Читать онлайн Человек проживший тысячи жизней. Книга 2. Дом на развилке бесплатно

Просыпаться теперь было странно. Не от звонка будильника, а от тихого гула, настраивающегося внутри черепа, как радиоприёмник на рассвете. Сознание Алексея включалось не сразу, а слоями.

Сперва ядро. Твёрдое, как алмаз, осознание:он Узел. Не человек, проживший тысячи жизней, а живой архив, точка сборки всех своих возможных «я». Недавно он нашёл корень своего проклятого дара, детскую травму, и, вместо того чтобы исцелиться, совершил немыслимое. Не развязал узел, а вобрал его в себя. Теперь в нём сходились нити всех своих судеб. Он помнил всё. Каждую развилку, каждую ошибку, каждую радость из жизней, которые были, и даже из тех, что лишь могли бы быть.

Потом приходил фон. Не картины, а статусы, сводка данных, которую он не просил, но которая была всегда с ним: геолог зябко поворачивался в спальнике где-то на Камчатке; художник тянулся к сигарете на табуретке в грязной мастерской; бродяга спал, прижавшись к теплой трубе в подвале. Они не были призраками. Они были им самим – другими версиями, жившими в параллельных слоях его существа. Их навыки, память, боль и скука стали его вечным, фоновым шумом. Дар перестал быть даром. Он стал условием существования.

И наконец – настоящее. Он здесь, в своей постели, в своей квартире. В единственной реальности, которую он выбрал беречь. Ценой невероятного напряжения воли он удерживал этот хрупкий мир от расползания по швам. Но с каждым днём это становилось сложнее. Архив требовал внимания, а жизнь – продолжения.

Он поднялся с кровати, стараясь не будить Катю. Она всегда вставала позже него, но собиралась быстрее – у неё был жёсткий график в офисе, а у него – плавающий. Их утро напоминало слаженный, хоть и не озвученный танец: он шёл на кухню готовить завтрак, она будила Дашу, помогала ей одеться, а потом они встречались за столом. Его тело двигалось плавно, с новой, непривычной экономией движений – мышцы помнили выученную когда-то осанку военного или спортсмена из какой-то другой жизни. В ванной, глядя в зеркало, он видел не только своё лицо. В глубине зрачков мелькалитени ресниц – не его, а тех, других. Отражение было стабильным, но казалось, что за ним, в миллиметре от стекла, стоит толпа. Молчаливая пока.

На кухне он взял сковороду. Простой акт – налить масло, разбить яйцо. Но в момент, когда скорлупа хрустнула под пальцами, случилсясбой.

Его правая рука, действуя на автопилоте, вдруг совершила короткий, отточенный взмах – не домашний, апрофессиональный. Яичный белок лёг в сковороду идеальным, тонким кругом, желток не дрогнул, оказавшись точно в центре. Одновременно с этим в сознании всплыл яркий, обонятельный образ: запах раскалённого жира огромной плиты, рёв вытяжки, крики поварят, собственная спина, мокрая от напряжения и жара. Ветка шефа. На секунду он был там – стоял на разбитой кафельной плитке забегаловки где-то на окраине города, чувствуя под ногами липкий пол и удовлетворение от безупречно сделанной «глазуньи на пятерых».

Реальность кухни дернулась, как плохо закреплённая декорация. Он схватился за столешницу. В висках зазвенело – не больно, но настойчиво, как сигнал о несовместимости данных.

«Эй, начальник, – прозвучало у него в голове. Голос был хрипловатый, насмешливый, с налётом вечного похмелья и уличной грубоватости. – Неплохо у тебя тут. Тепло. Чисто. А у меня вчера так в живот вдавило, до сих пор отходит. Не подкинешь пару сотен на опохмел? А? Как бывшему самому себе?»

Это был не просто внутренний голос. Это былаперсона. Тот самый гопник, мелкий бандит из ветки, где он не выдал воришку в школе и сам влип в эту грязную трясину. Отражение. Оно было здесь. И оно уже не просто существовало, оно просило.

И это было закономерно, понял Алексей. К нему теперь пробивались не те «я», что нашли в своих мирах хоть каплю покоя. Не самодостаточный геолог, чья жизнь, пусть и суровая, была честной и наполненной смыслом дороги. Не механик, чьи руки знали цену точному движению, а душа простому братству таких же, как он. Даже художник-алкоголик из той кошмарной ветки уже сросся со своей болью, как со старой раной, и не видел в ней трагедии, только привычный пейзаж своего падения.

Нет. Самыми громкими, самыми требовательными были неудачники. Те, кто застрял в жизнях, которые ненавидели всеми фибрами души. Учитель, задыхавшийся от беспомощности в классе равнодушных детей. Шеф-повар, задавленный долгами и тоской по признанию. И этот гопник – вечно униженный, вечно мечтающий о грубой силе, которая прикроет его ничтожество. Их реальности были тупиковыми, их боль – свежей и нестерпимой. У них не было внутреннего стержня, чтобы принять свою судьбу. И теперь, почуяв, что у «центра», у него, Алексея, есть хоть какая-то возможность влиять, они тянулись к нему, как к единственному спасательному кругу в тонущем мире собственного бессилия. Они не просили улучшить жизнь. Они орали о спасении.

Алексей заставил себя выдохнуть. Из комнаты донёсся смех Даши и спокойный голос Кати, читающий стишок про одевание. Обычный утренний звуковой фон. Он снова был здесь, на своей кухне. Сосредоточился на ощущении холодного ламината под босыми ногами, на тиканье часов в гостиной. Слой шефа отступил, оставив после себя лишь лёгкую тошноту от контраста. Голос гопника смолк, будто затаился, но ощущение его присутствия – наглого, алчущего, завистливого – осталось, как запах табака в волосах после прокуренного помещения.

– Папа, а что это ты так на яйцо смотришь? Оно живое?

Он вздрогнул. Даша уже была одета в детсадовскую форму, но с развязанным бантом, и смотрела на него широкими, ничего не подозревающими глазами. Её взгляд был лучом лазера в тумане его рассеянного сознания.

– Нет, солнышко, не живое, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал нормально. – Просто… думал.

– А о чём? – она подошла ближе, её взгляд скользнул по его рукам, потом в лицо. Детская интуиция – страшная сила. – Ты сегодня опять… далёкий. Как будто ты не здесь, а где-то там, далеко-далеко гуляешь.

«Она права, папаня, – тут же отозвалось в голове. На этот раз другой голос, усталый, с педагогическими интонациями. Алексей-учитель из провинции. – Ты разрываешься. Тебе нужно сосредоточиться на “здесь и сейчас”. Для неё ты сейчас – весь мир. Не подводи».

Он наклонился, взял Дашу на руки. Её вес, тёплый и реальный, стал ещё одним якорем.

– Я здесь, – сказал он твёрже. – Всегда здесь.

Но когда он поставил перед ней тарелку с той самой, идеальной яичницей, он поймал на себе взгляд Кати. Она пришла на кухню и была уже полностью готова – строгая блузка, юбка, лёгкий макияж. В одной руке её сумка, в другой колготки Даши.

– Всё, солнце, давай завтракать, – сказала она дочке, но взгляд её был прикован к Алексею. Не на еду, а на него. В её глазах было не утреннее раздражение, а напряжённое внимание. Такое, каким изучают карту местности, где возможен подземный толчок.

– Спасибо, – сказала она ровно, наконец отводя взгляд и садясь за стол. – Ты сегодня особенно постарался. Даша, садись, кушай, у нас двадцать минут.

– Да не за что, – буркнул он, отворачиваясь к чайнику.

Завтрак проходил в ускоренном, но привычном ритме. Катя ела быстро, следя за временем, поправляя Даше волосы. Алексей пил кофе, пытаясь быть «в моменте», но его внимание расползалось.

– Кстати, – Катя отпила чай и посмотрела на него поверх края чашки. – Ты не видел мою синюю заколку? Ту, в виде птицы? Я её вчера вечером сняла, положила на тумбочку, сейчас хотела надеть, а её нет. Весь шкаф уже перерыла.

Заколка. Всплыла чёткая картинка: он вчера, проходя мимо спальни, заметил её на краю тумбочки, уже почти падающую. Мельком подумал, что Катя её заденет и уронит за кровать. Невинный, мимолётный внутренний комментарий. И вот сейчас онзнал, не предполагал, а именно знал, что заколка лежит на полу, под кроватью, слева у ножки. Знание пришло не из его памяти, а словно было подсвечено в его внутреннем каталоге «Квартира, текущее состояние».

Он оказался перед развилкой бытового выбора. Солгать? Сказать «не видел»? Или выдать знание, которое не мог иметь?

– Посмотри под кроватью, – услышал он свой голос, прежде чем успел принять решение. – Слева.

Это была ловушка. Катя не двинулась с места. Она просто смотрела на него. Время растянулось. Тиканье часов стало громким, как удары сердца.

– Как ты узнал? – спросила она тихо, почти без интонации.

«Ой-ой, – зашептал внутренний голос гопника. – Попался, начальник. Объясняйся. Скажи, что ты экстрасенс. Или что камеру скрытую поставил».

– Показалось, – выдавил Алексей, чувствуя, как глупо это звучит. – Просто… логично. Ты часто смахиваешь вещи с тумбочки, когда заправляешь постель.

Она медленно кивнула, но взгляд её не смягчился. Он видел, как в её голове складываются пазлы: идеальная яичница, странная отстранённость, знание о потерянной вещи. Пока ещё нет картины, но уже есть тревога. Тревога перед непонятным изменением в человеке, с которым делишь жизнь.

Завтрак прошёл в почти полной тишине, нарушаемой только звоном ложек и вопросами Даши. Алексей чувствовал себя оператором сложного пульта, на котором одновременно горят сотни лампочек. Одной частью сознания он поддерживал беседу с дочкой, другой – гасил тихий ропот зависти и требований изнутри («Хочу тоже такую яичницу», «Здесь слишком тихо, скучно», «Дай ресурсов, я свою жизнь исправлю!»), третьей – анализировал взгляд Кати, пытаясь предугадать, куда сместится следующий разлом в их хрупком, новом мире.

– Ладно, – сказала наконец Катя, вставая и доедая последний кусок тоста. – Спасибо. Лёш, ты Дашу сегодня отведешь? Или мне по пути?

– Я отведу, – поспешно сказал он, ловя возможность внести хоть какую-то ясность в график. – У меня первая встреча только к одиннадцати.

– Хорошо. Тогда я побежала. Целую. – Она поцеловала Дашу, кивнула Алексею и вышла, звонко щёлкнув каблуками по коридору и захлопнув входную дверь.

Даша доела в тишине.

– Папа, а мама почему такая… сердитая?

– Она не сердитая, просто спешит, – автоматически ответил он. Проводив дочку в сад, он вернётся в пустую квартиру.

Гул отражений стал немного громче, теперь, когда не надо было притворяться нормальным.

«Начальник, серьёзный разговор нужен, – заявил голос гопника, уже без намёка на шутку. – Ты тут в шоколаде, а мы… мы как были в дерьме, так и есть. Несправедливо это. Ты должен. Ты же за нас в ответе теперь».

Алексей подошёл к окну. Город жил своей жизнью. Он был Узлом, хранителем архива тысячи жизней. И его первый рабочий день в этой новой должности начался с осознания простой и ужасной истины: управлять призрачными мирами чужих вероятностей оказалось проще, чем навести порядок в собственном доме и в головах своих же озлобленных, завистливых теней. А впереди был ещё визит Веры и серая папка на столе, которая тихо ждала своего часа. Приглашение в мир, где его просили быть проводником, в то время как он сам едва держал равновесие на канате над пропастью своего внутреннего ада.

Он вздохнул. Первая задача дня: вынести мусор. Даже вечное бытие, как оказалось, начиналось с таких вот мелких, обязательных развилок.

Глава 2. Протоколы тишины