Читать онлайн Узел сердец (1). Чужая во снах бесплатно

Глава 1. Граница миров

Дождь стучал в моё единственное незаклеенное окно, отбивая монотонный ритм конца. Не конца света — конца надежды. Я сидела на холодном паркете, прислонившись спиной к дивану, и смотрела, как капли расползаются по стеклу мутными дорожками, словно слезами самого здания.

В руках я держала картонную коробку, доверху набитую старыми фотографиями и письмами. Не воспоминаниями — уликами. Уликами жизни, которая прошла где-то рядом, не задев меня по-настоящему. Я провела пальцем по краю картона, и шершавая поверхность оставила на подушечке легкое жжение. Еще одно микроскопическое, реальное ощущение в море внутреннего онемения.

Тридцать два года. Не возраст, а констатация факта: полдела прожито, а главное так и не случилось. Главное — это что? Любовь? Карьера? Семья? Всё было, вроде бы.

Были отношения, остывшие в тихой ненависти и закончившиеся молчаливым разъездом — я тогда целую неделю чувствовала во рту привкус старой монеты, будто проглотила обиду, и она застряла где-то в пищеводе.

Была работа аналитика в душной конторе — десять лет перекладывания цифр из одной таблицы в другую. Я до сих пор помню, как однажды, разбирая очередной бессмысленный отчёт, я провела ладонью по столу и ощутила липкий, холодный слой пыли. Именно в тот момент меня осенило: моя собственная жизнь покрыта таким же липким, серым налётом безразличия. Даже к самой себе.

Были попытки «найти себя» — курсы керамики, походы в горы, даже неудачный опыт с благотворительностью. Всё рассыпалось, как песок между пальцами, не оставляя ничего, кроме чувства глупой, бесплодной траты времени и лёгкой мышечной боли в спине от неудобных спальных мешков и неправильной позы за гончарным кругом.

Я взяла верхнюю фотографию. Себе двадцать пять, в платье, которое теперь бы никогда не надела, на вечеринке, лица вокруг размыты. Я улыбалась в кадр, а в глазах читалась паническая мысль: — Я должна выглядеть счастливой. Сейчас. Иначе все подумают, что со мной что-то не так.

Я бросила фото обратно в коробку. Фальшь. Сплошная фальшь, от которой теперь веяло затхлостью, как от старого грима.

Врачи, конечно, ничего не нашли. — Синдром выгорания, — говорили они. — Экзистенциальный кризис. Рекомендуем сменить обстановку и обратиться к психотерапевту.

Обстановку. Я посмотрела на свою пустую квартиру-студию. Стеллаж с книгами, дочитанными до половины. Минималистичная кухня, где я готовила еду на одного. Огромное окно в мир, который казался гигантским, шумным и абсолютно ненужным.

Я была не больна телом. Я была больна душой. И этой болезни, в отличие от рака или гриппа, не было названия, не было лекарства. Только медленное угасание, день за днём, в полной тишине, прерываемой гулом холодильника и тем самым вечным дождём.

Я закрыла глаза, прижав ладони к векам, пока в глазах не поплыли оранжевые круги. Моя последняя связная мысль, отточенная годами самоанализа, была до смешного банальна: а что, если где-то есть место, где я могу начать заново? Не с чистого листа — с того, что я есть, но… в другом контексте. Где моя тоска по чему-то большему — не болезнь, а… ключ?

Мысль растворилась, уступив место физической усталости, тяжёлой, как мокрая шерсть. Я не пошла к кровати. Так и уснула сидя на полу, под мерный стук дождя, с головой, прислонённой к краю дивана. И тогда началось. Не сон. Ощущение. Тепло из груди, из самой глубины, где, как я думала, давно ледник, растекалось по венам, будто меня изнутри наполняли жидким золотым светом. Звук дождя отдалился, превратился в шум прибоя, потом в белый шум, а потом исчез. Исчезло и тело — не как при обмороке, а как будто его границы стали проницаемыми, растворились. Не стало ни рук, ни паркета под коленями, ни привычной тяжести костей. Осталось только медленное, невесомое падение сквозь слои чего-то плотного, бархатистого и беззвучного. Это не было страшно. Это было похоже на долгожданное растворение. Как будто меня, наконец, вынули из тесной, неудобной, насквозь пропахшей одиночеством упаковки, в которой я пролежала тридцать два года. Последним земным ощущением был не запах, не звук, а текстура — та самая липкая пыль, которая отделялась от моей сущности, как старая кожа.

Меня разбудил не звук, а свет. Яркий, золотистый, проникающий сквозь веки. Он был тёплым и вибрирующим, как солнечный зайчик в детстве, но в тысячу раз интенсивнее. Он ласкал кожу век, обещая что-то невероятное.

Я открыла глаза и сразу зажмурилась. Слишком ярко. Потом открыла снова, медленно, заставляя зрачки сжаться.

Потолок. Не мой ровный белый потолок с трещинкой у балки. Это был свод из переплетённых живых ветвей, покрытых серебристым лишайником, который и светился, излучая тот самый мягкий, пульсирующий золотой свет. Воздух был не просто густым от запахов — он был их коктейлем, почти осязаемым. Сладкая тяжесть ночного жасмина, резкая свежесть мяты, пьянящая пряность неизвестных цветов, влажная, плодородная земля и… искры. Да, именно так пахли искры — запах озона после грозы, смешанный с холодком металла и энергией, готовой вырваться на свободу. Я сделала первый вдох в этом новом мире, и аромат ударил в голову, как крепкое вино, заставив кровь побежать быстрее.

Я лежала не на полу. На чём-то мягком, упругом, покрытом прохладной, шелковистой тканью, скользившей под пальцами, как вода. Я медленно села, и мир накренился — но не из-за головокружения. Моё новое тело отреагировало молниеносно, скорректировало баланс с непривычной, почти кошачьей грацией. Мышцы напряглись и расслабились с чёткостью отлаженного механизма, о котором мой старый мозг не имел ни малейшего понятия. Меня затошнило от этой чужой совершенности.

Комната. Это была комната. Но какая…

Стены, словно живые, были оплетены корнями того же дерева, что и потолок. В них были встроены полки, на которых лежали странные предметы: сверкающие кристаллы, излучавшие едва слышное гудение, свитки из тонкой, похожей на кожу, но теплой на ощупь бумаги, деревянные фигурки животных, казалось, вот-вот шевельнутся. В углу журчал маленький фонтанчик, вода в котором переливалась всеми оттенками синего и зелёного, и от него веяло прохладной свежестью, щекотавшей лицо. Окно. Не прямоугольное, а овальное, без стекла, обрамлённое живыми цветущими лианами, с которых падали бархатные лепестки цвета лунного света. За окном плыли нежные розовые и сиреневые облака, а в небе, невероятно близком и ясном, висели… две луны. Одна большая, серебристо-белая, холодная и царственная. Другая поменьше, с лёгким сиреневым отливом, словно подёрнутая дымкой сна. Они освещали комнату призрачным, раздвоенным светом, отбрасывая две слабые, переплетающиеся тени.

Паника пришла не сразу. Сначала было оцепенение. Полное, всепоглощающее. Мой мозг отказывался обрабатывать информацию, выдавая лишь короткие, обрывочные сообщения: не моя комната. Не мой потолок. Две луны. Запах. Свет. Чужое равновесие.

Я подняла руки перед лицом. Руки… не мои. Они были уже, длиннее, с тонкими, изящными пальцами и ногтями нежно-лилового, почти перламутрового оттенка, отливавшими при свете лун. Кожа — того самого серебристого тона, с едва уловимым внутренним свечением, как у лунного камня. Я сжала ладонь в кулак. Сухожилия играли под кожей плавно, без привычного хруста в суставах. Это было красиво. И чудовищно.

— Сон, — прошептала я, и голос прозвучал чужим — выше, мелодичнее, с лёгким звонким оттенком, будто кто-то ударил по хрустальному бокалу. Звук собственного, но не своего голоса заставил меня содрогнуться. — Нервный срыв. Кома. Галлюцинации от недоедания и тотального одиночества.

Я встала, оттолкнувшись от ложа. Ноги, длинные и лёгкие, вынесли меня вперёд с первой же попытки. Тело было невесомым, послушным, но чужим, как дорогой, сложный костюм, сшитый не по моей мерке. Я дошла до фонтана, опираясь на стену, и заглянула в водную гладь, служившую зеркалом. Вода была тёплой и пахла мокрым камнем и чем-то сладким.

В отражении на меня смотрела незнакомка. Девушка. Юная, лет двадцати, с лицом неземной, хрупкой красоты, которую раньше я видела только на картинах прерафаэлитов. Серебристо-белые волосы, вьющиеся мягкими волнами, падали до плеч, переливаясь, как шёлк. Огромные глаза цвета весенней сирени, сейчас расширенные от ужаса и непонимания, с вертикальными зрачками, которые сузились в щёлочки от яркого света лишайника. Острые, изящные уши, чуть вытянутые кверху, с едва заметным дрожанием на кончике — мои новые уши ловили каждый шорох в комнате, о которой я знала меньше, чем о лунном кратере. Я была одета в простой, но прекрасно сшитый наряд из струящейся ткани цвета лунной пыли, мягко облегавший новое, юное тело.

Я отшатнулась от фонтана, зажав рот рукой, чтобы не закричать. Пальцы, чужие и изящные, прижались к губам, и я почувствовала нежную, гладкую кожу щеки. Это был не сон. Ощущения были слишком яркими, тактильными, обонятельными. Запахи, свет, текстура ткани под пальцами, лёгкий зуд от прикосновения лепестка к щиколотке… Я ущипнула себя за руку, чуть выше запястья, там, где виднелись тонкие, голубоватые вены. Боль. Острая, ясная, безошибочная. Я зашипела от неожиданности, и этот звук тоже был чужим.

— Переселение душ? — лихорадочно заработал мой разум, отступая к центру комнаты, подальше от зеркала-фонтана. — Попаданчество. Исекай. Термины из тех самых книг, что я читала ночами, чтобы сбежать от этого…

Ирония ситуации ударила с такой силой, что меня на секунду отпустила паника, сменившись горьким, почти истерическим смешком, который застрял в горле. Я, Алиса, тридцатидвухлетняя неудачница, которая в глубине души выпрашивала у вселенной «другое место», получила его. В самом буквальном, чудовищно буквальном смысле. Билет в один конец. Только вот правила игры, цели и спавн-поинт были неизвестны, а мой аватар выглядел как эльфийская принцесса из подросткового фэнтези.

Именно в этот момент шевеление в тени привлекло моё внимание. Из-за высокой вазы с живыми, светящимися изнутри синим светом цветами выкатился… комочек. Маленький, размером с домашнюю кошку, покрытый пушистой, шелковистой шерстью нежного серо-голубого оттенка, будто его окунули в пепел и припудрили лавандой. У него были огромные, круглые глаза цвета жидкого золота, без зрачков, просто два мерцающих диска, и большие, полупрозрачные, перепончатые уши, похожие на крылья летучей мыши, которые сейчас настороженно топорщились. Он сел на пол, уставился на меня и издал звук: не мурлыканье, а тихое, глубокое, вибрирующее «бззз-ммм», которое отозвалось не в ушах, а где-то в районе солнечного сплетения, странным, тёплым успокоением, разливающимся по животу.

Мы смотрели друг на друга. Я — замершая, сбитая с толку новым миром и новым телом, он — с головой, склонённой набок, уши-локаторы поворачивались, словно сканируя моё состояние. Потом он медленно, осторожно, мелкими шажками подошёл, тыкнулся холодным, влажным носом мне в босую ногу — кожу щекотало, — и повторил тот же звук, только тише, более вопросительно.

И тут меня накрыло. Не паника. Не ужас. Полная, абсолютная, вселенская потерянность. Где я? Кто я теперь? Что делать? К кому обратиться? Что, если за дверью меня ждут люди, которые знали прежнюю хозяйку этого тела, и я с первого же слова выдам себя? Слёзы, горячие, солёные и такие знакомые в своей обыденности, выступили на глазах и покатились по моим новым, гладким щекам. Я опустилась на пол, обхватив колени руками, и тихо зарыдала, пытаясь заглушить звук, вжаться в себя, исчезнуть. Плечи тряслись, а в груди выл тот самый ветер пустоты, который я принесла с собой из прежней жизни.

Пушистый зверёк испуганно отпрыгнул, но не убежал. Он сел в полуметре от меня, уставившись большими, понимающими — нет, не понимающими, чувствующими — глазами. Потом, будто приняв какое-то решение, снова приблизился, неуклюже залез ко мне на колени, устроился, свернувшись тёплым, тяжёлым калачиком, и начал издавать тот самый вибрирующий звук, теперь непрерывно, низким, убаюкивающим гудением. И странное дело — волна горячего, почти физического успокоения накатила на меня, смывая острые, режущие границы страха. Слёзы не прекратились, но истерика отступила, сменившись глухой, безнадёжной тоской и странной, чужой благодарностью к этому маленькому существу.

Я машинально опустила руку, погрузила пальцы в его невероятно мягкую, глубокую шерсть. Он прижался к ладони, и его гудение стало громче. И в этот момент в мою голову ворвался не образ. Ощущение. Вкус. Горьковато-сладкий, терпкий вкус тутовой ягоды, раздавленной на языке. И за ним — чувство. Острое, щемящее, чисто детское ликование от собственной победы. Радость, потому что получилось, наконец, с третьей попытки, заставить маленькую серебристую искорку заплясать на кончиках этих самых тонких пальцев. Запах — полыни и мёда. И смутный силуэт улыбающейся женщины с такими же серебристыми волосами, гладящей по голове…

Обрывок исчез, оставив после себя леденящее знание и привкус чужих эмоций на моей собственной психической почве. Этот зверёк… он не просто знал прежнюю хозяйку этого тела. Элиару. Он был с ней связан. И он, кажется, чувствовал не её присутствие, а моё чужеродное, паническое смятение. И пытался помочь. Как помогал ей. Его вибрация была не магией, а… эмпатическим успокоительным, настройкой на волну покоя.

— Кто ты? — прошептала я ему, и мой новый, мелодичный голос дрожал.

Он лишь глубже заурчал, закрыл золотые глаза, доверчиво подставив голову под мои почёсывания. Я сидела на полу чужой, волшебной комнаты, гладила чужого волшебного зверька, смотрела на две луны в чужом, невозможном небе и понимала одно: путь назад отрезан. Намертво. Остаётся только вперёд. В неизвестность этого тела, этой комнаты, этого мира, где деревья светятся, а звери лечат душу вибрацией.

И первый, самый важный вопрос был не «где я», а «кто я теперь». Алиса? Элиара? Или нечто третье, что должно родиться из пепла двух несгоревших жизней — одной, слишком уставшей, и другой, слишком рано прерванной? Страх отступил ещё на шаг, уступив место странной, почти клинической ясности. Факты: новое, молодое, вероятно, магическое тело. Новый мир с иной астрономией и физикой. Существо с эмпатическими или телепатическими способностями. Задача на ближайший час: не сойти с ума. На ближайший день: выяснить, где дверь и что за дверью. Собрать данные. Выжить. И первая гипотеза, возникшая с горькой, самоироничной усмешкой где-то в глубине: а что, если моя земная тоска по «чему-то большему», по тому самому «другому контексту», была не симптомом болезни, а… сродни мышечной памяти души? Смутным воспоминанием о том, что где-то есть место, где она может видеть две луны, чувствовать запах снов и… быть услышанной пушистым комочком?

За окном проплыло облако, на мгновение затмив меньшую, сиреневую луну. Комната погрузилась в полумрак, и светящийся лишайник на потолке замерцал ярче. Я обхватила зверька чуть крепче, чувствуя под пальцами ровное, тёплое дыхание. Он был единственной реальной, тёплой и безоговорочно доброй вещью в этом новом, ослепительно красивом и пугающем мире.

— Ладно, — мысленно сказала я вселенной, судьбе, безумию или просто невероятной степи обстоятельств. — Ты победила. Я здесь. Я в теле эльфийки по имени Элиара, с питомцем-антидепрессантом и видом на две луны. Что дальше?

Ответом было лишь тихое, успокаивающее бззз-ммм у меня на коленях, тёплый комочек шерсти, ставший моим первым якорем в реальности, и тихий скрип где-то за стеной, намекающий, что одиночеству скоро придёт конец — и неизвестно, хорошо это или нет.

Глава 2. Тень в саду

Я не знала, сколько времени просидела на полу, погружённая в оцепенение, но меня вывел из него лёгкий толчок в бок. Пушистый зверёк, которого я в уме уже назвала Булочкой за его мягкость и цвет, тыкался мордочкой в мою руку, явно требуя внимания. Его огромные золотые глаза смотрели на меня с немым вопросом.

— Ладно, ладно, — прошептала я, почесав его за ухом. — Что дальше?

Как будто в ответ на мой вопрос, за дверью послышались лёгкие шаги и весёлый голос:

— Элиара! Ты ещё спишь? Солнце уже высоко! Или ты решила провести день, уставившись в потолок?

Сердце ёкнуло и забилось с бешеной силой. Дверь — арка, затянутая живой занавеской из лиан — приоткрылась, и в комнату впорхнула девушка. Луничка. Как и я — серебристая кожа, сиреневые глаза, изящные черты. Но на этом сходство заканчивалось. Она была живой, как ртуть: её лицо озаряла широкая улыбка, серебристые волосы были собраны в небрежный, но очаровательный пучок, а в движениях читалась беззаботная энергия, которой у меня не было даже в лучшие времена.

— Лера, — выдохнула я, и имя сорвалось с губ само собой, подсказанное внезапно всплывшим обрывком памяти: смех на поляне, общие секреты, доверительные разговоры до рассвета. Лучшая подруга Элиары.

— Ну конечно, я! А кто же ещё будет вытаскивать тебя из постели в день Росы? — Она подошла ближе, и её улыбка померкла, сменившись лёгкой озабоченностью. — Элиар? С тобой всё в порядке? Ты какая-то бледная. И глаза…

— Не выспалась, — быстро соврала я, опуская взгляд. Голос звучал хрипло, неуверенно. — Приснилось что-то… странное.

— Ох уж эти твои странные сны! — Лера махнула рукой, снова сияя. — Ничего, свежий воздух и обряд всё прогонят. Давай, вставай! Все уже собираются у Родника. Только смотри, надень что-нибудь попроще, а то опять запачкаешь свой лучший наряд землёй, а твоя тётушка Таэль потом будет ворчать.

Она выпорхнула так же быстро, как и появилась, оставив меня в тишине, нарушаемой только журчанием фонтана. Роса. Обряд. Тётушка Таэль. Каскад новых слов, новых обязательств. У меня не было выбора. Я не могла сидеть здесь вечно.

Булочка мягко спрыгнул с моих коленей и побежал к низкому сундуку у стены. Усевшись рядом, он посмотрел на меня и тявкнул — короткий, поощряющий звук.

— Полагаю, там моя одежда? — спросила я его. Он мотнул головой, как будто кивая.

Открыв сундук, я обнаружила стопки аккуратно сложенных тканей. Ничего знакомого. Платья, туники, лёгкие штаны… Всё в серебристых, сиреневых, голубых тонах. Я наугад вытащила простую льняную тунику и лёгкие штаны, чем-то напоминающие бриджи. Одеваться оказалось не так сложно — застёжки были интуитивно понятны. Ткань на ощупь была удивительно приятной, дышащей.

Я подошла к фонтану, снова посмотрела на своё отражение. Девушка в простой одежде смотрела на меня чужими, испуганными глазами. — Я — Элиара, — попробовала я сказать вслух. — Хранительница сада… — Прозвучало неубедительно. Но выбора не было. Я глубоко вдохнула, выпрямила плечи. — Притворяйся, пока не станешь ею, — прошептала я себе. — Ты же умеешь. Десять лет притворялась на прежней работе, что всё в порядке.

Булочка, вертясь у ног, издал одобрительный звук.

Лес, в который вывела меня Лера, был не лесом в земном понимании. Это был собор из света и тишины. Гигантские деревья с серебристой корой уходили ввысь, теряясь где-то в розовой дымке облаков. Воздух переливался, словно в жаркий день над асфальтом, только вместо марева были лёгкие искорки — следы магии, как позже объяснила Лера. Мы шли по мягкой, пружинящей тропинке из мха, и вокруг порхали существа, похожие на помесь колибри и светлячков.

— Не отставай, соня! — Лера оглянулась и улыбнулась. — Ты сегодня и правда какая-то заторможенная. Не переживай из-за обряда, ты же его делала тысячу раз.

Тысячу раз. Но не я. Я молча кивнула, стараясь запоминать всё: как она ставит ноги, лёгкость её движений, даже выражение лица. Я была актрисой, вброшенной на сцену в середине спектакля без знания роли.

Родник оказался небольшой поляной, где из-под корней самого большого дерева бил ключ чистой, сияющей воды. Вокруг уже собрались человек двадцать луников. Все в простых одеждах, все с сосредоточенными, но спокойными лицами. Среди них выделялась пожилая женщина с лицом, изрезанным морщинами мудрости, а не возраста. Её серебристые волосы были заплетены в сложную косу, а сиреневые глаза, острые и проницательные, тут же нашли меня. Тётушка Таэль. Наставница. Её взгляд задержался на мне на секунду дольше, чем на других, и в нём мелькнуло что-то… оценивающее.

Обряд начался без лишних слов. Все встали в круг вокруг родника. Я попыталась втиснуться между Лерой и незнакомым луником, стараясь копировать их позу: ступни прямо, руки опущены ладонями к земле, взгляд — на воду.

Таэль начала что-то напевать — низкое, вибрирующее горловое пение. Воздух зарядился энергией. Затем все, как по команде, подняли руки, ладонями вверх, и начали медленно двигать пальцами, будто плетя невидимые нити.

Я запаниковала. Что делать? Я подняла руки, неуверенно пошевелила пальцами. Ничего не происходило. Рядом Лера сосредоточенно водила руками, и между её ладонями и родником возникала тонкая, переливающаяся радужным светом струйка, похожая на жидкий шёлк. То же самое делали и другие. Магия. Настоящая магия.

Я закрыла глаза, стараясь унять дрожь в пальцах. — Представь, что ты соединяешь энергию земли с водой, — прошептал внутри голос, отголосок памяти Элиары. — Не силой. Намерением. Благодарностью.

Я попробовала. Не думать о пальцах. Думать о… земле под ногами, полной жизни. О воде, дарующей её. О чувстве… благодарности за этот шанс. За эту странную, новую жизнь. Внезапно в моих ладонях возникло лёгкое покалывание. Я открыла глаза и увидела, как от моих рук к роднику тянется тоненькая, дрожащая ниточка света. Она была слабее и не такой яркой, как у других, но она была! Я чуть не рассмеялась от изумления и восторга.

Именно в этот момент я поймала на себе взгляд Таэль. Она смотрела на мою хрупкую нить магии, и её брови слегка поползли вверх. Неодобрение? Удивление? Я сразу опустила руки, и нить порвалась. Обряд подходил к концу. Луники опускали ладони к воде, завершая плетение. Я сделала то же самое, чувствуя, как жар разливается по щекам.

— Ну вот и всё! — весело сказала Лера, когда круг распался. — Видишь, как просто? А ты переживала. Пойдём, я хочу тебе кое-что показать.

Но я не могла уйти. Мои ноги сами понесли меня к Таэль, которая тихо беседовала с парой старших луников. Я подошла и замерла, не зная, как начать.

— Элиара, — голос наставницы был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Твоё плетение сегодня было… необычным. Слабым и неуверенным. Ты плохо себя чувствуешь?

— Нет, тётушка Таэль, — я потупила взгляд, чувствуя себя школьницей, пойманной на списывании. — Просто… мысли где-то далеко. Простите.

Она долго смотрела на меня, и мне казалось, что её взгляд проникает под кожу, видит там клубящийся ужас и незнание.

— Мысли должны быть здесь, дитя, — наконец сказала она, но уже мягче. — У нас впереди важные дни. Скоро придёт тот уморик. Нужно быть готовой.

— Какой уморик? — вырвалось у меня.

Лера, подскочившая сзади, фыркнула.

— Ты что, забыла? Мастера Кая зовут! Чтобы посмотреть на нашу Сливу. Говорят, он лучший алхимик среди умориков, но… — она понизила голос до шёпота, — с ним та история приключилась. Его наставник Бодрствовал, понимаешь? Совсем. Говорят, Кай сам чуть не погиб, вытаскивая его из той… пустоты. С тех пор он стал странным. Молчаливым. Будто сам наполовину Бодрствующий. Красивый, говорят, невероятно, но смотрит сквозь тебя.

История отозвалась во мне глухим эхом. Бодрствование. Потеря связи со снами, с магией, с самим собой. Душевная смерть при живом теле. В этом была какая-то ужасающая поэзия, которая задела меня за живое. Но за словами «красивый» и «молчаливый» вдруг возник не образ жертвы, а смутная, давно забытая мной опасность. Опасность интереса. Интереса женщины к мужчине, в котором слишком много тишины. Я отогнала мысль, будто назойливую мошку.

— Он поможет Сливе? — спросила я.

Таэль вздохнула, глядя куда-то вдаль, к кронам деревьев.

— Надеюсь. Дерево слабеет не по дням, а по часам. И если он не поможет… — она не договорила, но по её лицу скользнула тень настоящей тревоги. — Иди, Элиара. Иди к ней. Проведи с ней время. Она тебя ждёт.

Это было не приказание. Это было что-то вроде просьбы. И в этом «она тебя ждёт» было столько личной связи, что у меня сжалось сердце. Я кивнула и, увлекая за собой Леру, пошла по тропинке, ведущей, как подсказывала та же смутная память, в самую сердцевину сада.

Лунная Слива. Я думала, что готова к чуду, но реальность превзошла любые ожидания.

Она росла на небольшом холме, в центре круглой поляны, залитой мягким, словно отфильтрованным, светом. Это было не просто дерево. Это была скульптура, вырезанная из лунного света и грёз. Её ствол, серебристо-чёрный, переливался, как шёлк, а ветви, тонкие и изящные, склонялись к земле, образуя живой купол. На них висели не плоды, а светящиеся, полупрозрачные сферы, внутри которых переливались туманные картины — чужие сны, сладкие и умиротворяющие. Воздух вокруг был насыщен ароматом, от которого кружилась голова: смесь жасмина, мёда и чего-то неуловимого, что пахло… покоем.

Но стоило подойти ближе, и красота обернулась другой стороной. Листья на кончиках ветвей были покрыты мелкими, тёмными пятнами, будто ржавчиной. Некоторые сферы-сны потускнели, и в них, вместо светлых картин, клубился серый, безжизненный туман. От дерева исходила едва уловимая вибрация — не ровное, здоровое гудение жизни, а прерывистый, хриплый шёпот. Болезнь. Не просто болезнь — угасание.

— Правда, страшно смотреть? — тихо сказала Лера, забыв о своём обычном веселье. — Она же всегда была такой… совершенной. А теперь…

Я подошла вплотную, не обращая внимания на предостерегающий взгляд подруги. Я положила ладонь на прохладную кору. И тут случилось странное. Не магический всплеск. Не голос дерева. А чисто земная, профессиональная ассоциация. Перед моим внутренним взором всплыла картинка из старого учебника по биологии — клетка растения, поражённая вирусом. Тот же принцип: что-то чужеродное вплетается в самую суть, перестраивает процессы, ведёт к распаду. Только здесь «вирус» был не биологическим. Он был магическим. И он оставлял на коре не пятна, а… узоры. Едва заметные, вросшие в структуру дерева линии, похожие на чёрные, замысловатые кружева.

— Это не болезнь, — прошептала я сама себе. — Это рана. Нанесённая извне. Целенаправленно.

Лера не расслышала, но её взгляд стал ещё тревожнее. — Что?

— Ничего, — я отдернула руку. — Просто… жаль её.

Но внутри меня всё кричало. Это было нападение. Кто-то или что-то намеренно вредило этому чуду. И это вызывало во мне не только страх, но и яростный, почти личный протест. После жизни, полной серости и бессмысленности, столкнуться с таким актом вандализма против красоты… это задевало меня глубже, чем я могла предположить. И мысль о том, что завтра приедет кто-то, кто должен это увидеть и понять, стала вдруг не просто надеждой, а личным вызовом. Сможет ли он, этот молчаливый мастер с пустым взглядом, разглядеть то, что вижу я? Или его взгляд скользнёт по поверхности, как и у всех?

Вечером Лера уговорила меня сходить в «росинку» — так луники называли небольшую естественную купальню, где из горячего подземного источника била вода, насыщенная минералами и лёгкой магией. Это была пещера, частично открытая небу, устланная мягким мхом.

— Вот это да, — Лера, уже сидя в воде, откинула голову на камень. — Я думала, ты сегодня вообще слова не вымолвишь. Всё думаешь о Сливе?

— И о ней, — честно призналась я, погружаясь в воду. Ощущение было блаженным. Тепло растекалось по мышцам, смывая остатки напряжения. Новое тело было невероятно чувствительным — каждая капля, падающая с потолка пещеры, отзывалась на коже мелкой дрожью. — И о том уморике. О Кае.

— О-о-о! — Лера подмигнула. — Уже заинтересовалась? Говорю же, красавец. Хотя и пугающий. Но знаешь, иногда самые тихие воды — самые глубокие.

Её слова повисли в парном воздухе. Тёплая вода, обволакивающая тело, вдруг стала слишком тесной. «Глубокие воды»…

Мой взгляд непроизвольно упал на поверхность — на своё искажённое рябью отражение. И я представила. Не его лицо — его не знала. Представила момент: он стоит у Сливы, молчаливый, отстранённый. Его рука — не изящная, как у луников, а более широкая, с прожилками и, возможно, теми самыми шрамами от инструментов или магии — касается коры там, где я сегодня видела чёрные узоры. Концентрируется.

А я стою рядом и наблюдаю не за деревом, а за ним. За тем, как сдвинутся брови в сосредоточенности, как губы, вероятно, тонкие и сжатые, чуть разомкнутся на выдохе. За тем, как свет будет ложиться на его скулу и шею.

Эта мысль — о том, чтобы наблюдать за мужчиной, который полностью поглощён своим делом — вызвала не просто интерес. Внизу живота ёкнуло тупым, давно забытым, чисто физическим любопытством. Не к партнёру. К загадке. К человеку, в тишине которого может бушевать целая буря.

И моё новое, молодое тело, это сверхчувствительное воплощение, отозвалось на фантазию мурашками по коже под водой и лёгким, стыдным теплом в груди. Я резко провела ладонями по лицу, смывая не только капли, но и краску смущения.

Глупости. Мне не шестнадцать, чтобы загораться от сплетен. Но внутри что-то упрямо шептало: а если не загореться, то хотя бы… согреться у этого возможного огня? Хотя бы чтобы доказать себе, что я ещё жива и способна чувствовать не только страх и ярость.

Я фыркнула, но её слова задели какую-то струну. Не романтическую. Ту, что отвечала за распознавание родственных душ. Человек, переживший травму, закрывшийся от мира… В этом было что-то до боли знакомое. Я сама была таким человеком. Только мои стены были выстроены из равнодушия и скуки, а его, возможно, из боли и вины. Вода казалась вдруг слишком тёплой, почти обжигающей. Я представила на секунду, каково это — коснуться кожи, которая помнит только холод одиночества. И тут же смутилась от собственной дерзости.

— Он просто придёт, посмотрит и уедет, — сказала я больше для себя. — Сделает свою работу.

— Надеюсь, что поможет, — вздохнула Лера, и её весёлость наконец угасла. — Без сладких снов Сливы… даже страшно подумать. Зимние ночи станут длинными и тёмными.

Мы помолчали. Я лежала в воде, глядя на полоску неба с уже загоревшимися первыми звёздами. Булочка, сидевший на краю купальни, осторожно ловил лапкой светящихся мошек. Всё было прекрасно и волшебно. И так хрупко.

Позже, вернувшись в свою комнату, я долго не могла уснуть. Я ворочалась на своём ложе из живых ветвей, прислушиваясь к ночным звукам леса. В голове крутились обрывки знаний, страхи, вопросы. Но главным был не вопрос «где я». А вопрос «что я могу сделать». Просто наблюдать, как умирает чудо? Притворяться беспомощной девочкой в ожидании спасителя-мастера?

Нет. Такая жизнь у меня уже была. Пассивная. Бессмысленная.

Я встала, подошла к окну. Булочка запрыгнул мне на плечо, устроившись, как живой воротник. Я смотрела на две луны, плывущие в тёмно-синем небе.

— Хорошо, — тихо сказала я ночи, зверьку и самой себе. — Я здесь. Я — Элиара. Или стану ею. И это дерево… это мой сад теперь. Моя ответственность. И этот Кай… что бы он ни представлял собой… мы найдём общий язык. Мы должны. Потому что иначе… иначе эта вторая жизнь окажется такой же бессмысленной, как и первая. А я не позволю.

Булочка мягко бззз-ммкнул у меня в ухо, и его вибрация, как обещание, отозвалась у меня в груди. Было страшно. Невыносимо страшно. Но впервые за много-много лет, сквозь страх, пробивался тонкий, хрупкий росток чего-то нового. Не надежды даже. Решимости. И странного, щемящего любопытства к завтрашнему дню. К тому, кто в нём появится.

Глава 3 Мастер без снов

Лера ворвалась в мою комнату на рассвете, когда я только начала продираться сквозь путаницу снов, где лица земных знакомых смешивались с силуэтами луников.

— Вставай! Он уже почти здесь! — её голос звенел, как колокольчик, полный ажиотажа и любопытства. — Повозку с моховым крабом видели у Старой Мельницы!

Я села на ложе, протирая глаза. Сердце забилось глухо и тревожно. Мастер Кай. Ключевая фигура. Непрошеный помощник. Возможная катастрофа, если он увидит сквозь моё жалкое притворство.

— Даю тебе десять минут, — объявила Лера, уже роясь в моём сундуке и вытаскивая простое, но нарядное платье цвета утреннего тумана. — Надень это. Тётушка Таэль будет принимать его у Родника. Все должны выглядеть… презентабельно.

Последнее слово она произнесла с важной гримася, заставив меня едва улыбнуться. «Презентабельно». В этом волшебном лесу, где деревья светятся, а вода поёт. Я покорно надела платье, позволила Лере быстрыми движениями заплести мои серебристые волосы в сложную, но элегантную косу. Булочка, проснувшийся от суеты, уселся на подоконник и наблюдал за процессом с видом снисходительного философа.

— Готово! — Лера отступила на шаг, оглядывая меня с головы до ног. — Прекрасно. Только… расслабься, Элиар. Ты вся как струна. Он ведь не чудовище.

— Просто не люблю церемонии, — буркнула я правду, которая была лишь верхушкой айсберга моего ужаса.

Мы вышли. Утренний лес был полон жизни и света. Птицы, похожие на летающие драгоценные камни, пересвистывались в кронах. Но по дороге к Роднику я заметила, как другие луники, обычно приветливые и беззаботные, украдкой перешёптывались, бросая на меня быстрые, полные беспокойства взгляды. Их волновала не моя «презентабельность». Их волновала Слива. И мастер, от которого ждали чуда.

Поляна у Родника была полна народа. Луники стояли полукругом, соблюдая тихую, почти торжественную дистанцию. В центре, рядом с Таэль, стояли несколько старших хранителей. Воздух вибрировал от напряжённого ожидания.

И тогда послышался скрип. Не скрип колёс, а скорее, поскрёбывание панциря о камни. Из-за поворота тропы показалась… повозка. Её тянуло существо, напоминающее гигантского, мохнатого краба цвета мха и коры. Оно двигалось плавно, почти бесшумно. Сама повозка была маленькой, практичной, сделанной из тёмного дерева и полированной бронзы. Никаких украшений. Никакой помпезности.

Повозка остановилась. Наступила тишина, настолько глубокая, что было слышно, как падает лист. Дверца открылась.

Он вышед.

И Лера была права. Он не был чудовищем.

Он был разочарованием.

Я ожидала увидеть трагического героя: высокого, гордого, с лицом, искажённым печатью страдания. Но Кай был… обычным. Ну, насколько уморик мог быть обычным. Ростом примерно с меня, коренастый, плотного сложения — ремесленник, а не воин. Одет в простые, но безупречно сшитые дорожные одежды тёмно-зелёного и коричневого цветов, с множеством карманов и креплений для инструментов. Его волосы, коротко остриженные, были цвета тёмного шалфея, а кожа — на несколько тонов темнее, чем у луников, с золотистым подтоном. Черты лица — резкие, угловатые, без намёка на мягкость. И его глаза…

Он поднял взгляд, обводя собравшихся, и я застыла. Лера говорила, что он смотрит сквозь тебя. Это было не совсем так. Он смотрел мимо. Его глаза, цвета старого золота, были абсолютно пусты. Не пусты от злобы или высокомерия. Они были пусты от… присутствия. Он был здесь физически, но его внимание, его суть, была где-то далеко, за барьером из боли и тишины. Он не увидел ни моего платья, ни моей причёски, ни тревоги на лицах окружающих. Его взгляд скользнул по всем и сразу же устремился куда-то вдаль, в сторону сада. К Сливе.

— Мастер Кай, — голос Таэль прозвучал ровно и вежливо, нарушив тишину. — Добро пожаловать в наш лес. Мы благодарны, что вы откликнулись на наш зов.

Он медленно перевёл на неё свой пустой взгляд, кивнул один раз, коротко и резко.

— Где дерево? — его голос был низким, хрипловатым, как будто давно не использовавшимся по назначению. В нём не было ни грубости, ни нетерпения. Была только скупая констатация цели.

Таэль слегка дрогнула, но сохранила достоинство.

— Конечно. Элиара, наша хранительница сада, проводит вас.

Все взгляды, включая этот пустой, золотой, устремились на меня. Ноги стали ватными. Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как платье, которое секунду назад казалось лёгким, теперь душит меня.

— Я… я проведу вас, — выдавила я, и мой голос прозвучал пискляво и неуверенно.

Его взгляд остановился на мне. Всего на секунду. Но в этой секунде пустота дрогнула. В ней мелькнуло что-то — не интерес, не оценка. Скорее, лёгкое недоумение, будто он увидел не луничку, а странный, не на своём месте предмет. Он молча кивнул и сделал шаг в мою сторону, явно ожидая, что я поведу.

Расстояние между нами сократилось до шага. Неожиданно я ощутила не просто запах — тепло. Тепло от его тела, пробивающееся сквозь запахи дороги. Я сделала вдох и почувствовала, как воздух в груди стал гуще. Это было не магией. Это было физикой — напряжённым полем вокруг человека, который слишком долго носил свою боль в себе, и она стала частью его ауры. Мне захотелось отшатнуться. И в тот же миг — обернуться. Я не сделала ни того, ни другого.

Я развернулась и пошла по тропинке к саду, чувствуя его присутствие в двух шагах сзади. Оно было незримым, но давящим. От него не пахло магией или опасностью. От него пахло пылью дороги, металлом и… горьковатой полынью тоски. Лера и несколько старших последовали за нами на почтительной дистанции, но я их почти не слышала. Весь мой мир сузился до тропинки под ногами и до того немого, тяжёлого пространства, которое занимал этот человек с глазами призрака.

Мы вышли на поляну. Утренний свет падал на Сливу, и её болезнь виделась ещё отчётливей. Пятна почернели, несколько снов-сфер погасли совсем.

Кай, наконец, обошёл меня и подошёл к дереву один. Он остановился в шаге от ствола и просто смотрел. Минуту. Две. Он не делал жестов, не бормотал заклинаний. Он просто смотрел, и его пустые глаза, казалось, впитывали каждую трещинку, каждое пятно. Потом он закрыл глаза и медленно, почти нерешительно, поднял руку. Его ладонь, широкая, со шрамами и следами ожогов на пальцах, коснулась коры.

Ничего не произошло. Ни вспышки, ни звука. Но я, стоя в стороне, почувствовала… изменение. Не в дереве. В нём. Его стоическая отрешенность дрогнула. Его плечи подались вперёд, едва заметно, будто под тяжестью невидимого груза. Он открыл глаза и снова уставился на ствол, но теперь в его взгляде читалось не пустота, а сосредоточенная, почти болезненная работа. Он видел то, что не видели другие.

И в этом сломе было что-то вывернутое наизнанку и от этого — невероятно живое. Не героическое. Человеческое. Я поймала себя на мысли: а каково это — касаться не коры, а этой кожи? Мысль обожгла. Я отвела глаза, чувствуя, как по спине пробежали мурашки — не от страха. От стыда за это неуместное любопытство.

Затем он отнял руку, повернулся к нам. Его лицо было каменным.

— Это не болезнь, — произнёс он тем же ровным, лишённым эмоций тоном. — Это внешнее воздействие. Целенаправленное. Вытягивание жизненной силы и снов. Питание.

В толпе позади нас пронёсся испуганный шёпот.

— Кто? — спросила Таэль, и её голос впервые дрогнул.

— Не знаю. Чтобы определить, нужны образцы с места силы, откуда это идёт. Следы ведут на северо-восток. В долины Странников.

— Это невозможно! — воскликнул один из старших. — Земли Странников закрыты! Это самоубийство!

Кай посмотрел на него, и в его золотых глазах вспыхнула искра чего-то тёмного. Не гнева. Глубокого, усталого презрения.

— Тогда дерево умрёт через неделю. Может, десять дней, — он сказал это так же спокойно, как мог бы сообщить о погоде. — Вызовите другого мастера.

Он сделал движение, чтобы уйти. И тут заговорила я. Словно кто-то другой использовал мои голосовые связки.

— Я пойду с вами.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Кай замер, медленно поворачивая ко мне голову. Его взгляд снова стал оценивающим, но теперь в нём было больше не недоумения, а холодного любопытства.

— Элиара! — ахнула Таэль.

— Это мой сад, — сказала я, и на этот раз голос звучал твёрже. Я обращалась не к ней, а к нему. — Моя ответственность. И если нужно идти в долины Странников, я пойду. Вы знаете, как распознать угрозу. Я знаю… знаю Сливу. Её ритм. Её голос. Вместе у нас больше шансов.

Я сама не верила в то, что говорила. Я не знала голоса Сливы. Но я знала, что не могу остаться. Не могу снова стать пассивным наблюдателем увядания. Это был шанс. Страшный, безумный шанс вырваться из роли беспомощной чужеземки и сделать что-то. И он, этот мастер с глазами призрака, был моим единственным проводником.

Он долго смотрел на меня. Казалось, он взвешивал не мои слова, а саму мою суть.

— Это не прогулка по лесу, — наконец произнёс он. — Туман Странников съедает разум. Иллюзии ломают волю. А то, что охотится на Сливу… может охотиться и на нас.

— Я понимаю, — сказала я. И странное дело — я и правда понимала. Я прожила свою жизнь в иллюзиях собственного создания. И что-то, пожирающее сны… это казалось до жути знакомой метафорой.

Он смотрел на меня, и в его пустоте теперь читался вызов. Молчаливый, но от этого ещё более весомый. «Выдержишь?» — спрашивали эти золотые глаза. И мне вдруг дико захотелось ответить «да». Не из храбрости. Из упрямства. Из той самой щемящей надежды, что за этой пустотой может быть что-то ещё.

Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка. Скорее, нервный тик, признак какого-то внутреннего расчёта.

— Как хотите, — пожал он плечами, снова становясь безразличным. — Готовьтесь. Выезжаем на рассвете. Несите только самое необходимое. И будьте готовы идти быстро.

Он развернулся и направился обратно к своей повозке, не оглядываясь, оставляя за собой поле растерянности, страха и, в моём случае, странного, леденящего возбуждения.

Я смотрела ему вслед. Его спина, прямая и широкая, не выражала ничего. Но я уже знала, что это обман. Я видела, как эта спина согнулась под невидимым грузом у Сливы. И теперь это знание жгло изнутри. Он уходил, не оборачиваясь, и этот уход был точным отражением его сути — ясным, безжалостным, не оставляющим места для сантиментов. И почему-то именно это, а не ласковые слова, заставило что-то глубоко во мне сжаться в тугой, твёрдый узел решимости. Я не позволю ему просто уйти. Не теперь.

Лера схватила меня за руку, её глаза были круглыми от ужаса.

— Ты с ума сошла! Он же… он же нелюдим! Он тебя в первом же тумане бросит, если замедлишь шаг!

Я вынула свою руку из её хватки. Мои пальцы дрожали, но внутри что-то кристаллизовалось, становилось твёрдым.

— А я тут чужая, Лера. Во всём этом, — я сделала широкий жест, охватывая лес, поляну, уходящую спину мастера. — Может, именно поэтому мы и найдём общий язык.

Я не была в этом уверена. Я вообще ни в чём не была уверена. Но это был первый за долгое время сознательный, отчаянный выбор. И отступать я не собиралась.

Таэль подошла ко мне молча. Её проницательные глаза изучали моё лицо.

— Ты изменилась, дитя, — тихо сказала она. — После того дня, когда Слива начала болеть… ты стала другой. Как будто проснулась.

Меня бросило в жар. Она чувствовала. Подозревала.

— Может быть, тётушка, — я опустила глаза. — Может быть, пора было просыпаться.

Она вздохнула, положила свою морщинистую, тёплую руку мне на плечо.

— Тогда будь осторожна. И следи за ним. Его рана глубока, и раненый зверь опасен, даже если не хочет того.

Я кивнула. Когда она ушла, я осталась одна на поляне умирающего чуда. Я подошла к Сливе, положила ладонь рядом с тем местом, где только что была его рука. Кора была холодной.

«Ну что ж, — подумала я, глядя на тёмные узоры на её стволе. — Похоже, мы с тобой в одной лодке. Нас обеих кто-то поразил в самую сердцевину. Осталось только выяснить — один ли это враг.»

Булочка, до этого сидевший в кустах, выскочил и утерся о мою ногу, издав короткий, одобрительный звук. Казалось, он был не против приключения.

Вернувшись в свою комнату, я обнаружила Леру, которая в ярости металась между сундуком и кроватью, швыряя в дорожную сумку самые нелепые вещи: праздничное ожерелье, пузырёк с блёстками, толстую книгу сказок.

— Что ты делаешь? — устало спросила я, прислонившись к косяку.

— Собираю тебе вещи! Потому что ты, видно, в разум впала! — она выпрямилась, её лицо было искажено страхом и обидой. — Он же тебя убьёт! Или оставит там, в тумане! Ты слышала, что он сказал? Иллюзии, разум, охота! Это не игра, Элиара!

— Я знаю, — тихо сказала я, подходя к сундуку. Я отложила ожерелье, вынула книгу. Взяла вместо этого прочный плащ, запас сушёных ягод, нож с коротким лезвием. — И я не играю.

Мои пальцы скользнули дальше и наткнулись на маленький флакон с маслом для обработки кожи — пахло хвоей и чем-то терпким. Я взяла его. Не для себя. Смутная, почти неловкая мысль: а если у него в дороге разотрёт ногу? Или рана на руке, та самая, у запястья, воспалится? Я резко сунула флакон в сумку, будто делая что-то запретное. Заботиться о нём было абсурдно. Но я уже начала это делать.

— Тогда почему? — голос Леры дрогнул. — Почему ты так рвёшься навстречу этому… этому ледяному замку в облике уморика?

Я остановилась, сжимая в руках плащ. Ткань была грубой, реальной. Почему? Потому что другого выхода не было. Потому что я снова оказалась бы в клетке наблюдения, в роли беспомощной. Потому что его пустой взгляд, который видел суть вещей, казался честнее любой сладкой лжи этого мира.

— Потому что я тут чужая, Лера, — сказала я наконец, глядя ей прямо в глаза. — Во всём этом лесу, в этих ритуалах, в этих ожиданиях. А он… он тоже чужой. В своей тишине, в своей боли. Может, чужим проще найти общий язык. Хотя бы на уровне молчания.

Лера молчала, и я видела, как она примеряет мои слова на себя и не находит в них ключа. Ей не понять. Ей не нужно было просыпаться в чужом теле, цепляясь за чужую боль, которая странным образом отзывалась в её собственной. Его боль была видимой, как шрам. Моя — невидимой. Может, поэтому она и манила.

Лера смотрела на меня, и гнев в её глазах медленно таял, сменяясь растерянной грустью.

— Я боюсь за тебя.

— Я тоже боюсь, — призналась я, и это была чистая правда. Но под страхом, глубоко внутри, копошилось что-то другое. Азарт. Острый, почти забытый вкус вызова. Первый раз за долгие годы — не за долгие месяцы, а за долгие годы — у меня была не абстрактная тоска, а конкретная, пусть и безумная, цель. И человек рядом, который выглядел так, будто потерял даже больше, чем я. И в этой потере была какая-то ужасающая, честная родственность.

— Просто… вернись, — прошептала Лера, обнимая меня так крепко, что захрустели рёбра. — Обещай, что вернёшься.

— Постараюсь, — пробормотала я в её волосы, пахнущие солнцем и травами. Это было всё, что я могла пообещать.

Позже, когда Лера ушла, а я закончила сборы, я сидела на кровати и смотрела на сложенную у двери сумку. Булочка свернулся на коленях, его ровное гудение успокаивало. Страх никуда не делся. Но теперь он был не одинок. Его теснило другое — то самое щемящее, неудобное возбуждение, от которого слегка кружилась голова и учащался пульс. Я думала о дороге. О тумане. Об опасности. Но больше всего — о нём. О том, каким он будет, когда не будет вокруг чужих глаз. Сможет ли это молчание между нами стать не стеной, а мостом? Или оно раздавит? Я не знала. Но впервые за бесконечно долгое время я хотела узнать. Не как исследователь. Как женщина, которая наконец-то разглядела вдали не просто цель, а человека. Пусть и самого закрытого и опасного из всех, кого она встречала.

Глава 4 Первые шаги

Рассвет застал меня уже на ногах. Я не спала, укладывая в простой дорожный рюкзак — подарок Леры — всё, что считала нужным: смену прочной одежды, несколько лепёшек, маленькую флягу с водой, нож (подарок Таэль, простой, но острый как бритва), и странный, похожий на кристалл компас, который, по словам Леры, всегда покажет дорогу к дому. Булочку я решила взять с собой. Он сидел на моей подушке и смотрел, как я собираюсь, его золотые глаза серьёзны. Когда я протянула к нему руку, он без колебаний запрыгнул ко мне на плечо, устроился, вцепившись коготками в ткань плаща, и заурчал.

У выхода из леса меня ждал уже Кай. И его повозка, и моховой краб исчезли. Он стоял, прислонившись к стволу дерева, в тех же дорожных одеждах, с тяжёлым, набитым походным мешком за спиной. На поясе у него висели незнакомые инструменты в кожаных чехлах. Он смотрел куда-то вдаль, в сторону холмов, где ночь ещё не до конца отступила. Его профиль в сером свете зари казался высеченным из камня.

Я подошла, остановившись в паре шагов. Он даже не повернул головы.

— Я готова, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Только тогда он взглянул на меня. Его пустые глаза скользнули по моему лицу, по рюкзаку, на мгновение задержались на Булочке, который вытянул шею, изучая незнакомца. Взгляд был быстрым, как укладчик вещей, но в нём мелькнуло то же недоумение, что и вчера. Будто Булочка тоже был не на своём месте. Потом кивок. Один. Резкий.

— Тогда идём.

И он пошёл, не оглядываясь, не проверяя, следую ли я. Его шаг был быстрым, экономичным, привычным к долгим переходам. Мне пришлось почти бежать, чтобы поспеть.

Мы шли молча. Первый час, второй. Лес сменился холмистой равниной, поросшей высокой серебристой травой, которая шуршала на ветру. Кай шёл впереди, держа дистанцию в несколько метров. Он не оборачивался, не замедлялся. Казалось, он забыл о моём существовании. Он не просто шёл — он сканировал местность. Я заметила это через час: его взгляд не блуждал, а методично, сектор за сектором, проходил по горизонту, по земле под ногами, по кронам редких деревьев. Он не искал опасность панически. Он её учитывал как данность, как погоду. Это было не геройство, а профессиональная привычка, въевшаяся в плоть. Мой земной ум, привыкший раскладывать процессы на этапы, оценил: эффективно, экономично, без лишних затрат энергии. И тогда я перестала просто тащиться за ним и начала учиться. Не магии — поведению. Куда он смотрит перед тем, как поставить ногу? Как держит голову, слушая ветер? Я сравнивала его с инструкторами по выживанию с тех курсов, на которые ходила от тоски. Те говорили громко, с энтузиазмом. Он был их полной противоположностью — живая инструкция по тихому, упрямому существованию враждебного мира. И в этой молчаливой компетентности была своя, невыносимая притягательность. Не «я спасу тебя», а «я знаю, как не умереть, и, возможно, научу, если успеешь сообразить». Когда он внезапно замер, подняв руку, я уже не врезалась в него, а застыла сама, затаив дыхание, следуя его взгляду. Я ещё не видела угрозы, но уже доверяла его реакции больше, чем своим глазам. Он обернулся, и в его взгляде мелькнуло... не одобрение. Скорее, констатация: «А, ты ещё здесь и не создала шума. Уже прогресс».

Я пыталась сосредоточиться на окружающем мире, чтобы заглушить рой мыслей в голове. Воздух здесь пах иначе — не цветами и магией, а пылью, камнем и чем-то горьковатым. Небо постепенно светлело, и две луны скрылись, уступив место бледному солнцу. Оно было меньше земного и светило холодным, синеватым светом.

Булочка устроился у меня на голове, цепляясь за косу, и ворчал каждый раз, когда я спотыкалась о невидимый камень. Я уже жалела о своём порыве. Мои ноги, непривычные к такой ходьбе, горели, спина ныла от рюкзака. А он впереди шёл, будто сделанный из железа и упрямства. И всё же я ловила себя на том, что наблюдаю не за тропой, а за ним. За тем, как под тканью рубахи играют мышцы спины при каждом шаге. За тем, как он чуть наклоняет голову, прислушиваясь к чему-то, невидимому для меня. Это было беситующе и... затягивало.

Наконец, когда солнце поднялось выше, он остановился у небольшого ручья, пересекавшего тропу.

— Привал, — бросил он через плечо и, сбросив мешок, опустился на камень, доставая свою флягу.

Я чуть не свалилась от облегчения, прислонившись к дереву. Мои ноги дрожали. Я сняла рюкзак, опустилась на землю и закрыла глаза, слушая, как бешено стучит сердце.

— Пей.

Я открыла глаза. Он стоял передо мной, протягивая свою флягу. Его лицо было по-прежнему непроницаемым.

— Спасибо, — я взяла флягу, сделала осторожный глоток. Вода оказалась холодной и с лёгким травяным привкусом. — У меня есть своя.

— Вижу, — сказал он, забирая флягу обратно. — Но пить надо больше. Особенно в первый день. Тело не привыкло.

Он вернулся к своему камню, снова отвернувшись. Но это мимолётное внимание, это практическое замечание о моём «непривыкшем теле» было первым проблеском чего-то, кроме безразличия.

Мы сидели молча. Я жевала лепёшку, он — какую-то плотную пасту из тюбика. Булочка слез с моей головы и, понюхав воздух, робко подобрался к Каю. Тот замер, наблюдая, как зверёк осторожно обходит его ботинки. Потом Булочка сел в полуметре от него и уставился своими огромными глазами на тюбик в его руке.

Я ожидала, что Кай проигнорирует его или отгонит. Вместо этого он отломил крошечный кусочек своей пасты и положил на камень рядом с собой. Булочка, после секундного колебания, схватил лакомство и умчался обратно ко мне, счастливо чавкая.

— Он не боится меня, — произнёс Кай, и в его голосе прозвучало лёгкое удивление.

— Булочка… он чувствует людей, — сказала я, пожимая плечами. — Наверное, не чувствует от тебя угрозы.

— Значит, он плохой судья, — пробормотал Кай, но больше про себя, и снова замолчал.

Когда мы тронулись дальше, он шёл чуть медленнее. Не настолько, чтобы я могла идти с ним рядом, но хотя бы не приходилось бежать. Мы снова погрузились в молчание, нарушаемое только шуршанием травы и нашим дыханием.

К полудню пейзаж начал меняться. Трава поредела, появились скальные выходы, странные, кристаллические образования, торчащие из земли, как сломанные зубы. Воздух стал разреженным, холодным. И тишина… она была не природной, а гнетущей. Даже ветер стих.

Кай внезапно остановился, подняв руку. Я замерла позади. Он медленно обернулся, и в его глазах, впервые с момента нашей встречи, я увидела не пустоту, а сосредоточенность. Опасность.

— Впереди Рокочущие Холмы, — сказал он тихо. — Камни поют на ветру. Звук оглушает, сбивает с толку. Идти надо близко, иначе потеряешься. Не отходи от меня.

Я кивнула, глотнув. Он выждал секунду, будто убеждаясь, что я поняла, потом снова пошёл вперёд, но на этот раз я почти наступала ему на пятки.

Первые порывы ветра донесли отдалённый гул, похожий на звук гигантской раковины. Чем дальше, тем громче. Вскоре это уже был оглушительный рёв, заполняющий всё пространство. Холмы вокруг действительно «пели»: ветер, проходя сквозь тысячи естественных отверстий в скалах, создавал жуткую, дисгармоничную симфонию. Звук бил по барабанным перепонкам, проникал в кости, путал мысли. Я инстинктивно прикрыла уши ладонями, но это почти не помогало.

Кай шёл уверенно, его фигура впереди казалась единственной точкой опоры в этом какофоническом хаосе. Ветер рвал одежду, бросал в лицо песок. На особенно крутом подъёме я поскользнулась на сыпучем камне. Моя нога ушла в пустоту, и я вскрикнула, потеряв равновесие.

Сильная рука схватила меня за предплечье, резко дёрнула вверх и прижала к скале. Это был он. Он встал передо мной, закрывая своим телом от порыва ветра, который мог бы сбросить меня вниз. Его лицо было в сантиметрах от моего. Я видела каждую морщинку у его глаз, жёсткую щетину на щеках, и его глаза… в них не было ни страха, ни даже раздражения. Была только мгновенная, животная реакция на угрозу и холодный расчёт, как её устранить.

— Всё в порядке? — его голос пробился сквозь рёв ветра прямо к моему уху. Губы почти коснулись его.

Я смогла лишь кивнуть, слишком ошарашенная, чтобы говорить. Его хватка была железной, но не причиняла боли. Он продержал меня так ещё несколько секунд, его тело, тёплое и плотное, служило щитом от бури, пока его глаза оценивали склон выше. Потом он кивнул, отпустил мою руку, но тут же схватил её снова, теперь уже просто держа, и рванул вперёд.

— Держись! — крикнул он, и его пальцы сомкнулись вокруг моих.

Мы взбирались последние метры так — он тянул меня за руку, я, спотыкаясь, шла за ним, цепляясь свободной рукой за выступы. Его ладонь была шершавой, твёрдой, полной силы. И в этот момент, посреди оглушительного рева и страха, это прикосновение было единственным, что казалось реальным. Кожа на запястье, где его пальцы впились, горела. Даже когда он отпустил, жар остался, будто он оставил на мне отпечаток. Не болезненный. Напоминающий.

Наконец мы вывалились на относительно ровную площадку за гребнем холма. Звук сразу стал тише, приглушённый. Кай отпустил мою руку, как будто обжёгся, и сделал шаг назад, отворачиваясь. Он тяжело дышал, но не от усталости — от адреналина.

— Спасибо, — выдохнула я, опираясь на колени. Моё сердце бешено колотилось, но уже не только от страха.

Спустя мгновение, сидя на камне, я поймала себя на том, что потираю запястье, там, где его пальцы впились. Кожа горела чётким, жгучим отпечатком. Я пыталась стереть ощущение большим пальцем, но оно лишь стало глубже. Это была не ладонь земного мужчины. Это был рабочий инструмент со своей топографией: жёсткие подушечки, шрамы-борозды, сила, которая не сжимала, а обхватывала, точно рассчитывая давление, чтобы выдернуть, но не сломать. Я украдкой взглянула на него. Он отпивал из фляги, глядя в долину, и мышцы его шеи напряглись при глотке. В ушах всё ещё стоял гул, но теперь его заглушал бешеный стук крови в висках. От страха? Нет. От чего-то другого. От того, что я только что была на волосок от падения, и меня спасло не абстрактное «заклинание» или «сила героя», а простая, грубая физиология. Его мышечное усилие. Теплота его тела, на секунду ставшая моей стеной. В мире, полном магии и грёз, это оказалось шокирующе, обнажённо реальным. Когда он протянул флягу, наши пальцы едва не соприкоснулись. Я резко забрала её, будто металл был раскалён. Его брови чуть поползли вверх — единственная эмоция за весь день, похожая на вопрос. Я отвернулась, делая глоток, и вода показалась безвкусной после адреналина и соли на его коже, которую я почему-то почувствовала тогда, когда его дыхание обожгло мое ухо.

Он ничего не сказал, лишь кивнул, не глядя на меня. Потом достал флягу, отпил и снова протянул мне.

— Здесь отдохнём. Дальше проще.

Я взяла флягу, нашла в себе силы улыбнуться.

— А ты говорил — не прогулка.

Он посмотрел на меня. И вдруг, в уголке его губ снова дёрнулся тот же нервный тик. На этот раз он был чуть заметнее.

— Это ещё не самое интересное, — произнёс он, и в его голосе, впервые, прозвучал оттенок чего-то, кроме пустоты. Сухой, чёрной иронии.

Мы сидели на камнях, пока дыхание не выровнялось. Булочка, пережидавший бурю за пазухой моей туники, высунул головы и недовольно фыркнул. Кай наблюдал за ним, и в его взгляде снова мелькнуло то недоумение.

— Он с тобой с детства? — спросил он неожиданно.

Вопрос застал меня врасплох. Воспоминания Элиары всплыли обрывком: маленькая девочка, плачущая под дождём, тёплый комочек, прижавшийся к шее…

— Да, — ответила я честно. — Кажется, всегда.

— Ему повезло, — тихо сказал Кай, и снова отвернулся, глядя на расстилавшуюся внизу долину, куда нам предстояло спуститься.

Я не знала, что ответить. Было ли это про зверька? Или про девочку, у которой был такой друг? Или… обо мне? Я посмотрела на его профиль, на напряжённую линию плеч. Раненый зверь, сказала Таэль. Но даже раненые звери, оказывается, могут протянуть лапу, когда кто-то падает в пропасть.

Мы спускались уже в тишине. Его шаг по-прежнему был быстрым, но я уже лучше чувствовала ритм. И когда мы снова вышли на ровное место, я не отставала. Солнце клонилось к закату, отливая холмы багрянцем и золотом. Кай выбрал для ночёвки небольшой грот под нависающей скалой — сухой, защищённый от ветра.

Он молча развёл небольшой, но жаркий костёр с помощью какого-то устройства, высекающего искры. Потом достал из мешка две порционные пачки, вскрыл их и поставил рядом с огнём. Аромат тушёных овощей и трав заполнил грот.

— Ешь, — сказал он, отодвинув одну пачку ко мне.

Я взяла. Еда была простой, но сытной и вкусной. Мы ели молча, слушая, как потрескивают угли. Булочка, получив свою долю, свернулся клубком между нами, явно считая, что опасность миновала и можно расслабиться.

Когда я закончила, я посмотрела на Кая. Он сидел, уставившись в огонь, его лицо было освещено дрожащим светом. Пустота вернулась в его глаза, но теперь я знала, что это не вся правда. За ней что-то было.

Он доел, вытер губы тыльной стороной ладони — быстрый, не эстетский жест.

— Спи. Я возьму первую вахту, — сказал он, не глядя, и двинул ко мне мой спальник.

— Я первая, — возразила я тихо, но твёрдо.

Он замер.

— Мне нужно привыкнуть к этим звукам. К этой... тишине. — Я сделала паузу, ловя за стеной грота шорох ночи, куда более чужой, чем лунный лес. — А ты, кажется, уже знаешь их наизусть. Тебе виднее, что может случиться под утро.

Он молчал, оценивая. Не мои слова — мой настрой. Видел ли он упрямство или просто здравый смысл?

— Как скажешь, — наконец буркнул он. — Буди через четыре часа. Если что-то покажется — не геройствуй, зови сразу.

Его доверие, выданное как скупая инструкция, ударило в грудь теплее огня. Я кивнула. Он забрался в свой спальник, отвернулся к стене, и через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким — но не спящим, я чувствовала. Дремота солдата. И вот я одна. Вернее, я, Булочка и спина Кая в двух шагах. Я сидела, обхватив колени, и слушала. Сначала искала угрозу в каждом шорохе. Потом просто слушала мир. Скрип камня от остывания. Далекий крик ночной птицы. Его дыхание. Его спину, которая временами чуть вздрагивала, будто отсылая прочь кошмар, ещё не успевший подобраться. Я смотрела на эту спину, на ткань рубахи, растянутую над лопатками, и думала: что он видит, когда закрывает глаза? Дым? Пустоту? Или всё ещё пытается кого-то догнать? Мне вдруг дико захотелось положить ладонь между лопаток, как делала бы с земным другом после тяжелого дня. Не сдержалась. Не из жалости. Из признания: мы оба здесь, в этой чужой ночи. Точка соприкосновения. Рука не поднялась. Я лишь сильнее обхватила свои колени. Булочка зевнул. Четыре часа тянулись медленно. Но это было моё дежурство. Моя маленькая победа над ролью беспомощной ноши.

Позже, когда я разбудила его для смены, он встал без звука, кивнул и занял моё место у входа. Я забралась в спальник, всё ещё тёплый от его близости. Булочка устроился у меня в ногах.

Я лежала, глядя на его силуэт у входа в грот. Он сидел неподвижно, как страж, его плечи были напряжены. Я думала о его руке, сжавшей мою на склоне. О мгновенной, бездумной реакции защитить. О тюбике с пастой, которым он поделился с Булочкой.

«Раненый зверь», — повторила я про себя слова Таэль. Но, возможно, у раненого зверя просто нет других способов показать, что он ещё жив. Кроме как рычать. Или… иногда протягивать лапу. Или молча доверить тебе свою спину на время сна.

Я закрыла глаза, слушая мерное дыхание Булочки и далёкий вой ветра в скалах. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то ещё. Не уверенность. Любопытство. И интерес, острый и непозволительный, к тому, что скрывается за этой маской. И к тому, как будет ощущаться его кожа, если коснуться её не в падении, а намеренно. Я отвернулась к стене, пряча лицо. Завтра будет новый день пути. И я хотела его встретить, глядя ему в глаза, а не в спину.

ГЛАВА 5. Следы и первая опасность.

День начался с хрустального холода и молчаливого ритуала. Кай, чья вахта слилась с рассветом, свернул лагерь с бездушной эффективностью. Я едва успевала за его темпом, запихивая в рюкзак спальник, пальцы деревянные от утренней сырости. Он не говорил ни слова о ночи, о том, как сидел, зажатый в углу грота, и я не спрашивала. Его спина, увиденная мной перед сном, была достаточно красноречива — крепость в осадном положении. Но сегодня стены были снова наглухо заколочены, а во взгляде читалась только задача.

Мы вышли из ущелья, и перед нами расстилалась каменистая пустошь, упирающаяся в далекую молочную пелену — границу земель Странников. Мы шли быстрым, целенаправленным шагом. Воздух здесь был безжизненным, выцветшим, будто сама магия отсюда была высосана. Кай не просто смотрел под ноги — он водил взглядом по земле, как сканер, ища не тропу, а её отсутствие. Разрушение.

Мы углубились в редкий, чахлый лесок из искривлённых, почти чёрных деревьев, и с каждым шагом мою кожу начинало щекотать. Словно тысячи невидимых иголок. Воздух густел, им было тяжело дышать — не от нехватки кислорода, а будто он сопротивлялся лёгким. Я ловила боковым зрением мелькания в чаще — не тени, а сгустки более глубокого мрака, которые растворялись, стоито повернуть голову. Кай шёл, чуть согнувшись, его свободная рука теперь не болталась у бедра, а была полусогнута, пальцы слегка подрагивали, готовые в любой миг сложиться в быстрый жест. Он не говорил, но всё его тело кричало о близкой буре.

— Стой.

Он замер как вкопанный, и я едва не налетела на него. Он смотрел на участок земли справа от тропы. На первый взгляд — просто серое, безжизненное пятно. Но когда я пригляделась, мороз пробежал по коже. Это была трава, сохранившая свою форму, но ставшая хрупким, пепельным слепком самой себя. И на её поверхности, будто выжженное кислотой, лежал узор. Сложный, гипнотический, из переплетающихся чёрных линий, напоминавший то ли кружево паутины, то ли застывшие трещины на высохшем дне озера. Он пульсировал едва уловимым, больным сиянием.

Кай присел на корточки, не прикасаясь. Из чехла на поясе он извлёк тонкий серебристый прут и провёл им в сантиметре над аномалией. Кончик прут завибрировал, издав тихий, противный звон. Над выжженным участком воздух задрожал, и узор проявился ярче, объёмнее, превратившись в трёхмерную, вращающуюся структуру. Это было одновременно красиво и отвратительно.

— Внешнее воздействие, — произнёс Кай, и его голос был низким, сконцентрированным. — Не болезнь. Инфекция. Она не ест — она переписывает. Превращает живую магию в… в этот шаблон. В пустую формулу.

Я смотрела, забыв о страхе, захваченная чисто профессиональным интересом. Мой земной ум лихорадочно искал аналогии.

— Похоже на фрактал, — вырвалось у меня шёпотом. — Или на замкнутую систему, где всё ссылается само на себя, но смысл утерян. Смотри, здесь связующее звено отсутствует, и вся структура пошла в разнос, стала повторяться впустую.

Кай резко повернул ко мне голову. Его пустые глаза были теперь прикованы к моему лицу, а не к узору. В них плавало чистое, немое недоумение.

— Что? — переспросил он. Не «что это», а «что ты только что сказала».

Я сглотнула, понимая, что ляпнула нечто чуждое для этого мира.

— Фрактал… это когда маленькая часть повторяет форму целого. Бесконечно. Я просто хочу сказать, что это повреждение выглядит структурированным. У него есть внутренняя логика. Злая, уродливая, но логика. Оно не хаотично.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом медленно, очень медленно, перевёл взгляд обратно на пульсирующий узор. Его брови слегка сдвинулись.

— Странно… — протянул он. — Но это… имеет смысл. Если думать об энергии Сна как о потоке информации… а этот шаблон — как о вирусе, переписывающем данные… Да. Тогда его самоповторение объяснимо.

Он говорил больше сам с собой, с тем самым острым, аналитическим умом, который я угадала в нём раньше. Затем он снова посмотрел на меня, и в его взгляде появилась не просто оценка, а догадка.

— Ты так об этом никогда не думала раньше.

Это было опасно. Слишком близко к правде.

— После того как заболела Слива… я стала многое видеть иначе, — сказала я, отводя глаза. — Как будто проснулась.

Он не стал настаивать. Просто кивнул, как будто этого объяснения — «проснулась» — ему было достаточно. Он поднялся, спрятал прут. След шёл на северо-восток, прямо к туманной стене. Он был свежим.

От этого места хотелось отодвинуться, стряхнуть с себя липкое чувство, будто на душу села плесень. Я невольно посмотрела на свои руки — обычные, тонкие пальцы Элиары. Они только что хотели коснуться того узора, повинуясь исследовательскому зуду. А что, если бы коснулись? Зараза ведь цепляется не только к магии, но и к любопытству. Кай уже шёл вперёд, его спина — единственный твёрдый ориентир в этом искажённом месте. Я сделала шаг, и почва под ногой хрустнула слишком громко. Казалось, само молчание вокруг было хрупким и вот-вот лопнет, выпустив наружу что-то ещё.

Они вышли из-за деревьев бесшумно. Не с рыком, а с тихим, жужжащим скрежетом, будто ломаются шестерёнки. «Слепороги». Существа, напоминающие оленей, если бы оленей слепили из тёмного стекла и ржавого металла. Их глаза были матовыми бельмами, а вместо рогов из лбов росли пучки кристаллических, неестественно острых отростков, мерцающих тем же больным светом, что и узор на траве. Они двигались рывками, неуклюже, но с жуткой целеустремлённостью. Их было пять.

Время замедлилось, распавшись на отдельные кадры. Я увидела, как первое существо отрывается от земли, его кристаллические рога-шипы нацелены в точку ниже ключицы Кая. Увидела, как камень под его собственным копытом рассыпается в серую пыль. Запах — резкий, металлический, с примесью гнилых ягод — ударил в нос. Булочка издал тонкий, почти неслышный визг и вжался в меня так, что коготки пробили ткань до кожи. Моё собственное сердце заколотилось где-то в горле, вытеснив воздух. А он — просто шагнул вперёд.

Кай не запаниковал. Он просто шагнул вперёд, оттесняя меня за спину. Его прут в его руке вспыхнул холодным серебристым пламенем, превратившись в длинный, тонкий клинок из сконденсированного света.

— Не двигайся, — бросил он через плечо, и в его голосе не было страха. Была работа.

Первый слепорог бросился. Кай встретил его не ударом, а точным, коротким тычком в место соединения «шеи» и «туловища». Раздался звон, как от разбитого фарфора, и существо рухнуло, рассыпавшись на осколки, которые тут же обратились в чёрный пепел. Он двигался с пугающей эффективностью — без лишних движений, без жестокости. Просто устранял угрозу. Второго он парировал, перехватил импульс его броска и, используя его же инерцию, швырнул на третьего. Они сцепились, издавая пронзительный визг.

Но их было пятеро. Двое обошли с флангов, их острые, кристаллические «рога» были нацелены прямо на его незащищённую спину. Не было мыслей. Не было страха за себя. Был лишь чистый, белый всплеск воли. Я не «сотворила» барьер. Я захотела его, всем нутром, каждой клеткой, криком души, который оказался сильнее, чем знание правил. Из меня вырвалось не сияние — сгусток сдавленного воздуха, видимого дрожания реальности, окрашенный в оттенок моего собственного испуга и ярости. Он лопнул с глухим хлопком, оставив в ладонях ощущение ожога и странную пустоту, будто я выплеснула наружу часть собственного тепла.

Волна ударила в ближайшего слепорога, не разбив его, а отбросив, как ударной волной. Существо жалобно запищало, потеряв равновесие. Вслед за вспышкой пришла обратная волна — леденящая пустота в груди и жгучая боль в ладонях, будто я сунула руки в крапиву и в снег одновременно. Я услышала собственный стон. Зрение поплыло. В ушах зазвенело. Но где-то на краю сознания я зафиксировала результат: существо отлетело, его атака сорвана. Это работало. Этого хватило. Ноги подкосились, и я едва удержалась, ухватившись за ствол ближайшего чахлого деревца. Кора под пальцами была шершавой и живой — единственная настоящая вещь в этом кошмаре. Я судорожно глотнула воздух, пытаясь вернуть в лёгкие ощущение, что они наполняются, а не опустошаются. Кай, услышав шум, рванулся в сторону, его клинок мелькнул, добивая сбитого с толку врага.

Через мгновение всё было кончено. Последние осколки превращались в пыль. Тишина вернулась, оглушительная после короткой, яростной схватки. Кай стоял, тяжело дыша, клинок в его руке медленно гас, снова превращаясь в прут. Затем он повернулся ко мне.

Его лицо было бледным, на лбу выступил пот. Но не от усилий. Его глаза, широко раскрытые, были прикованы ко мне. В них не было ни благодарности, ни удивления. Был шок. Чистый, неподдельный шок.

— Ты не училась боевой магии, — произнёс он хрипло. Это было не вопрос. Констатация, с которой его мозг отказывался мириться.

Я опустила руки. Они дрожали, от ладоней до локтей шло странное, щемящее онемение. Я покачала головой.

— Нет. Я просто… не хотела, чтобы тебя ударили в спину.

Мы смотрели друг на друга через несколько шагов, заваленные чёрным пеплом. Воздух пах гарью и озоном. Булочка, дрожа, прижимался к моей шее. Кай медленно подошёл ближе, его взгляд скользнул по моим рукам, по лицу. Потом он посмотрел на свою левую руку. На предплечье, чуть ниже сгиба, ткань рубахи была порвана, и из-под неё сочилась тонкая струйка тёмной, почти чёрной крови. Рана была неглубокой, но выглядела неприятно — края будто подёрнуты той же серой плёнкой.

— Дай посмотреть, — сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала. Старый земной рефлекс: увидел рану — надо обработать.

Он не сопротивлялся, когда я взяла его руку. Его кожа была горячей, мышцы под ней — твёрдыми, как канат. Я аккуратно отогнала клочья ткани. Царапина от кристаллического отростка. Вокруг неё уже расползалось едва заметное серое пятно. Я открыла свой рюкзак, достала маленькую аптечку, нашла склянку с прозрачной жидкостью, пахнущей спиртом и полынью, и чистые полосы мягкой ткани.

— Будет жечь, — предупредила я, смачивая ткань.

Он лишь кивнул, не отводя взгляда от моих рук. Я прижала ткань к ране. Он даже не дрогнул, только мышцы предплечья напряглись сильнее. Когда я вытирала тёмную кровь, мои пальцы скользнули по старому, грубому шраму, пересекавшему его предплечье наискось. Шрам был холоднее окружающей кожи. Я непроизвольно замедлила движение, кончиками пальцев повторив его изгиб. Он вздрогнул — не от боли. Его дыхание, до этого ровное, на секунду сбилось. Я тут же убрала руку, но взгляд мой встретился с его. Он не отвёл глаз. Взгляд его был прямым, тяжёлым, исследующим. В нём не было вопроса. Было молчаливое разрешение — продолжать. И в этой тишине, под жужжание леса, мои прикосновения стали языком, более откровенным, чем любые слова.

Я вытерла чёрную кровь, увидела чистую, красную — хороший знак. Серый налёт, казалось, отступил. Затем я нанесла немного пахнущей мёдом мази и аккуратно забинтовала. Всё это время он молчал. Его рука лежала в моих ладонях — тяжёлая, живая, испещрённая историей. Он позволял мне это делать. Его дыхание было ровным, но я чувствовала, как под моими пальцами бьётся пульс — учащённо, сильно. Этот ритм был громче любого слова. Он говорил о пережитой ярости, об адреналине, который ещё не отступил. Говорил о жизни, которая, вопреки всему, продолжала биться здесь, под моими пальцами, в этой израненной руке. Мне вдруг дико, до головокружения, захотелось приложить ладонь к своему собственному запястью, сравнить эти два ритма — его и мой. Узнать, бьются ли они в унисон сейчас, после общего боя. Это было безумием. Интимностью на грани вторжения. Я сжала бинт так, что костяшки побелели, заставив себя сосредоточиться на узле. Но мысль уже засела глубоко: мы делили не только опасность. Мы делили этот бешеный, животный отсчёт времени после схватки, когда тело ещё не верит, что выжило.

Когда я закончила и подняла на него взгляд, он смотрел прямо на меня. Его золотые глаза были не пусты.

— Умеешь, — тихо сказал он.

Я пожала плечами, убирая склянки. Мои пальцы всё ещё чувствовали текстуру его кожи.

— Жизнь научила, — ответила я так же тихо.

Между нами повисло молчание, но оно было иным. Не неловким, не враждебным. Оно было густым, тёплым, как воздух после грозы. Мы стояли так близко, что я чувствовала тепло его тела. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на губах, потом снова встретился с моими глазами. В моей груди что-то ёкнуло, горячее и тревожное.

Он первым отвёл глаза, аккуратно высвободил свою руку и потрогал повязку.

— Спасибо, — сказал он, уже отворачиваясь. — Надо двигаться. Это место теперь приманка.

Мы нашли место для привала позже, у небольшого, но быстрого ручья с чистой водой. Кай развёл небольшой, почти бездымный костёр. Мы ели в тишине, но теперь эта тишина была общей. Он сидел, разглядывая свою перебинтованную руку.

Когда я доела, он неожиданно заговорил, не поднимая глаз от огня.

— Кто ты?

Вопрос повис в воздухе, острый и прямой. Его вопрос не был внезапным. Он висел в воздухе с момента моего «фрактала», тяготел над нами всей тяжестью совместно пройденных шагов и отбитой атаки. Он вырвался сейчас, потому что тишина у костра была достаточно плотной, чтобы выдержать его вес, и достаточно тёплой, чтобы не убить ответ. Я почувствовала, как подступает старая, земная паника — желание соврать. Но, глядя на его лицо, на эту повязку на его руке, которую я наложила, я поняла: ложь здесь будет осквернением. Не его доверия. Нашего общего, хрупкого и настоящего перемирия в этой войне с пустотой.

— Я — Элиара, — начала я медленно. — Но не та, какой её знали. Та… уснула. А я проснулась в её теле. После того дня, когда Слива заболела. Как будто старая жизнь была долгим, тяжёлым сном. А теперь… теперь я вижу всё иначе. Слишком иначе.

Я посмотрела на него, готовясь к недоверию. Но он просто слушал. Когда я замолчала, он долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

— Понятно, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Пробуждение.

Он произнёс это слово не как диагноз, а как пароль. Как будто нашёл наконец точное название для чего-то давно знакомого. Он замолчал, и тишина зазвучала иначе — не как отсутствие слов, а как их накопление. Он смотрел в огонь, и пламя отражалось в его зрачках, делая их не пустыми, а бездонно глубокими. Казалось, он что-то взвешивает там, внутри. Не её правду — свою. Какую грань собственной боли можно выставить навстречу этой странной, «пробудившейся» откровенности, чтобы не ранить и не быть раненым.

Он откинул голову, глядя на первые звёзды.

— Мне тоже иногда кажется, что я до сих пор в том дне, — произнёс он так тихо, что я едва расслышала. — С тем дымом. И криками. И тишиной после. Иногда просыпаюсь и не могу понять, какое из воспоминаний — сон, а какое — явь.

Он не смотрел на меня, говоря это. Он говорил в ночь, в своё прошлое. Но он говорил это при мне. Доверял мне этот обрывок своей боли. Не историю. Ощущение.

Его слова растаяли в ночи, оставив после себя не неловкость, а странное облегчение. Как будто в комнату, где оба сидели, задыхаясь, наконец впустили холодный воздух. Мы не касались друг друга, но пространство между нами из пустоты превратилось в мост. Хрупкий, из тумана и тишины, но мост. Я смотрела, как огонь играет в прожилках на камнях, и думала, что наша связь сейчас — такая же. Не пламя, не жар. Тепло, идущее от двух почти остывших угольков, сложенных вместе. Этого мало, чтобы согреться в полной мере. Но достаточно, чтобы не дать друг другу окончательно угаснуть в этой надвигающейся тьме.

Я просто сидела, и сквозь ткань штанов чувствовала тепло от камня, на котором мы оба сидели. Оно шло снизу, от земли, и сверху — от костра. А между этими двумя теплами существовало третье — неосязаемое, но реальное. Поле притяжения, тяга, возникшая между двумя телами, прошедшими сквозь одну и ту же воронку страха. Теперь, даже если мы разойдёмся на сто шагов, эта невидимая нить будет натягиваться, напоминая: ты не один. Твоя боль имеет свидетеля. А свидетель — это уже почти соучастник. Почти оправдание.

Я ничего не ответила. Не было нужных слов. Булочка перебрался с моих коленей и устроился между нами, его тихое гудение было единственным звуком, кроме потрескивания углей. Мы не были больше просто попутчиками. Мы стали двумя людьми, нашедшими в другом родственный отзвук своей потерянности. И в этом тлеющем признании было больше тепла и доверия, чем в любой клятве.

Глава 6 Язык камня и тишины

Я проснулась от холода. Глубокой, пронизывающей сырости, которая пробиралась сквозь спальный мешок и заставляла зубы стучать. В гроте было темно, только слабое тление углей в костре бросало дрожащие тени на стены. Кая не было на его вахте у входа.

Сердце ёкнуло, дикий, иррациональный страх сковал грудь. Он ушёл? Бросил?

Я резко села, роясь в темноте. Булочка на моих ногах жалобно пискнул.

– Тихо, – прозвучал низкий голос прямо рядом со мной.

Я вздрогнула, обернулась. Он сидел в углу грота, спиной к стене, ноги подтянуты, руки обхватывали колени. Он смотрел не на меня, а в потухшее кострище, но в его позе не было расслабленности спящего. Он был собран, как пружина. Или как человек, ожидающий удара.

– Ты не спал? – прошептала я, сглатывая ком в горле.

– Не вышло, – коротко ответил он. Потом, после паузы, добавил: – Холодно. Подкинул бы дров, но последние пошли на ужин. Рассвета ждать.

Я закуталась в мешок плотнее, смотря на его силуэт. Тишина между нами была густой, живой. Не неловкой, а тяжёлой. Он дышал ровно, но слишком осознанно, как будто контролировал каждый вдох.

– Кошмары? – сорвалось у меня прежде, чем я успела обдумать.

Он медленно повернул голову. В полумраке его глаза были всего лишь тёмными впадинами.

– Не твоё дело, – сказал он беззлобно, просто констатируя факт.

– Знаю, – призналась я, не отводя взгляда. – Просто… я знаю, каково это – нести груз, который, как тебе кажется, ты заслужил.

Он замер. Казалось, даже дыхание его остановилось.

– А откуда тебе знать? – спросил он, и в его голосе впервые прозвучал не отстранённый интерес, а что-то острое, почти враждебное.

Я посмотрела на полоску бледнеющего неба за пределами грота.

– У каждого в прошлом есть своя долина Странников. Место, где потерял что-то, что уже не вернуть.

Он не ответил. Просто снова уставился в пепел. Молчание снова натянулось, но теперь в нём было нечто иное. Не пустота. Признание. Признание того, что мы оба понимаем язык этой тишины.

– Долина – впереди, – наконец произнёс он тихо, почти неразборчиво. – Спи. Я посижу.

Он не предлагал встать на вахту. Он просто заявлял факт: он не спит. И будет сидеть. Это было не рыцарство. Это была необходимость. Его собственная.

Я снова улеглась, повернувшись к нему спиной, но сон не шёл. Я лежала и слушала его тихое, контролируемое дыхание где-то позади. Это было странное, мучительное чувство – близость к человеку, который был отгорожен толщей стенами, чем этот каменный грот. Но в этих стенах, как я теперь понимала, были трещины. Его признание, вырвавшееся вчера у костра, было не снесённой стеной, а именно трещиной — узкой, тёмной, ведущей вглубь его крепости. И сейчас, в этой предрассветной тьме, я лежала, чувствуя, как сквозь эту трещину тянет ледяным воздухом его одиночества. И вместо того чтобы отодвинуться, мне хотелось прижаться к этому холоду спиной, разделить его, сделать его общим. Чтобы ему не было так одиноко его сторожить.

Когда рассвет окончательно разогнал тьму, Кай уже вёл себя как ни в чём не бывало. Он свернул свой мешок, потушил угли, раздавив их ботинком, и ждал, пока я соберусь, стоя у выхода и изучая карту, начертанную на куске плотной кожи.

– Сегодня выйдем к границе, – сказал он, не глядя на меня. – К полудню. Будь готова.

– К чему? – спросила я, натягивая рюкзак. Булочка, свежевылизанным и бодрым, запрыгнул на привычное место у меня на плече.

– К тому, что твои глаза и уши будут врать тебе, – он свернул карту и сунул её во внутренний карман. – Туман Странников не вода. Это сгущённая память земли. Иллюзии там рождаются из обрывков мыслей, страхов, желаний. Самое опасное – поверить им.

Он произнёс это так, будто читал техническую инструкцию. Но под ровным тоном я слышала отзвук личного опыта. Горького.

Мы двинулись в путь. Дорога вела вниз, в широкую, плоскую долину, затянутую на горизонте молочно-белой пелену. Воздух снова изменился – стал вязким, тяжёлым, пахнущим влажной землёй и чем-то сладковато-приторным, как увядающие цветы.

Кай шёл теперь почти рядом, сократив дистанцию до минимума. Его глаза постоянно двигались, сканируя местность не в поисках физической угрозы, а чего-то иного.

Мы подошли к краю тумана к полудню. Это была не плавная граница, а резкая стена. С одной стороны – блёклая, но реальная трава и камни. С другой – плотная, непроницаемая белизна, в которую уходила тропа. От тумана веяло холодом и тем сладковатым запахом тления.

Кай остановился, сбросил рюкзак и стал рыться в нём. Он достал два тонких металлических браслета, тусклых, без украшений.

– Надень, – сказал он, протягивая один мне. – Это не артефакт. Это глушитель. Примитивный. Туман вытягивает мысли, делает их… осязаемыми. Этот металл гасит ментальный след. Поможет сохранить приватность. Хотя бы частично.

Я взяла холодный ободок, надела его на запястье. Он сидел плотно, но не давил. Кай нацепил второй себе.

– А как же ты будешь искать след, если он магический? – спросила я. – Глушитель помешает.

– Я и не буду искать его магией, – он посмотрел на туман, и в его глазах появилась та же сосредоточенность, что была в Рокочущих Холмах. – Я буду искать разрушение. Пустоту, которую он оставляет. Как с той травой. Ты права. Оно структурировано. Значит, оставляет шаблон. Я буду искать шаблон.

Он говорил как инженер, как сапёр, идущий на минное поле. Это было отрезвляюще. Страшно, но понятно.

– Моя очередь, – сказала я вдруг. Я сняла с шеи единственное, что перешло со мной из прошлой жизни, преобразившись: простой серебряный кулон в виде капли на тонкой цепочке. Он был ничем не примечателен, но он был моим. – Это… на удачу. Со старой родины.

Я протянула его. Кай посмотрел на кулон, потом на меня. Он колебался.

– Я не…

– Возьми, – перебила я, не дав ему закончить отказ. – На удачу. Чтобы твои глаза видели не только разрушение.

Он медленно, почти неловко, взял кулон. Его пальцы, шершавые и сильные, ненадолго коснулись моей ладони. Он не стал надевать его. Просто зажал в кулаке на секунду, потом сунул во внутренний карман куртки, рядом с картой. Пальцы его при этом слегка погладили ткань над карманом, будто прижимая подарок поближе к сердцу. Пусть и скрытно. Меня кольнуло мимолётное разочарование — глупое, иррациональное. Я хотела увидеть, как этот кусочек серебра, такой чужой здесь, будет лежать на его груди, согреваясь его теплом. Станет частью его пейзажа. Но он спрятал его. Сделал личным, интимным, но скрытым от глаз. И в этой скрытности внезапно оказалось что-то более личное, чем демонстрация. Тайна, доверенная мне.

– Спасибо, – пробормотал он, не глядя на меня. И тут же, чтобы разрядить ситуацию, добавил: – Держись ближе. Если потеряешь меня из виду – стой на месте и кричи. Не иди на голос, если тебя будут звать. Особенно если это будет мой голос.

Он вошёл в туман первым, и белизна поглотила его за два шага. Я сделала глубокий вдох, потрогала тёплую шерсть Булочки на плече для храбрости и шагнула следом.

Холод обнял меня, пробирая до костей. Видимость упала до нуля. Я видела только спину Кая в полуметре перед собой, да и то расплывчатым силуэтом. Звуки приглушились, будто нас завернули в вату. И запах… запах стал гуще, сложнее. Сквозь сладковатую гниль пробивались другие ноты: запах свежеиспечённого хлеба (как у булочной у моего старого дома), аромат дождя на асфальте, запах маминых духов, который я не чувствовала уже лет десять.

– Не вдыхай глубоко, – предупредил голос Кая, звучащий неестественно близко. – Ароматы – первая ловушка. Они цепляются за память.

Я задержала дыхание, стараясь дышать ртом. Мы шли медленно, почти на ощупь. Туман колыхался, и в нём начали проступать силуэты. Неясные, лишённые деталей. Тень дерева, которого тут не могло быть. Очертания здания с земной архитектурой. Они появлялись и таяли, как мираж.

Потом послышались звуки. Детский смех. Где-то справа. Он был таким настоящим, таким беззаботным… Моё сердце сжалось от ностальгии по чему-то, чего у меня никогда не было. Я невольно повернула голову.

– Не смотри! – его рука схватила меня за локоть, грубо дёрнула назад. – Это не настоящее. Это отголосок чьей-то потерянной радости. Если пойдёшь на него – ты сама станешь таким же отголоском.

Я кивнула, благодарная за его железную хватку. Мы шли дальше. Силуэты становились отчётливее. Я видела сцену пикника – луников, смеющихся, передающих друг другу светящиеся фрукты. Но их лица были размыты, а смех, долетавший до нас, оборвался на высокой ноте, словно плёнку порвали. От этого зрелища оставалось только щемящее чувство утраты. Внутри всё сжималось в холодный комок. Это было хуже, чем страх. Это было безжалостное напоминание о том, что всё прекрасное — временно. Что даже счастье, попавшее сюда, становится памятником самому себе. Я шла, уставившись в спину Кая, в этот единственный твёрдый квадратик ткани в море белой пустоты, и цеплялась за него взглядом, как за спасательный круг. Его плечи под курткой напряжённо двигались при каждом шаге. Он был здесь. Реальный. И этот холодный металл браслета на моём запястье, дань его предусмотрительности, вдруг стал не барьером, а связью. Той самой нитью, которая не давала мне потеряться.

И вдруг туман перед Каем сгустился, заколебался, приняв новые формы. Воздух наполнился знакомым запахом – дымом, маслом, горячим металлом. Мастерская.

Кай замер как вкопанный. Его спина напряглась до предела. Даже сквозь толщу куртки я увидела, как сцепились мышцы на его шее.

– Нет… – вырвалось у него, шёпот, полный такого чистого ужаса, что у меня по спине побежали мурашки.

Я увидела, как в тумане вырисовывается фигура – высокий уморик с добрым, уставшим лицом, в кожаном фартуке. Он что-то мастерил у горна, и его губы шевелились, словно что-то напевая. Это было так ярко, так реально, так насыщено деталями — потёртость на фартуке, блеск инструмента в руке, добрые морщинки у глаз, — что на секунду и мой разум дрогнул, готовый поверить.

Кай стоял, не двигаясь, его дыхание стало частым, прерывистым. Он смотрел на эту иллюзию, и в его глазах, которые я видела в профиль, было не пустота, а настоящее, живое мучение. Он был там. Снова там. В том самом дне, который никогда для него не кончался. Его рука, та самая, что только что грубо дёрнула меня за локоть, безвольно повисла вдоль тела. Пальцы судорожно сжимались и разжимались. Он терял опору. Туман пожирал его изнутри, и он даже не пытался сопротивляться.

Я не думала. Я просто действовала. Я шагнула вперёд, встала между ним и видением, повернулась к нему спиной, чувствуя, как холод тумана тут же сменился теплом его тела всего в сантиметре от меня. Я заслоняла его от кошмара. Моя спина ощущала каждое напряжение его мышц, каждый прерывистый вдох, который обжигал мне шею.

– Не смотри, – сказала я твёрдо, глядя прямо в его широкие, полные ужаса глаза. – Это не настоящее.

Я взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя, а не на призрак его наставника. Его кожа была холодной и влажной, будто он только что вышел из ледяной воды. Под моими пальцами чувствовалась лёгкая дрожь мышц щёк. И в этом прикосновении, рождённом отчаянием, вдруг вспыхнуло что-то иное. Нежность. Желание согреть, растереть эти ледяные скулы, пока в них снова не появится краска жизни.

– Я здесь, – сказала я, вкладывая в слова всю силу, на какую была способна. – Я настоящая. Смотри на меня.

Его взгляд метнулся, пытаясь зацепиться за моё лице, ускользнуть обратно к иллюзии. Его руки дрожали. Он был на грани. В его дыхании послышался хрип.

– Кай! – я назвала его по имени впервые, резко, отсекая все другие звуки. – Здесь и сейчас. Со мной. Дыши.

Он захрипел, его веки дрогнули. Потом он закрыл глаза, судорожно глотнул воздух и прижал свои большие, сильные ладони сверху к моим рукам, всё ещё лежащим на его щеках. Он держался за них, как утопающий за соломинку, впиваясь пальцами так, что стало больно. Но в этой боли была и странная сладость. Это был не захват пленника. Это был жадный, отчаянный контакт, в котором стирались границы — где заканчиваюсь я и начинается он. Его боль текла в мои ладони, а моё тепло — в его кожу. Мы дышали одним воздухом, и в нём пахло уже не дымом кошмара, а смесью его потного страха, моей дрожи и чем-то острым, первобытным, что возникало в щели между нашими телами.

Мы стояли так, лоб к лбу, его тяжёлое, сдавленное дыхание смешивалось с моим. Я чувствовала, как бьётся его сердце — бешено, отчаянно, ударяя где-то в основании его горла, куда я прижималась своим лбом. Иллюзия позади нас дрогнула, поплыла и рассыпалась на клочья тумана. Запах дыма и металла исчез, снова сменившись сладковатой гнилью.

Он открыл глаза. Наши лица были так близко, что я видела каждый золотистый ободок вокруг его зрачков, каждую мельчайшую трещинку сухости на его губах. Они были по-прежнему полны боли, но теперь в них была и ясность. Смущение. И что-то ещё, что я не могла определить — не просто признание, а вопросительный шок. Взгляд, который скользнул с моих глаз на губы, задержался там на долю секунды дольше приличия, и только потом вернулся обратно.

Он медленно, будто разгибая закостеневшие суставы, отпустил мои руки. Его прикосновение стало мягче, почти нерешительным, пальцы чуть провели по моим запястьям, прежде чем оторваться, словно проверяя, всё ли ещё я здесь. Я убрала свои ладони с его лица, но не отступила. Кожа на щеках, где он их держал, пылала.

– Спасибо, – хрипло сказал он. Слово было вырвано с корнем, гортанное и неудобное, но в нём прозвучало нечто большее, чем благодарность за спасение. Звучало признание в том, что я видела. И не убежала.

Я лишь кивнула, не в силах пока что выговорить что-то связное. Адреналин отступал, оставляя после себя странную, воющую пустоту в желудке и лёгкую дрожь в коленях.

– Дальше? – просто спросила я, и мой голос прозвучал чужим, слишком тихим в этой ватной тишине.

Он посмотрел вглубь тумана, потом снова на меня. И в его глазах, впервые за всё время нашего знакомства, я увидела не пустоту и не боль. Я увидела решимость. Чёткую, холодную, как отточенное лезвие. Но теперь эта решимость была направлена не только на цель. Она была направлена на меня. На то, чтобы идти дальше — не несмотря на случившееся, а из-за него. Потому что я только что увидела самое страшное, что в нём было, и не отвернулась. А вытащила.

– Дальше, – подтвердил он, и в его голосе появилась новая нота — не мягкость, а договорённость. Союзничество, выкованное в его личном аду.

Он шагнул вперёд, на этот раз убедившись, что я следую за ним. Рука его, больше не державшая меня за локоть, висела в полусантиметре от моей, с раскрытой ладонью, готовой в любой момент снова схватить и удержать. Но теперь это ожидание было наполнено новым смыслом. Это была не только готовность к опасности. Это было приглашение. Молчаливое, осторожное, но от этого ещё более весомое. Я могла бы чуть сместить кисть, и наши мизинцы соприкоснулись бы. Не для опоры. Просто так. На этот раз я была этому только рада. Боль в запястьях от его хватки была сладким и горьким напоминанием: мы живы. Мы здесь. И мы — вместе. И что-то между нами, хрупкое и острое, как первый ледок, пробилось на поверхность, и уже не могло быть скрыто обратно туманом.

Булочка, пережидавший всю сцену, зарывшись мордочкой в мою шею, осторожно выглянул. Он посмотрел на Кая, потом на меня, и тихо, глубоко бззз-ммкнул, вибрация которого отозвалась у меня в груди не успокоением, а глухим согласием. Он констатировал факт. Факт, который теперь навсегда изменил расстояние между нами.

Глава 7 Подарок и намёк.

После той вспышки в тумане между нами что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место. Молчание больше не было стеной. Оно стало общим пространством, которое мы делили, — тяжёлым, наполненным невысказанным, но общим.

Мы шли дальше, и Кай больше не держал дистанцию. Он шёл так близко, что рукавом своей куртки иногда задевал мою. Это не было нечаянно. Это была осознанная граница, за которую иллюзии не должны были проникнуть. Я чувствовала тепло его тела сквозь слои одежды, слышала его ровное, теперь уже спокойное дыхание. И это было… успокаивающе. Страшно, но успокаивающе. Как будто я шла рядом с живым ураганом, который решил по какой-то неведомой причине не сметать меня с лица земли.

Он не заговаривал о случившемся. И я не начинала. Но вечером, когда мы выбрали для ночёвки полуразрушенную каменную арку — единственное твёрдое место в этом царстве миражей, — его движения стали другими. Он разводил костёр не с прежней автоматической эффективностью, а чуть медленнее, вдумчивее. Он снова поделился своей безвкусной пастой, но на этот раз, прежде чем отдать её мне, добавил в неё щепотку каких-то сушёных трав из маленького мешочка.

— От тумана горло першит, — прокомментировал он, избегая моего взгляда. — Это поможет.

Я приняла миску. Травы давали лёгкий мятный привкус, перебивающий тягостную сладость воздуха.

— Спасибо.

Мы ели. Булочка, как всегда, получил свою долю и устроился ровно посередине между нами, словно обозначая новую, невидимую ось нашего маленького лагеря. Он мурлыкал, и его вибрация казалась единственным по-настоящему реальным звуком в этом мире призраков.

— Ты сегодня… — начала я и тут же замолчала, не зная, как закончить. Сильнее? Слабее? Человечнее?

— Я сегодня допустил ошибку, — закончил он за меня, его голос был низким и ровным. Он смотрел не на меня, а на Булочку. — Поддался. Это непростительно.

— Это было не ошибка, — возразила я тихо. — Это была ловушка, поставленная специально в твое самое больное место. Это… нечестно.

Он фыркнул, коротко и беззлобно.

— Война не бывает честной. А это война. Только оружие другое.

— Но ты же не воюешь в одиночку сейчас, — сказала я, и слова повисли в воздухе, намного более смелые, чем я планировала.

Он поднял на меня взгляд. Огонь играл в его золотых глазах, делая их почти живыми.

— Нет, — согласился он просто. Потом, после паузы: — И у тебя есть своя ловушка. В тумане. То, что зацепит тебя сильнее всего.

— Уверена? — я попыталась шутить, но получилось плохо.

— Уверен. У всех есть. У кого-то это страх. У кого-то — тоска. У кого-то… неосуществлённое желание. Туман найдёт. И использует.

Я обхватила колени руками, прижалась к холодному камню арки.

— А у тебя что? Кроме… того, что я видела.

Он отвёл взгляд, его челюсть напряглась.

— Страх, — выдавил он наконец. — Страх, что я снова окажусь недостаточно быстрым. Недостаточно сильным. Недостаточно умным. Чтобы остановить… чтобы просто сделать то, что должен. И тогда всё повторится.

Он говорил не о Сливе. Он говорил о своём наставнике. О той пустоте, в которую тот провалился. И в его голосе была не боль — было отвращение. К себе. К собственной предполагаемой слабости.

— Знаешь, на моей старой родине есть такая штука — синдром самозванца, — сказала я, глядя на языки пламени. — Когда человек уверен, что он на своём месте по ошибке. Что он вот-вот разоблачат. Что его успехи — случайность, а провалы — закономерность. И он живёт в постоянном ожидании, когда же все увидят, какой он на самом деле жалкий.

Кай слушал, не шевелясь.

— И? — спросил он наконец. — Как с этим борются?

Я горько усмехнулась.

— Да никак. Просто живут с этим. Или ломаются. А некоторые… некоторые просто делают своё дело. Даже если им кажется, что они фальшивка. Потому что иначе это место вообще останется пустым. А работа — не сделанной.

Он долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Рационально. Бесполезно, но рационально.

— Вот именно, — я вздохнула. — Вся моя прежняя жизнь была очень рациональной. И абсолютно бесполезной.

Теперь заговорил он.

— А что было… полезным? Для тебя?

Вопрос застал врасплох. Я рылась в памяти, в той, что принадлежала Алисе. Не в работе. Не в отношениях. Маленькие, сиюминутные вспышки.

— Когда я дочитывала сложную книгу и на последней странице вдруг понимала скрытый смысл, — сказала я почти шёпотом. — Когда находила на улице потерянную кошку и помогала ей найти дом. Когда впервые правильно спела сложную музыкальную партию, одну, для себя, и голос не подвёл… Это. Мелочи. Но в них был… смысл. Ощущение, что я хоть что-то могу. Хоть что-то делаю не зря.

— Звучит как магия, — тихо произнёс Кай. — Не та, что плетёт нити. Другая. Более… хрупкая.

— Да, — согласилась я, и в горле встал ком. — Именно такая. Хрупкая. И её так легко разбить, даже не заметив.

Мы снова замолчали. Но это молчание было тёплым. Как шерсть Булочки между нами.

— Я не спрашивал, — начал Кай снова, не глядя на меня, — что ты увидела тогда. В первый раз, когда наши магии столкнулись. В саду. Я почувствовал… пустоту. Но не простую. Как будто тебя вырвали из какого-то другого места. И шрам остался.

Я закрыла глаза. Я могла солгать. Но не хотела. Не с ним. Не сейчас.

— Ты был близок, — призналась я. — Меня… вырвали. Из моей старой жизни. Из тела, которое болело и умирало. Из мира, где не было места ни для чего хрупкого. Я не должна была здесь оказаться. Но я здесь. И этот шрам… он всегда со мной. Тоска по дому, которого нет. По людям, которые даже не знают, что я исчезла.

Я ждала непонимания. Отторжения.

— Значит, мы оба потеряли свой дом, — просто сказал он. — Ты — в пространстве. Я — во времени. Разница невелика.

Это было настолько неожиданное и точное сравнение, что у меня перехватило дыхание. Он понял. Не детали, но суть. Боль отщепенца.

— Да, — снова выдохнула я. — Разница невелика.

Он поднялся, потушил остатки костра ногой.

— Спи. Вахта моя. Завтра будет труднее. Туман сгущается к центру.

Я кивнула, забралась в свой спальник. Булочка, как всегда, устроился рядом. Я лежала, глядя на его силуэт у входа в арку. Он сидел, обхватив колени, но теперь его спина не была выгнута струной. Она была просто прямой. Усталой, но прямой.

— Кай, — позвала я шёпотом.

— Мм?

— Тот кулон… он действительно на удачу?

Помолчал.

— Не знаю. Но он… тёплый. Даже когда всё вокруг холодное. Спасибо.

Я улыбнулась в темноту.

— Спи, — сказал он снова, и в его голосе прозвучала не команда, а… что-то вроде просьбы. Ко мне. Или к самому себе.

И я заснула.

Мы подошли к краю тумана к полудню следующего дня. Это была не плавная граница, а резкая стена. С одной стороны — блёклая, но реальная трава и камни. С другой — плотная, непроницаемая белизна, в которую уходила тропа. От тумана веяло холодом и тем сладковатым запахом тления.

Кай остановился, сбросил рюкзак и стал рыться в нём. Он достал два тонких металлических браслета, тусклых, без украшений.

— Надень, — сказал он, протягивая один мне. — Это не артефакт. Это глушитель. Примитивный. Туман вытягивает мысли, делает их… осязаемыми. Этот металл гасит ментальный след. Поможет сохранить приватность. Хотя бы частично.

Я взяла холодный ободок, надела его на запястье. Он сидел плотно, но не давил. Кай нацепил второй себе.

— А как же ты будешь искать след, если он магический? — спросила я. — Глушитель помешает.

— Я и не буду искать его магией, — он посмотрел на туман, и в его глазах появилась та же сосредоточенность, что была в Рокочущих Холмах. — Я буду искать разрушение. Пустоту, которую он оставляет. Как с той травой. Ты права. Оно структурировано. Значит, оставляет шаблон. Я буду искать шаблон.

Он говорил как инженер, как сапёр, идущий на минное поле. Это было отрезвляюще. Страшно, но понятно.

— Моя очередь, — сказала я вдруг. Я сняла с шеи единственное, что перешло со мной из прошлой жизни, преобразившись: простой серебряный кулон в виде капли на тонкой цепочке. Он был ничем не примечателен, но он был моим. — Это… на удачу. Со старой родины.

Я протянула его. Кай посмотрел на кулон, потом на меня. Он колебался.

— Я не…

— Возьми, — перебила я, не дав ему закончить отказ. — На удачу. Чтобы твои глаза видели не только разрушение.

Он медленно, почти неловко, взял кулон. Его пальцы, шершавые и сильные, ненадолго коснулись моей ладони. Он не стал надевать его. Просто зажал в кулаке на секунду, потом сунул во внутренний карман куртки, рядом с картой. Пальцы его при этом слегка погладили ткань над карманом, будто прижимая подарок поближе к сердцу. Пусть и скрытно. Меня кольнуло мимолётное разочарование — глупое, иррациональное. Я хотела увидеть, как этот кусочек серебра, такой чужой здесь, будет лежать на его груди, согреваясь его теплом. Станет частью его пейзажа. Но он спрятал его. Сделал личным, интимным, но скрытым от глаз. И в этой скрытности внезапно оказалось что-то более личное, чем демонстрация. Тайна, доверенная мне.

— Спасибо, — пробормотал он, не глядя на меня. И тут же, чтобы разрядить ситуацию, добавил: — Держись ближе. Если потеряешь меня из виду – стой на месте и кричи. Не иди на голос, если тебя будут звать. Особенно если это будет мой голос.

Он вошёл в туман первым, и белизна поглотила его за два шага. Я сделала глубокий вдох, потрогала тёплую шерсть Булочки на плече для храбрости и шагнула следом.

Холод обнял меня, пробирая до костей. Видимость упала до нуля. Я видела только спину Кая в полуметре перед собой, да и то расплывчатым силуэтом. Звуки приглушились, будто нас завернули в вату. И запах… запах стал гуще, сложнее. Сквозь сладковатую гниль пробивались другие ноты: запах свежеиспечённого хлеба (как у булочной у моего старого дома), аромат дождя на асфальте, запах маминых духов, который я не чувствовала уже лет десять.

— Не вдыхай глубоко, — предупредил голос Кая, звучащий неестественно близко. — Ароматы – первая ловушка. Они цепляются за память.

Я задержала дыхание, стараясь дышать ртом. Мы шли медленно, почти на ощупь. Туман колыхался, и в нём начали проступать силуэты. Неясные, лишённых деталей. Тень дерева, которого тут не могло быть. Очертания здания с земной архитектурой. Они появлялись и таяли, как мираж.

Потом послышались звуки. Детский смех. Где-то справа. Он был таким настоящим, таким беззаботным… Моё сердце сжалось от ностальгии по чему-то, чего у меня никогда не было. Я невольно повернула голову.

— Не смотри! – его рука схватила меня за локоть, грубо дёрнула назад. — Это не настоящее. Это отголосок чьей-то потерянной радости. Если пойдёшь на него – ты сама станешь таким же отголоском.

Я кивнула, благодарная за его железную хватку. Мы шли дальше. Силуэты становились отчётливее. Я видела сцену пикника – луников, смеющихся, передающих друг другу светящиеся фрукты. Но их лица были размыты, а смех, долетавший до нас, оборвался на высокой ноте, словно плёнку порвали. От этого зрелия оставалось только щемящее чувство утраты. Внутри всё сжималось в холодный комок. Это было хуже, чем страх. Это было безжалостное напоминание о том, что всё прекрасное — временно. Что даже счастье, попавшее сюда, становится памятником самому себе. Я шла, уставившись в спину Кая, в этот единственный твёрдый квадратик ткани в море белой пустоты, и цеплялась за него взглядом, как за спасательный круг.

И вдруг туман перед Каем сгустился, заколебался, приняв новые формы. Воздух наполнился знакомым запахом – дымом, маслом, горячим металлом. Мастерская.

Кай замер как вкопанный. Его спина напряглась до предела. Даже сквозь толщу куртки я увидела, как сцепились мышцы на его шее.

— Нет… — вырвалось у него, шёпот, полный такого чистого ужаса, что у меня по спине побежали мурашки.

Я увидела, как в тумане вырисовывается фигура – высокий уморик с добрым, уставшим лицом, в кожаном фартуке. Он что-то мастерил у горна, и его губы шевелились, словно что-то напевая. Это было так ярко, так реально, так насыщено деталями — потёртость на фартуке, блеск инструмента в руке, добрые морщинки у глаз, — что на секунду и мой разум дрогнул, готовый поверить.

Кай стоял, не двигаясь, его дыхание стало частым, прерывистым. Он смотрел на эту иллюзию, и в его глазах, которые я видела в профиль, было не пустота, а настоящее, живое мучение. Он был там. Снова там. В том самом дне, который никогда для него не кончался. Его рука, та самая, что только что грубо дёрнула меня за локоть, безвольно повисла вдоль тела. Пальцы судорожно сжимались и разжимались. Он терял опору. Туман пожирал его изнутри, и он даже не пытался сопротивляться.

Я не думала. Я просто действовала. Я шагнула вперёд, встала между ним и видением, повернулась к нему спиной, чувствуя, как холод тумана тут же сменился теплом его тела всего в сантиметре от меня. Я заслоняла его от кошмара. Моя спина ощущала каждое напряжение его мышц, каждое прерывистый вдох, который обжигал мне шею.

— Не смотри, — сказала я твёрдо, глядя прямо в его широкие, полные ужаса глаза. — Это не настоящее.

Я взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя, а не на призрак его наставника. Его кожа была холодной и влажной, будто он только что вышел из ледяной воды. Под моими пальцами чувствовалась лёгкая дрожь мышц щёк. И в этом прикосновении, рождённом отчаянием, вдруг вспыхнуло что-то иное. Нежность. Желание согреть, растереть эти ледяные скулы, пока в них снова не появится краска жизни.

— Я здесь, — сказала я, вкладывая в слова всю силу, на какую была способна. — Я настоящая. Смотри на меня.

Его взгляд метнулся, пытаясь зацепиться за моё лицо, ускользнуть обратно к иллюзии. Его руки дрожали. Он был на грани. В его дыхании послышался хрип.

— Кай! – я назвала его по имени впервые, резко, отсекая все другие звуки. — Здесь и сейчас. Со мной. Дыши.

Он захрипел, его веки дрогнули. Потом он закрыл глаза, судорожно глотнул воздух и прижал свои большие, сильные ладони сверху к моим рукам, всё ещё лежащим на его щеках. Он держался за них, как утопающий за соломинку, впиваясь пальцами так, что стало больно. Но в этой боли была и странная сладость. Это был не захват пленника. Это был жадный, отчаянный контакт, в котором стирались границы — где заканчиваюсь я и начинается он. Его боль текла в мои ладони, а моё тепло — в его кожу. Мы дышали одним воздухом, и в нём пахло уже не дымом кошмара, а смесью его потного страха, моей дрожи и чем-то острым, первобытным, что возникало в щели между нашими телами.

Мы стояли так, лоб к лбу, его тяжёлое, сдавленное дыхание смешивалось с моим. Я чувствовала, как бьётся его сердце — бешено, отчаянно, ударяя где-то в основании его горла, куда я прижималась своим лбом. Иллюзия позади нас дрогнула, поплыла и рассыпалась на клочья тумана. Запах дыма и металла исчез, снова сменившись сладковатой гнилью.

Он открыл глаза. Наши лица были так близко, что я видела каждый золотистый ободок вокруг его зрачков, каждую мельчайшую трещинку сухости на его губах. Они были по-прежнему полны боли, но теперь в них была и ясность. Смущение. И что-то ещё, что я не могла определить — не просто признание, а вопросительный шок. Взгляд, который скользнул с моих глаз на губы, задержался там на долю секунды дольше приличия, и только потом вернулся обратно.

Он медленно, будто разгибая закостеневшие суставы, отпустил мои руки. Его прикосновение стало мягче, почти нерешительным, пальцы чуть провели по моим запястьям, прежде чем оторваться, словно проверяя, всё ли ещё я здесь. Я убрала свои ладони с его лица, но не отступила. Кожа на щеках, где он их держал, пылала.

— Спасибо, — хрипло сказал он. Слово было вырвано с корнем, гортанное и неудобное, но в нём прозвучало нечто большее, чем благодарность за спасение. Звучало признание в том, что я видела. И не убежала.

Я лишь кивнула, не в силах пока что выговорить что-то связное. Адреналин отступал, оставляя после себя странную, воющую пустоту в желудке и лёгкую дрожь в коленях.

— Дальше? – просто спросила я, и мой голос прозвучал чужим, слишком тихим в этой ватной тишине.

Он посмотрел вглубь тумана, потом снова на меня. И в его глазах, впервые за всё время нашего знакомства, я увидела не пустоту и не боль. Я увидела решимость. Чёткую, холодную, как отточенное лезвие. Но теперь эта решимость была направлена не только на цель. Она была направлена на меня. На то, чтобы идти дальше — не несмотря на случившееся, а из-за него. Потому что я только что увидела самое страшное, что в нём было, и не отвернулась. А вытащила.

— Дальше, — подтвердил он, и в его голосе появилась новая нота — не мягкость, а договорённость. Союзничество, выкованное в его личном аду.

Он шагнул вперёд, на этот раз убедившись, что я следую за ним. Рука его, больше не державшая меня за локоть, висела в полусантиметре от моей, с раскрытой ладонью, готовой в любой момент снова схватить и удержать. Но теперь это ожидание было наполнено новым смыслом. Это была не только готовность к опасности. Это было приглашение. Молчаливое, осторожное, но от этого ещё более весомое. Я могла бы чуть сместить кисть, и наши мизинцы соприкоснулись бы. Не для опоры. Просто так. На этот раз я была этому только рада. Боль в запястьях от его хватки была сладким и горьким напоминанием: мы живы. Мы здесь. И мы — вместе. И что-то между нами, хрупкое и острое, как первый ледок, пробилось на поверхность, и уже не могло быть скрыто обратно туманом.

Глава 8 Плач матери и гнев мужчины

Рассказ Аэлис был обрывками кошмара, сотканного из тишины и запахов. Ночью, когда туман в долине становился таким густым, что мог резать кожу, в её дом вошёл запах — сладкий, как перезрелые ягоды, и одновременно горький, как пепел. Он заполнил комнаты, просочился сквозь стены, и сон, навалившийся на неё, был неестественным, тяжёлым, как свинцовая плита. Она проснулась от тишины. От той особенной, леденящей тишины, которая бывает только тогда, когда в комнате рядом перестаёт дышать ребёнок. Она ворвалась в комнату дочери и увидела Его. Тень у кровати, более тёмную, чем сама тьма. У него не было лица, только очертания человека, и в руках он держал кристалл Сердцевины её дочери, который светился изнутри украденным, нежным розово-золотым светом первых воспоминаний. Он повернулся к ней. Не чтобы напасть. Просто посмотрел. И в этом взгляде, который она ощутила, а не увидела, не было ни злобы, ни триумфа. Была жажда. Ненасытная, всепоглощающая жажда. Потом Он растворился, а запах остался. И осталась Лира. Сидящая на кровати с открытыми, ничего не видящими глазами. С тех пор прошло двадцать лунных циклов. Двадцать циклов медленного умирания.

Кай слушал, не перебивая, его лицо было маской из гранита. Когда Аэлис замолчала, исчерпав слова и слёзы, он спросил только одно:

— Куда Он ушёл?

— На север, — прошептала Аэлис. — Туда, где туман сгущается в башни, а эхо прошлого кричит так громко, что заглушает настоящее. В Цитадель Отзвуков. Но это смерть. Никто не возвращался.

— Мы вернёмся, — сказал Кай. Он встал, его движения были резкими, наполненными новой, мрачной энергией. — Ты отдашь нам карту. И всё, что знаешь об этих башнях.

Пока Аэлис с трудом, дрожащими руками, чертила на куске светящейся коры схему, я не отходила от кровати. Я всё ещё держала руку девочки. Моя собственная тоска, огромная и бездонная, нашла здесь странный выход. Она превратилась в тихую, яростную решимость. Это неправильно. Это чудовищно неправильно. На Земле я была бессильна перед лицом абстрактной экзистенциальной боли. Здесь боль была конкретна. Она лежала передо мной в образе маленькой девочки с пустыми глазами. И у меня, впервые в жизни, появились хоть какие-то инструменты, чтобы с ней бороться. Не только магия. Воля. И человек рядом, чья воля, кажется, была выкована из той же стали, что и моя.