Читать онлайн Счёт бесплатно

Глава I

Когда в деревне исчезали дети, об этом не говорили вслух.

Их не искали с криками и факелами, не собирали мужчин у колодца, не шли в лес цепью, как это делали раньше, ещё до того как всё стало таким. Просто однажды утром в доме становилось тише, чем обычно. Мать дольше сидела у очага. Отец выходил работать, не глядя по сторонам. А имя ребёнка переставали произносить, словно оно было чем-то заразным.

Он знал это правило. Все дети знали.

Если назвать – значит вспомнить.

Если вспомнить – значит спросить.

А вопросы здесь не любили.

Ему было тринадцать. Почти. До дня, когда возраст начинал что-то значить, оставалось меньше месяца, но он уже чувствовал, как взрослые смотрят на него иначе: дольше, внимательнее, будто примеряя к чему-то, о чём он ещё не знал.

Деревня стояла на склоне, где камень выходил наружу, как кость сквозь кожу. Дома жались друг к другу, чтобы ветер не гулял между ними свободно. Лес начинался сразу за последними изгородями – тёмный, неподвижный, будто слушающий. Лес никогда не шумел без причины.

В то утро пропал Марек.

Он понял это не сразу. Сначала заметил, что у колодца слишком много воды – ведро Марека стояло, накренившись, и никто его не убирал. Потом – что его мать не вышла за хлебом, хотя делала это каждый день, даже когда болела. Потом – что собака Марека сидела у порога и не лаяла, а только скулила, тихо, будто боялась, что её услышат.

– Он задержался, – сказал кто-то.

– Он вернётся, – сказал кто-то другой.

Эти фразы были как камни, которыми затыкали щели.

Он не подошёл к дому Марека. Не потому что боялся – страх был постоянным, он к нему привык. Он просто знал: если подойти, тебя заметят. А если заметят – начнут думать.

Он пошёл к реке. Там всегда было легче дышать.

Река была мелкой, но быстрой. Вода в ней никогда не была чистой – она несла ил, мелкие ветки, иногда что-то ещё. Он сидел на камне и смотрел, как течение разбивается о выступы, делится, соединяется снова. Река знала, как обходить препятствия. Она никогда не останавливалась.

Когда он вернулся, солнце уже поднялось высоко, и в деревне снова стало шумно – слишком шумно для обычного утра. Люди говорили громче, чем нужно, смеялись резко, как будто по команде. Это было хуже тишины.

Его мать месила тесто. Слишком долго. Слишком яростно.

– Марек не вернётся, – сказал он, сам не зная зачем.

Руки матери замерли. Она не посмотрела на него.

– Не говори так, – сказала она.

– Почему?

– Потому что нельзя.

Она смыла тесто с рук и вытерла их о фартук. Долго. Очень тщательно.

– Ты скоро станешь взрослым, – сказала она наконец. – А взрослые знают, когда надо молчать.

Он хотел спросить, что значит «скоро». Хотел спросить, куда деваются те, кто не возвращается. Хотел спросить, почему собака Марека воет по ночам, а никто не выходит её прогнать.

Но он уже знал ответы. Или, по крайней мере, знал, что знать их нельзя.

Вечером зажгли лишние факелы. Это было странно: факелы жгли масло, масло было дорого, а причин не было. Огонь отбрасывал тени, которые двигались не так, как должны. Казалось, дома съёживаются, пытаясь стать меньше.

Он увидел старейшину, выходящего из дома кузнеца. У того была повязана рука. Свежая, белая. Без крови.

Это было неправильно.

Он понял это сразу, с той ясностью, которая приходит только детям: если нет крови – значит, её где-то оставили.

Ночью он не спал. Лежал и слушал, как ветер касается крыши. Как шаги проходят мимо дома. Как кто-то останавливается, дышит, идёт дальше.

И где-то далеко, почти у самого леса, раздался короткий, резкий звук.

Не крик.

Не плач.

Звук, который издаёт человек, когда понимает, что кричать больше некому.

Он закрыл глаза.

И сделал вид, что спит.

Глава II

Утром Марека не было.

Это не стало неожиданностью – неожиданным было другое: никто не сделал вид, что его ищут. Ни один мужчина не вышел к лесу. Ни одна женщина не позвала его по имени. Даже дети, которые обычно шептались у изгородей, в то утро играли молча и слишком собранно, будто им заранее сказали, какие слова нельзя произносить.

Он заметил, что у дома Марека дверь была закрыта. Не притворно, не на засов – окончательно. Как закрывают дома перед долгой дорогой или смертью.

Собака исчезла.

Это было первым по-настоящему тревожным знаком.

Собак в деревне не трогали. Их не кормили досыта, не ласкали, могли пнуть – но не убирали. Собаки чувствовали то, что люди разучились замечать. Они были частью порядка, как колодец или дорога.

Если собака пропадала, значит, порядок трещал.

Он шёл по улице и ловил на себе взгляды. Не прямые – скользящие, будто люди проверяли, на месте ли он, и тут же отводили глаза, убедившись, что да. Это было похоже на пересчёт.

У дома старейшины стояли двое мужчин. Они не разговаривали, просто стояли, опираясь на копья, как будто это было их обычное занятие. Копья были новыми – тёмное дерево, острые наконечники без следов ржавчины. Он видел их вчера впервые.

Раньше копья доставали только в двух случаях:

когда приходили люди извне,

или когда уходили свои.

Ни то ни другое не объявляли заранее.

Он хотел пройти мимо, но старейшина сам вышел на крыльцо. Старик был ниже, чем он помнил, и суше – словно за ночь из него вытекло что-то важное. Глаза оставались внимательными, слишком внимательными.

– Ты рано встал, – сказал старейшина.

Это была не фраза. Это был крючок.

– Я всегда рано встаю, – ответил он.

Старейшина кивнул, будто ответ был правильным.

– Ты видел Марека?

Вопрос был задан спокойно. Слишком спокойно. Не так спрашивают, когда хотят услышать правду.

Он почувствовал, как внутри поднимается знакомый холод – тот, который появлялся, когда приходилось угадывать, какой ответ безопаснее.

– Вчера, – сказал он. – У колодца.

Это было правдой. И этого было достаточно.

Старейшина улыбнулся – едва заметно, уголком рта.

– Значит, ты внимательный.

Он не знал, что сказать на это. Внимательность здесь была не добродетелью, а опасностью.

– Сегодня после полудня, – продолжил старейшина, – ты придёшь к северной изгороди. Там, где старая сторожка.

– Зачем? – спросил он, и сразу понял, что вопрос лишний.

– Потому что ты уже почти взрослый, – ответил старик. – И пора учиться полезным вещам.

Он хотел отказаться. Это желание было резким, почти болезненным, как судорога. Но он не нашёл ни одной причины, которую можно было бы произнести вслух.

– Я приду, – сказал он.

Когда он отошёл, ноги дрожали. Не от страха – от напряжения. Он понял: его выбрали. Не случайно. Не потому что он оказался рядом. А потому что его уже видели таким, каким он ещё не стал.

Дома мать не спросила, где он был. Она смотрела на него дольше обычного, будто пыталась запомнить лицо. Это было хуже любых слов.

– Не ходи сегодня к реке, – сказала она.

– Почему?

– Просто не ходи.

Он кивнул.

После полудня он пошёл к северной изгороди. Сторожка была старая, покосившаяся, давно не использовалась по назначению. Раньше там хранили инструменты. Потом – ничего. Пустота тоже могла быть назначением.

Внутри было темно и пахло сыростью. И ещё чем-то металлическим, сухим.

Там ждал не только старейшина.

Были ещё трое взрослых. Он знал их всех. Это было важно: чужих не было.

На полу лежал мешок. Грубый, плотный, завязанный верёвкой. Мешок слегка шевелился.

– Смотри, – сказал старейшина. – И запоминай.

Верёвку развязали.

Из мешка вывалилось тело. Маленькое. Слишком лёгкое, чтобы быть взрослым. Руки были связаны, рот заткнут кляпом. Глаза открыты.

Это была не собака.

Он узнал Марека сразу. Даже несмотря на синяк под глазом и грязь на лице. Даже несмотря на то, что Марек смотрел так, будто видел что-то за их спинами.

– Он не выдержал, – сказал один из мужчин. – Начал кричать.

– А это нельзя, – добавил другой.

Старейшина смотрел не на тело. Он смотрел на него.

– Мир держится на тех, кто умеет молчать, – сказал он тихо. – Ты понимаешь?

Он не ответил. Горло сжалось так, что воздуха не хватало.

– Он не понял, – сказал старейшина. – А ты должен.

Один из мужчин протянул ему нож.

Нож был простой. Рабочий. Такой, каким режут хлеб или шкуру. На лезвии не было крови.

Пока.

– Это не наказание, – сказал старейшина. – Это обучение.

Мешок лежал рядом, раскрытый, пустой. Он понял, зачем он нужен.

Он смотрел на Марека. На его глаза. На то, как грудь едва заметно поднимается.

В этот момент он понял главное – с ясностью, от которой стало по-настоящему страшно:

если он откажется, мир не изменится.

Изменится только то, что в следующий раз в мешке будет он.

Рука с ножом дрожала.

– Быстрее, – сказал кто-то. – Так проще.

Он сделал шаг вперёд.

И мир, каким он его знал, отступил на шаг назад.

Глава III

Он не помнил, как вышел из сторожки.

Память оборвалась не в моменте – не было резкого щелчка, как он ожидал. Всё происходило медленно, вязко, будто мир стал гуще. Он помнил нож в руке. Помнил голос старейшины. Помнил, как кто-то положил ладонь ему на плечо – не чтобы удержать, а чтобы направить.

А дальше – пустота, в которой остались только ощущения.

Холод.

Тяжесть в груди.

И странное чувство, что всё вокруг стало слишком настоящим.

Он оказался на улице, когда солнце уже клонилось к закату. Свет был жёлтым, мягким, почти красивым. Это злило. Мир не имел права быть таким спокойным.

Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, но дрожь не ушла – она была где-то глубже, внутри, там, где раньше жил страх. Теперь страх изменился. Он больше не предупреждал. Он наблюдал.

Дома мать сидела у очага. Она подняла голову, когда он вошёл, и сразу всё поняла.

Она не спросила.

Не заплакала.

Не обняла.

Она просто отодвинула от себя миску и сказала:

– Садись. Ты, должно быть, голоден.

Он сел. Ложка дрожала в руке. Похлёбка пахла обычно – коренья, вода, соль. Он сделал глоток и едва не задохнулся: вкус был слишком резким, слишком чётким.

– Я… – начал он и замолчал.

Мать покачала головой.

– Не надо, – сказала она тихо. – Если ты скажешь это вслух, тебе придётся помнить.

Он посмотрел на неё. Её лицо было усталым, старше, чем вчера. Или он просто стал видеть иначе.

– Ты знала? – спросил он.

Она долго молчала. Потом кивнула.

– Всегда знаю, – сказала она. – Когда кого-то выбирают.

– Почему меня?

Вопрос вырвался сам, острый, почти злой.

Мать посмотрела на огонь.

– Потому что ты молчал, когда другие спрашивали.

– Потому что ты смотрел, а не отворачивался.

– Потому что ты боялся, но не бежал.

Она повернулась к нему.

– Потому что такие живут дольше.

Эти слова легли между ними, как камень.

Ночью он снова не спал. Но на этот раз не из-за звуков. Было тихо. Слишком тихо. Даже лес молчал, будто соглашаясь.

Он лежал и смотрел в темноту. Перед глазами вставали лица – не только Марека. Были и другие, исчезнувшие раньше. Он понял это внезапно: он всегда знал, просто раньше не складывал.

Исчезновения были не хаотичными.

Их было ровно столько, сколько нужно.

Чтобы еды хватало.

Чтобы никто не поднимал голос.

Чтобы страх оставался управляемым.

Он понял, что сторожка – не место наказаний. Это было место обслуживания мира.

Утром деревня жила как обычно. Люди улыбались, говорили громко, спорили о мелочах. Кто-то смеялся. Смех был натянутым, но он был.

Он шёл по улице и чувствовал на себе взгляды. Теперь – другие. Не проверяющие. Признающие.

Он стал частью чего-то.

Старейшина остановил его у колодца.

– Ты хорошо справился, – сказал он, словно говорил о работе в поле.

Он ничего не ответил.

– Со временем станет легче, – продолжил старик. – Первое всегда самое трудное.

– А потом? – спросил он.

Старейшина улыбнулся. На этот раз – искренне.

– Потом ты перестанешь задавать вопросы.

Это было обещание. И угроза.

Вечером он снова пошёл к реке – нарушив просьбу матери. Ему нужно было убедиться, что что-то ещё движется, что не всё остановилось.

Река текла, как прежде. Вода обходила камни, не задумываясь. Она не выбирала. Она просто искала путь.

Он сел на тот же камень и вдруг понял: река никогда не спрашивает, что она смывает.

Она не злая.

Она просто течёт.

Возвращаясь, он заметил у леса новую метку – вырезанный на дереве знак, грубый, свежий. Он видел такие раньше, но не придавал значения.

Теперь понял: это были счётчики.

Кто-то должен был следить за равновесием.

Кто-то должен был решать, сколько можно оставить.

И когда он шёл домой, его впервые посетила мысль, от которой стало по-настоящему пусто:

он выжил не потому, что был сильнее.

А потому, что оказался полезнее.

Глава IV

Знак у леса появился не один.

Он начал замечать их повсюду – вырезанные на коре, выжженные на камнях, иногда просто сложенные из веток. Раньше они казались ему случайными, следами чужих рук или детскими глупостями. Теперь каждый знак был словом, которое он наконец научился читать.

Это была карта.

Не дорог – людей.

Он понял это, когда увидел, как старейшина остановился у одного из знаков и долго смотрел на него, не прикасаясь. Потом взял нож и добавил короткую черту рядом с уже существующими.

Мир изменился не сразу. Он не рухнул, не потемнел, не завыл. Он просто стал яснее. Как будто кто-то протёр грязное стекло – и за ним открылось не что-то новое, а то, что всегда было.

Ему начали давать поручения. Небольшие. Без объяснений.

Принести воду к сторожке.

Отнести мешок зерна к дому у опушки.

Посидеть ночью у изгороди и смотреть, чтобы никто не вышел.

– Просто смотри, – говорили ему. – И если что – скажи.

Он понял, что «если что» означает многое.

Однажды ночью он увидел женщину, которая шла к лесу. Она шла быстро, не оглядываясь, прижимая к груди что-то маленькое. Он узнал её – у неё был младенец, родившийся слишком поздно, когда запасов стало меньше, а знаков – больше.

Он не окликнул её.

Не потому, что не хотел.

Потому что понял: если он заговорит, ему придётся решать.

Утром старейшина спросил:

– Ты видел что-нибудь?

Он покачал головой.

Это было первое осознанное враньё. Оно далось легче, чем он ожидал.

Через два дня дом той женщины стоял пустой.

Мать стала говорить с ним иначе. Не как с ребёнком, но и не как со взрослым. Осторожно, будто он был чем-то хрупким, но опасным. Иногда она начинала фразу – и замолкала, не находя нужных слов.

– Ты должен помнить… – начинала она.

И замолкала.

Он больше не спрашивал.

Иногда по ночам ему снилась сторожка. Не тело. Не нож. А мешок. Пустой, раскрытый, лежащий на полу. Во сне он всегда знал, что мешок предназначен ему. Не сейчас. Потом. Когда придёт его очередь перестать быть полезным.

Он просыпался без крика.

Однажды в деревню пришли чужие.

Их было трое. Одежда изношенная, лица обветренные, глаза – голодные. Они не выглядели опасными. Именно это и было опасно.

Их пустили внутрь. Им дали воды. Хлеба – совсем немного. Он видел, как старейшина разговаривал с ними, кивая, задавая вопросы, которые звучали как забота.

Он видел, как один из чужих смотрел на детей. Слишком долго.

Ночью старейшина позвал его.

– Ты знаешь, зачем они здесь, – сказал он.

Он не знал. Но понял.

– Они не дойдут до следующей деревни, – продолжил старик. – Не с такими силами.

– Тогда зачем… – начал он.

– Потому что иногда мир сам приносит нам то, что ему нужно отдать, – сказал старейшина. – Это облегчает выбор.

Он смотрел на чужих, сидящих у огня. Они говорили между собой, тихо, на языке, который он не знал. Они смеялись. Смех был настоящий.

– Ты ничего не сделаешь, – сказал старейшина, не глядя на него. – И это тоже выбор.

Наутро чужих не было.

Один из мужчин сказал, что они ушли до рассвета. Другой – что слышал шум у реки. Никто не спорил. Истина здесь не имела значения, если результат был полезен.

Он понял ещё одну вещь: зло не требовало участия каждого. Достаточно было, чтобы кто-то не мешал.

Вечером он сидел у очага и смотрел, как огонь поедает дрова. Мать подошла и положила ему руку на плечо.

– Ты всё ещё здесь, – сказала она. – Это хорошо.

Он хотел спросить: *а что значит «здесь»?*

Но не стал.

Потому что начал догадываться:

«здесь» – это не место. Это состояние.

И из него не уходят добровольно.

Глава V

Они пришли на рассвете.

Не скрываясь. Не таясь. Просто появились на дороге – пятеро, в одинаковых тёмных плащах, с посохами вместо копий. Их лица были закрыты капюшонами, но он чувствовал взгляды кожей, как холод.

Это были не чужие.

И не свои.

Таких он видел раньше – редко, издалека. Когда они проходили, деревня замирала, как зверь, прижавшийся к земле. Их называли по-разному, но никогда – вслух. Вслух говорили только: «они».

Старейшина вышел им навстречу один. Это было знаком доверия. Или подчинения.

– Равновесие сохранено? – спросил один из них.

Голос был ровный, без возраста.

– Пока да, – ответил старейшина. – Но лес стал ближе.

Это была не метафора. Лес действительно подступал. Он рос быстрее, чем раньше. Деревья появлялись там, где их не было. Корни ломали камни. Тени становились гуще.

Один из «них» кивнул.

– Значит, скоро понадобится больше тишины.

Он стоял рядом, чуть позади старейшины. Его не прогоняли. Его показывали.

– Этот уже знает? – спросил другой.

Старейшина не стал оглядываться.

– Он учится.

Один из пришедших подошёл ближе. Он видел его руки – худые, с длинными пальцами, испещрённые старыми шрамами. Эти руки много делали. И никогда не дрожали.

– Ты боишься? – спросил его человек в плаще.

Вопрос был задан просто. Без давления.

Он хотел солгать. Но понял, что это бессмысленно.

– Да, – сказал он.

– Хорошо, – ответил тот. – Страх держит границы.

Он не понял, что это значит, но слова остались с ним.

Пришедшие ушли так же просто, как и появились. Не оставив следов, кроме тяжести, которая повисла над деревней, как низкое небо перед дождём.

В тот день старейшина собрал взрослых. Детей не прогоняли. Это было новым.

– Равновесие смещается, – сказал он. – Мы держались долго. Дольше других. Но скоро придётся платить больше.

Никто не спросил – чем.

Он понял: плата всегда одинакова, просто меняется количество.

После собрания старейшина позвал его к себе. В доме пахло травами и старым деревом. На стенах висели знаки – те же, что у леса, только вырезанные аккуратнее, глубже.

– Ты видел тех, кто пришёл, – сказал старик. – Ты понял, что мы не одни.

Он кивнул.

– Таких деревень много, – продолжил старейшина. – Таких, как наша. И все они делают одно и то же. Потому что иначе нельзя.

– А если… – он запнулся. – Если кто-то откажется?

Старейшина долго смотрел на него. Потом сказал:

– Тогда они исчезают быстрее. И без следа.

– Все?

– Все.

Он подошёл ближе и понизил голос.

– Мир не держится на добре. Он держится на готовности потерять.

Старейшина положил ему руку на плечо. Тяжёлая, но уверенная.

– Ты уже это понял. Поэтому ты всё ещё здесь.

Когда он вышел, солнце было высоко, но тепла не давало. Он увидел детей, играющих у изгороди. Они смеялись, толкались, спорили. Всё было почти как раньше.

Он смотрел на них и пытался вспомнить, когда именно он перестал быть одним из них. Вчера? В сторожке? Или раньше – когда впервые промолчал?

Он понял: точного момента не было.

Был процесс.

Ночью он снова пошёл к реке. Вода поднялась – после дождей она стала мутнее, сильнее. Он смотрел, как течение уносит ветки, листья, мелкий мусор.

Река не выбирала.

Именно поэтому она существовала.

Он вдруг ясно представил себе мир как реку. Люди были тем, что она несла. Иногда – тем, что застревало между камней. Тогда их приходилось убирать.

Это не было жестоко.

Это было необходимо.

От этой мысли стало легче.

И от этого – страшнее всего.

Глава VI

Бунт начался без крика.

Он понял это не сразу – только по мелочам, которые раньше не имели значения. По тому, как люди стали реже встречаться взглядами. По тому, как разговоры обрывались быстрее, чем обычно. По тому, как старейшина стал чаще выходить к лесу и дольше там стоять, будто слушал не деревья, а то, что было за ними.