. На наличие полости. Того самого тайника с пергаментом, который мы нашли.

Воронцов медленно кивнул. Картина прояснялась, становясь от этого только мрачнее. Пропажа была не конечной целью, а частью ритуала, шагом в давно начавшейся игре.

– Значит, они нашли то, что искали. И теперь следуют по карте. По огню и воде. Нам нужно опередить их. Начать с аптек. Человек, пахнущий химикатами и горьким миндалём… это сузит круг.

– И составить список высокопоставленных особ, которые в последнее время интересовались алхимией или жаловались на здоровье, – добавила Елизавета, закрывая блокнот. – Вице-губернатор не стал бы подписывать разрешение для первого встречного. У этого человека есть покровитель. Или он сам – и есть покровитель, скрывающийся под маской.

Она встала, и её силуэт в строгом платье на мгновение отпечатался на фоне тусклого окна. Воронцов смотрел на неё, и впервые скепсис в нём уступил место чему-то иному – трезвому расчёту. Она была не помехой. Она была единственной нитью, ведущей в самое сердце этой тьмы.

– Сегодня же вечером, барышня Орлова, мы начнём с аптек. А завтра… завтра нам предстоит узнать, кто в свете Петербурга больше всех жаждет обрести вечный огонь.

Тень таинственного посетителя обрела очертания. И эти очертания вели прямиком в самые высокие кабинеты и самые тёмные подвалы города.

Глава 5. След на паркете

На следующее утро, еще до рассвета, Воронцов один вернулся в библиотеку. Он велел сторожу никого не впускать в отдел рукописей под предлогом «продолжающегося осмотра». Воздух в комнате с пустым шкафом казался застывшим, насыщенным тишиной, которая впитывала каждый звук.

Его лупа медленно скользила по тёмному дубовому паркету вокруг злополучного шкафа. В первый раз, ослеплённый фактом исчезновения, он заметил лишь один, смазанный отпечаток. Теперь, при холодном свете переносной газовой горелки, поставленной на низкую табуретку, он искал больше.

И нашёл.

В трёх шагах от шкафа, в щели между двумя досками, застряла крошечная, не больше булавочной головки, крупинка засохшей грязи. Не уличной слякоти, а чего-то мелкозернистого, серо-белого. Он аккуратно поддел её кончиком ножа и пересыпал в небольшой бумажный пакетик. Но главное ждало его прямо у ножки шкафа.

Отпечаток был не один. Их было два. Первый – тот самый, странный, треугольный, будто от наконечника трости. Второй, в паре дюймов от него, был куда интереснее. Это был чёткий, почти полный оттиск подошвы. Но не сапога и не ботинка. Подошва была разделена на несколько сегментов, а в области пятки отпечатался небольшой, но явственный символ: стилизованное изображение змеи, обвивающей чашу.

Чаша Гигеи. Аптекарский знак.

Воронцов замер, рассматривая отпечаток. Башмак с аптекарской символикой. И след трости. В его сознании мгновенно сложилась картина: посетитель опирался на трость, стоя перед шкафом, но в какой-то момент, возможно наклоняясь, перенёс вес на ногу, оставив этот чёткий оттиск. Небрежность? Или он был настолько уверен в своей неуязвимости, что даже не посчитал нужным скрывать столь очевидную деталь?

Он достал из портфеля коробочку с гипсом для снятия слепков и принялся за работу, действуя быстро и методично. Пока гипс застывал, его пальцы снова провели по краю полки, и на этот раз под ногтем зацепилось нечто ещё – короткий, жёсткий волосок. Не человеческий. Скорее, щетинка. От кисти для одежды? Или от специальной щёточки для ухода за старинными книгами?

Когда слепок был готов и бережно упакован, Воронцов подошёл к окну. Первые лучи осеннего солнца пробивались сквозь туман над Невой. Он думал о звене, соединяющем всё воедино. Алхимик, ищущий вечный огонь. Человек, пахнущий химикатами. След от башмака аптекаря. Всё вело не в подпольную лабораторию безумца, а в нечто более обыденное и оттого более опасное – в официальную, уважаемую аптеку, где под видом лечебных снадобий могли готовить нечто совсем иное.

В кармане его сюртука лежал пакетик с белым порошком. Засохшая грязь со следа. Он вспомнил слова Елизаветы о «практической эзотерике». Что если «Круг Алого Феникса» не просто изучал старинные трактаты, а пытался воспроизвести описанные в них процессы? Для этого нужны реактивы, оборудование, помещение. И все это можно найти под вывеской обычной городской аптеки.

В дверь тихо постучали. Вошла Елизавета, её лицо было бледным от бессонной ночи, но глаза горели.

– Я проверила все адреса, – сказала она без предисловий. – В Петербурге три аптеки, которые в последний год закупали в больших количествах соединения ртути и серы через подставных лиц. И одна из них…

– …имеет на вывеске змею, обвивающую чашу? – закончил за неё Воронцов.

Она вздрогнула и кивнула.

– «Аптека Шварца» на набережной Фонтанки. Владелец – провизор Готтфрид Шварц, выходец из Пруссии. Говорят, он выполняет особые заказы для некоторых… состоятельных клиентов.

Воронцов показал ей гипсовый слепок с чётким оттиском змеи и чаши.

– Наш тайный посетитель, судя по всему, либо сам провизор Шварц, либо его регулярный клиент. И он оставил нам визитную карточку.

Елизавета наклонилась над слепком, и её лицо озарилось не триумфом, а глубокой тревогой.

– Это слишком очевидно, Александр Петрович. Такую улику не оставляют случайно. Если это он, то он… хочет, чтобы мы пришли.

– Или уверен, что даже если мы придём, то ничего не найдём, – мрачно ответил Воронцов. – Но у нас теперь есть не только адрес. У нас есть образец грунта с его подошвы. – Он потряс бумажным пакетиком. – И щетинка, возможно, с его одежды. Прежде чем идти с визитом, нам нужно понять, с кем именно мы имеем дело. И с какими веществами он работает.

Он посмотрел на пустую полку в шкафу, а затем на чёткий отпечаток на полу. Тень посетителя обрела не только очертания, но и след. След, который вёл с полированного паркета библиотеки в задымлённую лабораторию аптекаря. И Воронцов знал, что этот след может привести их не только к украденной книге, но и к чему-то, что уже давно вышло из-под контроля.

Глава 6. Письмо с угрозой

Возвращаясь в сыскное отделение, Воронцов ощущал привычное напряжение – то самое, что всегда возникало, когда дело из абстрактной загадки начинало обрастать плотью и кровью. Улики были ещё зыбкими, но они существовали: слепок следа, пакетик с белым порошком, щетинка, пергамент с тремя символами. И теперь – адрес. Аптека Шварца.

Он вошёл в свой кабинет, намереваясь немедленно отдать распоряжения о секретном наблюдении за аптекой, но его планы нарушил дежурный пристав, который почти столкнулся с ним в дверях.

– Александр Петрович! Вас искали. Принесли… это.

Пристав протянул ему прямоугольный конверт из плотной, желтоватой бумаги. Ни адреса, ни печати. Конверт был запечатан сургучом тёмно-багрового, почти чёрного цвета. От него исходил слабый, но явственный запах – тот самый, горького миндаля.

Воронцов взял конверт кончиками пальцев. Сургуч был холодным и гладким.

– Кто принёс?

– Мальчишка-посыльный. Сказал, передали на улице какой-то господин в чёрном, заплатил пятак, чтобы срочно доставить лично вам. Я хотел задержать мальчика, но он юркнул в переулок и скрылся.

– Хорошо. Свободен.

Когда дверь закрылась, Воронцов положил конверт на стол под яркий свет лампы. Он надел перчатки, взял тонкий нож для бумаги и аккуратно, стараясь не повредить оттиск, сломал печать.

Внутри лежал один-единственный листок. Бумага была той же фактуры, что и конверт, старинная, с неровными краями. На ней, выведенным чёткими, почти печатными буквами, было всего три слова:

ОСТАНОВИТЕСЬ. ОН ВАС ВИДИТ.

Ни подписи, ни даты. Ничего больше.

Воронцов перевернул листок. На обороте, в левом нижнем углу, был начертан маленький, едва заметный символ: круг, внутри которого – алая, словно проступившая капля чернил или крови, точка.

«Алая капля». Rosae Rubae. Тот самый знак, о котором говорила Елизавета.

Он откинулся на спинку кресла, держа листок в руках. Угроза? Или предупреждение? «Остановитесь» – ясно. «Он вас видит» – ещё яснее. Их действия уже известны. За ними наблюдают. Анонимный союзник, пытающийся помочь? Или ловушка, призванная напугать и заставить свернуть с пути?

Он вспомнил холодное удовлетворение в глазах Елизаветы, когда она стала его консультантом. Её знания были глубоки, её доступ к кругам, о которых он даже не подозревал, – несомненен. Могла ли угроза исходить от неё? Нет, слишком прямолинейно. Она играла в более сложную игру.

Воронцов поднялся, подошёл к окну и смотрел на серый, дождливый Петербург. Кто-то знал, что он копает. Кто-то чувствовал приближение. И этот кто-то предпочёл не нападать открыто, а послать вежливое, но недвусмысленное предостережение. «Он вас видит». Кто «он»? Таинственный посетитель? Провизор Шварц? Или тот, кто стоит за ними обоими?

В кармане у него лежал адрес аптеки. Идти туда сейчас, после такого письма, значило играть на руку противнику. Но и отступать было невозможно. Остановка означала поражение. И, возможно, гибель не только дела, но и чего-то большего.

Он решил не показывать письмо Елизавете сразу. Сначала нужно было проверить бумагу и чернила. Возможно, удастся выйти на источник. И нужно было усилить осторожность. Если за ним следят, то и за ней тоже.

Вечером того же дня, в условленное время, Елизавета снова пришла в его кабинет. На её лице была усталость, но в глазах – непотухший азарт.

– Я сверила символы с архивами университета, – начала она, не садясь. – Треугольник огня и треугольник воды… В городской планировке есть только одно место, где они могут символически сойтись. Остров между двумя рукавами Невы, где в XVIII веке находилась первая казённая химическая лаборатория. Позже там был склад аптекарского приказа. Сейчас это…

– Частная территория, – мрачно закончил Воронцов. – Принадлежащая некоему обществу «Благотворящих наук», патроном которого является… вице-губернатор.

Она кивнула, и в её взгляде промелькнуло беспокойство.

– Вы что-то скрываете, Александр Петрович. Что случилось?

Он молча достал из ящика стола конверт и листок, положил перед ней. Она взяла его, поднесла к свету, понюхала. Её лицо побледнело.

– Это их почерк. Буквы… стилизованы под готический шрифт, который использовался в некоторых алхимических манускриптах. А эта бумага… – Она провела пальцем по краю. – Она пропитана лёгким раствором соли серебра. Со временем, на свету, проявится скрытый текст. Нужно нагреть.

Они закрыли шторы. Воронцов осторожно держал листок над пламенем свечи на почтительном расстоянии. Через несколько секунд на желтоватой поверхности, вокруг напечатанной угрозы, начали проступать бледно-коричневые строчки. Невидимые чернила оказались симпатическими.

Текст был на латыни. Елизавета, наклонившись, быстро перевела шепотом:

«Тому, кто ищет свет… Будь осторожен с тенью, что ты призвал. Она смотрит из зеркала твоей спутницы. Лабиринт ведёт к центру, но в центре – не сокровище, а жертва. Огонь и вода сойдутся в ночь полнолуния. Не приходи. Это ловушка для тебя и для неё. Тот, кого вы ищете, ждёт. И он знает, что ты получишь это письмо.»

Надпись исчезла так же быстро, как и появилась, стоило убрать листок от тепла.

В кабинете воцарилась тяжёлая тишина. Слова «она смотрит из зеркала твоей спутницы» висели в воздухе, отравляя его доверие.

– Вы думаете, это про меня, – тихо сказала Елизавета. Это не было вопросом.

– Я думаю, что это попытка посеять раздор, – ответил Воронцов, но его голос звучал недостаточно убедительно даже для него самого. – Они знают, что мы вместе работаем. И пытаются разъединить нас самым простым способом – подозрением.

– Возможно, – она опустила глаза на символ алой капли. – Но они правы в одном. Это ловушка. Место встречи огня и воды, остров… они ждут нас там в полнолуние. А оно…

– Послезавтра, – кивнул Воронцов.

Он сложил листок, убрал его обратно в конверт. Угроза стала конкретней. Теперь у них было время и место. И выбор: идти в заведомую ловушку или отступить и потерять нить навсегда.

– Что будем делать? – спросила Елизавета. В её голосе не было страха, только холодная решимость.

– Мы примем их приглашение, – сказал Воронцов, глядя на багровый оттиск печати. – Но на наших условиях. Если они думают, что видят нас в темноте, мы должны зажечь свой свет. И посмотреть, что – или кто – откроется ему в ответ.

Он открыл ящик стола, достал револьвер, проверил барабан.

– Завтра мы идём в аптеку Шварца. Не как сыщики, а как клиенты. Нужно посмотреть ему в глаза. А потом… потом мы подготовимся к встрече на острове. Если это ловушка, мы превратим её в западню для тех, кто её расставил.

Елизавета молча кивнула. Её серые глаза в полумраке кабинета казались почти серебряными. В них читалось то же, что и у него: понимание риска и готовность идти до конца.

Письмо с угрозой не остановило их. Оно лишь зажгло новый огонь – огонь противостояния. И Воронцов знал, что теперь назад пути нет. Они вошли в тень, и тень зашевелилась, заговорила, предостерегла. Осталось лишь узнать, что скрывается за её маской – человек, монстр или просто ещё одна жертва векового безумия, имя которому «Ignis Aeternus».

Глава 7. Ночь в архиве

План был рискованным, но иного выхода не оставалось. Прямой визит в аптеку Шварца после угрозы мог спровоцировать непредсказуемую реакцию. Нужно было копнуть глубже, найти точку опоры прежде, чем делать следующий шаг. И такая точка могла быть спрятана в самом неожиданном месте – в пыльных архивах Медицинской коллегии.

– Почему именно там? – спросила Елизавета, когда Воронцов изложил ей свой замысел в полумраке наёмной кареты.

– Потому что аптека Шварца имеет не только торговую лицензию, но и разрешение на закупку редких веществ для «научных изысканий», – ответил Воронцов, глядя в мокрое стекло. – Такие разрешения выдавались через Коллегию. Там должны остаться документы, списки, отчёты. Если «Круг» действует через аптеку, то следы его покровителей могут быть там.

– Но доступ…

– Доступ мы получим. У меня есть знакомый архивариус. Он должен дежурить сегодня. Человек неболтливый, но… имеющий долги.

Карета остановилась на тёмной, безлюдной улице за зданием Коллегии. Воронцов и Елизавета вышли, закутавшись в тёмные плащи. Дождь моросил мелко и назойливо. Через чёрный ход, который им открыл сутулый, молчаливый человек с фонарём в руке, они проскользнули внутрь. Воздух пах пылью, плесенью и старой бумагой.

Архивист, худой, нервный мужчина лет пятидесяти с очками на кончике носа, провёл их по бесконечным, заставленными стеллажами коридорам в небольшой читальный зал.

– Вам нужны дела по аптекам за последние десять лет, – тихо проскрипел он. – Они здесь. Я буду в своей конторе. У вас… два часа. Потом смена сторожей.

Он удалился, оставив их в кольце света от двух керосиновых ламп. Горы папок, перевязанных бечёвкой, лежали на столе. Работа началась.

Они разделили документы: Воронцов проверял официальные отчёты и лицензии, Елизавета – переписку, счета и расписки. Тишина нарушалась лишь шелестом бумаги и мерным тиканьем карманных часов Воронцова. Пыль щекотала ноздри. Прошёл час, но ничего существенного не находилось: обычные аптечные дела, закупки ромашки и хины, жалобы на качество сырья.

– Постойте, – внезапно шепнула Елизавета. Она держала в руках тонкую пачку неофициальных писем, адресованных «господину инспектору». – Здесь… странные обороты. «Поставка для особых нужд общества завершена». «Стеклянные сосуды для хранения летучих субстанций готовы». И подпись… неразборчиво, но похоже на «S».

– Шварц, – произнёс Воронцов.

– Смотрите, – она протянула ему один из листков. Внизу, под основным текстом, карандашом, чужой рукой была сделана пометка: «Проверить связь с заказчиком из “Rubri Orbis”».

– «Красный круг»? – перевёл Воронцов.

– «Красный», «алый»… «Rubri Orbis». Латынь, – глаза Елизаветы вспыхнули. – Это он. «Алый круг». Здесь, в официальных бумагах.

Она принялась листать быстрее, почти лихорадочно. Воронцов подключился к поиску. И вот, в деле о проверке аптек за три года до этого, они нашли это название в открытом тексте. Строгий рапорт инспектора: «В ходе ревизии аптеки провизора Шварца выявлены неучтённые закупки сулемы (ртути хлорид) и самородной серы в количествах, превышающих аптекарские нужды. По объяснению провизора, вещества требуются для опытов научного общества “Rubri Orbis”, каковое имеет покровительство и разрешение от имени Его Превосходительства…» Далее фамилия была старательно зачёркнута чернилами, но под слоем краски угадывались очертания букв.

Елизавета достала из портфеля маленькую лупу и кусочек кальки. Осторожно приложив кальку к месту, она начала обводить невидимые буквы. Проступило: «…от имени Его Превосходительства Вице-Губернатора П.А. Захарьина.»

– Захарьин, – выдохнул Воронцов. Тот самый, чья подпись была на разрешении таинственного посетителя. Всё сходилось.

– Но это ещё не всё, – Елизавета отложила рапорт и взяла следующую папку, помеченную «Переписка с учёными обществами». Листая её, она вдруг замерла. – Александр Петрович, посмотрите.

Она положила перед ним пожелтевший лист с гравюрным штампом в углу: стилизованное солнце, из которого выходят лучи-руки, держащие чашу. А вокруг штампа, изящным почерком, было написано: «Общество “Rubri Orbis” свидетельствует свою признательность за предоставленные материалы. Следующий этап “Magnum Opus” требует тишины и отсутствия света. Наш агент “Umbram” позаботится о чистоте экспериментального поля. Да пребудет с нами Истинный Огонь.»

– «Umbram», – прошептала Елизавета. – «Тень». Это кодовое имя. Или… должность. Тот, кто устраняет помехи.

– Тот, кто оставил нам письмо с угрозой, – добавил Воронцов. – Или тот, кто готовил ловушку на острове. Они не просто учёные-любители. У них есть структура, агенты, покровительство на самом верху.

Он посмотрел на часы. Времени оставалось мало. Но самый важный документ они нашли почти случайно. В конверте, засунутом между страниц старого каталога, лежала схематическая карта. На ней был изображён остров между рукавами Невы, тот самый, что упоминался в письме. На острове были отмечены три точки: причал, старая башня (бывшая лаборатория) и подземный ход, ведущий от башни к «точке конвергенции», обозначенной символом круга, внутри которого горело пламя.

– Лаборатория не на поверхности, – указала Елизавета на подземный ход. – Она под башней. И вход, судя по всему, через неё. Это и есть место, где сходятся огонь и вода. Остров окружён водой, а под землёй, возможно, есть источники или резервуары.

Внезапно в дальнем конце коридора раздался скрип двери и тяжёлые шаги. Архивист метнулся к ним, его лицо было белым от испуга.

– Сторожа! Раньше! Вам нужно уходить. Сейчас!

Быстро, но аккуратно они сложили самые важные документы – рапорт, письмо с печатью «Rubri Orbis» и карту. Остальное вернули в папки. Погасив одну лампу, они двинулись за архивистом в противоположный конец зала, к узкой чёрной лестнице, ведущей в подсобку, а оттуда – во внутренний дворик.

Проходя мимо высокого зеркала в тёмной раме, Елизавета на мгновение замедлила шаг. И вздрогнула. В зеркале, за её спиной, в глубине тёмного коридора, откуда они только что вышли, стояла фигура в чёрном. Неподвижная, с лицом, скрытым в тени. Она не успела разглядеть детали, только белый проблеск – то ли воротник, то ли рука. Фигура не двигалась, просто наблюдала.

– Что случилось? – резко спросил Воронцов, заметив её реакцию.

– Ничего, – выдохнула она, отрывая взгляд от зеркала. Там уже никого не было. – Показалось.

Они вышли в сырую, холодную ночь. Карета ждала в переулке. Уже сидя внутри, дрожа от холода и напряжения, Елизавета тихо сказала:

– «Она смотрит из зеркала твоей спутницы». Письмо было правдой. Они наблюдают. Они были там, в архиве. Может, тот самый «Umbram».

Воронцов сжал её руку в тёмной перчатке. Жест был краток и суров, но в нём было что-то от братства по оружию.

– Тогда мы идём правильным путём. Они боятся того, что мы можем найти. Не остановимся.

Он вынул из кармана карту острова. При тусклом свете уличного фонаря, мелькавшего за окном кареты, символ пылающего круга казался живым, пульсирующим.

Ночь в архиве подарила им не только имя и покровителя. Она подарила цель. И подтвердила страшную догадку: они вошли в игру, где противник не только силён, но и невидим, как тень. Тень, которая теперь знала, что её ищут. И следующая встреча, на острове в ночь полнолуния, уже не была просто ловушкой. Это было поле боя.

Глава 8. Подозреваемый № 1

Имя Готтхарда Фолькмара, известного коллекционера и дяди Елизаветы, всплыло в деле не случайно. Именно он был предпоследним владельцем «Ignis Aeternus» перед передачей в библиотеку. Смерть барона год назад, согласно официальному заключению, наступила от апоплексического удара. Но в свете новых событий любая внезапная кончина выглядела подозрительно.

– Он не просто собирал книги, – говорила Елизавета, пока карета катила по направлению к особняку на Английской набережной. – Он искал в них ключи. Был членом нескольких учёных обществ, в том числе, я почти уверена, и «Алого круга». Но за год до смерти что-то изменилось. Он стал замкнутым, нервным. Часть коллекции, самую ценную, он начал распродавать или передавать в музеи. Как будто… спешил избавиться.

– А «Ignis Aeternus»? – спросил Воронцов.

– Он его не продал. Передал в библиотеку, но с особым условием: доступ к книге должен быть строго ограничен. Я думала, это просто забота о сохранности. Теперь понимаю – он пытался спрятать её. Сделать недоступной для своих бывших соратников.

Особняк Фолькмара, доставшийся дальнему родственнику, оказался мрачным, полузаброшенным зданием. Новый владелец, купец первой гильдии Семён Лыткин, коллекционировал не столько книги, сколько статус. Его приняли в золочёной гостиной, пахнущей нафталином и дорогим табаком. Лыткин, полный, рыхлый мужчина с маслеными глазами, был вежлив, но насторожен.

– Барон Фолькмар? Да, почтеннейший был человек. Коллекция его, конечно, редкостная… Что-то я приобрёл для себя, что-то разошлось. А вы, барышня, как я погляжу, прямую наследницу его интересов представляете, – он окинул Елизавету оценивающим взглядом, в котором мелькнуло что-то неприятное.

– Нас интересует не вся коллекция, а круг общения барона в последние годы, – вступил Воронцов, демонстративно положив на стол свой жетон. – В частности, его связи с научными обществами. Слышали ли вы о «Rubri Orbis»?

Лыткин слегка побледнел. Его пальцы забегали по выпуклому резному подлокотнику кресла.

– Общество… ну, эдакое, учёное. Барон иногда посещал. Но подробностей я не знаю. Я человек коммерции, а не этих… эзотерий.

– А его рабочий кабинет? Личные бумаги? – настаивала Елизавета. – Вы ничего не нашли необычного после его смерти?

Лыткин замялся, и в его глазах вспыхнула жадная искорка.

– Кабинет… почти всё было вывезено его душеприказчиками. Но кое-что осталось. В сейфе, в стене. Я его, признаться, вскрыл. Там были не деньги, а одни бумаги. Загадочные. Чертежи, формулы… И письма. Несколько писем.

– Они у вас? – голос Воронцова стал твёрже.

– Возможно… – Лыткин потянулся к шнуру звонка, но Воронцов остановил его жестом.

– Мы можем изъять их официально, по предписанию. Или вы покажете их нам сейчас, как сознательный гражданин. Выбор за вами.

Купец тяжело вздохнул, поняв, что игра в неведение окончена.

– Хорошо, хорошо. Только, чур, без шуму. Мне репутация дорога.

Он привёл их в небольшую комнату, служившую ему курительной. Из потайного отделения в панели он достал деревянную шкатулку, обитую потёртым бархатом. Внутри лежала пачка писем, исписанных разными почерками, и несколько листов с алхимическими символами.

Елизавета взяла верхнее письмо. Оно было написано на латыни, изысканным, старомодным почерком. Она пробежала глазами, и её лицо окаменело.

– Это от «Umbram», – прошептала она. – Тот же стиль, что и в архиве. Он пишет барону: «Твой отказ от Великого Делания есть предательство. Ты вкусил от плода познания и теперь хочешь закрыть сад. Но сад помнит своих сторожей. Огонь, который ты помогал разжечь, не погаснет. Он найдёт тебя, даже в тени.» Письмо датировано… за неделю до смерти дяди.

Воронцов взял другой листок – чертёж. На нём была изображена та же схема острова с башней и подземной лабораторией, но более детально. И стрелкой, ведущей к сердцу лаборатории, было обозначено: «Камера Конвергенции. Место для Фиксации Первоэлементов».

– Он не просто собирал знания, – тихо сказал Воронцов. – Он участвовал в строительстве. Или финансировании. А потом испугался и попытался выйти из игры.

– И его убрали, – закончила мысль Елизавета, и в её голосе прозвучала давно таившаяся боль. – Не удар. Убийство, замаскированное под естественную смерть.

Лыткин ёрзал на месте, явно желая, чтобы они поскорее ушли. Воронцов обратился к нему:

– Были ли среди вещей барона личные предметы? Печати, знаки отличия того общества?

Купец неохотно кивнул.

– Был… медальон. Серебряный. С тем самым знаком – круг и точка внутри. Я его… продал.

– Кому? – в голосе Воронцова зазвенела сталь.

– Не знаю имени! Через посредника. Антиквару на Садовой. Но… тот господин, что покупал, был странный. Высокий, в перчатках. И пахло от него… лекарствами. Горькими.

След снова вёл к аптекарю Шварцу или его покровителю. Круг замыкался.

Забрав письма и чертежи с разрешения Лыткина («Только заберите это, мне они покоя не дают!»), они вышли на улицу. Воздух снова был насыщен сыростью и тревогой.

– Он что-то скрывал, – сказала Елизавета, уже в карете. – Лыткин. Он знал больше, чем сказал. Но боялся.

– Он боится того же, чего испугался ваш дядя, – ответил Воронцов, разглядывая в потёмках чертёж лаборатории. – Он стал случайным обладателем опасных знаний. И теперь надеется, что если будет помалкивать, тень пройдёт мимо.

Он посмотрел на Елизавету. Её профиль был напряжён и скорбен в тусклом свете фонаря.

– Ваш дядя не просто подозреваемый №1 в цепи событий. Он была первая жертва. И его смерть – предупреждение всем, кто попытается остановить «Великое Делание».

Карета тронулась, увозя их от мрачного особняка. У них теперь были не только улики, но и мотив. «Алый круг» шёл к своей цели, устраняя любого на пути. И следующей целью, как ясно давало понять письмо с угрозой, могли стать они сами. Визит к коллекционеру не дал всех ответов, но он подтвердил главное: они имели дело не с кражей, а с заговором. И время до ночи полнолуния таяло с каждым часом.

Глава 9. Код из трёх слов

Обратный путь от особняка Фолькмара они проделали молча, каждый погружённый в свои мысли. В руках у Елизаветы были письма дяди – хрупкие, опасные свидетельства. В каретном полумраке она снова и снова перечитывала строки, написанные «Umbram». В одном из писем, помимо угроз, была странная постскриптум, три слова, отделённые от основного текста и подчёркнутые:

LUX – UMBRA – IGNIS

Свет – Тень – Огонь.

Она показывала их Воронцову, но тот только пожал плечами. – Девиз? Посвящение? Перечисление этапов их «Делания»?

– Нет, – ответила Елизавета, не отрывая глаз от бумаги. – Это слишком просто для девиза и слишком бессмысленно для этапов. Это ключ. Но к чему?

Вернувшись в кабинет Воронцова, они разложили на столе все находки: чертёж лаборатории, письма, карту острова, пергамент с тремя символами (∆ ∇ ◯) и листок с семью загадочными значками, найденный в переплёте. Елизавета села, положив перед собой три слова, и уставилась на них, как будто силой воли пытаясь выжать из них смысл.

– Если это ключ, то он должен открывать что-то конкретное, – рассуждала она вслух. – Что-то, что у нас уже есть. Текст манускрипта? Но его у нас нет. Карта? Нет… Письма? Возможно.

Она взяла письмо «Umbram» и стала водить пальцем по строкам, мысленно подставляя слова. Ничего. Тогда она обратилась к семи значкам на пергаменте. Значки напоминали смесь астрономических симвлов и рунических знаков.

– Допустим, «LUX – UMBRA – IGNIS» – это не слова, а указания. Свет, Тень, Огонь… Это может быть указанием на источник освещения? Или на способ прочтения? – Она взяла лупу и поднесла пергамент к лампе. – Свет…

И тут она заметила нечто. Бумага (вернее, тонкий пергамент) была не совсем однородной. При очень ярком боковом свете на нём проступали едва заметные, вдавленные линии – следы от пера, нажимавшего на лежавший сверху лист. Кто-то писал что-то поверх этого листа, и давление передалось.

– Александр Петрович, карандаш и калька, быстро!

Воронцов подал. Елизавета, дрожащими от волнения руками, наложила кальку на пергамент и стала аккуратно, под острым углом, заштриховывать мягким графитом поверхность. На белом фоне проступили не семь значков, а строки текста. Текст был на латыни, но написан теми же семью значками, только они располагались в строках, образуя слова. Это был шифр простой замены – каждый значок соответствовал букве латинского алфавита.

– «LUX – UMBRA – IGNIS», – прошептала она. – А что, если это не ключевые слова, а… ключевые буквы? Начало алфавита для шифра?

Она предположила, что первый значок соответствует L, второй – U, третий – I. Исходя из этого, стала подставлять другие буквы в короткие, вероятные слова. Через десять минут напряжённой работы, с учётом частотности букв в латыни, шифр дрогнул. Семь значков сложились в два слова:

INTRA CALX

«Внутри извести» или «Внутри мела».

Воронцов, наблюдавший за процессом, нахмурился. – Что это значит? Место, где спрятано следующее послание? Или указание в лаборатории?

– Не только, – Елизавета уже лихорадочно работала с основным текстом, проступившим под значками. Теперь, имея ключ к части алфавита, она смогла расшифровать и его. Текст был отрывком из «Ignis Aeternus», но не основным трактатом, а маргиналией, припиской на полях, сделанной, судя по почерку, позже:

«Там, где вода целует камень, а огонь рождается из камня, ищи врата. Врата откроются тем, кто принесёт ключ из трёх слов. Но предупреждаю искателя: за вратами – не сокровище, а зеркало. Зеркало, в котором плавится душа.»

Под текстом была схематичная зарисовка: квадрат (камень?), от него волнистая линия (вода?), и внутри квадрата – значок, напоминающий перевёрнутую каплю (огонь?). А рядом с рисунком – та самая фраза «INTRA CALX».

– Вода, целующая камень… Это же набережная! – воскликнул Воронцов. – Гранитная набережная Невы. «Огонь, рождающийся из камня»… Фонари? Нет. Высекание огня? Или… химическая реакция? Известь (calx) при гашении водой выделяет сильный жар! Это же процесс!

Он вскочил и подошёл к карте Петербурга, висевшей на стене.

– Где в городе могла быть такая точка? Где набережная, и где мог проводиться процесс гашения извести? В порту? На стройках?

– Нет, – медленно проговорила Елизавета, вглядываясь в рисунок. – Это не буквально. Это алхимическая метафора. «Вода» и «Огонь» – это первичные элементы, «камень» – философский камень или место его создания. «Гашение извести» – известный алхимикам процесс, символ трансформации, смерти и возрождения вещества. «INTRA CALX» – «внутри этого процесса трансформации». Внутри лаборатории!

Она ткнула пальцем в чертёж подземной лаборатории на острове. – Здесь, в «Камере Конвергенции». Они создают там свой «камень». И врата… это, возможно, не дверь, а некий аппарат, устройство. И для его активации нужен «ключ из трёх слов». Те самые три слова: LUX, UMBRA, IGNIS.

Они смотрели друг на друга, осознавая глубину открытия. Код из трёх слов был не просто шифром к записке. Это был пароль, отмычка к главному творению «Алого круга». И он, судя по всему, должен был произноситься или применяться в самой сердцевине их лаборатории.

– Но зачем тогда было оставлять этот ключ в переплёте книги? – задал резонный вопрос Воронцов. – Если книга предназначалась для них, зачем прятать ключ так, чтобы его мог найти кто угодно?

– Потому что ключ оставил не «Круг», – с внезапной уверенностью сказала Елизавета. – Его оставил мой дядя. Или кто-то другой, кто пытался саботировать их планы. Он спрятал в книге не только карту, но и способ остановить машину. «За вратами – не сокровище, а зеркало. Зеркало, в котором плавится душа». Это предупреждение! Их «Великое Делание» – это не создание золота. Это что-то… чудовищное. И этот ключ – не для запуска, а для остановки.

Тишина в кабинете стала густой и значимой. Уличные звуки доносились приглушённо, словно из другого мира. У них в руках оказался не просто ключ к разгадке, а, возможно, оружие против безумия, которое должно было свершиться в ночь полнолуния.

Воронцов бережно собрал все бумаги.

– Значит, нам нужно быть там. В ночь полнолуния. Войти в эту камеру. И использовать этот ключ, прежде чем они совершат то, что задумали.

Елизавета кивнула. Страх в её глазах боролся с решимостью.

– Они будут ждать нас. И будут готовы. Нам нужен план. И нам нужно знать, что именно мы пытаемся остановить. «Зеркало, в котором плавится душа»… Это звучит как нечто большее, чем просто алхимическая метафора.

Она взглянула на три слова, лежащие перед ней. LUX – UMBRA – IGNIS. Свет, Тень, Огонь. Теперь они знали их истинное значение. Это был не код для входа. Это был код для уничтожения. И им предстояло применить его в самом сердце тьмы.

Глава 10. Погоня по набережной

На следующий вечер, за день до полнолуния, Воронцов решил провести разведку в районе аптеки Шварца. Переодевшись в поношенное пальто и фетровую шляпу, он в одиночестве брёл по набережной Фонтанки, наблюдая за зданием с вывеской «Аптека и лаборатория провизора Г. Шварца». Окна первого этажа были ярко освещены, но затянуты плотными шторами. На втором этаже – темнота.

Он уже собирался сделать круг, чтобы осмотреть чёрный ход, когда заметил движение в переулке, примыкающем к аптеке. Из тени вышла высокая, прямая фигура в тёмном плаще и шляпе. По походке, по тому, как человек опирался на трость, Воронцов мгновенно узнал его. Тот самый «странный посетитель».

Незнакомец огляделся – его лицо по-прежнему скрывали высокий воротник и поля шляпы – и быстрым, уверенным шагом направился в сторону Невского проспекта. Воронцов, отойдя за угол, сбросил неуклюжее пальто, оставаясь в тёмном костюме, и пошёл за ним, сохраняя дистанцию.

Погоня вела их через оживлённые улицы, но незнакомец, казалось, не замечал толпы. Он шёл целенаправленно, не оборачиваясь, трость отстукивала чёткий ритм по гранитным плитам. Они миновали Казанский собор, свернули на набережную Мойки, а затем – на узкую, мало освещённую набережную Зимней канавки.

Здесь, в почти полной темноте, разбавленной лишь редкими фонарями, Воронцов сократил дистанцию. Тени от высоких стен и мостов ложились причудливыми узорами. Внезапно незнакомец остановился у одного из мостиков, обернулся и, казалось, посмотрел прямо в его сторону. Воронцов прижался к стене, затаив дыхание. Сердце бешено колотилось.

Незнакомец что-то достал из кармана – небольшой предмет, блеснувший в темноте, – и бросил в воду канавки. Лёгкий всплеск. Затем он резко повернулся и почти бесшумно скрылся в арке, ведущей в лабиринт внутренних дворов.

Воронцов выждал несколько секунд и бросился к мостику. Вода в канавке была тёмной, маслянистой. Ничего не было видно. Не раздумывая, он снял перчатки, закатал рукав и, лёжа на животе, опустил руку в ледяную воду. Пальцы наткнулись на что-то гладкое и металлическое. Он подцепил и вытащил. Это была небольшая серебряная табакерка, старинной работы. На крышке был выгравирован тот самый знак: змея, обвивающая чашу.

Он вскочил на ноги, озираясь. Арка, в которую скрылся незнакомец, зияла чёрным провалом. Воронцов сунул табакерку в карман и шагнул в темноту.

Двор оказался крошечным, заваленным ящиками и бочками. С другой стороны вела узкая щель между домами. Воронцов протиснулся туда и оказался в ещё одном переулке, выходившем на широкую, пустынную набережную Невы. Ветер с реки бил в лицо, неся запах водорослей и дыма. Незнакомец был уже далеко, его силуэт быстро удалялся в сторону Летнего сада.

Воронцов пустился в погоню. Его сапоги гулко стучали по граниту. Расстояние между ними сокращалось. Незнакомец, услышав шаги, обернулся, и в свете редкого фонаря Воронцов наконец увидел его лицо – точнее, нижнюю часть: жёсткий, бледный подбородок, тонкие, сжатые губы. Это было лицо, лишённое эмоций, лицо учёного или аскета.

Тот ускорил шаг, почти перейдя на бег. Воронцов побежал. Они неслись вдоль чугунной решётки сада. Впереди показался мост. Незнакомец резко свернул на него, и в тот момент, когда Воронцов был уже в нескольких шагах, он внезапно остановился, повернулся и поднял трость.

Раздался не громкий хлопок, а шипение, и из набалдашника трости вырвалось облачко мелкого белого порошка, прямо в лицо Воронцову. Он инстинктивно зажмурился, задержал дыхание и отпрянул, но было поздно. Горьковато-терпкий, знакомый запах горького миндаля заполнил его ноздри. Голова закружилась, в глазах потемнело.

Он услышал быстрые удаляющиеся шаги, но не мог двинуться с места. Ноги стали ватными. Схватившись за холодные прутья решётки, он судорожно вдохнул холодный ночной воздух, пытаясь очистить лёгкие. Яд… лёгкий, парализующий. Не смертельный, но выводящий из строя.

Через минуту, которая показалась вечностью, головокружение стало отступать. Силы медленно возвращались. Незнакомец исчез. Погоня сорвана.

Воронцов тяжело опустился на каменный парапет моста, дрожащими руками достал серебряную табакерку. Она была тяжёлой. Он нажал на замочек – крышка открылась. Внутри, на бархатной подкладке, лежал не табак. Там лежал свёрнутый в трубочку тонкий листок пергамента и несколько зёрен того самого белого порошка, что он нашёл в щели паркета.

Развернув пергамент при свете фонаря, он увидел лишь одну строчку, выведенную тем же чётким почерком, что и письмо с угрозой:

«Полнолуние. Башня. Приди без неё, если хочешь знать правду о Фолькмаре. Только ты.»

И подпись – не имя, а символ: стилизованное изображение глаза внутри треугольника.

Воронцов сжал пергамент в кулаке. Это была не просто насмешка. Это было приглашение. И разделение. «Без неё». Они знали о его связях с Елизаветой и пытались их разорвать в самый последний момент.

Он посмотрел на тёмные воды Невы. Погоня закончилась ничем, но она принесла новый, опасный знак. Противник не просто убегал. Он вёл игру, подбрасывал улики, манил в ловушку и одновременно предлагал сделку.

Вставая, он почувствовал лёгкое онемение в кончиках пальцев. Эффект яда ещё не прошёл полностью. Табакерку он спрятал во внутренний карман. Теперь у него был выбор: рассказать Елизавете о послании или пойти одному на встречу, которая могла быть последней для него и раскрыть тайну, погубившую её дядю.

Ветер свистел в ушах, гнал по реке низкие тучи, готовые открыть полную луну. Время выбора истекало. А где-то в тени, человек с тростью и лицом аскета уже строил новые планы, уверенный, что следующая встреча будет на его условиях.

Глава 11. Лаборатория в подвале

Вернувшись к себе, Воронцов не лёг спать. Отравление оставило после себя металлический привкус во рту и лёгкую дрожь в руках. Пергамент с приглашением лежал перед ним на столе, рядом с серебряной табакеркой. «Без неё». Эти слова жгли сознание. Правда о смерти барона Фолькмара была мощной приманкой, но он слишком хорошо понимал цену таких «правд». Это был классический ход – разделить, изолировать, уничтожить поодиночке.

Но и игнорировать приглашение было нельзя. Остров, башня, полнолуние. Теперь у них было не просто предположение, а прямая явка. И противник знал, что он придёт.

На рассвете, так и не сомкнув глаз, Воронцов отправил Елизавете краткое сообщение через верного курьера: «Встреча в полдень у Летнего дворца. Срочно. Будь осторожна.»

Он не упомянул о ночной погоне и найденном послании. Сначала нужно было проверить одну идею.

Пока ждал встречи, он отнёс зёрна белого порошка из табакерки знакомому химику-криминалисту, служившему при Медицинской академии. Тот, после беглого осмотра под микроскопом, свистнул:

– Ребята серьёзные. Это не просто какая-нибудь соль. Судя по кристаллической решётке и примесям… очень похоже на минерал, который добывают на Урале. Используют в фарфоре, в некоторых сталелитейных процессах. И, если я не ошибаюсь, в очень старых рецептах пороха особого состава. Где вы это взяли?

– Это пока неважно. Может ли это вещество использоваться в… алхимических процессах?

Химик пожал плечами.

– С алхимиками всё просто: они использовали всё, что горит, дымится или меняет цвет. Этот минерал при высоких температурах даёт ярко-зелёное пламя. Мог быть компонентом для «зелёного льва» или других их загадочных субстанций.

Зелёное пламя. Воронцов вспомнил мерцающий зелёный знак на коже переплёта. Связь была очевидна.

В условленное время он встретился с Елизаветой в укромной беседке Летнего сада. Она пришла бледная, но собранная. Он рассказал ей всё: погоню, отравление, табакерку и приглашение. Но не сказал о просьбе прийти одному. Вместо этого он выдвинул другой план.

– Они хотят заманить нас на остров. И мы пойдём. Но не в ночь полнолуния. Сегодня. Сейчас. Пока они готовятся к своей церемонии, их логово может быть менее охраняемым.

Елизавета уставилась на него.

– Это безумие. Они будут настороже.

– Именно поэтому они не ждут нас сегодня. У них есть график, ритуал. Они сосредоточены на подготовке к завтрашней ночи. Это наш шанс осмотреть место, понять, с чем мы имеем дело, и, возможно, найти способ сорвать их планы, не входя в открытое противостояние.

Она молча обдумывала его слова, потом кивнула.

– Хорошо. Но как мы попадём на остров? Он частный, охраняется.

– У меня есть способ, – уклончиво ответил Воронцов. Он не сказал, что этот «способ» включал в себя взятку лодочнику и поддельное предписание о санитарной проверке старого склада.

Через два часа они уже скользили на вёсельной лодке по тёмной, маслянистой воде одного из малых рукавов Невы. Остров вырисовывался впереди мрачным силуэтом с одинокой каменной башней, оставшейся от старых фортификаций. Берег был пустынен. Лодочник, получивший двойную плату за молчание, причалил к полуразрушенному причалу у восточного берега.

Они высадились, и Воронцов жестом приказал Елизавете следовать за ним. Они обошли башню кругом. Входная дверь была заперта массивным висячим замком, новым и блестящим на фоне старого дерева. Но Воронцова интересовал не он. Согласно чертежу, подземный ход начинался в старом погребе, примыкавшем к башне с севера.

Погреб оказался полузаваленным обломками кирпича и поросшим бурьяном. Они сдвинули тяжёлую деревянную дверь, которая скрипнула, но поддалась. Внутри пахло сырой землёй, плесенью и… едва уловимым химическим запахом, тем самым, горько-миндальным.

Воронцов зажёг электрический фонарь (редкая и дорогая новинка, которую он взял из арсенала сыскного отделения). Луч света выхватил из темноты узкий, уходящий вниз коридор, сложенный из кирпича. Они спустились по скользким ступеням.

Коридор вёл в просторное подземное помещение. И это была не просто комната. Это была лаборатория.

Полки вдоль стен были заставлены рядами стеклянных сосудов, реторт, колб и тиглей. В центре помещения стоял массивный каменный стол, покрытый пятнами от пролитых реактивов. Над столом была сложная система медных труб и змеевиков, уходивших в вытяжной колпак, соединённый с дымоходом. Но самым впечатляющим был аппарат в дальнем углу.

Он напоминал огромную печь, сложенную из огнеупорного кирпича и железа. В её фронтальной части зияло круглое отверстие, затянутое толстым кварцевым стеклом. Внутри печи виднелись тигли и керамические чаши. К печи были подведены не только трубы для отвода дыма, но и медные трубки, уходящие в каменный пол, очевидно, к источнику воды. Это и была «Камера Конвергенции» – место, где, согласно алхимической доктрине, должны были сходиться стихии огня и воды.

Елизавета подошла к одному из столов, где лежали разложенные листы с формулами. Она взяла один и, при свете фонаря, прочитала вслух:

– «…и тогда, когда серебро Луны соединится с кровью Феникса в чаше, рождённой из зелёного пламени, откроются врата к Первоматерии…» Это безумие. Но методичное безумие.

Воронцов осматривал печь. На её боковой панели он обнаружил нечто интересное: три углубления в форме знаков. Треугольник остриём вверх (огонь), треугольник остриём вниз (вода) и круг. В углублениях были следы какого-то налёта, возможно, от вставленных ранее предметов.

– Смотри, – позвал он Елизавету. – Здесь должен быть «ключ из трёх слов». Не просто слова, а физические ключи. Какие-то стержни или печати с этими символами.

Она подошла и кивнула.

– Возможно, они нужны для запуска аппарата. Или, наоборот, для его остановки. «INTRA CALX» – «внутри извести». Может, имеется в виду, что ключи нужно вставить в определённой последовательности или в определённое вещество?

Она обошла печь и заметила на задней стенке небольшую, аккуратную металлическую дверцу, похожую на дверцу сейфа. На ней был кодовый замок с буквами латинского алфавита.

– LUX… UMBRA… IGNIS, – прошептала она. – Александр Петрович, фонарь сюда.

Она стала перебирать буквы на роликах, выставляя комбинацию. L-U-I. Замок не поддался. Она попробовала в обратном порядке. I-U-L. Тоже нет.

– Не буквально, – сказал Воронцов. – Может, числовое значение? Номера букв в алфавите? L-12, U-21, I-9.

Они попробовали. Ничего.

Внезапно сверху, из-за толстых сводов, донёсся звук – тяжёлый скрип двери. Шаги. Не один человек.

Они замерли. Фонарь был мгновенно потушен. В полной темноте они прижались к холодной стене позади печи. Сверху по лестнице спускались люди. Слышался приглушённый разговор.

– …всё готово. Осталось дождаться ночи и принести катализатор.

– А «гости»? «Umbram» предупреждал, что они могут попытаться…

– Пусть попробуют. Ловушка уже ждёт их наверху. А здесь… здесь они не пройдут. Дверь заперта, а без ключа эта машина для них просто груда камня.

Голоса приближались. Луч фонаря мелькнул в проходе. Воронцов и Елизавета затаили дыхание. Двое мужчин вошли в лабораторию. Один из них, судя по описанию Антона, был высок и прям, с тростью. Второй – коренастый, в рабочей одежде.

– Проверь тигли, – приказал тот, что с тростью. Его голос был тихим и глуховатым, тем самым, что описал библиотекарь. – И подготовь «зелёного льва». Ночь будет долгой.

Они прошли в дальний конец лаборатории, скрылись за стеллажами. Воронцов схватил Елизавету за руку и потянул к выходу. Нужно было уходить, пока их не обнаружили.

Они бесшумно выскользнули из-за печи и крадучись двинулись к лестнице. В тот момент, когда они уже почти были у выхода, Елизавета нечаянно задела локтем стоявшую на краю стола пустую колбу.

Звон разбитого стекла прокатился по подвалу, оглушительный в гробовой тишине.

– Кто здесь?! – раздался резкий крик.

Луч фонаря метнулся в их сторону. Воронцов толкнул Елизавету вперёд, на лестницу.

– Беги!

Они бросились вверх по ступеням, в темноту, навстречу холодному ночному воздуху и погоне, которая теперь была неизбежна. Но зато они видели логово врага. И знали, что в его сердце бьётся не мифический философский камень, а вполне реальная, страшная машина, ждущая своего часа.

Глава 12. Ядовитый пергамент

Их бегство с острова было хаотичным и отчаянным. Они услышали крики погони, но скрытость лодки и быстрота лодочника, испуганного их паникой, спасли их. На середине реки, оглянувшись, они видели на берегу острова мелькающие огни фонарей. «Круг» теперь знал наверняка: непрошенные гости были в самом сердце его святилища.

Вернувшись в кабинет Воронцова на рассвете, дрожащие от холода и адреналина, они молча сидели, пока он разливал коньяк в стаканы. Его рука слегка дрожала. Не от страха – от последствий вчерашнего отравления и от напряжения.

– Они теперь удвоят охрану, – наконец сказала Елизавета, сжимая стакан. – И будут ждать нас в полнолуние. Мы потеряли элемент неожиданности.

– Зато мы увидели, с чем имеем дело, – возразил Воронцов. – И у нас есть это.

Он положил на стол небольшой, смятый клочок пергамента, который подобрал со стола в лаборатории в последний момент, когда толкал Елизавету к лестнице. Он был исписан теми же семью значками, но часть текста была залита тёмным пятном – пролитым реактивом.

Елизавета осторожно развернула его.

– Это… часть рецепта. Или инструкции. Но эти символы… «Меркурий», «Сера», «Соль»… стандартные алхимические обозначения. Но вот эти пометки на полях…

Она поднесла пергамент к лампе. На полях, мелким, почти нечитаемым почерком, были сделаны отметки: цифры, дроби, и странные аббревиатуры: «Hg sublim.», «HgCl₂», «тепл. до покраснения».

– Это не алхимия, – прошептала она. – Это химия. Современная. Кто-то переводил старые рецепты на язык современной науки. И с опасными веществами. «Hg» – это ртуть.

Воронцов помрачнел.

– Ртуть… Яд. То самое вещество, которым они могли устранить барона Фолькмара, не оставив явных следов. Нужно проверить этот пергамент на наличие следов.