Читать онлайн Я полюбила мужчину, которого видят только в бликах света бесплатно

Разрушенное завтра

Я вышла из старой «ауди» в 6:47 утра, когда город ещё не проснулся, а промзона на окраине выглядела так, будто кто-то выключил цвет и оставил только серый. Холод пробирал даже через толстый свитер, но это меня не волновало. Я чувствовала только запах: сырой бетон, электричество, старая краска и лёгкая гарь от вчерашних пиротехнических тестов. Мой запах. Запах работы, которая начинается до того, как все остальные открывают глаза. Я умела ощущать аромат всего, что для обычных людей не имеет запаха.

Склад номер семнадцать. Бывший цех по производству ламп, теперь – декорация под названием «разрушенное завтра». Я прошла через ворота, которые скрипели так, будто жаловались на жизнь, и остановилась посреди огромного зала. Высота потолка – метров двенадцать, если не больше. Колонны облупленные, в трещинах, как кожа старика. По полу – кабели, словно вены, а над всем этим – свет. Пять мощных софитов ARRI, три кинолампы поменьше и куча мелких источников, которые вчера ещё стояли идеально ровно. Сейчас они мигали. Не как перегрев. Как дыхание.

Я сбросила рюкзак у стены, закатала рукава бежевой рубашки. Вновь заметив на манжетах вечные пятна охры, ультрамарина и жжёной умбры – мои, так сказать, медали, и пошла к главному объекту – деревянному кубу. Три на три метра, высота два сорок. Его привезли вчера вечером, и кто-то из ночной смены уже успел облить дешёвым серебряным спреем. Я выругалась вслух, тихо, но искренне. Это был мой куб. Я его рисовала в эскизах две недели. Я знала каждую трещину, каждую щепку. И теперь он стоял криво, прислонённый к колонне, как пьяный.

Я взялась за нижний край. Дерево было тяжёлым, сырым, пахло лесом и смолой. Уперлась ботинком в бетон, напрягла спину, плечи, ноги – и потащила. Куб заскрипел, оставляя на полу длинные борозды. Пять метров. Десять. Пятнадцать. Наконец он встал ровно под тем углом, где на него должен был упасть основной луч – золотисто-грязный, пыльный, как в старых фотографиях после апокалипсиса.

Я выпрямилась, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и только тогда позволила себе выдохнуть.

Свет мигнул. Раз. Два. Три. Чётко, как метроном. Потом один из софитов вспыхнул так ярко, что я зажмурилась, а когда открыла глаза – он уже погас. Полная тьма на долю секунды. И снова зажёгся. Я подошла ближе, провела ладонью по металлическому корпусу. Горячо, но не критично. Просто… странно. Как будто кто-то внутри прибора дышал.

Я подняла глаза к потолку. Там, на высоте десяти метров, висели зеркальные шары. Штук двадцать. Вчера их не было. Кто-то повесил ночью. Они медленно вращались, хотя в зале не было ни единого дуновения. В каждом шаре отражался зал – и я. В одном отражении я была чёткой, в другом – расплывчатой, будто под водой, в третьем – меня вообще не было. Только пустая рубашка, висящая в воздухе.

Я моргнула. Вибрация под ногами усилилась. Не от генератора. От чего-то другого.

И тут за спиной раздался стук каблуков. Быстрый, злой, уверенный.

– Кто, мать вашу, трогал мой график?!

Яна ворвалась в ангар, как чёрная молния. Высокая, в узком пальто, хвост затянут так туго, что казалось, волосы сейчас вырвутся с корнем. В левой руке – планшет, в правой – стакан кофе, из которого уже плескалось на бетон.

Она увидела меня и замерла на полсекунды.

– Ты новенькая по декорациям? – бросила она, не здороваясь.

Я не повернулась полностью, только чуть наклонила голову – привычка, когда слушаю внимательно.

– По текстурам и свету. Люсия Холт. И я уже мешаю, потому что этот софит стоит криво. Он будет резать кадр на крупном плане лица. Плюс куб облит дешёвым спреем. Я переделаю вручную, но мне нужно ещё два часа до приезда режиссёра.

Яна щёлкнула ручкой. Раз. Два. Три. Звук был такой, будто она откусывала чьи-то нервы по кусочкам.

– Ты здесь не для того, чтобы командовать, детка, – процедила она, подходя ближе. – Ты здесь, чтобы всё было красиво и вовремя. Кристиан придёт в девять, а точнее, в восемь тридцать, потому что он всегда приходит раньше, когда нервничает. И если он увидит, что хоть один блик не там, где он вчера ночью в голове нарисовал, я лично вычту из твоего гонорара, из моего гонорара и из гонорара того идиота, который трогал спрей.

Она сделала шаг вперёд, почти вплотную.

– И ещё. Не трогай софиты. Свет здесь… особенный. Он сам решает, когда гореть.

Я не отступила. Посмотрела ей прямо в глаза.

– Свет не решает. Свет показывает. А если он сейчас моргает, значит, кто-то вчера перепутал фазы. Или кто-то специально.

Яна прищурилась.

– Ты первая, кто это сказал вслух. Обычно все делают вид, что ничего не замечают.

Она вдруг понизила голос:

– Слушай меня внимательно, Люсия Холт. Я работаю с Кристианом пятый год. Я видела, как он делает шедевры. И видела, как он ломает людей. Он не злой. Он просто… не совсем здесь, а свет – это его язык. Если свет начнёт говорить с тобой – беги. Пока можешь.

Она отступила на шаг, снова стала громкой и деловой.

– У тебя есть почти два час. Если он не придёт раньше. Да прибудет с тобой удача.

Развернулась и ушла, крича в рацию:

– Где, блин, гримеры? И кто повесил эти чёртовы зеркальные шары?! Я же сказала – без них!

Я осталась одна.

Снова провела ладонью по брусьям куба. Вибрация усилилась. Как будто здание дышало. Глубоко. Медленно. И ждало.

Я стояла у куба и смотрела, как в зеркальном шаре моё отражение медленно возвращается: сначала рукав, потом плечо, потом лицо. Как будто кто-то невидимый решал, пускать меня обратно или нет. Я тряхнула головой, отгоняя дурацкую мысль, и пошла к операторскому крану. Нужно было проверить, как ляжет тень от куба на пол, когда «солнце» поднимется выше. Пока ещё было время.

На площадке постепенно появлялись люди. Кто-то тащил кабели, кто-то ругался вполголоса, кто-то просто сидел на ящике и пил кофе из термоса. Всё как обычно, только тише. Обычно в семь тридцать уже мат-перемат, а тут… будто все берегли голоса.

Я заметила Льва у камеры. Он стоял спиной, широкие плечи, старые джинсы и татуировки на предплечьях, выглядывающие из-под свитера. Ремень камеры он поправлял каждые десять секунд – привычка, которую я уже знала по изученным анкетам и интервью. Он всегда так делал, когда думал.

Я подошла ближе, не спеша, чтобы не спугнуть.

– Привет. Люсия. Новая по текстурам. – Он повернулся, кивнул коротко. Глаза спокойные, как у человека, который давно ничего не ждёт от жизни. – Лев. Оператор.

– Я видела твои работы. «Ночь без конца» – огонь.

Он чуть улыбнулся уголком рта, но не ответил. Просто снова поправил ремень.

Я решила не тянуть.

– Скажи, какой план по свету на сегодня? У меня эскизы, но без твоего ракурса я не пойму, где усиливать, где глушить.

– Плана нет. – Лев поднял глаза к софитам. Один из них как раз мигнул – длинно, медленно, будто вздохнул. – Ждём Кристиана. Пока его нет – свет делает, что хочет.

Я хмыкнула:

– Свет делает, что ему скажут. Я вчера фазы проверяла, всё ровно.

Он впервые прямо посмотрел на меня. В глазах что-то мелькнуло: то ли усталость, то ли предупреждение.

– Скажи это ему, когда придёт.

В этот момент один из прожекторов сам собой повернулся на пять градусов. Точно в сторону пустой двери в дальнем углу ангара. Лампа скрипнула, металл по металлу. Никто не трогал пульт.

Я замерла.

– Это… нормально?

Лев пожал плечами.

– У нас так. Уже третий проект подряд. Сначала думаешь – техника барахлит, а потом понимаешь – нет. Просто он ещё не здесь, а свет уже его чувствует.

Я облизала губы. Горло вдруг пересохло.

– Ты серьёзно?

Он не ответил. Просто кивнул в сторону двери.

– Он всегда приходит раньше. Особенно когда нервничает.

Я посмотрела на часы – 7:42. До официального начала ещё час восемнадцать.

– А он нервничает часто?

Лев усмехнулся, коротко и без радости, как человек, уставший от трудностей, свалившихся на его плечи.

– Последние полгода – постоянно. Смотри.

Он показал на пол. Тени от колонн лежали ровно, но одна – от софита, который только что повернулся, – была чуть длиннее остальных. И двигалась медленнее. Как будто отставала от реальности на полсекунды.

Я прищурилась:

– Это… оптика?

– Нет.

Он сказал это так просто, будто говорил о погоде.

Я сделала шаг вперёд, наклонилась, чтобы рассмотреть лучше. Тень действительно запаздывала. Когда софит качнулся обратно – тень осталась на месте ещё мгновение. Потом догнала.

– Блин, – выдохнула я.

Лев стоял рядом, молчал. Потом тихо:

– Я ему говорил: «Крис, хватит так жить». Он только смеётся. Говорит: «Лев, я не живу. Я свечусь».

Я выпрямилась.

– А ты с ним сколько?

– Четыре года. С первого его клипа. Тогда ещё было нормально. Потом началось.

Он замолчал. Я не стала давить. Просто стояла рядом и смотрела, как тень снова отстаёт.

Вдруг из динамиков раздался голос Яны, засевшей, словно в засаде, где-то на втором этаже:

– Лев! Ты там? Пульт не отвечает!

Лев вздохнул, потёр виски.

– Иду. – Он пошёл к лестнице, но на полпути остановился, обернулся. – Люсия.

– А?

– Не пытайся его исправить. Никто не смог. Просто… держись подальше от тени. Ладно?

Он ушёл.

Я осталась одна посреди ангара.

Свет мигнул – раз, два, три. Ровно, как сердце.

Я посмотрела на дверь, в которую только что повернулся софит.

Она была закрыта. Но я вдруг почувствовала: он уже близко.

Я всё ещё стояла у куба и смотрела на дверь, когда почувствовала это. Не услышала и не увидела, а именно почувствовала: воздух в ангаре вдруг стал тяжелее, как будто кто-то открыл кран и впустил в зал лишних двадцать атмосфер. Свет, который до этого мигнул в последний раз, замер. Ни вспышки, ни затухания. Просто ровный, напряжённый белый.

Дверь открылась без звука.

Он вошёл.

Высокий, худощавый, в чёрном оверсайз-худи с потрёпанными рукавами и цепями, которые тихо звякнули один раз и замолчали. Тёмные волнистые волосы падали на глаза, но я всё равно увидела блеск – не в глазах, а где-то за ними. Как будто внутри него горела лампочка, которую никто не выключал месяцами.

Он не шёл. Он скользил. Пластика танцора, который забывшего, что у него есть кости. Шаг – и он уже в центре зала. Ни приветствий, ни «доброе утро». Только короткий кивок в сторону Льва, который спустился с лестницы и замер. Яна, появившаяся на балконе второго этажа, открыла рот, застыв на секунду, и закрыла его, не сказав ни слова. Видимо, не нашла слов или было слишком рано, чтобы говорить.

Я не дышала.

Кристиан прошёл мимо группы техников, расступавшихся и шарахавшихся в стороны самостоятельно, без команды. Прошёл мимо Марка, который сидел на ящике с ноутбуком и наушниками на шее; Марк поднял голову, кивнул и снова уткнулся в экран, но я заметила, как его нога перестала стучать в ритм трека.

Он шёл прямо ко мне.

Не к кубу. Не к софитам. Ко мне.

Я стояла неподвижно, только пальцы правой руки сами собой сжались в кулак. Он остановился в двух метрах. Близко. Слишком близко для первого знакомства.

Пальцы его правой руки дрожали – мелко, почти незаметно, пока он перебирал кольца. Три серебряных, одно чёрное. Щёлк-щёлк-щёлк. Тихо, но в полной тишине ангара, звучащие как выстрелы.

Он не смотрел мне в глаза. Смотрел мимо, сквозь, в точку где-то за моим левым плечом. Как будто я была прозрачной, а он искал что-то за мной.

И тут я увидела тень.

Его тень.

Она отставала. На полшага. Он сделал шаг вперёд – тень осталась на месте ещё мгновение, потом догнала. Как будто не хотела идти за ним. Как будто её тянули на верёвке.

Я моргнула. Нет, не показалось.

Он наконец перевёл взгляд на меня. Прямо. Глубоко. Глаза тёмные, с этим странным серебристым бликом, будто в них кто-то встроил крошечные зеркала.

– Ты новенькая, – сказал он тихо. Не вопрос. Утверждение. Голос низкий, чуть хриплый, как будто он не спал или слишком много говорил.

Я кивнула. Горло пересохло:

– Люсия. По текстурам.

Он не ответил. Просто стоял и смотрел. Перебирал кольца. Щёлк-щёлк.

Яна спустилась с балкона, подошла сбоку, но не вмешивалась. Только посмотрела на меня – быстро, предупреждающе.

Лев стоял сзади, молчал.

Кристиан вдруг сделал ещё шаг. Теперь между нами меньше метра. Я почувствовала запах – сигареты, кофе и что-то металлическое, как будто он всю ночь провёл в серверной.

– Ты трогала куб, – Опять не вопрос.

– Да. Он стоял криво. И спрей был дешёвый.

Он чуть наклонил голову. Впервые посмотрел на куб, потом обратно на меня.

– Ты чувствуешь текстуру?

– Да.

– А свет?

Я сглотнула.

– Пока нет.

Он кивнул. Медленно. Как будто это был правильный ответ.

Потом отвернулся – резко, будто вспомнил, что ему больно смотреть на людей слишком долго, – и пошёл к софитам. Тень снова отстала. На целую секунду.

Я выдохнула. Только сейчас поняла, что не дышала.

Яна подошла ближе, тихо:

– Не дыши так громко. Он слышит.

Я посмотрела на неё.

– Это нормально? Тень…

Она не дала договорить.

– Нет. Но привыкнешь.

Кристиан уже стоял у главного софита, положил ладонь на корпус. Свет, который до этого был ровным, вдруг стал теплее. Золотистее. Как будто кто-то повернул невидимую ручку «температура».

Он не оборачивался. Но я знала: он чувствует, что я смотрю.

И в этот момент я поняла: воздух в ангаре больше не мой.

Он стал его.

Он не ушёл далеко. Сделал три шага к софиту, замер, потом резко развернулся и пошёл обратно, прямо ко мне. Быстро, решительно, как будто внутри него кто-то щёлкнул выключателем и сказал: «Сейчас или никогда».

Я не двинулась. Только чуть выпрямила спину, когда он оказался в полуметре от меня. Слишком близко. На площадке так не стоят, если не собираешься целоваться или драться. А я вдруг подумала: интересно, каково это было бы с ним? И тут же одёрнула себя: Люсия, ты на работе. Ты не в дораме. Ты не в китайской новелле про одержимого гения. Ты просто художник по текстурам, и тебе платят за то, чтобы ты не растворялась в чужих мифах.

Он смотрел не в глаза. Смотрел на мою ключицу, где под расстёгнутой пуговицей рубашки виднелась тонкая серебряная цепочка – та самая, что подарила мама перед университетом: «Чтобы помнила, кто ты». Цепочка простая, без кулона, просто напоминание: не растворяйся. Не становись фоном. Держи границы.

– Как ты чувствуешь, когда свет… лжёт? – спросил он тихо, почти шёпотом.

Голос низкий, хриплый, будто он всю ночь говорил в голосовые заметки или кричал в подушку. В нём было что-то интимное, как будто он спрашивал не про свет, а про меня. Про то, как я чувствую, когда кто-то врёт мне в лицо и улыбается.

Я не отступила. Даже не моргнула. Потому что, если отступить сейчас – всё. Он поймёт, что я боюсь. А я не боюсь. Я насторожена. Это другое.

– Свет не лжёт, – ответила я спокойно, глядя ему прямо в переносицу, потому что в глаза пока не решалась. – Он просто показывает то, что люди прячут.

Тишина.

Он замер. Пальцы перестали перебирать кольца. Полная неподвижность. Как будто я нажала на паузу в его внутреннем фильме.

«Ну вот, – подумала я. – Сейчас он либо уйдёт, либо взорвётся. Или скажет что-то ещё более странное. Или просто посмотрит так, что я забуду, как дышать».

И он посмотрел.

Медленно поднял взгляд. Прямо в мои глаза. И я увидела: в его зрачках действительно был этот блик. Серебристый, дрожащий, как отражение в разбитом зеркале. Как будто внутри него кто-то оставил свет включённым навсегда. И этот свет уже начал жечь.

«Господи, – мелькнуло в голове. – Он правда не здесь. Он где-то там, внутри своего блика. И сейчас он меня туда тянет».

– Ты опасная, – сказал он. Не улыбнулся. Просто констатировал факт. И отвернулся.

Отступил на шаг. Два. И пошёл к Яне, которая стояла с планшетом и делала вид, что не подслушивает.

Я выдохнула. Только сейчас поняла, что задерживала дыхание с того момента, как он подошёл.

«Опасная? – переспросила я мысленно. – Это я-то опасная? Ты подошёл ко мне, как к своей, спросил про ложь света, а теперь я опасная? Ты вообще в курсе, что нормальные люди здороваются и спрашивают “как дела”?»

Но внутри что-то шевельнулось. Тёплое. Неприятное. Как будто он увидел меня. Не художника по текстурам. Не новенькую. А меня. Люсию, которая в шестнадцать лет научилась молчать, когда мама плакала на кухне. Люсию, которая в двадцать два ушла от парня, потому что он говорил «ты слишком много думаешь». Люсию, которая боится раствориться в чужой боли, потому что уже один раз почти растворилась.

Яна бросила на меня взгляд через плечо Кристиана – быстрый, острый: «Не связывайся». Потом повернулась к нему, уже деловым тоном:

– Крис, график на сегодня…

– Потом, – отрезал он, не глядя. – Сначала свет.

Он прошёл мимо неё, даже не замедлив шага. Яна открыла рот, закрыла. Щёлкнула ручкой – раз, два – и пошла следом.

Я осталась стоять посреди зала.

Сердце колотилось так, что казалось, все слышат. Но никто не оборачивался.

«Что это было? – спрашивала я себя. – Это флирт? Это проверка? Это психоз? Или он просто такой – говорит первым, что в голову пришло, потому что ему уже всё равно, что подумают?»

Лев подошёл сбоку, тихо:

– Я же говорил.

– Что говорил?

– Не пытайся его понять. Просто делай свою работу.

Я посмотрела на него. Глаза у Льва были усталые, как будто он это уже сто раз видел.

– А если я уже не могу? – спросила я вслух.

Он вздохнул, поправил ремень камеры.

– Тогда держись. Это только начало.

Я отвернулась. Посмотрела на куб. На софиты. На зеркальные шары, которые теперь вращались чуть быстрее, будто тоже услышали наш разговор.

И поняла: он не просто задал вопрос.

Он проверил.

И я ответила.

Слишком честно.

И теперь он знает.

Время вдруг сжалось до одной точки. Все звуки ушли на второй план: кабели больше не шуршали, ботинки не скрипели, даже дыхание команды стало таким тихим, что казалось – в ангаре сорок человек и ни одного живого.

Яна подняла руку.

– Пробный запуск. Тишина.

Палец вниз. Свет включился.

Три секунды идеального золотого – ровно столько, сколько нужно, чтобы все выдохнули. Я уже подумала: «Ну хоть раз без сюрпризов».

И тут главный прожектор взорвался миганием.

Не плавно. Не «перегрев». Он бил током: ярко – темно – ярко – темно, с такой скоростью, что в глазах начало рябить. Каждый импульс отдавался в груди, как удар. Вспышка – и зал белый до боли. Тьма – и ничего не видно, кроме красных пятен на сетчатке. Вспышка – тьма – вспышка – тьма.

Команда застыла. Кто-то тихо выругался. Лиза уронила телефон. Антон открыл рот и забыл закрыть.

Я невольно сделала шаг назад, прижала ладонь к груди – сердце колотилось так, будто хотело выскочить и убежать само.

Кристиан не двигался. Стоял у самого софита, ладонь прижата к раскалённому металлу – я видела, как кожа на его пальцах краснеет, но он не убирал руку. Глаза прищурены до щёлочек, губы сжаты так сильно, что побелели. Плечи дрожали – мелко, непрерывно, как от озноба.

Мигание ускорилось. Теперь это был уже не свет. Это был крик. Вспышка – и в ней я увидела его лицо: искажённое, как будто он внутри лампы и пытается выбраться наружу. Тьма – и его нет.

Тень. Боже мой, тень.

В одной из вспышек я увидела: она оторвалась полностью. Стояла отдельно от него на метр позади. Чёрная, плотная, с чёткими краями. А он – полупрозрачный, как негатив. В следующей вспышке тень рванулась к нему, вцепилась в ноги и потащила обратно. Он пошатнулся, но устоял. Ладонь прижата сильнее. Металл, наверное, уже жжёт до волдырей.

Я сделала шаг вперёд. Не смогла остановиться.

– Кристиан! – вырвалось само собой, тихо, но в полной тишине прозвучало как крик.

Он услышал и медленно, будто через силу, повернул голову. Взгляд нашёл меня сквозь хаос вспышек. Глаза – два серебряных лезвия. В них было всё: боль, ярость, просьба, приказ – всё сразу.

Мигание достигло пика. Свет орал. Тень тянула его назад, как цепь. Он стоял, вцепившись в софит, и смотрел только на меня.

И вдруг – тишина. Полная. Свет выровнялся. Стал идеальным. Тёплым. Золотым. Живым.

Тень легла ровно. Как ни в чём не бывало.

Он убрал ладонь. Кожа на пальцах была красная, с белыми следами от решётки. Он не посмотрел на неё. Только на меня.

Короткий едва заметный кивок. «Ты видела». И сразу отвернулся.

Яна выдохнула так громко, что все вздрогнули.

– Можно снимать, – сказала она дрожащим голосом.

Но я уже не слышала. Стояла и смотрела на его спину. На то, как он стоит, чуть сгорбившись, будто только что вытащил себя из-под земли.

Я знала: он не просто успокоил свет. Он заплатил за него.

Когда Антон крикнул «Мотор!», я ещё стояла на том же месте, где меня оставил Кристиан после «прорыва света». Ладони вспотели, в ушах гудело, а перед глазами всё ещё стояла его красная кожа на металле и та тень, которая тянула его назад, как цепь.

Яна подняла руку.

– Свет!

И мир исчез.

Не погас. Исчез. Тьма была такой плотной, что я почувствовала её на коже: холодной, вязкой, живой. Ни одного фотона. Ни аварийного огонька, ни щели в шторах. Только абсолютная чернота и сорок человек, которые вдруг перестали существовать.

Секунда. Я моргнула – ничего не изменилось. Две. Сердце ударило так сильно, что заболело в груди. Три. Я подумала: вот сейчас я закричу. Просто открою рот и закричу, потому что больше не выдержу. Четыре.

И в этой четвёртой секунде я почувствовала его.

Не услышала шагов. Не увидела силуэта. Просто почувствовала тепло – слева, совсем рядом. Запах сигарет, кофе и чего-то металлического, как кровь. И дыхание. Тёплое, чуть прерывистое, у самого моего уха.

– Ты ведь заметила, да? – прошептал он.

Голос дрожал. Не от страха. От усталости. От того, что он только что отдал слишком много.

Я хотела ответить. Хотела сказать «да», «нет», «уйди», «останься» … Да что угодно! Но горло сжалось так сильно, что воздуха не хватило даже на звук. Только горячие и внезапные слёзы покатились по щекам. Я даже не поняла, когда успела заплакать.

Он подождал. Ещё полсекунды. А потом ещё тише, почти губами к моей коже:

– Хорошо… Значит, ты останешься.

В этих словах было всё. Не просьба. Не приказ. Это было признание. Он отдал свету кусок себя, чтобы тот не разорвал нас всех, и теперь искал, кто это увидит. Кто не отвернётся. Кто не убежит.

И я не убежала.

Я стояла в темноте и молча плакала, потому что впервые за долгие годы кто-то увидел меня целиком – со всеми моими трещинами, со страхом раствориться, с цепочкой на шее, которая должна была напоминать «не исчезай», но я всё равно исчезала в чужих историях.

А он увидел. И не отвернулся.

Свет вернулся.

Резко, как пощёчина. Все зажмурились, кто-то выругался, Лиза взвизгнула.

А он стоял прямо передо мной. В полуметре. Глаза красные – не от слёз, от напряжения сосудов. Веки опухшие. Губы белые. Пальцы дрожали так сильно, что кольца звенели.

И тень. В первый миг после света она не была с ним. Стояла отдельно. На полшага сзади и в стороне. Чёткая, плотная, как вырезанная из ночи. Смотрела на меня. Нет, не на меня. Сквозь меня. Как будто искала что-то внутри.

Потом лампа мигнула один раз, а тень прыгнула к нему. Влилась. Стала обычной.

Он не моргнул. Только смотрел. И в его взгляде было столько боли, что я почувствовала её физически – в груди, в горле, в кончиках пальцев.

Он наклонился чуть ближе. Одними губами, без звука:

– Спасибо. Спасибо за то, что не отвернулась. Спасибо за то, что увидела. Спасибо за то, что осталась.

Яна закричала где-то далеко:

– Что за фигня творится с электричеством?! Техники, быстро!

Но мы не слышали. Мы стояли друг напротив друга в только что родившемся свете, и между нами было четыре секунды полной темноты, в которых он нашёл меня без глаз, а я впервые за всю жизнь позволила себя найти. Снова темнота. Секунда. Две. Три.

Свет ударил резко, и я увидела его не сразу. Сначала ослепила вспышка, и в глазах заплясали белые круги, потом зрение вернулось. Кристиан стоял ещё ближе, будто материализовался из той самой тьмы, вырезанный из неё и обрамлённый тяжестью её существа.

Высокий. Худой, почти хрупкий, но с такой пластикой, что казалось – если он сейчас двинется, то просто растворится в воздухе, как дым. Чёрное худи висело на нём мешком, рукава слишком длинные, скрывали кисти, но я видела дрожь – мелкую, неконтролируемую, которая пробегала по ткани каждый раз, когда он вдыхал. Цепи на шее и на пальцах тихо звякнули один раз, когда он сделал крошечный шаг вперёд – будто металл тоже устал.

Волосы. Тёмные, волнистые, влажные на концах – то ли от пота, то ли от утренней прохлады. Они падали на лицо, скрывая половину, но не могли спрятать скулы: острые, как лезвия, под кожей которых, казалось, не было ни грамма жира. Кожа бледная, почти прозрачная, с синими прожилками на висках – такими яркими, будто кровь решила выйти наружу и посмотреть, что происходит.

Глаза. Глубокие. С постоянным серебристым бликом, который не отражал свет – он его порождал. Даже сейчас, после всего, в зрачках дрожало что-то живое: крошечные осколки зеркала, которые кто-то вставил ему вместо души. Веки опухшие, красные, ресницы слиплись от пота или слёз – я не знала. Но взгляд был тяжёлый, прямой, без защиты. Он смотрел на меня так, будто я – единственное, что осталось реального в этом мире.

Губы. Сухие, потрескавшиеся, белые. Нижняя чуть распухла, наверное, прикусил, когда боролся со светом. И дрожь. Постоянная, лёгкая дрожь в уголке рта, как будто он хотел что-то сказать, но слова жгли горло.

Я смотрела на него и тонула. Не в красоте – он не был красив в обычном смысле. Он был разбитым. Красиво разбитым. Как стекло, которое упало с высоты и всё ещё держит форму, но внутри – тысячи трещин. И каждая трещина светилась. Я видела, как под худи поднимается и опускается грудь – быстро, неровно. Видела, как пальцы правой руки всё ещё красные, с белыми полосами от решётки софита. Видела, как он стоит чуть сгорбившись, будто внутри него что-то сломалось и теперь давит на позвоночник.

И в этот момент я поняла: я не просто вижу его. Я вхожу в него. В его блики. В его дрожь. В его тень, которая только что стояла отдельно. В его боль, которую он носит как одежду – многослойную, чёрную, с цепями вместо пуговиц.

Он был «разбитым артистом» во плоти. И я, Люсия Холт, которая всю жизнь строила границы из тишины и спокойствия, вдруг захотела эти границы разорвать. Захотела войти в его свет. Даже если он меня сожжёт.

Он отступил на шаг. Ещё один. Развернулся и пошёл к отметке.

А я осталась стоять.

Слёзы всё ещё текли, но я их не вытирала. Пусть текут. Впервые за долгие годы они были не от страха.

Они были от того, что кто-то наконец-то увидел меня настоящую. И не испугался.

Я стояла посреди ангара, чувствуя, как слёзы высыхают на щеках солёными дорожками, и смотрела, как он уходит к своей отметке – чёрная фигура на сером бетоне, тень всё ещё отстаёт, но уже не так заметно. Команда начала двигаться, а Яна тихо скомандовала:

– Готовимся к первому кадру, – и люди зашевелились, как после долгого оцепенения.

Я вытерла лицо рукавом, глубоко вдохнула и пошла к своему месту. Сегодня мы снимали клип на песню «Ты увидела меня поздно», и мой декор должен был стать частью его мира. Я получила этот проект чуть больше месяца назад и прекрасно понимала, что, попав в команду Кристиана Рейна, буду вынуждена многое переосмыслить и принять как данность. Он с самого детства живёт с диагнозами, меняющими его до неузнаваемости. Кто-то его боится. Кто-то восхищается. Кто-то использует. Я же предпочитала стать соучастником его безумия, помогая в том, что было мне под силу. Декорации. Антураж. Свет.

Кристиан встал на отметку, поднял голову и просто стоял. Свет, который мы настроили вчера, вдруг изменился, став холоднее и резче, будто кто-то вывернул регулятор температуры на пульте, хотя Лев даже не прикасался к нему. Красный софит над головой Кристиана вспыхнул ярче, заливая его фигуру кровавым светом, и тень на стене за его спиной вытянулась, стала огромной, с серебряными глазами, которые теперь горели открыто, не скрываясь. По крайней мере передо мной. Я видела его тень, и она со мной контактировала.

Яна дала знак, и подбежали гримёры – нанося на его лицо тонкий слой белой пудры, подчёркивая скулы, делая кожу почти прозрачной, а потом добавили чёрные тени под глаза и на губы, чтобы он выглядел как призрак, который только что вышел из своего собственного ада. Кристиан стоял неподвижно, позволяя им работать, но я видела, как его пальцы в рукавах сжимаются, а кольца тихо звякают. Он привык ко всему. Весь хаос вокруг был его нормальностью, а всё привычное становилось проявлением его безумия.

Абсолютно безэмоционально стоящий Кристиан напоминал манекен, который окружали се, кому было необходимо выполнить свою работу. В какое-то мгновение кто-то снял с него худи, оголив татуированный торс. Всё его тело и руки, и даже пальцы, покрывали тату, смысл которых не разгадать без подсказок даже за всю жизнь. Но меня привлекло другое… Множественные шрамы, которые и покрывали витиеватые и дерзкие узоры.

Костюмеры принесли цепи – настоящие, тяжёлые, холодные. Они надели их на его запястья, шею, талию, и цепи звенели при каждом движении, как напоминание о том, что он сам для себя кандалы. Одна цепь была длиннее и тянулась по полу, а когда он сделал шаг, тень на стене потянула свою цепь с запозданием, будто не хотела быть прикованной. Я не могла перестать наблюдать за этой пугающей спутницей Кристиана.

– Камера, – тихо сказала Яна.

Лев кивнул, и объектив навёлся на Кристиана. Музыка ещё не играла – это был тестовый прогон, но Крис уже начал. Он поднял руки, цепи зазвенели, и свет вокруг него вдруг потемнел, лампы не выключали, просто тени стали гуще, как будто он вытянул их из воздуха. Его губы шевелились без звука, но я читала: «Четыре секунды». Потом он резко опустил голову, и все софиты мигнули одновременно, как вчера, но теперь это было частью кадра.

Тень на стене оторвалась полностью – встала в стороне, подняла голову и посмотрела прямо в камеру серебряными глазами. Кристиан в это время стоял неподвижно, лицо было скрыто волосами, а цепи свисали, как сломанные крылья.

Яна выдохнула:

– Боже… – Думаю, она боялась той атмосферы, что царила на площадке.

Я стояла у декора и чувствовала, как внутри всё сжимается – это был не просто клип. Это была его душа, вывернутая наизнанку. Разбитый артист во плоти. Я вдруг поняла: сегодня мы снимаем не видео. Мы снимаем его боль.

Он поднял голову и посмотрел прямо в камеру – серебристый блик вспыхнул, и на секунду мне показалось, что он смотрит не в объектив, а на меня.

– Повтор, – сказал он тихо, но все услышали.

И мы повторили.

Ещё раз.

И ещё.

Пока тень не стала частью кадра, пока цепи не зазвенели в такт музыке, пока его глаза не стали пустыми, как у человека, который уже всё отдал.

А я стояла и не могла отвести взгляд.

Потому что теперь я была внутри его света.

Но он меня не сжёг.

Пока что.

Сложно объяснить ощущения, природу которых не понимаешь. Невозможно дать характеристику чувствам, что так плотно обволакивают твою душу, затуманивая сознание.

Повторяли мы до обеда. Семь дублей, восемь, девять. Каждый раз одинаково и каждый раз по-разному.

В первом дубле тень оторвалась слишком рано – встала в кадре ещё до того, как он поднял руки. Кристиан остановил съёмку одним движением ладони, не сказав ни слова. Яна крикнула «Стоп», и все замерли, пока он стоял, опустив голову, и ожидая, пока тень вернётся на место. Возвращалась она медленно и неохотно, как кошка, которую заставляют идти на поводке.

Во втором дубле свет мигнул слишком поздно. Кристиан поднял глаза к потолку, и один из софитов зашипел, будто обиделся. Он подошёл к нему сам, положил ладонь на горячий металл, и я увидела, как кожа мгновенно покраснела, а Кристиан что-то прошептал. Софит успокоился.

Третий дубль был почти идеальным. Тень оторвалась ровно в момент, когда цепи зазвенели громче всего. Кристиан стоял неподвижно, лицо было, как и прежде, скрыто волосами, и в этот момент в ангаре стало так тихо, что было слышно, как капает вода с потолка где-то в дальнем углу. Камера поймала серебряные глаза тени – они горели холодно, почти живо.

Яна облегчённо выдохнула:

– Есть.

Но Кристиан не двинулся.

– Ещё раз, – безэмоционально сказал он. – Тень улыбнулась. Не надо такого.

Снова никто не отреагировал на разговор о тени. Все игнорировали эту странность… Или привыкли… Или не видели…

Мы сделали ещё пять дублей.

К одиннадцатому часу воздух в ангаре стал густым от жары софитов и запаха горелого металла. Кристиан не пил воду – только курил между дублями, стоя в стороне, спиной к нам, и тень курила вместе с ним, с запозданием на полсекунды.

После двенадцатого дубля он подошёл ко мне.

– Твой декор, – сказал он, голос хриплый от дыма и молчания. – Там, слева. Ткань слишком плотная. Свет не выходит.

Я посмотрела. Он был прав. В кадре ткань создавала мёртвую зону, где тень терялась.

– Сейчас исправлю, – я сразу же пошла к конструкции.

Он пошёл следом.

Мы работали молча. Я ослабляла крепления, он держал ткань пальцами – теми самыми, в ожогах. Когда я отогнула край, свет хлынул свободнее, и тень на стене вздохнула – я это почувствовала, хотя не могла объяснить как.

– Лучше, – скривившись, он затушил сигарету, откинув её в сторону. – Гадость. Не кури.

– Не собираюсь, – зачем-то ответила я.

Он посмотрел на меня долго.

– Ты не боишься, – он долго смотрел на меня. – Почему?

Я пожала плечами.

– Потому что ты не врёшь свету. Ты показываешь новые формы жизни через свет.

Он кивнул и ушёл на отметку.

Следующий дубль был идеальным.

Тень оторвалась ровно в момент, когда музыка достигла пика. Цепи зазвенели. Свет мигнул. Кристиан поднял голову, и в его глазах не было ничего – только серебро. Тень стояла в стороне, смотрела на него, и на миг показалось, что она плачет.

Яна крикнула:

– Стоп! Есть!

Все выдохнули. Кристиан опустил руки. Цепи упали на пол с тяжёлым звоном, и Кристиан пошёл к выходу, не глядя ни на кого. Тень пошла следом, всё также, на полшага позади. Как вдруг он резво остановился у моей конструкции, прислонился плечом к металлической стойке и просто стоял, глядя на ткань, которую мы только что переделали. Цепи на его запястьях тихо позвякивали при каждом вдохе. Я всё ещё держала в руках отрезанный кусок материала и не знала, куда его деть.

Он не смотрел на меня, но я чувствовала, что он ждёт.

– Подойди, – сказал он наконец, не поворачиваясь.

Я сделала шаг. Потом ещё один и остановилась в полуметре. Близко, но не слишком.

– Держи, – не поднимая глаз он протянул мне свою правую ладонь. Кожа была красная, свежие ожоги от софита, местами уже вздулись пузыри.

– Зачем? – Я замерла.

– Хочу, чтобы ты почувствовала, – спокойно ответил он, – как жжёт свет, когда врёт.

Я осторожно коснулась его ладони кончиками пальцев. Кожа была горячей, как металл, который только что вынули из огня. Я отдёрнула руку инстинктивно.

– Больно? – спросила я.

– Да, – он кивнул, – но, когда делаешь всё правильно, перестаёт. Смотри.

Он взял мою руку – не сильно, просто обхватил пальцами – и положил её на ткань, которую мы переделали. Ткань была прохладной, но под ней свет проходил свободно, и я почувствовала, как он течёт, не задерживаясь.

– Видишь разницу? – тихо спросил он.

– Да, – прошептала я. – Теперь он не жжёт.

Кристиан отпустил мою руку, но не сразу. Пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно, а цепи на его запястье холодно коснулись кожи.

– Ты первая, – сказал он, всё ещё глядя на ткань. – Кто не отвёл руку.

Я молчала. Не знала, что ответить. Это казалось таким странным и таким нормальным одновременно.

Он наконец повернулся ко мне. Лицо близко. Волосы упали на глаза, серебристый блик был почти невидим, ведь свет был слишком ярким.

– Почему ты не боишься? – спросил он снова, но теперь голос был ниже, превратившись почти в шёпот.

– Потому что ты не врёшь, – ответила я честно. – Даже когда больно.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом едва заметно кивнул, как будто поговорил с самим собой и пришёл к единственно верному решению.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда завтра будешь рядом. На всех дублях.

Я хотела спросить «зачем», но он уже отвернулся и пошёл к выходу.

Тень пошла следом, снова на полшага позади, но теперь я видела, что она шла ровнее. Спокойнее.

Я осталась стоять с куском ткани в руках, тёплым, как его ладонь. И я поняла: я уже не просто в его свете. Я уже в его боли. И он это знает.

Приломление света

Я вышла со съёмочной площадки позже, чем планировала. Не