Читать онлайн Вера как щит и меч Российской Армии в зоне СВО бесплатно

ISBN 978-5-908007-60-3

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Всем моим состоянием предан службе

и ни о чём более не думаю, как об одной пользе государственной»

– Адмирал, Фёдор Фёдорович Ушаков

«Добротная работа. Качественное исследование с глубоким погружением в историю и хорошо проработанной теоретико-методологической частью. Сравнительный и сравнительно-исторический анализ на высоком уровне. Тема весьма актуальна, а потому данные исследования необходимо продолжать. Эпоха геополитической турбулентности только началась. Высочайшая боеспособность армии нужна на очень длительный период. Армия – это не только подготовленные бойцы и современное оружие, а, прежде всего, сильный воинский дух. Данное исследование именно про это.

Наша Русская цивилизация по своей сути идеократическая. Без власти мощной идеи наша страна чахнет, погружается в мещанский смрад. Россиянам необходимы идеалы, благословленные Богом, каждому поколению русских людей нужен свой "Град Китеж". Без этого народ Бога превращается в население потребителей. А потребители всегда проигрывают войны. Так что проблематика, поднятая и проанализированная Олегом Николаевичем, весьма злободневная. Выводы и практические рекомендации заслуживают особого внимания военного руководства, политиков и учёных. А словосочетание "соработничество с Богом" – руководство к действиям для каждого из нас.»

Олег Анатольевич Калугин, кандидат политических наук, министр внутренней политики Калужской области

ОТ РЕДАКТОРА

«Безверное войско учить – что перегорелое железо точить…»

– Генералиссимус, Суворов Александр Васильевич

Книга, которую Вы держите в руках, родилась из острого запроса времени. В 2022 году, работая над серией изданий «ГВАРТ» (книжная серия Всероссийского общественного движения «Союз танкистов России», vod-str.ru), мы столкнулись с вопросом, который звучал из уст бойцов в зоне СВО все чаще: как сохранить моральную устойчивость в экстремальных условиях? Как не сломаться под давлением страха, усталости, потери товарищей? Где искать внутреннюю опору, когда внешний мир рушится?

Автор этой работы, гвардии подполковник Олег Николаевич Калугин, принес в проект главное – живой боевой опыт. Офицер, прошедший Кавказ и добровольно вернувшийся в строй в 2023 году для участия в Специальной военной операции, он говорит о вере не как теоретик, а как человек, познавший ее силу под огнем. Именно его свидетельства, собранные материалы от десятков участников СВО, систематизированные наблюдения заместителей командиров по военно-политической работе и военного духовенства составили фактологическую основу монографии.

Наше сотрудничество началось в первые дни спецоперации. Олег Николаевич обратил внимание на патриотические материалы, которые я, будучи коренным крымчанином, готовил для информационной поддержки участников СВО, и предложил совместную работу в рамках проекта «НОРДXXIВЕК» (vk.com/nord21vek). С первых месяцев мы организовали гуманитарные сборы, разработали брошюру «Советы бывалых танкистов», которую автор лично доставлял в танковые подразделения. Меня удивляло, с какой энергией он брался за дело и как ладно у него всё складывалось. За короткий срок Олег Николаевич сформировал «7-й отдельный танковый батальон» из ветеранов-танкистов (личный состав разошелся по действующим частям Армии России) и сам вернулся в строй. Его способность системно решать задачи, авторитет среди товарищей по оружию, умение видеть стратегическую перспективу – всё это определило успех совместной работы над четырьмя книгами серии «ГВАРТ». Даже находясь на линии боевого соприкосновения, автор находил время надиктовывать наблюдения, которые легли в основу серии и этой монографии.

Задача редактора заключалась в том, чтобы практический материал обрел форму научного исследования. Совместная работа включала выстраивание структуры монографии, поиск исторических параллелей с опытом А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова, привлечение источников по психологии, социологии религии, истории Русской православной церкви. Редакторская работа охватывала литературную обработку текста, систематизацию библиографии и приведение материала к академическому формату научно-прикладной монографии. Эта книга – результат коллективного труда. В ней соединены опыт автора, экспертиза товарищей по ВОД «Союз танкистов России», свидетельства участников СВО, рекомендации военных психологов и священнослужителей. Но сердцем работы остается личный путь Олега Николаевича – офицера, который сумел на практике соединить воинский долг, интеллектуальный поиск и глубокую веру.

Эта монография адресована офицерам органов военно-политической работы, командирам, военным психологам, священнослужителям, работающим с личным составом, а также всем, кто осмысливает духовные основы воинского служения. Она создавалась не для формального выполнения научных требований, а для решения практической задачи – помочь защитникам Отечества обрести и укрепить ту внутреннюю опору, которая позволяет выстоять и победить не только на поле боя, но и в борьбе за сохранение человеческого достоинства в нечеловеческих условиях.

Андрей Олегович Савченко, главный редактор серии книг «ГВАРТ»,

член ВОД «Союз танкистов России»

Рецензия на научно-практическую монографию О.Н. Калугина

ВЕРА КАК ЩИТ И МЕЧ РОССИЙСКОЙ АРМИИ В ЗОНЕ СВО

Монография Олега Николаевича Калугина посвящена актуальной и даже сверх значимой в современных реалиях теме развития личности в экстремальных условиях. Стиль изложения отличает научная точность и ясность, структурированность и глубокое понимание вопроса, что свидетельствует о высоком уровне профессиональной компетентности и литературном даре автора. Подлинная научность монографии сочетается с дидактическими принципами изложения, что делает монографию интересной как в академической, так и в педагогической среде.

Мне, как профессиональному психологу, особенно важно отметить, что в тексте монографии представлен и проанализирован на высоком научном уровне широкий спектр социально-психологических понятий. Так, О.Н. Калугиным описаны механизмы формирования групповой сплоченности, усиления солидарности и мотивации группы в экстремальных условиях военного конфликта. Автор очень точно пишет: «В экстремальных ситуациях появляется боевой дух, индивидуальные различия становятся второстепенными по сравнению с задачей группы, а каждое действие индивида подчинено общей цели, спонтанно регулируемой в коллективном взаимодействии». Именно эта «текучая природа», процессуальные характеристики идентичности, взаимосвязь идентичности с особенностями восприятия социальной ситуации в современных социально-психологических исследованиях часто являются наиболее интересным предметом исследования. О.Н. Калугин подтверждает свой вывод актуальными наблюдениями, как групповое сплочение помогает личности противостоять социальным угрозам и адаптироваться к сложным внешним обстоятельствам. Новые исследование Института социологии РАН (2025) фиксируют значимость абстрактных, символических общностей – поколенческих, профессиональных и ценностных линий солидаризации, – что создает основу для современной коллективной идентичности, о которой говорит Калугин.

Не менее актуальным является тематика посттравматического роста личности, представленная в монографии. Тема горячо обсуждается в научных статьях последних лет. Автор последовательно и убедительно доказывает возможность позитивных изменений после кризисных событий, раскрывает тематику посттравматического роста, расширяет границы традиционных представлений о последствиях травмы для личности. Как ключевой механизм адаптации в условиях военного конфликта О.Н. Калугин выделяет когнитивные и поведенческие стратегии преодоления стресса, личностные диспозиции, использование социальных ресурсов и позитивной переоценки ситуации. В современной психологической литературе все чаще изучается эффективность поведенческого копинга, основанного на поиске социальной поддержки и духовных практиках при длительном стрессе, что находит отражение в описании реальных ситуаций в тексте О.Н. Калугина. Как точно высказывается автор: «Преобразование прожитого становится неотъемлемой частью личностной зрелости и раскрывает моральный потенциал личности».

И наконец, важнейшее. Рассматривая особенности социальной поддержки, Калугин следует глобальному сдвигу акцентов психологической науки – от оценки «застывших» структур личности к исследованию «живой» динамики ее формирования – освоение новых жизненных смыслов, моральных дилемм, поиску аутентичности личности в современном мире. Автор убедительно говорит о механизмах развития личности, а не только ее выживания и сохранения, и подкрепляет этот тезис яркими примерами из своего боевого опыта и опыта своих товарищей.

Работа яркая, интересная, актуальная. В монографии О.Н. Калугина хорошая теория подкреплена добротной практикой. Именно этот сплав делает работу Олега Николаевича актуальной и востребованной. Я искренне рекомендую данную монографию к прочтению ученым, преподавателям, студентам психологических факультетов, а также всем специалистам, кто интересуется проблемами развития личности.

Наталья Валентиновна Яковлева, кандидат психологических наук, доцент, заведующая кафедрой общей и специальной психологии с курсом педагогики, декан факультета клинической психологии Рязанского государственного медицинского университета имени академика И.П. Павлова

ВВЕДЕНИЕ

«Безбожие поглощает государства и государей, веру, права и нравы»

Генералиссимус, Суворов Александр Васильевич

«В условиях современной войны, увы, все стало значительно сложнее. За мои полгода там – характер войны меняется на глазах. Очень про Суворова сильно. К сожалению, таких полководцев в наше время нет»

Участник СВО, Смоленский Руслан Владимирович, в прошлом глава Тарусского района, зам. губернатора

О характере исследования.

Данная монография является научным исследованием в области военной педагогики, психологии и социологии религии. Автор, будучи православным христианином и офицером Вооруженных Сил РФ, сознательно придерживается принципа научной объективности, рассматривая и анализируя точки зрения представителей различных мировоззренческих позиций – от атеистических концепций до православного, исламского, буддийского и иудейского понимания роли религии в воинском служении. Обращение к классическим трудам светской психологии (включая психоанализ, теорию групповой динамики, концепции морального стресса) служит не подменой религиозного мировоззрения, но инструментом понимания психологических механизмов, через которые религиозный фактор воздействует на личность военнослужащего. Работа служит одной ключевой цели – усилению обороноспособности многонациональной и многоконфессиональной Российской Федерации и ее Вооруженных Сил.

Религиозные объединения в последние годы все чаще выступают как субъект воспитания военнослужащих, что объясняется возрастанием в обществе интереса к религии, усилением её влияния на массовое сознание людей. Следует признать, что религия воздействует, прежде всего, на духовный мир верующих военнослужащих, их нравственные ориентации и жизненные установки; они на всех уровнях ощущают моральную поддержку с её стороны.

Военнослужащие, как никто, нуждаются в сохранении высоких нравственных идеалов и глубокой внутренней целостности. Подрыв этих идеалов лишает их моральной убежденности, нравственной мотивации труда. Поэтому в формировании и развитии воинского духа, укреплении морально-нравственных сил русских воинов особое внимание отводилось не только светскому воспитанию, но и религиозно-нравственному просвещению, в котором доминирующую роль играло православие [26, Якубов, 2000].

Вопросы духовно-нравственных основ военной службы всегда находились в центре внимания Русской Православной Церкви, как в прошлом, так и в настоящее время. На протяжении многих веков Церковь и Армия тесно взаимодействовали, воспитывая храбрых и сильных духом защитников Отечества.

Имена Александра Невского, Дмитрия Донского, монахов Троице-Сергиева монастыря Родиона Осляби и Александра Пересвета и многих других православных воинов, церковь глубоко чтит за их ратные подвиги. Святыми на Руси назывались ордена Андрея Первозванного, Георгия, Владимира, Александра Невского. Средневековая летопись показывает немало примеров, когда в трудный для Родины час священники с оружием в руках защищали Отечество, а монахи становились воинами.

Осмысляя духовную суть армии, русский философ И.А. Ильин в работе «Путь духовного обновления» писал [1, Ильин, 1996]:

«…армия есть сосредоточенная волевая сила моего государства, оплот моей родины; воплощение храбрости моего народа, организация чести, самоотверженности служения… Сердце человека вообще принадлежит той стране и той нации, чью армию он считает своею… Без армии, стоящей духовно и профессионально на надлежащей высоте, – Родина останется без обороны, государство распадется, и нация сойдет с лица земли»

Это высказывание с предельной точностью определяет фундаментальную предпосылку настоящего исследования: духовное состояние вооруженных сил является не просто одним из компонентов боеспособности, но выступает в качестве экзистенциального условия существования нации и государства [275, Петрий, 2000].

Своей сложностью и эмоциональной напряженностью воинская служба отличается от любого вида гражданской деятельности не только в военное, но и в мирное время. Военный человек обязан вести строго регламентированный образ жизни, беспрекословно подчиняться командованию, большую часть времени и сил посвящая подготовке к защите Отечества. Такая подготовка проводится в условиях, максимально приближенных к боевым, часто вдали от исторических и культурных центров [186, Синявская, 1999].

Таким образом, в ряде случаев религия выполняет компенсаторную функцию, успокаивая и умиротворяя человека, в чем проявляется психотерапевтический эффект религиозного воздействия. Религия, в целом, способствует верующим военнослужащим в личном духовном развитии и совершенствовании [11, Семенова, 2025].

Именно религиозная составляющая в воспитании нижних чинов до революции, по мнению С.Э. Зверева, служила «преимущественно задачам дисциплинирования войска». Сложности воинского служения, наделённость военнослужащих правом применения оружия требуют от них стойкости духа и накладывают высокую нравственную ответственность. Опыт говорит о том, что верующий военнослужащий более исполнителен, более ответственен при выполнении приказов. Для него присяга – это не просто некий ритуал, не набор красивых фраз, а священная клятва, которую надо неукоснительно выполнять.

Верующий человек воспринимает свое служение народу, как поручение Божие.

Актуальность темы исследования. В современных условиях ведения вооруженной борьбы, характеризующихся гибридным характером угроз и глобальной информационно-психологической конфронтацией, проблема морально-психологической устойчивости личного состава приобретает статус стратегического приоритета. Под психической устойчивостью в военной психологии понимается интегративное свойство личности, позволяющее сохранять продуктивность деятельности и внутреннее равновесие в условиях экстремальных нагрузок боевой обстановки. Как демонстрирует опыт современных вооруженных конфликтов, включая Специальную военную операцию (СВО), именно духовная стойкость, внутренняя ценностная мотивация и психологическая готовность военнослужащего к выполнению задачи зачастую становятся решающими факторами, которые определяют исход боестолкновений на тактическом и оперативном уровнях. Данный факт находит подтверждение как в академической среде, так и в эмпирическом опыте непосредственных участников боевых действий, сталкивающихся с предельными психоэмоциональными нагрузками. В военной социологии и психологии данный феномен определяется как ключевой компонент духовно-нравственного потенциала армии, напрямую влияющий на ее способность противостоять экстремальным вызовам. [2, Карабанова, 2021].

В этом контексте обращение к военно-историческому наследию России приобретает особую научную и практическую значимость. Феномен высочайшей моральной сплоченности и боевой эффективности войск под командованием генералиссимуса А.В. Суворова и адмирала Ф.Ф. Ушакова традиционно атрибутирован их военному гению. Однако углубленный анализ источников, а также личный опыт с практическим переосмыслением знаний о действиях полководцев, свидетельствует, что религиозный фактор в их военно-педагогических системах являлся не «культурным колоритом» эпохи, а системообразующим элементом, пронизывающим все уровни – от стратегического замысла до тактического обучения. Так, А.В. Суворов целенаправленно применял коллективные молитвы и богослужения для духовного единения войск, преобразуя армию в монолитный организм, сцементированный общей верой и готовый к осознанному самопожертвованию [3, Вершков и др., 2022]. Ф.Ф. Ушаков, в свою очередь, через личный пример христианского благочестия и отеческой заботы о подчиненных формировал на флоте уникальный морально-психологический климат, который стал фундаментом для создания феномена «непобедимой эскадры» [4, Ганичев, 2002].

Эмпирические данные, полученные в ходе СВО, подтверждают, что исторические механизмы трансляции духовных ценностей не утратили своей актуальности. Для значительной части военнослужащих религиозная вера становится не абстрактной категорией, а действенным инструментом психологической адаптации и совладания с боевым стрессом. В ходе проведения военно-социологических исследований и в личных беседах участники боевых действий свидетельствуют, что именно молитва, участие в богослужениях и убежденность в высшей правоте своего дела позволяют им сохранять самообладание в моменты критического риска, действовать осмысленно в условиях хаоса и интенсивного огневого воздействия [5, Синицына, 2023]. Масштабное развертывание института военного духовенства (по данным на февраль 2025 года, священники РПЦ совершили более 2,5 тысяч командировок в зону СВО) является прямым ответом на этот запрос. Современные социологические исследования в Вооруженных Силах РФ также фиксируют устойчивую положительную корреляцию между уровнем религиозности военнослужащего и его готовностью к самопожертвованию, ответственностью за боевых товарищей и общей стрессоустойчивостью [6, Дубограй, 2011; 7, РИА Новости, 2024].

Зарубежная военно-психологическая и социологическая наука также признает исключительную значимость данного фактора. В Вооруженных силах США и Армии обороны Израиля религия и духовность (spirituality) официально интегрированы в качестве ключевого компонента в программы формирования психологической устойчивости (resilience) и боевого духа [8, Army Spiritual Fitness Guide, 2025; 9, Weinberg et al., 2022]. Еще в годы Второй мировой войны фундаментальное исследование Сэмюэла Стоуффера «Американский солдат» эмпирически доказало, что для подавляющего большинства солдат молитва являлась главным и наиболее часто используемым психологическим ресурсом, помогавшим справляться со страхом в условиях боя [10, Stouffer et al., 1949].

Таким образом, актуальность настоящего диссертационного исследования обусловлена комплексом взаимосвязанных факторов:

1. Практическим запросом Вооруженных Сил РФ, которые в условиях затяжного вооруженного конфликта высокой интенсивности нуждаются в научно обоснованных и эффективных методиках укрепления морально-психологической устойчивости личного состава.

2. Научной необходимостью преодолеть существующий разрыв между описательным характером исторических работ, констатирующих роль веры, и насущной потребностью военно-политических органов в создании прикладной, верифицированной модели, адаптирующей духовный опыт прошлого к современным реалиям.

3. Запросом в военном деле к практическим рекомендациям, для достижения поставленных целей и задач, в том числе с наименьшими потерями в личном составе при выполнении боевых задач в экстремальной и быстро меняющейся обстановке.

4. Социальной значимостью проблемы, поскольку разработка и внедрение эффективной системы духовной поддержки и последующей реабилитации военнослужащих напрямую влияет на снижение уровня посттравматических стрессовых расстройств (ПТСР) в обществе [11, Семенова, 2025; 12, Urbina, 2025] и, как следствие, на укрепление долгосрочной социальной стабильности в государстве.

Степень научной разработанности темы.

Анализ существующей историографии позволяет условно выделить три основных этапа в изучении религиозного фактора в русской армии.

Первый, дореволюционный этап (конец XIX – начало XX вв.), представлен трудами классиков отечественной военной мысли – Н.Н. Головина, Г.А. Леера, Н.И. Маслова и других теоретиков, которые рассматривали православную религиозность как неотъемлемый, ключевой элемент «нравственной упругости» войск. Квинтэссенцией данного подхода стала работа П.П. Яковлева «Влияние веры на военное дело в нашей и в иностранных армиях», где автор на основе сравнительного анализа прямо утверждал, что именно православная вера исторически сформировала особый, высокоморальный тип «христолюбивого воина», наделенного уникальной стойкостью и готовностью к жертвенному подвигу, что и составляло главное нематериальное преимущество русской армии [13, Яковлев, 1900].

Второй, советский этап, характеризовался полным идеологическим игнорированием данной темы в рамках государственной атеистической доктрины. В трудах ведущих военных историков (П.А. Жилин, Л.Г. Бескровный) религиозность А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова либо полностью замалчивалась, либо трактовалась как несущественный «пережиток прошлого», личная причуда, не оказывавшая влияния на их военное искусство [15, Шебалин, 2010; 16, Котков, 2003; 17, Столяр, 2010]. Это привело к формированию в массовом сознании и в военно-исторической науке искаженного, «стерильного» образа русской военной школы, искусственно лишенного ее духовно-нравственного фундамента.

Третий, постсоветский этап (с 1991 г. по настоящее время) ознаменовался возрождением научного интереса к данной проблематике. Появился массив исследований, анализирующих православное мировоззрение великих полководцев как важный аспект их военно-педагогической [18, Савинкин, 2019; 19, Овчинников, 2000]. Переломным моментом, стимулировавшим изучение житийных аспектов деятельности русских военачальников, стала канонизация адмирала Ф.Ф. Ушакова Русской православной церковью в 2001 году. В этот же период выходят фундаментальные социологические труды, посвященные анализу состояния и динамики религиозности в современных Вооруженных Силах РФ, среди которых выделяются диссертационные исследования В.И. Веремчука и Е.В. Дубограя [20, Веремчук, 2004; 21, Дубограй, 2011].

Несмотря на наличие значительного корпуса литературы, в современной военной науке сохраняется научная лакуна: отсутствует комплексная, междисциплинарная модель, которая объясняла бы конкретные социально-психологические механизмы трансляции духовных ценностей от командира к войскам и их прямое, измеримое влияние на боевую эффективность. Существует явное противоречие между эмпирически зафиксированной значимостью религиозного фактора [23, Назаренко, 2000; 24, Барановский, 2020] и отсутствием научно обоснованного инструментария для его целенаправленного и системного применения в практике военно-политической работы. Данный труд призван восполнить данный пробел.

Объект исследования – система морально-психологической подготовки и механизмы формирования устойчивости воинских коллективов в исторической ретроспективе и в современных условиях.

Предмет исследования – религиозный фактор как компонент формирования индивидуальной и коллективной морально-психологической устойчивости военнослужащих, его влияние на стиль командования и боевую эффективность подразделений.

Проблема исследования заключается в противоречии между зафиксированной в исторических источниках и подтвержденной современным опытом СВО высокой эффективностью религиозно мотивированных систем управления войсками (на примере А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова) и отсутствием в современной военной науке научно обоснованной модели для воспроизводства и применения этого опыта в системе воспитания военнослужащих, а также в военно-политической подготовке ВС РФ.

Цель исследования – на основе исторического опыта и современной военной практики выявить и описать механизмы влияния религиозного фактора на морально-психологическую устойчивость воинских коллективов и разработать научно обоснованные рекомендации по интеграции духовно-нравственного компонента в систему подготовки личного состава.

Задачи исследования:

1. Проанализировать философско-богословские и военно-теоретические основы осмысления воинского служения в трудах отечественных и зарубежных мыслителей.

2. Реконструировать военно-религиозные системы А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова на основе анализа архивных документов, приказов, мемуаров и выявить специфику влияния их религиозных убеждений на боевую мотивацию подчиненных.

3. Разработать теоретическую модель механизмов трансляции морально-психологических установок от командира к воинскому коллективу, включающую личный пример, коллективный ритуал и институциональное закрепление.

4. Провести верификацию разработанной модели на материале Специальной военной операции и данных о практике духовной поддержки в зарубежных армиях (США, Израиль).

5. Сформулировать комплекс практических рекомендаций для командиров и начальников, а также для заместителей командиров по военно-политической работе по внедрению программ духовно-нравственной подготовки, включая проекты методических материалов.

Научная новизна исследования:

1. Впервые разработана и верифицирована на историческом (Суворов, Ушаков) и современном (СВО) материале трехуровневая модель трансляции духовных ценностей в воинском коллективе («личный пример → коллективный ритуал → институциональное закрепление»).

2. Впервые религиозный фактор проанализирован не как отдельный элемент, а как системообразующее ядро военно-педагогической системы, что позволило выявить его прямое влияние на тактические решения, стиль командования и боевую эффективность.

3. Выявлено и обосновано принципиальное отличие российской военно-религиозной модели от западной: если в западной традиции (США, НАТО) религия рассматривается преимущественно как индивидуальный психологический ресурс (копинг-стратегия) [25, Park et al., 2005], то в отечественной она исторически выступает как инструмент коллективной интеграции, формирования групповой сплоченности и командного управления [26, Якубов, 2000; 27, Осьмачко, 2013].

4. Сформулированы и научно обоснованы практические рекомендации по модернизации системы управления командирами и начальниками, а также военно-политической работы в ВС РФ, оформленные в виде конкретных предложений для учебных программ военных вузов и главное предложение в попытке предоставить основу в методические материалы для командиров.

Методология и методы исследования. Работа базируется на междисциплинарной методологии, включающей: историко-генетический метод для реконструкции эволюции военно-религиозных традиций; сравнительно-исторический анализ для сопоставления отечественной и зарубежной моделей (США, Израиль); герменевтический анализ документов (приказы, мемуары, письма); анализ эмпирических данных (включенное наблюдение, глубинные интервью с участниками и военными священниками в зоне СВО [28, Большаков, 2025; 29, Девятко, 2010], вторичный анализ социологических данных); метод моделирования для построения структурно-функциональной модели влияния религиозного фактора.

Теоретическая значимость исследования заключается в расширении научных представлений о роли религиозного фактора в военной социологии, педагогике и психологии. В научный оборот вводится и обосновывается модель, объясняющая механизмы трансформации духовных убеждений командира в измеримый фактор боеспособности подразделения.

Практическая значимость работы состоит в том, что ее результаты могут быть непосредственно использованы при разработке учебных курсов для военных вузов, создании тренингов по развитию стрессоустойчивости для личного состава, а также в программах психологической реабилитации участников боевых действий и в системе патриотического воспитания молодежи.

Положения, выносимые на защиту:

1. Религиозное мировоззрение А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова являлось не частной характеристикой их личности, а системообразующим фактором их командно-педагогических систем, эффективность которого эмпирически подтверждается историческими данными и находит прямые аналогии в современном боевом опыте СВО.

2. Трансляция духовных ценностей от командира к войскам осуществляется посредством трехуровневого механизма: 1) личный поведенческий пример; 2) вовлекающий коллективный ритуал; 3) институциональное закрепление в уставах, приказах и повседневных практиках.

3. Исторический переход от прусской модели, основанной на муштре и страхе наказания, к отечественной системе, базирующейся на триаде «вера – дисциплина – командный пример», является одним из ключевых факторов, объясняющих феноменальные победы русской армии и флота в XVIII веке.

4. Для эффективной адаптации исторического опыта в современных ВС РФ необходимо системное внедрение разработанных механизмов в практику командной и военно-политической работы, что позволит повысить морально-психологическую устойчивость войск, укрепить сплоченность и снизить риски боевых психических травм.

5. Предложенная структурно-функциональная модель влияния религиозного фактора является универсальным инструментом для анализа, прогнозирования и целенаправленного формирования морального состояния войск и может быть использована для совершенствования системы управления.

Структура диссертации. Работа состоит из введения, пяти глав, заключения, списка использованных источников и литературы, включающего более 270 наименований, ссылок и приложений.

ГЛАВА 1. ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ИССЛЕДОВАНИЯ РЕЛИГИОЗНОГО ФАКТОРА В ВОЕННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

§ 1.1. Теоретико-методологические основы исследования религиозного фактора в военной деятельности

В основе христианского, в особенности православного, учения о воинском служении лежит глубокая мировоззренческая антиномия – кажущееся неразрешимым противоречие между двумя фундаментальными евангельскими императивами. С одной стороны, Священное Писание содержит прямой и категорический запрет на отнятие человеческой жизни. Заповедь Декалога «Не убивай» (Исх. 20:13) является краеугольным камнем моисеева законодательства [30, Библия, Исход 20:13], а Нагорная проповедь Христа поднимает эту норму на абсолютную онтологическую высоту, распространяя ее не только на действие, но и на внутреннее помышление: «Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду. А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду» (Мф. 5:21–22) [31, Библия, Мф. 5:21–22]. Этот этический абсолют, на первый взгляд, делает любую войну и участие в ней несовместимыми с христианской совестью.

С другой стороны, реальность земной, поврежденной грехом жизни, наполненной проявлениями зла, агрессии и несправедливости, ставит перед христианином и обществом в целом неизбежную задачу защиты. Необходимость оборонять свое Отечество, свой народ, святыни и саму веру с оружием в руках вступает в видимый конфликт с заповедью о любви к врагам. Данное противоречие находит свое разрешение в православной богословской и философской традиции через разработку концепции справедливой оборонительной войны, где воинский подвиг осмысляется не как греховное убийство, а как высшее проявление жертвенной любви.

Жертвенная любовь как оправдание воинского долга

Ключевым герменевтическим принципом для разрешения указанного парадокса становится строгое догматическое различение между убийством, совершаемым из личной корысти, ненависти или гнева, и вынужденным применением силы воином, исполняющим свой долг по защите ближних от смертельной угрозы. В противовес запрету на индивидуальное насилие Священное Писание ставит высшую христианскую добродетель, выраженную в словах Самого Спасителя: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13) [32, Библия, Ин. 15:13]. Именно эта евангельская максима становится духовным и нравственным фундаментом для оправдания воинского служения. Воин, идущий в бой, рассматривается не как палач, а как человек, готовый к предельному самопожертвованию ради спасения других [33, Библия, Ин. 15:13; 34, Кирилл, 2022].

Эту мысль предельно четко и авторитетно для всей последующей традиции выразил один из величайших Отцов Церкви, святитель Афанасий Великий, в своем «Послании к Аммуну монаху»:

«Непозволительно убивать, но убивать врагов на брани и законно и похвалы достойно. Таковых великих почестей сподобляются доблестные в бранях, и воздвигаются им столпы, возвещающие их превосходные деяния» [35, Афанасий Великий, 4 век].

В контексте справедливой, оборонительной войны акт лишения жизни врага перестает быть преступлением против шестой заповеди и переосмысляется как трагическое, но необходимое исполнение высшего долга любви к ближнему. Грех же за кровопролитие, согласно учению Церкви, возлагается не на солдата, исполняющего приказ и защищающего свою землю, а на тех, кто развязал несправедливую войну, то есть на агрессора [36, Осипов А.И.; 37, Православная энциклопедия, 2025].

Идеал святости и воинской доблести в русской традиции

Русская православная традиция исторически последовательно развивала этот подход, что нашло яркое отражение в формировании особого пантеона святых воинов [38, Анищенков, 2024; 39, Историческая энциклопедия, 2012]. Центральной фигурой здесь, безусловно, является святой благоверный князь Александр Невский. Изречение, которое летописная традиция вкладывает в его уста в «Повести о житии и о храбрости благоверного и великого князя Александра», стало квинтэссенцией русской воинской этики [40, Повесть о житии…, 13 век; 41, Пичета, 1942]. Оно утверждает онтологический примат духовной правоты и справедливости дела над грубой материальной силой. Победа для русского воина осмысляется не как демонстрация военного превосходства, а как торжество высшей, божественной правды, за которую он сражается.

Этот идеал воина-подвижника, служащего высшей метафизической цели, формировался веками через почитание таких святых, как Георгий Победоносец, Феодор Стратилат, Димитрий Солунский. Их жития подчеркивают, что главный подвиг состоял не столько в воинской доблести как таковой, сколько в мученичестве за Христа – готовности пожертвовать земной жизнью, славой и карьерой ради верности Небесному Царю. Они утверждали идеал служения как жертвенной миссии, и эта модель глубоко укоренилась в сознании русского воинства [42, Православная энциклопедия, 2009; 43, Радонеж, 2023]

В более позднее время эти идеи получили глубокое философское и богословское развитие. Святитель Филарет (Дроздов), митрополит Московский, в своих проповедях неоднократно подчеркивал нравственную чистоту мотивации воина: «Война – ужасное дело для тех, которые предпринимают ее без нужды, без правды, с жаждою корысти или преобладания… Но война – священное дело для тех, которые принимают ее по необходимости, в защиту правды, веры, Отечества» [44, Филарет, 1826–1848; 45, Православие.ру, 2023]. Философ Иван Ильин, осмысляя эту традицию в XX веке, писал:

«Воин, приемлющий бой и смерть, должен иметь в душе своей некую живую святыню, которую он защищает и за которую умирает… Творческое, христолюбивое приятие меча делает войну осмысленной и нравственно оправданной» [46, Ильин, 1937; 47, Путь духовного обновления].

Воплощение идеала в практике Суворова и Ушакова

Практическое воплощение этой доктрины мы находим в деятельности великих русских полководцев, в частности А.В. Суворова, который сам был глубоко верующим человеком. Суворов, автор знаменитой «Науки побеждать», строил всю систему воспитания войск на православной вере [48, Суворов, 1806; 49, Савинкин, 2019; 50, Православие.Ru, 2010]. Его знаменитый девиз «Мы русские, с нами Бог!» – не просто лозунг, а выражение глубокого убеждения, что русская армия сражается за правое дело под покровительством Всевышнего. Для него солдат был не «пушечным мясом», а «чудо-богатырем», соратником в священном деле защиты Отечества [51, Суворов, 1799; 52, Гладилин Д.А. 2017; 53, МССКВУ, 2025]. Адмирал Феодор Ушаков, прославленный Церковью в лике святых, являл собой пример флотоводца-христианина, который приписывал свои победы не только тактическому искусству, но и заступничеству Божию. Его гуманное отношение к пленным было прямым следствием его христианских убеждений и разительно отличалось от жестоких нравов той эпохи [54, Ушаков, 1804; 55, Aquaviva.ru, 2013; 56, Милосердие.ru, 2025].

Современное преломление: духовная стойкость и религиозный копинг

В современных боевых действиях, в частности в ходе СВО, философско-богословские основы воинского служения получают новое, экзистенциальное подтверждение. В условиях высочайшего психоэмоционального напряжения вера становится для многих военнослужащих ключевым фактором сохранения духовной стойкости. Современная военная психология и социология для описания этого явления используют термин «религиозный копинг» (religious coping), то есть совладающее поведение, при котором человек обращается к своим религиозным убеждениям и практикам для преодоления стресса [57, Яковлев, 2023; 58, Корзун, Нифонтова, 2022]. Свидетельства участников СВО подтверждают высокую эффективность этого механизма. Один из офицеров (позывной «Купол») в личной беседе описывает свой опыт во время ракетного удара:

«Когда лежишь под обстрелом и понимаешь, что от тебя уже ничего не зависит, остается только одно – молиться. И это дает не страх, а удивительное спокойствие. Приходит понимание, что если на то воля Божья, ты выживешь. А если нет – то ты уходишь за правое дело, за своих.»

Работа военных священников также показывает, что обращение к духовным ценностям помогает бойцам противостоять «моральной травме», сохранять человечность и оправдывать свои действия высшей целью защиты Отечества [59, Василенков, 2024; 60, Лищенюк, 2025; 61, Абакумова и др., 2024]. Таким образом, учение Церкви о жертвенном подвиге воина находит свое подтверждение не только в истории, но и в реальной боевой практике, придавая воинскому труду высший смысл и формируя тот самый «esprit de corps» (боевой дух), который, по словам военных теоретиков, является не менее важным фактором победы, чем вооружение и тактика [62, Клаузевиц, 1832; 63, Раков, 2022].

Необходимость в мощной духовной и морально-психологической поддержке военнослужащих обусловлена сугубо прагматическими, психофизиологическими причинами. Экстремальные условия боевой обстановки активируют базовые инстинктивные реакции, вступающие в противоречие с требованиями воинского долга. По данным классических исследований военной психологии, при огневом контакте с противником лишь небольшой процент личного состава способен вести эффективный огонь, в то время как большинство подвержены паническим реакциям или ступору. Этот феномен доказывает, что без прочного духовно-нравственного стержня, формирующего психологическую устойчивость, боец не может реализовать свои профессиональные навыки. [64, S.L.A. Marshall, 1947; 65, Караяни, 2001; 66, Крылов, 2010].

Компенсаторная функция религии: «экзистенциальный щит» в бою

В условиях, когда рациональные установки ослабевают под натиском страха, на первый план выходит компенсаторная (психотерапевтическая) функция религии. Она предоставляет человеку смысловую и эмоциональную опору там, где светские идеологии бессильны, помогая справиться с фундаментальным страхом смерти. Религия предлагает мировоззренческую систему, в которой жизнь и смерть вписаны в трансцендентный контекст. Исследование Сэмюэля Стоуффера «Американский солдат» эмпирически подтвердило, что для подавляющего большинства солдат во Второй мировой войне личная молитва была главным ресурсом для совладания со стрессом [67, Stouffer, 1949; 68, Олпорт, 1968].

Этот механизм создает своего рода «экзистенциальный щит» – смысловую структуру, защищающую психику от ужаса небытия. В современной психологии это явление описывается как религиозный копинг – использование религиозных убеждений и практик для совладания с трудностями [69, Винокуров, 2025; 70, Википедия, 2016; 71, Мизаев, 2024]. В боевой обстановке это проявляется в молитве, ношении религиозных символов, вере в заступничество высших сил. Эти практики дают военнослужащему чувство сопричастности к чему-то большему, снижают ощущение покинутости и помогают осмыслить травматический опыт [72, Ахметзянова и др., 2025]. Исторически этот механизм активно использовал А.В. Суворов. Его призыв «Молись Богу! От Него победа. Чудо-богатыри! Бог нас водит, Он нам генерал!» – это прямое указание на главный источник духовной силы, превращающее битву в акт священного служения. В православных и военных публикациях подчеркивается: «Суворов воспринимал победу не как заслугу тактики, а как результат божественного промысла. Его призывы – это не только инструменты управления, но и способы формирования высшего смысла воинского труда: битва как священное служение, солдат – чудо-богатырь, глубоко сопричастный идее защиты истины и Отечества.» [73, Суворов, 1995; 74, Русская линия, 2022; 75, МСД, 2025]

Моральная травма и двойственная роль религии

Для понимания психологии современного комбатанта важно разграничивать посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) и моральную травму (moral injury). Если ПТСР – реакция на страх за свою жизнь, то моральная травма – духовное страдание от совершения или наблюдения действий, нарушающих глубинные нравственные убеждения (гибель мирных жителей, невозможность помочь товарищу). Ключевым переживанием здесь становятся стыд, вина и духовный кризис [76, Половинкин Р.И., Кулагин Н.Н., 2022].

В этом контексте религия проявляет свою двойственную природу. С одной стороны, участие в насилии может стать источником моральной травмы для верующего воина. С другой – именно религия предлагает уникальные механизмы исцеления. Православная традиция через таинства Покаяния (Исповеди) и Причащения дает возможность не просто «проговорить» травму, а получить реальное прощение и духовное умиротворение [77, Пащенко, 2023; 78, Максим (Жилинский), 79, 2025; Легостаева, 2012]. Российские академические публикации подтверждают, что наличие у комбатантов выраженной духовной поддержки существенно снижает риск долгосрочных негативных последствий боевого стресса, что сопоставимо с данными израильских исследований под руководством Захавы Соломон [80. Шевченко и др., 2021; 81. Nestik, 2023; 82. Бочавер, 2024].

Измененные состояния сознания

Экстремальная обстановка часто вызывает измененные состояния сознания, например, субъективное «растяжение» времени (тахипсихия). Ветеран-танкист Великой Отечественной войны Трунин Владимир Иванович описывал, как в момент попадания снаряда в танк время для него практически остановилось, что позволило совершить осмысленные действия по спасению экипажа: «В момент попадания в танк… время словно остановилось, и я успел осмыслить, что надо делать для спасения экипажа. Это состояние – словно чудо, как будто кто-то защищает…» [83, интервью]. Такие пограничные состояния становятся почвой для формирования трансцендентных представлений – веры в чудо, в личное заступничество высших сил.

Эти индивидуальные переживания, помноженные на общность судьбы и веры, становятся фундаментом для «esprit de corps» («духа корпуса») – особого состояния коллективного сознания, чувства братства и общей миссии. А.В. Суворов был гениальным мастером создания такого духа, апеллируя к общей православной вере и превращая армию в единый духовный организм [84, Ильин, 1995; 85, Дух Суворова, 2025]. Этот же феномен наблюдается и сегодня в сплоченных подразделениях в зоне СВО, где общая молитва перед боем становится мощнейшим фактором, превращающим группу солдат в боевое братство. Как бы странно не звучало, но подобные примеры коллективной молитвы небольших подразделений, можно найти и в воспоминаниях ветеранов ВОВ.

Переходя от индивидуально-психологического уровня к социально-групповому, необходимо рассмотреть религию как институт, выполняющий функции по обеспечению сплоченности и управляемости воинских коллективов. В.И. Веремчук вводит понятие «военно-религиозного института» – специфической социальной структуры, возникающей на пересечении военной службы, религии и предназначенной для духовно-нравственного обеспечения военной деятельности [86, Веремчук, 2016; 87, Веремчук, 2003]:

«…военно-религиозный институт выполняет задачи воспитания, формирования нравственной дисциплины, поддержки бойцов в критических ситуациях, формирования у личного состава чувства миссии, корпоративной идентичности и духовного потенциала».

Этот институт представляет собой систему норм, ценностей и ритуалов, которая регулирует поведение и придает высший смысл воинскому служению.

Интегрирующая функция: от Куликова поля до СВО

Одной из важнейших функций этого института является интегрирующая – способность объединять разрозненных индивидов в монолитную общность. Хрестоматийным примером является Куликовская битва, где духовный авторитет преподобного Сергия Радонежского позволил собрать общерусское войско, а его благословение сакрализовало битву, превратив ее в священную войну за веру и Отечество [88, Гумилев, 1992; 89, Историческая энциклопедия, 2024; 90, Храм Сергия, 2025]. Этот же механизм интеграции виртуозно использовал А.В. Суворов, сплачивая свою многонациональную армию на основе православной идентичности. Обязательные молитвы, строительство походных церквей и личный пример набожности создавали общее ценностное поле [91, Суворов, 1799; 92, Кузиев, 2021].

В условиях СВО интегрирующая функция религии проявляется в новых формах. В многонациональных и поликонфессиональных подразделениях общая вера (православие, ислам, буддизм) становится фактором сплочения. Совместные молитвы и праздники укрепляют горизонтальные связи, создавая микроколлективы, спаянные духовным родством [93, Секция «1000 лет вместе…», 2021; 94, Минбар, 2024; 95, ЦВСППИ, 2019]. При отсутствии явной государственной и иной идеологии, военнослужащие разных народов и религий, сами ищут и создают точки соприкосновения и переплетения, как в вере, так и в совместной исторической миссии коренных народов РФ на основе событий 1611-12 гг., Наполеоновского вторжения, и победы в ВОВ. В концентрированной форме это звучит так:

. Мы разных народов, но мы все русские воины и воины России! (Офицер башкирского батальона 72 омсбр, позывной «Салим», 2023 г.).

. Когда я в форме, я русский офицер, а в форме я всегда! (Офицер татарстанского танкового батальона 88 омсбр, позывной «Бадрай», 2024 г.).

Психоаналитический аспект: фигура Отца и боевое братство

Зигмунд Фрейд в работе «Психология масс и анализ человеческого Я» утверждал, что армия и Церковь имеют схожую структуру. В их основе лежит фигура лидера (Христос или полководец), который занимает место «отца» и создает у каждого члена группы иллюзию, что он «одинаково и справедливо любит всех». Эта общая любовь к вождю устраняет враждебность и замещает ее узами братства [96, Фрейд, 1921]. А.В. Суворов, будучи высоко верующим и воцерковленным человеком, естественной своей жизнью воплощал данную модель поведения по отношению к своим подчиненным. Его модель отношений «отец—дети» была не метафорой, а сознательно на высоком духовном уровне выстроенной системой. В его словах и поведении не было лжи и «позерства». Он ел с солдатами из одного котла, на биваках укрывался солдатским одеялом, знал многих по именам, но при этом требовал беспрекословного повиновения. Солдаты платили ему сыновней любовью и безграничной преданностью, сражаясь не столько за царя, сколько за своего «батюшку-Суворова» [97, Усов, 2024; 98, ПСЖ, 2015].

Военный священник как «усилитель силы»

Современный социологический анализ рассматривает фигуру военного священника (капеллана) как «force multiplier» – «усилитель силы». Не обладая командными полномочиями, он имеет огромный неформальный авторитет, что позволяет ему выполнять функции, недоступные ни командиру, ни психологу [99, Фадеев, 2019]. С одной стороны, священник повышает боевой дух, благословляя воинов и напоминая о священном характере их миссии. С другой – он выступает в качестве «сдерживающего механизма», способствуя гуманизации боевых действий, призывая к милосердию по отношению к пленным и мирному населению [100, Памятка воину-христианину, 2024; 101, Кирилл, 2023]. В ходе СВО эта двойная роль проявляется в полной мере: священники и монахи не только поддерживают боевой дух, но и активно работают по профилактике моральной травмы, принимая исповедь и помогая сохранить внутренний нравственный стержень.

Принцип использования духовных оснований для повышения боеспособности носит универсальный характер. Компаративный анализ различных военно-религиозных систем доказывает, что все эффективные армии мира опирались на систему верований, выводящую мотивацию воина за пределы материальных интересов.

Китайская модель: синкретизм идеологии и древних учений

Современная китайская военная доктрина является примером нетеистической системы духовной мобилизации. Ее платформа, как отмечает А.Г. Караяни, представляет собой синкретический сплав идей даосизма, конфуцианства и буддизма, служащих «духовными скрепами» НОАК [102, Караяни, 2017; «Основы китайской цивилизации», 2025]. Религия как институт здесь замещена государственной идеологией, которая, однако, активно адаптирует полезные элементы древних учений:

. Даосизм – гибкость мышления, стратегия, тактическая хитрость, адаптация к ситуациям, принцип «у-вэй» (не деяние, мягкое управление).

. Конфуцианство – иерархия, дисциплина, чувство долга, уважение к институтам, обрядам, государственному устройству; управление через нормы, ритуалы, должностные отношения.

. Буддизм – самоконтроль, стоицизм, терпимость, отношение к страданию как части жизни, преодоление эгоизма.

Это уникальный пример секуляризации религиозной этики, где учения превращены в инструмент госуправления [103, Караяни, 2017; 104, Марханова, 2022].

Японская модель: синтез дзен-буддизма и синтоизма в кодексе «Бусидо»

Традиционная японская модель основана на сплаве дзен-буддизма и синтоизма, легшем в основу кодекса «Бусидо» («Путь воина»). Дзен-практики были направлены на достижение состояния «му-син» – абсолютной эмоциональной невозмутимости перед лицом смерти. Синтоизм с его культом предков и обожествлением императора обеспечивал идеологическую базу для фанатичной верности. Результатом стало формирование воина, для которого долг был выше жизни [105, Богомазова, 2013].

Исламская модель: предопределенность и эсхатологическая награда

Исламская военно-религиозная модель базируется на нескольких догматах, создающих мощную мотивационную систему. Во-первых, это идея предопределенности (кадар), которая фаталистически снимает страх смерти – «Бог имеет полную власть и абсолютное знание обо всех вещах… Мы должны иметь твёрдую веру, что всё происходящее – по Его воле». Во-вторых, учение о загробном воздаянии павшим в ходе «священной войны» (джихада). Погибший за веру (шахид) считается мгновенно перешедшим в рай. Этот концепт превращает смерть в бою из трагедии в высшую награду. Данный механизм мотивации необходимо учитывать и в контексте современной российской армии, так как значительная часть военнослужащих исповедует ислам [106, Добаев, 2018].

Российская модель в сравнительной перспективе

На фоне других моделей военно-религиозная система, сформированная в России и выраженная в наследии А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова, обладает уникальными чертами. В отличие от буддийского бесстрастия, православный воин преображает эмоции: гнев становится «праведным», а любовь – жертвенной. В отличие от исламского фатализма, русская модель предполагает синергию – соработничество человека и Бога. Солдат – не пассивный исполнитель, а активный соратник Бога в защите правды. Девиз Суворова «Сам погибай, а товарища выручай» [73, Суворов, 1806]– это практическое воплощение евангельской заповеди «положить душу свою за друзей своих». В условиях СВО, где плечом к плечу сражаются православные, мусульмане и буддисты, задача командира – гармонично сочетать эти духовные ресурсы для защиты общего Отечества и что бы это талантливо вписывать в реалии боевой обстановки, нужны знания и отсутствие позерства.

Приступая к анализу влияния религиозности на моральную устойчивость, необходимо обосновать методологию. Как показывает в своем исследовании Е.В. Дубограй, в социологии религии сложились два основных подхода к измерению религиозности [107, Дубограй, 2000].

Объективный и субъективный подходы к измерению религиозности

Объективный (бихевиористский) подход определяет религиозность через внешне наблюдаемые, измеряемые признаки: частота посещения храма, участие в обрядах и т.д. Его достоинством является верифицируемость, но он упускает внутреннее, смысловое ядро веры.

Субъективный (интенциональный) подход смещает фокус на внутренний мир личности. Ключевым критерием становится самоидентификация человека. Этот подход, развитый в трудах Ю.Ю. Синелиной и В.Ф. Чесноковой, исходит из того, что суть религии – в вере, а не в ритуале [108, Синелина, 2001; 109, Чеснокова, 2004].

Специфика военной службы и выбор методологического подхода

Для целей настоящего исследования выбор в пользу субъективного подхода является единственно адекватным. Отечественная военная социология (В.И. Веремчук, Л.В. Певень) единодушно приходит к выводу, что объективистские критерии неприменимы в армейской среде [110, Веремчук, 2003]. Это обусловлено спецификой военной службы:

1. Организационные ограничения: Плотный распорядок дня и удаленность от культовых сооружений физически ограничивают возможности для регулярного участия в богослужениях.

2. Условия боевой обстановки: На передовой отправление формальных культов зачастую невозможно, что, однако, усиливает внутреннюю религиозность.

3. Исторический контекст: Длительный период государственного атеизма сформировал тип «невоцерковленной» религиозности, когда вера сохраняется на уровне личных убеждений, или неких традиций, как дань моде.

Таким образом, попытка измерить религиозность военнослужащего по частоте посещения храма привела бы к искаженным результатам. Эту особенность уловил Питирим Сорокин:

«Человек до сих пор представляет собой не столько существо знающее, сколько верующее, и поведение его в гораздо большей степени определяется его верованиями, символами веры и догматами, нежели научными теориями и знанием».

Операционализация методологии в данном исследовании

Методологическим ядром исследования является субъективный подход, основанный на религиозной самоидентификации. Он будет реализован в рамках комплексной, смешанной стратегии:

1. Историко-сравнительный анализ: Реконструкция субъективной религиозной идентичности А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова через анализ их писем, приказов и свидетельств современников.

2. Анкетный опрос военнослужащих: Использование многомерной модели для оценки религиозности, включающей вопросы о самоидентификации, ценностных ориентациях, мотивационной структуре и практиках религиозного копинга.

3. Полуструктурированные интервью: Глубинные интервью с участниками СВО и военными священниками для получения качественных данных о личном опыте переживания веры.

4. Case-study (анализ конкретных случаев): Анализ роли религиозного фактора в нескольких подразделениях для изучения его влияния на групповую сплоченность и морально-психологический климат.

Такой комплексный подход позволит получить целостное, объемное представление о роли и функциях религиозного фактора в формировании моральной устойчивости личного состава современной российской армии [111, Пруцкова, 2012; 20, Веремчук, 2000; 107, Дубограй, 2000].

§ 1.2. Психология веры в экстремальных условиях: от совладания со стрессом до моральной травмы

При анализе духовности как фактора моральной устойчивости военнослужащего необходимо проводить четкую демаркационную линию между подходами, принятыми в светской и религиозной (в частности, православной) педагогике и психологии. Игнорирование этих фундаментальных различий в антропологических моделях ведет к эклектичному смешению понятий, поверхностному взгляду на проблему и, как следствие, к неспособности выработать действенные методики духовно-нравственного воспитания в армии.

Амбивалентность духовности: гуманистический идеал против православного реализма

Современная светская гуманистическая педагогика и психология (А. Маслоу, К. Роджерс) обычно оперируют простой дихотомией «духовность – бездуховность». Как отмечает исследователь А.В. Козарев, в этом подходе понятие «духовность» априори окрашивается в исключительно положительные тона и определяется как высший уровень развития личности, ориентированный на непреходящие ценности [112, Козарев, 2022; 113-114, Маслоу, Роджерс]. Духовность отождествляется со стремлением к истине, добру и красоте, творчеством, самосовершенствованием. Бездуховность, соответственно, трактуется как примитивность интересов, ориентация на сугубо материальные, гедонистические и потребительские ценности. Целью воспитания в такой парадигме становится всемерное развитие и раскрытие «духовного потенциала», имманентно присущего человеку.

Православная традиция, напротив, подходит к этому феномену с гораздо большей осторожностью и богословским реализмом. Здесь используется принципиально иная, более сложная антиномия: «тёмная духовность – светлая духовность». Православная антропология исходит из того, что человек, будучи создан по образу Божию, имеет неотъемлемое стремление к трансцендентному, к выходу за пределы материального мира. Однако после грехопадения эта устремленность может быть направлена в ложную, разрушительную сторону. При этом утверждается, что такие ценности и понятия как: «свобода(ы), законность, право» и прочие ценности, транслируемые западной культурой, могут приобретать самые страшные оттенки, ибо первая и высшая ценность это – Любовь [1, Ильин, 1996]. В связи с этим:

. Светлая духовность – это жизнь в Боге, синергия (соработничество) человеческой воли и Божественной благодати, направленная на стяжание евангельских добродетелей: любви, смирения, милосердия, жертвенности.

. Тёмная духовность – это устремленность человеческого духа к падшим духовным сущностям, к самоутверждению через гордыню, власть, ненависть и разрушение. Это духовность эгоцентризма.

Такой подход не позволяет наивно отождествлять любую духовную или мистическую практику с позитивным результатом и требует глубокого анализа ее вектора и плодов. С этой точки зрения, воин, одержимый идеями расового превосходства или человеконенавистнической идеологией, может быть в высшей степени «духовным» человеком, но его духовность будет темной, демонической, ведущей к военным преступлениям и, в конечном счете, к саморазрушению. Именно поэтому наследие А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова является образцом именно светлой духовности: их вера проявлялась не в экзальтированном фанатизме, а в деятельной любви к солдату и Отечеству, в милосердии к поверженному врагу и в глубоком личном смирении, когда все победы приписывались не себе, а Богу [115, Зеньковский, 2025; 116, Лоргус, 2012].

Источники активности: потребности против страстей

Различаются и взгляды на фундаментальные источники человеческой активности. Светская психология, особенно гуманистического направления, объясняет поведение человека через учение о потребностях. Согласно иерархической модели А. Маслоу, высшими являются духовные потребности: в познании, в творчестве, в поиске смысла жизни, в самоактуализации. С этой точки зрения, духовная жизнь – это естественный процесс удовлетворения высших потребностей, который ведет к гармоничному развитию личности.

Православная психология и аскетика, не отрицая наличия у человека различных потребностей, видят корень его поступков на более глубоком уровне – в детально разработанном учении о страстях. Страсть (от слав. «страдание») – это не просто сильная эмоция, а укоренившийся в душе греховный навык, иррациональное и навязчивое влечение, искажающее ее богоданную природу. К восьми главным страстям относятся чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие и гордыня. Каждая из них является извращением естественной силы души: например, гнев как сила противодействия злу извращается в ненависть к ближнему; Стремление к самосохранению – в сребролюбие и жадность. С точки зрения православной антропологии, именно страсти, а не потребности, являются подлинными «драйверами» греховного поведения человека [117, Игнатий Брянчанинов, «Аскетические опыты»; 118, Иоанн Дамаскин, «О восьми главных страстях»].

1

В свою очередь стоит добавить: Гордость порой просто от занимаемой должности, перерастает в гордыню и надменность по отношению к товарищам и подчиненным. Как следствие перерастает в неумение критически думать, не принятия иного мнения и как следствие к безумию впавшего в прелесть; Тщеславие в поисках похвальбы старшего командира или начальника, подталкивает часто на противозаконные действия, что ведет в итоге к трагедии.

Для воинской деятельности это различение имеет решающее значение. Воин, движимый неудовлетворенными «потребностями» в признании или власти (тщеславие, гордыня), может проявлять храбрость, но она будет эгоистичной, показной и ненадежной. Он будет склонен к рисовке, позерству, к неоправданному риску для своих товарищей и подчиненных ради славы, к жестокости по отношению к ошибкам подчиненных, к пленным и мирному населению, а как следствие и к лжесвидетельству. Воин же, который с помощью веры и аскетических практик ведет внутреннюю борьбу со своими страстями, обретает подлинную силу духа – моральную стойкость, основанную на самоконтроле и смирении.

Цели воспитания: развитие качеств против борьбы со злом

Из разницы в понимании природы человека вытекают и разные цели духовного воспитания.

. Цель светской педагогики – максимально полное развитие положительных качеств и способностей, заложенных в человеке. Она сфокусирована на «строительстве» гармоничной личности путем добавления знаний, умений и формирования ценностных ориентаций [119, Рубинштейн, 2015; 120, Макаренко, 2022].

. Цель православной педагогики – освобождение человека от внутреннего зла и несовершенства. Ее фокус – на внутренней, аскетической борьбе с грехом и страстями, на очищении сердца, чтобы оно стало способным вместить Божественную благодать [121, Феофан Затворник, 2003; 122, Зелененко, 1996].

Этот фокус на внутренней борьбе является ключом к пониманию механизмов формирования подлинной моральной стойкости воина. Суворовская «Наука побеждать» – это не столько набор тактических приемов, сколько система духовной аскетики для солдата, где главный враг, которого нужно победить, – это собственный страх, лень, корысть и эгоизм [48, Суворов А.В. Наука побеждать, 1806]. Современные участники СВО в своих свидетельствах часто говорят о том же (из бесед с личным составом 88омсбр):

«На «передке» ты сражаешься не только с врагом, но и с самим собой. Со своим страхом, со злобой, которая тебя сжигает, с желанием отомстить. Если ты эту внутреннюю войну проиграешь – ты сломаешься, даже если выживешь физически. Молитва и вера помогают победить именно в этой, главной битве – битве за свою душу.»

Таким образом, православный подход к духовности, с его трезвым антропологическим реализмом, учением о страстях и акцентом на внутренней борьбе, предоставляет более глубокую и прочную основу для воспитания воина, способного не просто эффективно выполнять боевые задачи, но и сохранить в нечеловеческих условиях войны человеческий облик и моральную чистоту. Интеграция этого понимания в современную систему военно-политической работы является, по мнению В.И. Веремчука, насущной задачей для повышения ее эффективности [123, Веремчук, 2016].

Экстремальная боевая ситуация, характеризующаяся высочайшим уровнем психофизиологического напряжения, активирует у военнослужащих врожденные защитные реакции, требуя немедленной мобилизации всех внутренних ресурсов. В этом контексте религиозный копинг (religious coping) выступает как одна из наиболее эффективных адаптивных стратегий совладания (coping strategy). В психологии под этим термином понимается целенаправленное использование религиозных убеждений, ритуалов и ценностей для интерпретации стрессовых событий, управления своим эмоциональным состоянием и поиска смысловой опоры [124, Винокуров, 2025]. Механизм религиозного копинга позволяет трансформировать внешние, неконтролируемые угрозы в управляемые внутренние состояния, возвращая личности чувство субъектности и осмысленности происходящего.

Формы и механизмы позитивного религиозного копинга

В своей позитивной модальности религиозный копинг проявляется в разнообразных формах:

. Молитва как форма саморегуляции: Личная молитва в бою является не просто просьбой о помощи, но и мощной психотехникой. Она позволяет сфокусировать сознание, отвлечься от панических мыслей, нормализовать дыхание и сердечный ритм. Передавая свою судьбу в руки Бога, верующий воин снимает с себя груз гиперответственности за то, что находится вне его контроля, что высвобождает ресурсы для выполнения задачи. А.В. Суворов интуитивно понимал этот механизм, требуя от солдат молиться перед боем, – это был ключевой элемент психоэмоциональной подготовки [125, Шмырева, 2020; 126, Кандыба, 2025; 127, Сандомирский, 2025].

. Коллективные богослужения и ритуалы: Совместные молебны и молитвы создают мощное поле коллективной поддержки и чувства братства (esprit de corps). Видя, что товарищи разделяют его убеждения, воин перестает чувствовать себя одиноким. Этот опыт был характерен для флота Ф.Ф. Ушакова, где общая молитва экипажей была неотъемлемой частью подготовки, сплачивая моряков в единый духовный организм [128, Гущина, 2023; 4, Ганичев, 2002].

. Обращение к духовным наставникам: Общение с военным священником позволяет вербализовать страхи и сомнения, получить утешение и авторитетное подтверждение правильности своих действий, что особенно важно для профилактики моральной травмы [129, Федунина, 2014].

Позитивный и негативный копинг: посттравматический рост против ПТСР

Современные исследования в области психологии травмы (К. Паргамент) четко разделяют религиозный копинг на два функционально различных типа [130, Парагмент, 2000; 131, Шаньков, 2015]:

. Позитивный религиозный копинг включает поиск духовной поддержки, веру в милосердие Бога и религиозное переосмысление – попытку найти в травме высший, позитивный смысл. Военнослужащий может рассматривать опыт как испытание, укрепившее его дух. Такой подход статистически значимо связан с феноменом посттравматического роста (Post-Traumatic Growth, PTG) – позитивными личностными изменениями в результате преодоления кризиса.

. Негативный религиозный копинг, напротив, характеризуется ощущением Божественного наказания или покинутости, сомнением в силе и любви Бога, приписыванием происходящего действию демонических сил. Такой взгляд усугубляет травму, добавляя к ней экзистенциальный кризис. Лонгитюдные исследования американских и израильских ветеранов показывают, что солдаты, склонные к негативному копингу, значительно чаще и в более тяжелой форме развивают симптоматику ПТСР.

Эмпирические данные из зоны СВО

Новейшие российские исследования подтверждают протективную роль позитивной религиозности. В исследовании Е.Ю. Шкатовой и М.В. Ларских на выборке комбатантов СВО было установлено, что воцерковленные участники боевых действий демонстрировали статистически значимо лучшие адаптивные способности, более низкие показатели по шкалам ПТСР и депрессии и более высокие – по шкале посттравматического роста по сравнению с нерелигиозными испытуемыми [132, Шкатова, Ларских, 2025]. Вера выступала для них мощным смыслообразующим и защитным фактором. Эти выводы находят подтверждение в свидетельствах военнослужащих (из бесед с личным составом 88омсбр):

«Когда ты видишь смерть каждый день, легко ожесточиться, потерять себя. Вера – это то, что держит. Это как внутренний компас, который не дает сбиться с пути. Ты понимаешь, что ты здесь не просто так, что защищаешь свой дом, свою семью, свою веру. И это дает силы идти дальше, даже когда сил уже нет. И помогает остаться человеком.»

Таким образом, религиозный копинг является комплексной духовно-практической стратегией, которая при своей позитивной направленности способна значительно повысить резистентность военнослужащего к боевому стрессу, снизить риск развития посттравматических расстройств и способствовать его дальнейшему личностному и духовному росту.

Для глубокого понимания психологии современного военнослужащего и выстраивания эффективной системы поддержки необходимо четко разграничивать посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) и моральную травму (moral injury). Несмотря на возможную схожесть симптоматики, они имеют принципиально разную природу и требуют разных подходов к терапии.

Страх против стыда: дифференциальная диагностика

ПТСР, согласно классическим представлениям, является реакцией психики на запредельный, витальный страх, связанный с угрозой жизни [133, Тарабрина, 2001]. Это, по своей сути, расстройство памяти и системы тревоги. Ключевые симптомы – флешбэки, гиперреактивность, избегание и эмоциональное оцепенение.

Моральная травма – это не реакция на страх, а глубокое духовное страдание, «рана души», возникающая вследствие совершения, несвершения или свидетельства действий, которые кардинально нарушают глубинные нравственные убеждения личности (например, участие в событиях с гибелью друзей, товарищей, или мирных жителей). Ключевым аффектом здесь является не страх, а всепоглощающий стыд, вина и духовный кризис. Человек начинает воспринимать себя как «испорченного», что ведет к саморазрушительному поведению и утрате смысла жизни. Если ПТСР можно описать как «я чуть не погиб», то суть моральной травмы – «я стал тем, кем никогда не хотел быть, потому что не сделал то, что мог, или не мог».

Двойственная роль религии: источник конфликта и путь к исцелению

В контексте моральной травмы религия проявляет свою амбивалентную природу. С одной стороны, для верующего воина она может стать источником моральной травмы. Конфликт между заповедью «Не убий» и боевыми задачами порождает состояние «духовной борьбы» (spiritual struggle) – мучительное переживание покинутости Богом, гнева на Него или чувства собственной греховности [134, Ведерников, 2022]. С другой стороны, именно религия предоставляет уникальные, не имеющие аналогов в светской психотерапии, механизмы исцеления. Моральная травма, будучи раной духовной, требует духовного же врачевания. Светский психолог может помочь справиться с чувством вины, но не может даровать прощение. Практики традиционных религий направлены на восстановление разрушенной связи человека с Богом и совестью.

. В православии центральное место занимает настоящее, глубоко пережитое Таинство Покаяния (Исповедь). Это сакраментальный акт, в котором священник властью, данной ему от Бога, отпускает грехи, что позволяет воину примириться с собой и своим опытом.

. В исламе существует практика тауба (покаяния), которое включает осознание греха, раскаяние и намерение не возвращаться к нему, что также дарует освобождение от груза вины.

Военный священник как посредник в исцелении

В исцелении моральной травмы институт военного духовенства приобретает ключевое значение. Грамотный военный священник выступает в роли посредника, помогая воину восстановить нравственную целостность. Его уникальность в том, что он понимает контекст боевой обстановки, обладает соответствующим духовным авторитетом и обеспечивает абсолютную конфиденциальность исповеди [135, Котельников, Пикалов, 2023]. Эта функция была одной из главных для полковых священников в армии Суворова и сегодня мы видим некие попытки возрождения данного опыта в зоне СВО [136, Василенков, 2022]:

«После тяжелых боев за город N. ко мне выстроилась очередь на исповедь. Люди приходили не со страхом, а с тяжестью на сердце… Один парень, оператор ПТУР, со слезами на глазах исповедовался в том, что сжег вражескую БМП с экипажем. Он выполнил приказ, спас своих товарищей, но образ горящих людей не давал ему покоя. Моя задача была… засвидетельствовать ему Божье прощение. Без этого он бы вернулся домой с незаживающей раной в душе»

Таким образом, моральная травма является одной из самых серьезных угроз для духовного здоровья комбатанта. Религия предоставляет уникальные инструменты для ее преодоления, где ключевую роль может играть институт военного духовенства.

Анализ зарубежной военной практики показывает, что передовые армии мира давно перешли от интуитивного использования религиозного фактора к его целенаправленной институционализации – процессу превращения спонтанных практик в устойчивые, управляемые системы, интегрированные в структуру морально-психологического обеспечения.

Другими словами, у армии России, есть некое «секретное» оружие, которым оно не пользуется и даже больше – отвергает. И напротив, наши вероятные противники, ведя войну в том числе по извращению и отрицанию религии в гражданском обществе, в армии своих стран, используют данный религиозный механизм в полном объеме.

Модель США: «Духовная готовность» как элемент боевой подготовки

Наиболее системно этот подход реализован в ВС США, где Корпус капелланов (US Army Chaplain Corps) является одной из старейших служб. Американская военная доктрина оперирует понятием «духовной готовности» (spiritual readiness) как неотъемлемого компонента общей боеготовности. Капелланские службы внедряют целевые программы, такие как «Building Spiritual Strength» («Построение духовной силы»). Это структурированное вмешательство для военнослужащих, переживших травму, направленное на снижение религиозного напряжения, усиление смыслообразования и обучение духовным практикам саморегуляции [137, Челпанова, 2018].

Модель Израиля: интеграция в систему контроля боевого стресса

Армия обороны Израиля (ЦАХАЛ) демонстрирует высокоинтегрированный подход. Военные раввины являются неотъемлемой частью подразделений Combat and Operational Stress Control (COSC) – системы контроля боевого стресса. Особенностью израильской модели является тесная интеграция духовной поддержки в общую медицинскую и психологическую работу. Капелланы действуют в связке с психологами и врачами, реализуя принципы «проксимальности» (близости к месту событий) и «незамедлительности» вмешательства [138, Котельников, 2022].

Российская практика: от героических инициатив к системной необходимости

В исторической ретроспективе Русская императорская армия обладала одной из самых развитых систем военного духовенства. В полках Суворова священник был штатной единицей, отвечающей за нравственное состояние личного состава [139, Котков, 2003]. Эта система была разрушена после 1917 года, и ее возрождение началось лишь в 1990-е годы.

Сегодня, несмотря на самоотверженную работу военного духовенства в зоне СВО, системная институционализация религиозного копинга как управляемого ресурса все еще находится в стадии формирования [86, Веремчук, 2016]. Наблюдения показывают, что подразделения, где постоянно присутствует священник, демонстрируют более высокие показатели сплоченности и устойчивости. Существует огромный «запрос снизу» на духовную поддержку. Однако ее удовлетворение часто остается результатом индивидуальной инициативы священника или командира, а не плодом системной работы. Отсутствие штатного священника в каждом батальоне на передовой, нехватка походных храмов и недостаточное понимание многими командирами (или еще хуже дичайшего отрицания) потенциала религиозной работы представляют собой системный пробел в морально-психологическом обеспечении. Опыт СВО показывает, что необходим переход от героических импровизаций к построению полноценного и системного военно-религиозного института.

Но хочется предостеречь от глупой уверенности, что данный духовный подвиг по работе с военнослужащими, это исключительная привилегия войсковых священников, это изначально неверный посыл и самоустранения командира от воспитание личного состава на собственном примере.

Эмпирические наблюдения об эффективности духовных практик находят подтверждение на нейробиологическом уровне. Достижения нейронаук позволяют перейти от метафорического описания «силы духа» к анализу конкретных механизмов, лежащих в основе религиозного копинга.

Нейробиология молитвы: от гормонов стресса к «центру страха»

В состоянии боевого стресса в организме доминирует симпатическая нервная система (реакция «бей или беги»), происходит выброс «гормонов стресса» – кортизола и адреналина. При продолжительном или длительном воздействии они истощают психику. Исследования с использованием фМРТ показывают, что духовные практики (молитва, медитация) оказывают противоположный эффект: активируют парасимпатическую нервную систему, снижая уровень кортизола и адреналина и стимулируя выработку эндорфинов и серотонина.

Ключевым открытием стало установление влияния этих практик на миндалевидное тело (амигдалу) – структуру мозга, ответственную за генерацию страха. Молитва снижает реактивность амигдалы и усиливает ее связь с префронтальной корой, отвечающей за волевой контроль и принятие решений. Иными словами, вера помогает «взять страх под контроль», подчиняя инстинкты высшим когнитивным функциям [140, Карпенко, 2023]. Это подтверждается свидетельствами бойцов СВО:

Когда начинается обстрел, первая реакция – паника. Но ты начинаешь читать про себя «Живый в помощи Вышняго…», и происходит что-то странное. Дыхание выравнивается, сердце перестает колотиться, и в голове наступает ясность. Ты начинаешь делать то, что должен, – спокойно, без суеты [141, Николаев, 2024].

Измененные состояния сознания

Одним из наиболее ярких феноменов в бою является субъективное «растяжение» времени», или тахипсихия. В моменты смертельной опасности мозг, перегруженный адреналином, обрабатывает информацию с колоссальной скоростью, в результате чего события, длящиеся доли секунды, могут восприниматься как растянутые. Хрестоматийным примером является свидетельство ветерана Великой Отечественной Войны В.И. Трунина [142, В.И. Трунин], который во время боя субъективно воспринимал полет вражеского снаряда как замедленный процесс, что позволило ему совершить действия по спасению товарища.

Именно такие пограничные состояния психики становятся почвой для формирования трансцендентных представлений. В зависимости от мировоззрения, этот опыт может интерпретироваться двумя путями:

1. Религиозный путь: Пережитое (спасение, тахипсихия) интерпретируется как чудо, прямое вмешательство Бога или святых. Такое объяснение многократно усиливает веру и дает чувство защищенности.

2. Паранаучный (магический) путь: при отсутствии религиозных убеждений боец может прийти к вере в собственную «заговоренность» или удачу.

Хотя второй путь также выполняет защитную функцию, первый является более конструктивным, так как вписывает опыт в целостную и позитивную картину мира. Наследие Суворова и Ушакова ценно тем, что они давали воинам именно религиозную рамку для интерпретации «чудесных» событий, направляя их духовный поиск в русло православной веры [143, Апанасюк, 2015; 144, Кузнецов, 2011]. Эта традиция продолжается и сегодня: для многих бойцов СВО личный опыт чудесного спасения становится точкой входа в осмысленную религиозную жизнь и источником несокрушимой моральной стойкости.

«Невозможно никак объяснить научно, когда ты снял броник и шлем в замкнутом пространстве, в туннели и залетел камикадзе, дальше подрыв в 5-7 метрах от тебя на высоте твоей головы, и много раненых перед тобой, сзади тебя, получается, что осколки как бы прошли сквозь тебя и не царапинки… Первая реакция после мгновенного осознания происшедшего промелькнувшие слова из псалма 90-го и крыльями своими… Далее, поднять голову вверх и промолвить, спасибо Господи, Я все понял…» – старший офицер с позывным ГВАРТ, июль-август, 2023 г.

§ 1.3. Социально-институциональные аспекты религии в армии: от групповой сплоченности до института капелланства

В структуре воинского подразделения, особенно в условиях выполнения боевых задач, религиозные практики и символы становятся мощным катализатором формирования общих смыслов и ценностей. Этот процесс обеспечивает трансформацию совокупности отдельных индивидуумов в солидарное и морально устойчивое боевое сообщество, обладающее тем, что в классической военной социологии принято называть «esprit de corps» (боевой дух). Данное понятие, подробно исследованное в трудах Н.Н. Головина, означает не просто высокий моральный дух, а особое состояние коллективного сознания, характеризующееся высочайшим уровнем групповой сплоченности, взаимного доверия, гордости за свое подразделение и готовности к самопожертвованию ради общей цели и боевых товарищей [14, Головин Н.Н.]. Религия выступает одним из наиболее эффективных инструментов для генерации и поддержания этого духа.

Ритуал как генератор «коллективного кипения»

Социологический механизм этого явления был глубоко проанализирован еще классиком социологии Эмилем Дюркгеймом, который ввел понятие «коллективного кипения» (collective effervescence). Этим термином он обозначал состояние интенсивного эмоционального и духовного подъема, испытываемого группой в ходе совместных, синхронизированных ритуальных действий. Совместные с командованием религиозные обряды, общие молитвы, участие в богослужениях в полевых условиях становятся именно таким мощным социальным ритуалом. Они выводят военнослужащих из рутины и ужаса боевой работы, создают острое ощущение единства и сопричастности к чему-то высшему, трансцендентному. В этот момент индивидуальные страхи и тревоги отступают на второй план, растворяясь в общем эмоциональном порыве, а бойцы переживают опыт принадлежности к общности, которая превосходит их индивидуальное существование. А если еще и старший командир сможет рассказать и свой опыт с отсылкой к религиозным познаниям, то все это, в свою очередь, вырабатывает военнослужащих глубокое, почти иррациональное доверие друг к другу, полное уважение к командованию и безусловную готовность к взаимовыручке, к приказам на выполнение боевых задач.

Исторически, этот механизм гениально использовался великими русскими полководцами. Из известного: А.В. Суворов сделал совместную утреннюю и вечернюю молитву обязательным элементом распорядка дня своих войск. Это был не формальный акт, а ежедневный ритуал, который напоминал каждому солдату, от фельдмаршала до рядового, об их единстве перед лицом Бога и общей миссии служения Отечеству. Аналогично, адмирал Ф.Ф. Ушаков перед каждым морским сражением проводил на флагманском корабле молебен, на котором, по возможности, присутствовали командиры других кораблей эскадры. Этот ритуал синхронизировал духовное состояние командиров, создавал мощное поле уверенности в победе, которое затем транслировалось на всю эскадру [145, Сретенский монастырь, 2001; 146, Тагильская епархия, 2018].

В ходе Специальной военной операции эта практика получила новое, экзистенциальное рождение. Военные священники, а также некоторые командиры подразделений, регулярно проводят богослужения в блиндажах, полевых лагерях, часто прямо на линии боевого соприкосновения. Эти службы становятся точками того самого «коллективного кипения».

Батюшка рассказывает, что по вечерам они садились в подразделении попить чайку, и начиналось очень важное общение, которое порой длилось 6–8 часов [147, «Военный священник рассказал о служении…», 2022]:

«Все беседы на мирские, житейские темы плавно переходили на темы духовные. Им все было интересно. Спрашивали, как могут быть рядом церковь и армия, не противоречит ли это служение заповедям Христа. Искали для себя ответы на вопрос, что им приходится переносить, выполняя воинский долг. Я рассказывал о священниках, которые в годы Великой Отечественной войны, при гибели командиров, поднимали в атаку солдат и вели за собой – не с оружием в руках, а крестом и своим духом.»

Еще одно свидетельство приводит старший офицер 88 омсбр, позывной ГВАРТ (2024 г):

«Как-то летом 24 года, когда нас вывели на полигон, прибыл молодой священник по линии окружного распределения и попросил определить ему подразделения для работы. Отправил его в 1 мсб, где люди были свидетелями множества чудес на лбс. Во второй половине дня опять повстречался с ним на выходе. Спросил, как прошла беседа. Реакция его была настолько бурной, о одухотворенности и вере людей данного батальона, что складывалось впечатление, что не он их учил, а они ему многое преподали… Последняя его фраза была примерно такая: – обязательно расскажу владыке об этом батальоне, я никогда еще не видел столько глубоко верующих военнослужащих…» [88 омсбр, старший офицер, позывной ГВАРТ, 2024].

Механизмы конструирования сплоченности

Военная социология традиционно выделяет три ключевых механизма конструирования групповой сплоченности в воинском коллективе:

1. Военно-профессиональная кооперация: слаженность, основанная на совместном выполнении задач, знании маневра и уверенности в профессионализме товарищей.

2. Межличностная совместимость: симпатия и дружба, возникающие на основе общих интересов, психологической совместимости и неформального общения.

3. Ценностно-ориентированное единство: сплоченность, основанная на разделяемых всеми членами группы ценностях, убеждениях и общем понимании целей и смысла своей деятельности.

Религиозная общность, формируемая и поддерживаемая через регулярные общие ритуалы и пасторскую работу, напрямую воздействует на третий, самый глубокий и прочный уровень, одновременно усиливая и два первых [148, Зотов, 2019; 149, Астэр, 2024]. Она создает прочный морально-идеологический консенсус, который нивелирует социальные, этнические и психологические различия между военнослужащими. Перед лицом Бога все оказываются равны, и единственным критерием оценки становится личная доблесть и верность долгу. В многонациональной российской армии, где плечом к плечу служат представители десятков народов, именно общность традиционных духовных ценностей (православия, ислама, буддизма) создает ту уникальную атмосферу доверия,

2

которая является основой подлинного боевого братства [150, Ромахин, 2020].

Практические исследования, проведенные в ходе современных военных конфликтов, подтверждают: подразделения, где на системной основе ведется духовно-нравственная работа, демонстрируют измеримые позитивные результаты. Отмечается значительное снижение числа дисциплинарных проступков, более высокий уровень боевой мотивации и готовности к выполнению самых сложных задач [151, Закомолдин, 2012].

Одной из ключевых социальных функций религии, имеющей прямое прикладное значение в военном деле, является интегрирующая функция. С социологической точки зрения, она заключается в способности религии объединить разрозненных индивидов и социальные группы, в единую и сплоченную общность (community) со схожими ценностными ориентациями. Как отмечал Питирим Сорокин, именно общая система ценностей и смыслов является «цементом» любого социального организма, позволяя ему действовать как единое целое [152, Муравьев, 2016]. В условиях войны религия создает «священный космос», общую систему символов, которая формирует прочную коллективную идентичность «мы» и легитимизирует борьбу с «ними» – врагом, угрожающим этой общности и ее святыням.

Исторический прототип: Духовное собирание Руси на Куликовом поле

Классическим, архетипическим примером проявления этой функции в отечественной истории является подготовка к Куликовской битве 1380 года. В условиях политической раздробленности и психологического упадка, вызванного игом, именно духовный авторитет Русской Православной Церкви стал той силой, которая смогла собрать нацию. Благословение, полученное великим князем Дмитрием Донским от преподобного Сергия Радонежского, имело колоссальное символическое значение – это был акт сакрализации битвы, превращавший ее из политической авантюры в общенародную, священную войну. [153, Родина, 2015; 154, Куликовская битва и русское возрождение, 2005].

Особую роль в этом процессе сыграл поединок воина-инока Александра Пересвета с ордынским богатырем Челубеем. Поступок Пересвета, монаха, по благословению надевшего доспехи, был многоуровневым символическим актом:

. Символ единства: Он показал, что в деле защиты Родины стираются границы между духовным и мирским сословиями.

. Жертвенный пример: Пересвет сознательно шел на верную смерть, его подвиг был актом высшего христианского самопожертвования – готовности «положить душу свою за друзей своих».

. Знак Божьего благоволения: Исход поединка – одновременная гибель обоих воинов – был воспринят русским войском как знак того, что Небесные силы готовы принять жертву и даровать победу [155, Фонд Андрея Меликова, 2022; 156, Поединок богатырей Пересвета и Челубея, 2003].

Таким образом, жертвенный подвиг Пересвета вызвал в русском войске состояние того самого «коллективного кипения», которое сплотило разрозненные дружины в единый духовный организм и предопределило исход сражения еще до его начала. Этот же механизм интеграции через веру виртуозно использовали А.В. Суворов и Ф.Ф. Ушаков, делая ставку на православную идентичность как на объединяющее начало [157, Белоусов, 2003; 158, Абсолютное мышление…, 2023].

Многонациональное единство как фактор воссоздания российской государственности в Смутное время (1611-1612 гг.)

История дает нам убедительные примеры того, как религиозный фактор, объединяя многонациональный народ вокруг общей духовной цели, становится решающим инструментом национального спасения. Смутное время начала XVII века – ярчайшая иллюстрация этого феномена.

К 1610-1612 годам Российское государство оказалось на грани национальной катастрофы и утраты государственного суверенитета. Московский Кремль был занят польским гарнизоном, боярская Дума присягнула католическому королевичу Владиславу, центральная власть фактически прекратила существование. Значительные территории находились под контролем иностранных интервентов: шведы захватили Новгород и побережье, поляки удерживали Смоленск и западные земли. Как отмечается в резолюции Всемирного Русского Народного Собора, «самую страшную перспективу представлял подрыв духовной идентичности русского народа – отказ от Православия и латинизация Руси, что означало бы полное разрушение цивилизационных основ страны».

В этих условиях начался процесс формирования народных ополчений, ставший уникальным примером многонационального единства, скрепленного общей религиозной идеей защиты православной веры и Отечества. Исследования показывают, что Второе народное ополчение 1611-1612 годов имело выраженный многонациональный характер. Вместе с русскими в земских полках сражались украинские казаки (черкасы), белорусы, татары, мордва, чуваши, башкиры, коми, удмурты, марийцы и представители других народов. По данным современных историков, в ополчении участвовали представители более 15 народов и народностей, населявших Россию того времени [150, Ромахин, 2020; 151, Закомолдин, 2012].

«История развития российского общества (например, события Смутного времени XVII века) убедительно демонстрирует, что православная вера сплачивала различные слои и народности вокруг одной духовной идеи – защиты Отечества.»

Особого внимания заслуживает участие татарских воинских контингентов в освобождении Москвы. Как отмечает казанский историк Булат Раимович Рахимзянов, «в ополчении 1612 года участвовали отряды татарских мурз, а в 1613 году был издан царский указ о верстании татар на военную службу». Этот факт тем более примечателен, что со времени взятия Казани Иваном Грозным прошло менее 60 лет, однако татарская знать, осознавая общность исторической судьбы с русским народом, приняла активное участие в борьбе против польской интервенции.

Духовным символом, объединяющим все народы России в едином порыве, стала Казанская икона Божией Матери [177, Православие.ru, 2023]. Образ, обретенный в Казани в 1579 году и ставший символом примирения русского и татарского народов, был передан князю Дмитрию Пожарскому казаками и «возглавил» ополчение в его походе на Москву. Как отмечает Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, «перед этим чудотворным образом молились Пожарский и Минин, и именно она спасла наш народ от иностранной интервенции» [34, Кирилл, Патриарх Московский, 2022].

Освобождение Москвы в октябре 1612 года и последующее избрание нового царя на Земском соборе 1613 года завершили процесс воссоздания российской государственности. Принципиально важно подчеркнуть, что современная Российская Федерация является исторической правопреемницей государства, воссозданного совместными усилиями всех народов России. Эта многонациональная общность, скрепленная православной верой и взаимным уважением к традиционным религиям, прошла через века испытаний: совместно отразила нашествие шведов и турок, разгромила наполеоновскую армию под Бородином (где войска были благословлены Смоленской иконой Божией Матери), выстояла в Великой Отечественной войне, пережила лихолетье 1990-х годов и сегодня защищает свой суверенитет в ходе Специальной военной операции.

Таким образом, религиозный фактор, будучи стержнем национальной идентичности и духовным основанием межнационального единства, исторически доказал свою роль как стратегического ресурса государственного строительства и национальной обороны. Этот исторический опыт сохраняет свою актуальность и требует системного осмысления для применения в современных условиях.

Современный контекст: межконфессиональное братство в условиях СВО

Интегрирующая функция религии не утратила актуальности и в современных условиях, получив подтверждение в ходе СВО. Более того, в поликонфессиональной и многонациональной российской армии она проявляется в новом, еще более глубоком качестве – как фактор межконфессионального боевого братства.

Показателен случай, описанный в своем свидетельстве командиром одного из подразделений с позывным «Купол». Во время внезапного ракетного удара по расположению его отряда, когда ситуация казалась безвыходной, он, будучи православным верующим, инстинктивно начал громко молиться [159, Аргументы и факты, 2023]:

«Я стал молиться вслух, потому что я верующий человек. И услышал, что рядом молится мой боец, мусульманин. Я на русском, он на своем. Но мы молились об одном и том же. Мы молились о спасении. В тот момент мы были не православный и мусульманин, мы были просто два воина, которые просят Бога о помощи. И Он нас услышал»

Этот эпизод является ярчайшей иллюстрацией того, как в критический момент экзистенциальной угрозы общая судьба и единый духовный порыв стирают догматические и обрядовые различия. Общая вера в Высшую Справедливость и надежда на спасение становятся фундаментом, который превращает группу солдат разных национальностей и вероисповеданий в единый, монолитный коллектив. Общая угроза и общая молитва создают более глубокий уровень единства, чем устав и приказы. Этот феномен регулярно наблюдается в зоне СВО, где совместная деятельность православных священников, мусульманских имамов и буддийских лам в одних и тех же подразделениях становится нормой [160, Патриархия.ру, 2024]. Это способствует формированию уникальной российской модели боевого братства, основанного на взаимном уважении к духовным традициям друг друга и служении единому Отечеству.

Нетривиальный ракурс на глубинное психологическое сходство армии и религиозной общины дает классический психоанализ. Основатель этого направления, Зигмунд Фрейд, в своей работе «Психология масс и анализ человеческого «я утверждал, что и Церковь, и войско представляют собой высокоорганизованные «искусственные массы». В отличие от естественных, стихийно возникающих масс (например, толпы), их устойчивость требует применения «внешнего насилия» для предотвращения распада и обеспечивается одним и тем же глубинным психологическим механизмом, основанным на либидинальных (эмоциональных) связях [161, Фрейд, 1923].

Вождь как «Отец»: иллюзия равной любви

По мнению Фрейда, в обоих типах этих масс существует верховный вождь (Христос для Церкви, полководец для армии), который занимает в психике каждого индивида особое место. Бессознательно он ставится на место «идеала Я» (Ego Ideal) – инстанции, отвечающей за совесть, самооценку и стремление к совершенству. Центральным элементом, обеспечивающим стабильность всей структуры, является создаваемая в массе иллюзия [161, Фрейд, 1923]:

«…существует одно и то же ложное убеждение (иллюзия), что глава – в католической церкви Христос, в армии – главнокомандующий – любит одинаково всех индивидов, входящих в массу. От этой иллюзии зависит все; если она исчезнет, тогда немедленно… распадутся как церковь, так и войско»

Эта бессознательная идентификация с лидером, вера в то, что он является всеобщим, справедливым и любящим «отцом», и порождает прочную эмоциональную связь между членами группы. Они перестают быть конкурентами за любовь «отца», и их взаимная ревность преобразуется в чувство солидарности, которое и составляет основу глубокой сплоченности.

Механизм боевого братства

Именно этот механизм, по Фрейду, объясняет феномен боевого братства. Горизонтальные связи между солдатами являются производными от вертикальных связей каждого из них с командиром. Фрейд подчеркивает: связь каждого солдата с командиром является причиной их связи друг с другом [161, Фрейд, 1923]. Они становятся «сотоварищами», потому что идентифицируют себя друг с другом через общую сыновнюю любовь к своему вождю.

Этот психоаналитический подход позволяет утверждать, что великие полководцы, такие как А.В. Суворов, интуитивно и гениально использовали данный психоэмоциональный механизм. Его знаменитая модель отношений с войсками «отец-дети» была не просто красивой метафорой, а мощнейшим инструментом формирования групповой сплоченности. Суворов сознательно культивировал образ заботливого, но строгого отца: ел с солдатами из одного котла, помнил имена ветеранов, лично вникал в их нужды и при этом обращался к ним «детушки» и «чудо-богатыри» [162, ВВА Минобороны, 2020; 163, Замостьянов, 2024]. Эта отеческая забота формировала глубочайшие либидинальные связи, превращая армию в семью, где солдаты были готовы умереть не столько за абстрактную империю, сколько за своего «батюшку-Суворова».

Паника как распад либидинальных связей

Фрейдовская модель также дает исчерпывающее объяснение феномену паники в войсках. С точки зрения психоанализа, паника – это не следствие преувеличенной опасности, а результат распада либидинальных связей, удерживающих массу вместе. Панический страх возникает тогда, когда солдаты теряют веру в своего вождя и, как следствие, теряют эмоциональную связь друг с другом. Оставшись в одиночестве перед лицом угрозы, каждый начинает преувеличивать ее и спасаться в одиночку. Фрейд приводит хрестоматийный пример [161, Фрейд, 1923]:

«Типический повод для возникновения паники очень похож на то, как он изображен в пародии… Там воин кричит: «Полководец потерял голову», и после этого все ассирияне обращаются в бегство. Утрата вождя в каком-либо смысле, разочарование в нем вызывают панику, хотя бы опасность не увеличилась»

Этот анализ имеет огромное практическое значение и для современных боевых действий. В условиях СВО роль непосредственного командира взвода, роты, но все же более командира батальона и командира бригады (полка) как «отца» для своих бойцов многократно возрастает. Его личное мужество, справедливость, забота о подчиненных напрямую формируют те самые фрейдовские либидинальные связи, которые превращают подразделение в монолитный и морально устойчивый коллектив. И наоборот, трусость, безразличие или некомпетентность командира, мгновенно разрушают эти связи, приводя к распаду боевого духа и панике, даже при отсутствии критической угрозы [164, Фрейд, 1994]. Но что еще хуже, вызывают раздражение, презрение и даже ненависть к своему командиру. Таким образом, психоаналитическая модель, несмотря на свою специфическую терминологию, вскрывает универсальные и вневременные законы психологии воинского коллектива.

Для системного научного анализа многогранной взаимосвязи армии и религии недостаточно рассматривать их как два отдельных, пусть и взаимодействующих, социальных института. В отечественной военной социологии наиболее адекватной теоретической рамкой стала концепция, предложенная и разработанная В.И. Веремчуком, – понятие «военно-религиозного института».

Автор определяет его как специфическую социальную структуру, исторически возникающую на пересечении военной службы и религии, основанную на универсальной социокультурной традиции и служащую удовлетворению объективных потребностей личности, воинского коллектива и общества в духовно-нравственном обеспечении военной деятельности [165, Веремчук, 2017]. Данный институт не является простой суммой армейских и церковных структур, а представляет собой уникальный синкретический феномен, обладающий собственными функциями, нормами и механизмами воспроизводства.

Структура военно-религиозного института

Согласно модели В.И. Веремчука, данный институт имеет сложную, многоуровневую структуру:

. Личностный уровень: здесь военно-религиозный институт формирует духовный мир и ценностно-мотивационное ядро личности военнослужащего (и командира). Это усвоение системы убеждений, которая помогает обрести смысл деятельности, справиться со страхом смерти и выработать моральные рамки для применения насилия [165, Веремчук, 2017]. Именно на этом уровне формируется тот тип воина, которого А.В. Суворов называл «чудо-богатырем» – носителя высших идеалов веры и Отечества.

. Организационный уровень: здесь происходит создание и функционирование конкретных военно-религиозных организаций и ролей, классическим примером которых является институт военного духовенства. В армии Суворова и на флоте Ушакова каждый полк и корабль имел в штате священника, который был неотъемлемой частью воинского коллектива [166, Военное духовенство Российской империи, 2009]. В современной российской армии этот уровень представлен Управлением по работе с верующими военнослужащими и спонтанно возникающими на передовой практиками, такими как обустройство блиндажных часовен [167, РИА Новости, 2024].

. Институциональный уровень: на этом уровне происходит формализация военно-религиозных отношений через систему правовых норм, уставов и доктринальных документов. В Российской империи это были Воинские артикулы Петра I и текст присяги, являвшейся священной клятвой. В современных ВС РФ этот уровень представлен Федеральным законом «О статусе военнослужащих» и приказами Министра обороны, регламентирующими деятельность помощников командиров по работе с верующими военнослужащими [168, Артикул воинский; 169, Федеральный закон «О статусе военнослужащих», 2024; 170, Приказ МО РФ № 404, 2019].

. Социетальный (общественный) уровень: на высшем уровне военно-религиозный институт выполняет функции, выходящие за рамки армии. Он обеспечивает легитимацию военной деятельности в глазах населения, укрепляет связь армии и народа, способствует формированию национальной идентичности. Ярчайшим примером является канонизация Церковью выдающихся воинов (Александр Невский, Феодор Ушаков), создающая мощный общенациональный символ [171, Список канонизированных русских князей, 2011; 172, Канонизация Ф.Ф. Ушакова, 2001]. В современных условиях этот уровень проявляется в том, как духовные лидеры страны осмысляют цели СВО, а такие проекты, как Главный храм Вооруженных сил, становятся зримым символом единства армии, народа и веры [173, Главный храм ВС РФ, 2019].

3

Использование концепции военно-религиозного института в качестве основной методологической рамки данного исследования позволяет перейти от простого описания разрозненных фактов к их системному социологическому анализу и выявлять не только явные, но и латентные (скрытые) функции религиозного фактора.

Современный анализ роли военного духовенства выходит далеко за рамки его традиционного понимания как пастырской службы. Как отмечает Э. Бартлз-Смит, международное гуманитарное право (МГП) предоставляет религиозному персоналу статус некомбатанта, однако такой юридический взгляд неполноценен, поскольку игнорирует активный моральный аспект их служения и тот мощный эффект «усилителя силы» (force multiplier), который они оказывают на комбатантов [174, Bartles-Smith, 2025].

«Промежуточное пространство» и двойная лояльность, плюс дополнительная опция.

Военные священники занимают уникальное, амбивалентное положение, которое в социологии описывается как «промежуточное пространство» (interstitial space). Они находятся на стыке двух социальных институтов – армии и религиозной организации. Эта двойная лояльность (командиру и церковной иерархии) и двойной статус (офицер и священнослужитель) наделяют их уникальным функционалом, позволяя выполнять две диалектически связанные функции [174, Bartles-Smith, 2025]:

1. Функция военной поддержки: Священник способствует повышению боевого духа, сакрализует воинский долг, помогает бойцам справиться со страхом. В армии А.В. Суворова полковые священники были обязаны находиться с войсками во время сражений, вдохновляя их личным примером [175, Цветков, 2003].

2. Функция гуманитарного сдерживания: Священник действует как мощный «сдерживающий механизм». Опираясь на абсолютный моральный авторитет религиозного закона, он поощряет соблюдение этических норм ведения войны, призывает к милосердию по отношению к пленным и мирному населению, противодействует излишней жестокости. Адмирал Ф.Ф. Ушаков, известный гуманным отношением к пленным, черпал эту норму из своего христианского мировоззрения, активно поддерживаемого флотским духовенством [19, Овчинников, 2000; 176, Луньков, 2022].

3. Функция сдерживания как дополнительная опция: Священник при определенном статусе может сдерживать неограниченную ярость командира, которому согласно уставу в боевой обстановке представлена практически неограниченная власть.

4

Миссия священника: управление диалектическим напряжением

Именно в этом внутреннем напряжении между военной поддержкой («помочь победить») и гуманитарным сдерживанием («помочь остаться человеком») и заключается сложность и уникальность миссии военного священника. В условиях СВО эта двойственная роль проявляется особенно ярко. С одной стороны, они повышают боевой дух:

Когда батюшка с нами, как-то спокойнее. Он молится за нас, и мы знаем, что наше дело правое. Это дает уверенность.

В сложной, ежедневной боевой обстановке, когда мирные законы практически не действует и отходят на второй план, страсти командиров культивируются и становятся неуправляемыми самим человеком роль духовника трудно переоценить. Слишком много соблазнов и искушений. Редко кто задумывается, что будет после войны, что за многое придется отвечать, в том числе и перед законом и судом человеческим. Тем более данное утверждение верно в век социальных сетей.

С другой стороны, они проводят кропотливую работу по профилактике моральной травмы и ожесточения:

По свидетельствам всех священников, бойцы сегодня хотят, чтобы там были с ними батюшки. Многие из бойцов первый раз в жизни исповедуются и причащаются. Некоторые крестятся на передовой: у меня есть достаточное количество свидетельств, фото и видео. Многие, приехав домой в отпуск, венчаются.

Один священник мне рассказывал, что порой на передовой за 10 дней он исповедует и причащает до 500 человек. Это говорит о многом. Представьте себе, в боевых условиях, на первой линии, от блиндажа к блиндажу, переходит священник. И в этих условиях в столь краткий промежуток времени 500 человек изъявляют желание приступить к Таинствам. Нам, находящимся в другой обстановке, трудно представить состояние бойца. Но если при этом невероятном физическом и психологическом напряжении воин желает исповедаться и причаститься, то это говорит о сильнейшей внутренней потребности – увидеть священника, услышать Слово Божие и принять Святые Таинства. [177, Православие.Ru, 2023].

Институт военного духовенства, возрожденный в ВС РФ в 2009 году, постоянно доказывает свою высокую эффективность. Однако его работа все еще часто носит характер личной инициативы, а не системного элемента боевого управления. Дальнейшее развитие этого института и его полная интеграция в структуру морально-психологического обеспечения является важнейшим направлением повышения духовной мощи российской армии [178, Презентация по воспитательной работе, 2022].

§ 1.4. Историография проблемы: эволюция роли религии в отечественных вооруженных силах

Анализ современного состояния проблемы был бы неполным без критического осмысления историографии. То, как в разные эпохи рассматривалось религиозное мировоззрение выдающихся полководцев, является точным индикатором доминирующей идеологии. Исследование религиозности А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова прошло три характерных этапа.

Первый этап: дореволюционный (конец XIX – начало XX вв.)

Для дореволюционной историографии было характерно фактологическое, но поверхностное освещение религиозности военачальников. Ведущие военные историки (Н.Н. Головин, А.Ф. Петрушевский) добросовестно фиксировали проявления благочестия Суворова, однако трактовали их как личную черту, не связывая напрямую с военно-стратегической деятельностью [179, Петрушевский, 1887; 180, Головин, 1951]. Религиозность подавалась как неотъемлемая черта личности, но не как ключ к пониманию его полководческого гения.

Второй этап: советский (1917 – конец 1980-х гг.)

Советский этап характеризовался полным идеологическим замалчиванием данной проблематики. В рамках марксистско-ленинской доктрины религия рассматривалась как «опиум для народа». В работах П.А. Жилина и Л.Г. Бескровного религиозность Суворова и Ушакова либо игнорировалась, либо подавалась как дань времени, не имеющая отношения к их прогрессивной военной мысли [181, Жилин, 1966; 182, Бескровный, 1973]. Был создан «стерильный» образ Суворова – гениального материалиста, а его «Наука побеждать» была редуцирована до набора тактических приемов.

Третий этап: постсоветский (с 1990-х гг. по настоящее время)

Развал СССР привел к кардинальному пересмотру взглядов. Начался ренессанс интереса к этой теме. Исследования В.Д. Овчинникова и А.Е. Савинкина впервые за многие десятилетия обратились к анализу православного мировоззрения полководцев как к системообразующему фактору их военного искусства [19, Овчинников, 2000; 49, Савинкин, 2019]. Ключевым событием стала канонизация адмирала Ф.Ф. Ушакова Русской Православной Церковью в 2001 году, которая легитимизировала в научном сознании возможность рассматривать военачальников как носителей духовного подвига [183, Православная Энциклопедия, 2017; 184, Канонизация, 2012]. Однако на этом этапе возникла другая крайность: в некоторых работах научный анализ стал подменяться ангиографией, а критический подход – апологетикой. Задача современной науки – выработка сбалансированного подхода, преодолевающего как советское замалчивание, так и постсоветскую идеализацию.

Современное изучение роли религии в армии было бы невозможно без обращения к теоретическому фундаменту, заложенному первыми российскими военными социологами на рубеже XIX–XX веков. В период глубокой трансформации армии они обратились к анализу «нравственных сил» как ключевого фактора победы.

Генерал Г.А. Леер называл важнейшим средством воспитания солдата «сознательное исполнение своих обязанностей согласно чувству священного долга», который в его понимании был сакральным обязательством перед Богом, Царем и Отечеством [185, Леер, 1898]. Военный психолог Н.И. Маслов выделял религиозность как фактор, «примиряющий его со смертью, давая ему надежду на получение небесного венца», впервые в отечественной науке описав то, что сегодня называется позитивным религиозным копингом. В этих обстоятельствах иррациональное выступает в качестве механизма психологической защиты, способствующей самосохранению психики человека в, по сути, нечеловеческих условиях. Иррациональная вера, которая выступает в форме «солдатского» фатализма, смягчает действие острейших стрессов, притупляет страх за собственную жизнь, отдавая ее в руки неких сверхъестественных сил (рока, судьбы, Бога и т.д.), как бы «разгружает» психику, освобождая ее от избыточных эмоций для рациональных решений и действий. [186, Сенявская, 1999]. Генерал А.Е. Снесарев пошел еще дальше, утверждая, что современная война требует от солдата не просто отваги, а «храбрости более возвышенной, христианской» – сознательного преодоления страха во имя высшего долга [187, Снесарев, 1922]. Этот взгляд находит поразительное подтверждение в свидетельствах современных участников СВО [188, Апти Алаудинов, февраль 2023]:

«Когда ты знаешь, что за тобой правда, что твое дело правое и Бог рядом, страх отступает, а чувство долга становится гораздо сильнее. Вот это настоящая храбрость»

Знания, на войне крайне необходимы, особенно знания символов веры и истории твоей страны. В противном случае, противник может тебя подорвать изнутри, выпотрошив все, ради чего ты несешь здесь лишения. Так было с окруженным ВСУ отрядом добровольцев из РФ в 2014 г., в районе Донецкого аэропорта. К ним под белым флагом явился парламентер и за непродолжительное время, опроверг всё, во что они веровали. Людей просто выпотрошили духовно и душевно, и воля к сопротивлению была полностью изничтожена [Из воспоминаний добровольца Э. Сеекса из г. Ладоги, 2015 г.]:

«Мы стали пустыми сосудами. И тут неожиданно вспомнил, то, чему нас в курилке постоянно просвещал комбат, о вере, истории, и оказалось, что нас просто талантливо развели на нашем незнании… Гнев и ярость была такой, что мы вместо сдачи в плен в едином порыве пошли на прорыв. Странно, как мы вырвались, но больше всего странно, что после жесткой перестрелки никто не был даже ранен…»

Квинтэссенцией этого направления стала работа полковника П.П. Яковлева «Влияние веры на военное дело…». Проводя сравнительный анализ, автор утверждает, что ключевое преимущество русской армии заключается в воспитании на «началах истиннаго, незатемненнаго христіанства», что исторически сформировало особый психотип – «христолюбиваго воина» [13, Яковлев, 1900]. Для такого воина высшие христианские добродетели (самопожертвование, милосердие, верность) произрастают органично из его веры. В противовес этому, западные армии, по мнению Яковлева, апеллируют к «идеям низшаго порядка» – гордости, тщеславию, жажде славы. Эти мотиваторы могут быть эффективны в краткосрочной перспективе, но морально разлагают армию. Идеал «христолюбивого воина» в полной мере воплотился в наследии А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова, создавших уникальную систему воспитания, где вера была становым хребтом моральной устойчивости армии.

Важность религиозного фактора для социального управления и интеграции признавалась большинством классиков социологической мысли, которые, несмотря на различие своих методологических установок, сходились в оценке религии как мощнейшей социальной силы.

. Основоположник социологии Огюст Конт видел в религии (в ее «теологической стадии») необходимый исторический этап, выполнявший «великую организующую и воспитательную роль», создавая первичные формы социального порядка [189, Конт, 1939].

. Герберт Спенсер, проводя аналогии между обществом и биологическим организмом, считал, что религия, наряду с государством, является ключевой подсистемой, которая обеспечивает «единство» и «интеграцию» усложняющегося социального целого [190, Спенсер, 1907].

. Эмиль Дюркгейм в своей работе «Элементарные формы религиозной жизни» пошел еще дальше, утверждая, что религия является не просто одним из институтов, а матрицей, из которой рождаются все основные формы коллективного сознания и социальных практик. Он рассматривал ее как важнейшего агента социализации личности, предписывающего нормы, ценности и обеспечивающего социальную солидарность через общие ритуалы [191, Дюркгейм, 1996].

. Даже наиболее критически настроенный Карл Маркс, называя религию «опиумом для народа», тем самым невольно признавал ее огромный потенциал воздействия на массы – способность утешать, давать надежду и примирять с тяжелой реальностью, то есть выполнять мощные психотерапевтические и компенсаторные функции [192, Маркс, 1955].

Особое значение для нашего исследования имеют взгляды Зигмунда Фрейда и Макса Вебера, которые перенесли анализ с чисто социальных функций на микроуровень личности и ее мотивации.

. Зигмунд Фрейд, как было показано ранее, видел в религии универсальный компенсаторный механизм, смягчающий базовые, экзистенциальные страхи личности (прежде всего страх смерти) и дающий ей защитную фигуру всемогущего «Отца» (Бога) [96, Фрейд, 1921/1925]. В контексте военной деятельности, где страх смерти актуализируется до предела, этот механизм становится жизненно важным.

. Макс Вебер в своем знаменитом исследовании «Протестантская этика и дух капитализма» подчеркивал роль религии как источника этических норм и, что еще важнее, как мощнейшего мотиватора к рациональной, целенаправленной деятельности. Вебер показал, как религиозная идея (например, кальвинистское учение о предопределении) может формировать специфический тип личности, для которой мирской труд становится «призванием» (Beruf) и способом доказать свою «избранность». Этот механизм вполне применим и к военной сфере, где служение Отечеству под влиянием религиозных убеждений может превращаться из тяжелой повинности в высшее призвание и священный долг [193, Вебер, 2001].

Таким образом, классические социологические подходы, несмотря на их разнообразие, создают теоретическую рамку, позволяющую рассматривать религиозность не как архаичный пережиток прошлого, а как фундаментальный социально-психологический феномен, играющий ключевую роль в ситуациях экзистенциального выбора, характерных для военной службы. Тем более данное утверждение верно, когда мы живем в век глобальной сети и мгновенно распространяющей информации, в том числе и дезинформации, что является одним из ярких и действенных вооружений в современной информационной войне. Как бы мы, не стремились ограничить данное явление, но так или иначе у военнослужащего появится в руках средство связи и далее многое зависит от его внутреннего мира, духовности и знаний.

Проведенный в данной главе теоретико-методологический анализ позволяет с высокой степенью определенности сформулировать ключевую научную проблему, на решение которой направлено настоящее диссертационное исследование. Несмотря на наличие обширного корпуса исторических источников, подтверждающих ключевую роль религиозного фактора в военных успехах А.В. Суворова и Ф.Ф. Ушакова, и несмотря на признание этого фактора классической социологией и современной военной психологией, в отечественной науке на сегодняшний день отсутствует комплексная, верифицированная модель, объясняющая конкретные социально-педагогические механизмы трансляции духовных ценностей от командира к войскам и их прямое влияние на боевую эффективность [194, Бадьянов, 2000].

Большинство работ последних лет, посвященных данной тематике, носят преимущественно описательный или историко-биографический характер. Они констатируют факт высокой религиозности великих полководцев, но не предлагают теоретических обобщений и научно обоснованного инструментария, которые позволили бы использовать духовно-психологические основы суворовской и ушаковской систем в современных условиях. Существует научный разрыв между эмпирически зафиксированным феноменом и его теоретическим осмыслением.

Актуальность данной проблемы резко возросла в свете опыта Специальной военной операции. В ходе боевых действий религиозный фактор вновь стихийно проявил себя как один из самых действенных инструментов мобилизации и поддержания морального духа войск, а также как важнейший ресурс психологической устойчивости для отдельных военнослужащих. Это создает практический запрос со стороны Вооруженных Сил РФ на глубокое научное осмысление исторических прецедентов и разработку научно-обоснованных методик их адаптации к реалиям современной армии и гибридной войны.